Книга «Потерянный дневник неизвестного кочевника» обязана своим существованием Просвиркину Владимиру Андреевичу и в этом ключе являет собой нестареющую благодарность и добрую волю.
По крайней мере, так видится автору.
В мире без «завтра» завтра будет утро. И эта благодарность станет чуть старше, чуть дальше, чуть глубже. Прорастая пухлыми цветами призрачных плодов вечного дерева, она рождает аромат сердечной молитвы. Исшивает собеседника, рождённого в катакомбах мысли. Если это дерево предложит тебе свою тень, свои плоды и цветы, неужели ты захочешь в благодарность вырвать его из земли и унести с собой?
Я рад, что моя благодарность вовремя.
Владимир, мне кажется, что тот, кто сумел вырастить два цветка, где прежде рос один, два стебля, где рос один, заслужил благодарность всего человечества.
Живым, весёлым, уважаемым.
Пребываю на хакатон в десять или одиннадцать
Предисловие
Глубокою покрыто тьмой,
что в жизни нашей будет.
Лишь то сознанием дано,
что делать в ней нам подобает.
И. Кант
Наш с тобой эксперимент готов.
Готов для всех, с одной предваряющей оговоркой: это лишь попытка передать некую манеру или угол зрения, своего рода устройство моего глаза, относительно видения определённых вещей, так как и его нельзя полностью воссоздать в читателе, просто взяв и «анатомически» представив вне себя, хотя он может вбирать при этом определённую совокупность содержаний и предметов мысли.
Этот дневник включает в себя две вариации восприятия. С одной стороны, здесь представлены наброски о человеке, о личности которого читатель без труда сможет догадаться. С другой стороны, читатель имеет возможность здесь получить представление и о себе как о неотъемлемой части этого многоколейного дневника. Одна или многие судьбы могут непрерывно присутствовать и пересекаться здесь в каждой записи о жизни этого человека.
Не дрогни, когда наткнёшься на эти шипы в виде стрелок-указателей. Ведь я, ты и они — одно целое. Чтение может отчаянно надоесть, если спрятать его в тесную клетку классификаций и имён.
По сравнению с более ранними моими работами этот текст значителен по отношению к моему восприятию окружающих меня людей и непосредственно того человека, о котором здесь пойдёт речь… Того человека, с чьего дневника я почтительно сдуваю песок.
Это не краткое введение в понимание человека. Это моя попытка впервые помыслить о человеке так, как никто не делал до этого прежде, по крайней мере, в жизни этого конкретного человека, о котором я здесь пишу. Книга обладает собственной природой, где текст струится к мышлению, не затрагивая ничего иного. На примере этого дневника будет строиться отвлечённый аппарат отстранённого рассуждения и языка о человеке и человеческом со всеми проблемами существования, предполагающимися и живущими в человеческих культурных кодах и ореолах развития навыка и умения подумать о себе иначе, даже по способу этого думания.
Текст здесь строится вокруг различий реальной жизни этого человека и реальной жизни систем, сотканных вокруг него, им, в том числе в самом совершающемся акте чтения прямо сейчас. Текст подаётся читателю по найденным указателям и от его имени тоже.
Обычно, пока нас не спросят, мы знаем, что такое человек. И узнаём его, когда он перед нами. Но стоит только спросить, а что же это такое и какими критериями мы пользовались, узнавая его, как наверняка мы уже не знаем. И можем лишь запутаться в бесконечном и неразрешимом споре об этих критериях, где что-то мы уже приняли на уровне интуиции.
Этим я хочу сказать, что человека нельзя исчерпать, определить и ввести в обиход просто определением или суммой сведений.
Этот дневник — вещь, которая принадлежит к таким предметам, природу которой мы все знаем, лишь мысля её сами, наедине сами с собой, когда текст уже внутри и змеёй ползёт по улицам твоего внутреннего города. В этом плане такая змея — символ мудрости, так как никогда не травит себя и не жалит того, кто от неё далеко.
Любая попытка засунуть этот дневник в некое текстуальное определение, жанр или оценку сама по себе контрпарадоксальна и чаще всего только затемняет человека, пытающегося это сделать, рассеивая его первоначальную интуитивную ясность.
Но зачем тогда чисто вербально описывать внутреннее устройство человека, если можно ввести его за руку и показать? Тем более, что вот она, эта рука…
Моя рука, которой я пишу прямо сейчас этот текст, думая об этом человеке.
Мне приятно. Приятно коснуться живого.
Коснуться живого, а затем войти в «отвлечённое» путём универсального только для тебя различия, где высветить себя изнутри сможешь только ты.
Так как речь идёт об обращении к тому, что уже есть в тебе, раз ты ещё жив, что отнюдь не само собой разумеющееся событие и не выводится анализом какого-либо списка проблем, законов, вещей. Со-природность этого странного явления и понимание её связности даёт особый взгляд на себя и отношения в рамках этого «себя». Последняя фраза намеренно построена так, как если бы я сказал, что физика, например, это то, о чём говорят и чем занимаются физики. Но ведь физик — это лишь способ атомов подумать об атомах. Ибо в каком-то смысле любой человек тавтологичен: он занимается как бы сам собой — в двух регистрах.
Один регистр — это тот элемент твоей жизни, который по содержанию своему и по природе твоих усилий является философским. Поскольку философия не может складываться и реализовываться в качестве жизни сознательных существ в их человеческой полноте, если, наделённые сознанием, желаниями и чувствительностью, эти существа в какой-то момент не «профилософствовали». То есть не осуществили какой-то особый акт (или состояние), который оказывается различённым и названным философским.
И второй регистр — это философия как совокупность специальных теоретических понятий и категорий, как профессиональная техника и деятельность, с помощью которых удаётся говорить об указанном элементе и развивать его и связанные с ним состояния, узнавая при этом и о том, как вообще устроен человеческий мир.
Назову первый регистр реальной философией, а второй — философией учений и систем.
То, о чём приходится говорить на особо изобретаемом для этого языке.
Иными словами, нечто уже есть и есть именно в истоках подлинно живого и значительного в тебе, в действии человекообразующих и судьбоносных сил жизни: время, память и знание уже предположены. И тем самым уже дан и существует некоторый изначальный жизненный смысл любых текстуальных построений, как бы далеко они ни уносились от тебя.
Но сами возможности и логики экспликации того, что уже выделено и «означено» смыслом, диктуют тебе особый, отвлечённый и связный язык, отличный как от обыденного, художественного или религиозно-мифологического языка, так и от языка позитивного знания. Хотя всегда остаётся соотнесённость одного с другим. И она постоянно выполняется как внутри самого текстуального, в его творческих актах, так и во всяком введении в него.
Теперь легко понять, чего можно ожидать, когда мы встречаемся с человеком. А соответственно — и с введением в него. Или чего нельзя ожидать, какие ожидания и требования ты можешь в себе блокировать, приостановить, заветно помня о том, что любые требования — это признак слабоумия.
Когда тебе читают лекции по физике, химии, биологии, социологии или психологии, ты вправе ожидать, что тебе будет сообщена при этом какая-то система знаний и методов и ты тем самым чему-то научишься…
В этом дневнике у тебя нет такого права, не поддавайся соблазну этого ожидания. Ни один человек не может никому сообщить никакой суммы и системы знаний, потому что он просто не содержит её, не являясь ею.
Поэтому и учить нельзя. Любое обучение человека напоминает создание «деревянного железа». Ибо, только мысля и упражняясь в способности независимо спрашивать и различать, человеку удаётся открыть для себя самого себя, в том числе и смысл заложенных в него с детства хрестоматийных образцов, которые, казалось бы, достаточно изучить и значит усвоить. Но, увы, это не так.
«Прежде — жить, говорить — потом», говорили древние. Сова Минервы так никогда не вылетит в сумерки, а лишь болтливая сорока. Это относится и к восприятию давно существующих великих текстов. Хрестоматийные образцы могут рождаться заново человеком.
Эта концепция («Прежде жить, говорить — потом») вовсе не означает какого-либо преимущества или большей отличной реальности прямого практического испытания опыта, немедленного удовлетворения его позывов по сравнению с отстранённым духовным трудом и его чисто мысленными «текстами». Как если бы, когда к вечеру закатится круг жизни, можно было, примостившись у камина, делиться удивительными богатствами пережитого, а на самом деле это были бы лишь шутки и пикантные подробности чей-то жизни.
Следовательно, сначала — только из собственного опыта, до и независимо от каких-либо уже существующих слов, готовых задачек и указывающих стрелок мысли — в тебе могут естественным и невербальным образом родиться определённого рода вопросы и состояния. Может родиться движение души, которое есть твой поиск её же — по конкретнейшему и никому заранее не известному поводу. И можно вслушаться в её голос и постараться самому, а не понаслышке различить заданные им вопросы.
Тогда это и есть свои вопросы, свои искания, свои цели. Обрести этого ангела каждой минуты и «дневной» ясности.
А то, что эти вопросы, при том, что можно о них не знать, оказываются именно твоими (ведь когда-то они стали ими), есть проявление того факта, что человек и человеческое в тебе существует. И понять для начала хотя бы только это — уже представляет из себя колоссальный поиск.
Этот дневник — не вымышленная биография Чарльза Стрикленда, не «Жажда жизни» Стоуна и не «Три Дюма» Моруа. Это ты.
19 ноября, 19:19
Очарованные кварки.
Здравствуй, Вова!
А тридцать лет назад что было? А что будет через тридцать лет? А сейчас что?
Волнение?
Страх?
Мысли?
— Тебя жить заставили или ты сам хочешь?
— Как поётся в одной небезызвестной песне:
Ваша доня была вскрыта кем-то до меня,
Но можете мне поверить, это был не я!
Переживания?
Отец?
Жизнь?
Смерть?
Барбекю в Тбилиси? Или в Дубае?
…и берите обязательно с собой Вашу вторую половинку!
…почему не четвертинку? С чего она взяла, что я и она — это две половинки, дорастающие до целого? А что, если это вообще полтора процента?
А мать?
…беременная женщина ждёт и любит того, кого она никогда до этого не видела?
А я внутри. Я живой благодаря ей?
Младенец живой благодаря маме. У новорождённого нет гомеостаза. Мать получает власть, потому что закрывает все его необходимости. И там столько власти, сколько есть необходимости. А любовь здесь при чём?
Равновесие. И я расту.
Необходимости становится меньше с возрастом.
Я что-то могу уже сам.
Власть матери должна пропорционально снижаться.
Снижалась? Снижалась.
Что я знаю?
У ребёнка есть только одно право. Так говорил Корчак.
Но кто может отказаться от власти? Либо большой воли человек, либо алкоголик.
Если я решаю свои необходимости в ином месте, то мать теряет власть.
Если ребёнок поднимает глаза на мать и смотрит на её реакцию, одобрительную или презрительную, значит, мать вышла за наличную необходимость. Такой ребёнок ничего не сможет сделать сам.
Мамочка — та, которая мне подарила «не».
Чтобы возникло «не», надо что-то дать, а потом забрать.
Мамочка?
Всегда есть хотя бы один человек, кто всегда думает обо мне. Всегда есть хотя бы один, кто полностью зависит от меня.
А если не вижу?
Увидишь.
«Взрослые» перепутали себя с младенцами? Той любви, которую я искал, которую я ищу, просто-напросто нет. Она закончилась с необходимостью. Её даже у родной матери теперь больше нет. А я ищу! Ищу же? Ту самую «мамочкину» любовь. И все ищут? А её нет.
Значит, всё как всегда?
От мамочки к мамочке?
От мамочки к мамочке.
Он выпил. Она сидела напротив.
Он выпил ещё. Она сидела напротив и смотрела на него так, будто вчера он захватил Трою.
Помнишь этот взгляд? Тот взгляд, когда на тебя смотрит женщина — и ты видишь там радость.
Помню.
Так вот, знай, что ты младенец. И нет ничего в этом. Перед тобой не женщина, а мать.
На следующее утро она ведёт себя как обычно, а у меня уже в голове то самое «не».
Я увидел в посторонней женщине мамочку и позволил ей взять власть надо мной? И если я младенец, то, выбирая между двумя «мамочками», я выберу ту, в которой меньше «плохого»?
Увидимся ещё! Люблю тебя! Пока… сынок?
26 марта, 13:42
Последний штрих.
Ты всегда рвёшься в бой, толком не подвязав хакаму?
Смерть в бою — вычитание. Минус один от общего числа. Есть ли упоение в бою?
Мудрому врагу смерть не полезна точно так, как повару не полезна разбитая посуда. Паника, страх, ужас подобно вирусу могут быть наложены в тебя до его краёв, создавая целые ореолы контроля и подчиняя всех, кто в них попал. Удар имеет пользу только тогда, когда ты бьёшь лежачего.
Мне довести дело до конца?
Нет. Доводить какое-либо дело до конца лишено трезвого расчёта. Именно доведение дела до конца не приводит тебя к цели. Всё происходит в миг неделания. Делание укрепляет делание, а не мысль.
Хорошо, мне хватит терпения. Я умею ждать.
Как?
Что как?
Как ты умеешь «ждать»? Неправильное ожидание — залог проигрыша.
Сосредоточено умею.
Истинное сосредоточение — рассредоточение.
Не люблю ходить окольными тропами.
Любой не прямой путь предпочтительнее любого прямого. Ходи окольными.
Мне «Божественную комедию» перечитать?
Лучше перепиши.
А как?
А как сможешь, так и перепиши. Ведь, если инструмент превосходит мастера, а книга читателя, значит, в системе есть изъян.
Ветер тщеславия?
Тайна.
А что такое, по-твоему, тайна?
Тайна — намеренная открытость почти во всём, для того чтобы не родилось подозрение о том, что она живёт в «почти». Пользуйся.
Он сидел в барбершопе, где обычно на первый взгляд нет места ничему женскому, и смотрел на себя в зеркало, думая о том, что домысел чрезвычайности эпохи отпадает. Вот он, финальный стиль — конец года, конец молодости, конец мысли, конец стрижки, конец жизни… Финальный стиль входит в берега, мелеет… «Судьбы культуры» (в кавычках) вновь, как когда-то, становятся делом выбора. Кончается всё, чему дают кончиться? Но как продолжить стрижку, когда не станет всех волос? Как взяться продолжать, и не кончиться? Вернуться мне к брошенному без продолжения? Не как имя. Не как слово. Не как призванный по финальному разряду…
Он поворачивает голову. Диван для ожидания посетителей. Ребёнку на колени ложится собака. Мальчик не знает, что делать и как реагировать. Он смотрит на мать и видит её улыбку, которая, будучи допуском, позволяет ему сразу же начинать гладить собаку.
Он в этом сюжете узнал себя. За всю свою жизнь он не раз оказывался в такой ситуации, когда, прежде чем что-то сделать, он смотрел на «мать» и ждал разрешения.
Мало ли что хочет Он. Главное, что хочет «мамочка». Она прожила свою жизнь, проживёт и твою жизнь. Но что есть «мать»?
Он вспомнил сразу тот случай, когда ухаживал за одной такой «мамой» и после посиделок в ресторане повёз её домой на такси. На следующий раз Он увидел её лицо. Это было лицо человека, которого месяц держали в лимонном соке. И сходу Он получает: «Если хочешь, чтобы я улыбалась, ты, пожалуйста, такую машину больше не заказывай». Вместо того, чтобы препроводить «мамочку» туда, где уже очередь на вход, Он покорно открыл новый счёт.
Я помню, как впервые оказался на море.
Я не помню, знал ли тогда, что такое «купе», но поездку запомнил хорошо.
Помню, как переел черешни. До пляжа минут двадцать. Запах краски в тоннеле. Указатели! Указатели! Указатели! А я видел лишь стрелки, круги, треугольники и квадраты.
Как правильно смотреть, чтобы видеть?
Тридцать лет спустя… где я?
Если бы не «Горгонзолла Дольче» за 2.99 евро, я бы точно сказал, что это Сочи.
Его охватил ужас.
Он представил, что завтра, в понедельник, какой-то человек проснётся, первым делом схватит телефон и как начнёт проверять аккаунты. Он ещё толком не проснулся, а голова заполняется, заполняется, заполняется плохо подогнанными, образующими страшную бессмыслицу словами, для многих из которых у человека нет даже соответствующих переживаний, голова снова отравляется — и вот всё, к моменту, когда он встал с постели, все безнадёжно испорчено…
Ох! А впереди страшная рабочая неделя, а все вокруг в масках — фильм ужасов!
Его охватила радость.
Он представил, что завтра, в понедельник, какой-то человек проснётся, первым делом включит музыку, присланную ему Им. И вот, пока он ещё не схватил своё старое «я» или оно не схватило его, голова и сердце человека наполняется незаметно от него мыслью, красотой, острым переживанием мгновенности первого и второго, и всё — жив человек. Что такое растрата на работе, если красота смертна?! Всё, можно идти завтракать или даже в небольших дозах посмотреть, что за ночь написал Он, что за ночь написала Она. Или даже вспомнить о работе. Не страшно. У такого человека иммунитет красоты.
А какая музыка? Какую пришлю?
Феликс Мендельсон, скрипичный концерт ми-минор. Произведение можно назвать необычным: во-первых, концерт начинается не со вступления всего оркестра, как это традиционно было принято, а с темы солирующей скрипки. Во-вторых, каденция — небольшая выписанная импровизация для солирующего инструмента на основные темы без сопровождения оркестра — здесь помещена в середине первой части, а не в конце, и, наконец, чтобы произведение не прерывалось аплодисментами, композитор объединил все части концерта, хотя по правилам этикета на концертах не хлопают между частями. К этой музыке подходят такие слова, как «благородство», «красота» и «простота основных тем», «романтическая задушевность» и «лаконизм».
А вот и исполнители концерта — Ситников Андрей и Хилари Хан. Снова слова «трогательно», «точно» «выдержано в стиле» подходят к тому, КАК исполняет Хилари Хан. К основной теме у неё подходят такие слова, как «взволнованность и трепет», «лиризм и экспрессия». Андрей Ситников начинает достойно, но очень быстро уверенность куда-то улетучивается и уступает место слову «фальшивые» — интонационно неточные ноты. Как шутил Камиль Сен-Санс, известный французский композитор: «Все скрипачи играют фальшиво, только некоторые преувеличивают».
Он думал, что спасти день можно только с Хилари Хан. Включить первым же делом и потихоньку ставить чайник, идти в ванную…
Ванная набиралась.
Он вспомнил, что в «Анне Карениной» есть такой абзац, где Анна принимает решение о том, что Вронский разлюбил её. Она это понимает, и ей впервые приходит мысль, что пора заканчивать. И там, знаки препинания в предложении идут таким образом, как у человека идёт сердцебиение при инфаркте. Обычно при чтении под знаки препинания выстраивается дыхание. И если дыхание выстроилось под знаки препинания, то и сердце. Он попробовал осмыслить это на критическом уровне, остановиться и взять в голову, что это на физиологическом уровне с ним может происходить.
Пена разбежалась.
Он думал, что в его жизни был секс, пока впервые об этом не задумался. И ко
