автордың кітабын онлайн тегін оқу  Страстоцвет, или Петербургские подоконники

Ольга Кушлина

Памяти ушедших — живущих в памяти

Но может быть, скажут мне: если ты мнение свое считаешь не за верное, а за вероятное, то зачем выдаешь его в свет? Я отвечаю тем, что о словесности можно говорить и писать все, что угодно; ибо от этого не может произойти ни политического, ни нравственного зла: если я написал что-нибудь неосновательное, другие докажут это, сим способом отыскивается истина.
Д. Языков. Замечания о некоторых русских буквах (Цветник. СПб., 1809)

…Нужно было с этим что-то делать, как-то распорядиться случайным наследством, каким одарила нас старая квартира: круглым эркером и тремя его окнами, белым цветочным горшком c невнятными лепными украшениями, потрепанной книгой по комнатному садоводству. Толстый том сам раскрывался на переложенных закладками страницах и демонстрировал отчеркнутые внимательным читателем строки:

Горшки с посаженными тюльпанными луковицами всего лучше поставить в подвал и здесь засыпать их приблизительно на вершок землею. За луковицами необходимо следить, так как до них большие охотницы мыши.

Отсутствие подвала не огорчало из-за отсутствия тюльпанных луковиц, а за отсутствием мышей следили наши многочисленные кошки. Они же периодически роняли на пол большую книгу, сочиненную в конце ХIХ века ученым немцем Максом Гесдерфером и тогда же переведенную русским любителем А. Семеновым. Она распахивалась каждый раз на новом, всегда дельном совете:

Чтобы не пропустить появления стрелки, растение следует от времени до времени осматривать, раздвигая осторожно листья, при этом иногда удается по отклонившемуся слегка листу заметить, что растение желает цвести.

У меня в прежней квартире ничего не желало цвести. Росла привольно в плошках «трава газонная», посаженная для нужд кошачьего метаболизма, и от времени до времени коты ее лениво пожирали. К появлению других растений в доме они относились ревниво: сворачивали на пол горшок с вьющейся розой, обкусывали цветы азалий, устраивались вздремнуть на ветках бегонии. Даже с кактусом сражались самозабвенно, на деле доказывая, чьи когти крепче. Многолетняя борьба флоры и фауны заканчивалась в пользу фауны. Рекомендаций на этот счет в почтенной книге не содержалось, потому «Практическое руководство для любителей и садоводов» листала я из чистого любопытства, когда книга попадалась на глаза.

Неожиданно она пригодилась, но тоже не по прямому назначению, а как источник комментария к сборнику стихов Тэффи «Passiflora». Сравнивая стихотворение, давшее имя поэтической книге, и соответствующую главу из «Комнатного садоводства», я обнаружила их удивительное сходство, параллельность. Единожды попав под обаяние книги М. Гесдерфера, дальше читала ее как роман — любовный, эпистолярный, порой авантюрный — и вскоре убедилась, что Надежда Александровна Лохвицкая, по мужу Бучинская (мирское имя поэтессы Тэффи), не только была знакома с этим изданием, но и, так же как и я, очарована им, и именно труд Гесдерфера–Семенова дал ей импульс к написанию цикла стихов. Переводная книга со скромным названием являла собой образцовый пример высокого слога:

Даже без цветов — из-за одной красоты листьев — это растение было бы достойно занять место в комнатах, а между тем более взрослые растения еще и цветут.

Эти исполненные восторга слова обращены к clivia – первому цветку, вернувшемуся к нам в дом. Чахлое, замученное растеньице — родом из Порт-Наталя, как утверждала книга, — детство провело именно в той комнате, где мы недавно поселились, а отдала его нам уезжавшая за границу родственница. В главе о кливии рекомендации по уходу были аккуратно подчеркнуты рукой читателя-предшественника — я только их выполнила. Вторая молодость благодарного репатрианта расцвела созвездием оранжевых (правильно сказать, суриковых) цветов.

Коты отнеслись к старожилу с уважением: не ломали, а лишь чуть касались лапой цветочной стрелки, и золотое облачко пыльцы кружилось между тычинками и пестиком. Со временем на месте опыленных цветов стали вызревать крупные ягоды. Произошло долгожданное «приспособление комнат для культуры в них растений».

Постепенно все три окна эркера оказались заставленными цветами и «украсительными кустарниками»: выбор растений теперь совершался в строгом соответствии с закладками книги. Весной на подоконники вернулись все старые насельники «родового имения» моего мужа.

Тогда наконец и я поняла, что все это время выполняла программу, тоже доставшуюся в наследство. В наследство от человека мне незнакомого, давно почившего, – моей свекрови. Как свидетельствуют близкие, была она женщиной волевой и сильной. Сильной настолько, что спустя четверть века после ее ухода в дом, душой которого она была, вернулся прежний уклад.

Теперь мистические домашние звери мирно сосуществуют с горшками, цветами и листьями; высший порядок оказался доступнее их пониманию, чем просто порядок.

Между походами в цветочные магазины и обихаживанием выпрошенных у знакомых черенков пыталась я заниматься своим делом — литературоведением. На столике в зеленом эркере разложены были сборники стихов – «Passiflorа» Тэффи, «Герань» П. Потемкина, «Вервэна» Северянина... Этого оказалось достаточно, чтобы все переменилось: «лопасти латаний» веером раскинулись над собранием сочинений Брюсова, азалии встали ря-дом с Иннокентием Анненским, и даже цветочек на обоях подмигивал пестрому ситцу, в какой переплетена была книжка Петра Потемкина.

Цветы на подоконниках были те же самые, что украшали петербургские комнаты не только тридцать, но и сто лет назад. Традиция, в сущности, не менялась. Можно убедиться в этом, гуляя по городу и заглядывая(-сь) в окна первых этажей.

* * *

Так получилась эта странная и неожиданная для меня самой книжка.

Глава первая
Лесной апостол

Passiflora — скорбное слово,
Темное имя цветка...
Орудия страсти Христовой –
Узор его лепестка.

Ты, в мир пришедший так просто,
Как всякий стебель и лист,
Ты — белый лесной апостол,
Полевой евангелист!

Да поют все цветы и травы
Славу кресту твоему,
И я твой стигмат кровавый
На сердце свое прийму.

«Passiflora» — стояло на титуле, и латинские буквы на книге, изданной в Берлине, выглядели уместнее кириллицы.

Пассифлора, излюбленное украшение петербургских окон, в двадцать третьем году для Тэффи была уже воспоминанием, как и сам город, откуда они бежали — семь верст, и все крюком; бежали, потому что там становилось не до стихов и не до цветов. В России этот цветок — бело-голубой, искрапленный пунцовыми пятнышками, — носил другое имя. Страстоцвет. Он остался в Петербурге – на литой чугунной ограде Михайловского сада, возле храма Спаса на Крови.

«Страстоцвет» — так назвала поэтесса лучшее стихотворение этого сборника: по-русски. Впрочем, саму Тэффи называть поэтессой не пришло бы в голову никому, разве что какому-нибудь случайному рецензенту трех ее маленьких, совсем незаметных книжечек стихов. Полновесных томов прозы в литературном наследии Тэффи ровно в десять раз больше.

До революции она была невероятно, оглушительно известна как фельетонистка. В нее влюблялись гимназисты, за ней шлейфом вились поклоннники, из-за нее один почтенный приват-доцент застрелил не менее почтенного доктора медицины, и газеты писали о происшествии в квартире «г-жи NN», а мальчишки-газет-чики шепотом раскрывали каждому покупателю тайну Полишинеля. В неведении о том, кто такая «г-жа NN», оставался, кажется, один Александр Блок, сделавший 20 ноября 1914 года соответствующую пометку в записной книжке о взволновавшем его событии. Блок знал приват-доцента Леонида Евгеньевича Габриловича — поэта Леонида Галича. Ревнивый воздыхатель Тэффи, так неудачно срифмовавший любовь и кровь, сам сдался в участок.

Сам император Николай II накануне празднования 300-летия дома Романовых на вопрос, каких современных писателей он хочет видеть включенными в роскошный юбилейный том, ответил: «Тэффи, Тэффи и Тэффи». Продавались духи и конфеты «Тэффи». Была изготовлена фарфоровая статуэтка Тэффи (раньше, чем художница Данько вылепила игрушечную Ахматову). Карт-поста-ли с портретом очаровательной дамы имелись у каждого читателя, а читатель был, как сейчас бы сказали, массовый. Тэффи на протяжении многих лет писала для «Русского слова» еженедельные фельетоны. По сравнению с крохотными (почти сегодняшними) тиражами поэтических книг газеты имели действительно огромную аудиторию.

Главный секрет всенародной любви объяснялся просто: Тэффи умела смешить. Писала на самые разные темы легко, с неподражаемой грацией и даже в условиях изнурительной газетной поденщины никогда не повторялась, оставаясь веселой и непринужденной. Словом, казалась бокалом искрящегося шампанского посреди моря разливанного квасной журналистики.

Никто не спрашивал, откуда могло появиться у русского писателя такое имя: если полевая кашка — это кашка, то орхидея и должна зваться орхидеей. Между тем свой псевдоним Надежда Александровна Бучинская позаимствовала у Киплинга — так звали маленькую девочку-шалунью, дочку первобытного человека. Легкомысленное имя, стоявшее в конце ее рассказов, было так же забавно, как и сами произведения, — необычно, чуть-чуть загадочно; Тэффи потом придумала по крайней мере три истории его возникновения, чтобы не разочаровывать читателя и сохранить флер загадочности.

В семье известного петербургского адвоката А. В. Лохвицкого талантом к сочинительству одарены были все, причем писателями были наследственными, в нескольких поколениях. Поэтому сестры Лохвицкие договорились между собою, что в литературу будут входить «по очереди», чтобы друг другу не мешать. Вот и получилось, что, когда пришел черед Надежды (а она честно выжидала и дебютировала поздно), настоящая фамилия была прочно «занята» старшей сестрой, поэтессой Миррой Лохвицкой. (Мария изменила только свое имя, а фамилию оставила собст-венную, девичью, хотя и стала к тому времени госпожой Жибер.) Так родилась писательница Тэффи.

Юмористка Тэффи вскоре стала не менее знаменита, чем ее сестра — «русская Сафо». Книги рассказов Тэффи выходили одна за другой, быстро раскупались, переиздавались, за это время готовы были новые и печатались еще большими тиражами. В 1910 году был издан двухтомник.

Тогда же, на пике славы, неожиданно появился маленький поэтический сборник Тэффи «Семь огней». Его разругал Брюсов за излишнюю «литературность», мило похвалил Гумилев и... Читатели не задерживались у книжных прилавков, торопясь купить свежий выпуск «Русского слова» с очередным фельетоном Тэффи.

В семнадцатом все закончилось. Вернее, только началось. Через год Надежда Александровна уже бежала с толпой соплеменников — в Киев (все «битые сливки» петербургского общества), Одессу («в Петербурге таким языком рассказывают только анекдоты»), Новороссийск («пестрый, присевший перед прыжком в Европу»). Стало уже не до шуток. Дальше, подхваченная общим потоком: Константинополь, Берлин, Париж. Конечный пункт. Можно было передохнуть и подождать, когда в России все успокоится. В горько-ироничных «Воспоминаниях» Тэффи писала: «Сейчас вернуться в Петербург трудно, поезжайте пока за границу, — посоветовали мне. — К весне вернетесь на родину. Чудесное слово — весна. Чудесное слово — родина… Весна — воскресение жизни. Весной вернусь». Временная передышка затянулась на 30 лет. Упокоилась Надежда Александровна Лохвицкая-Бучинская-Тэффи на парижском кладбище Сент-Женевьев де Буа.

Есть в небесах блаженный сад у Бога,
Блаженный сад нездешней красоты.
И каждый день из своего чертога
Выходит Бог благословить цветы.

Минует все — и злоба, и тревога
Земных страстей заклятой суеты,
Но в небесах, в саду блаженном Бога,
Они взрастают в вечные цветы.

И чище лилий, ярче розы томной
Цветет один, бессмертен и высок, –
Земной любви, поруганной и темной, –
Благословенный, радостный цветок.

Ее стихи оценили не многие. Тэффи любил желчный и нетерпимый к большинству своих собратьев Бунин; редкую для русского писателя «светлую грусть — без  мировой скорби» находил в ее поэзии А. Куприн. «Подлинные, изящно-простые сказки средневековья» увидел Гумилев в первом сборнике. Газетные фельетоны были серьезной профессиональной работой, источником средств к существованию. Стихи писались для души, для себя; три маленьких сборника — три женских каприза: увлеклась красивыми камушками, их переливами, символикой, легендами, — и появились «Семь огней», из семи частей состоящая книжка: «Рубин», «Сапфир», «Топаз» и проч. Потом Тэффи коллекционировала расписные нарядные шали — ах как жалко было бросать сундук с этими сокровищами в Петербурге, — и следом сочинила цикл цветастых восточных стилизаций — «Шамрам». Полюбила комнатные цветы, прилежно изучила солидный труд М. Гесдерфера — и написала стихи, составившие сборник «Passiflora».

А в том, что книга Макса Гесдерфера была внимательно прочитана Тэффи, нет никаких сомнений. Стихотворение «Страстоцвет» вообще непонятно без сопоставления его образов с соответствующими страницами «Комнатного садоводства». Сведения о пассифлорестрастоцвете, изложенные немецким ботаником, так поразили воображение поэтессы, что она даже назвала всю поэтическую книгу именем мистического цветка. А других популярных книг, откуда Тэффи могла почерпнуть знания о «полевом евангелисте», в то время не было, да и сейчас, судя по всему, не появилось. Еще несколько стихотворений сборника обязаны своим возникновением новой, на этот раз — ботанической, страсти писательницы.

Мы тайнобрачные цветы...
Никто не знал, что мы любили,
Что аромат любовной пыли
Вдохнули вместе я и ты!

Там, в глубине подземной тьмы,
Корнями мы сплелись случайно,
И как свершилась наша тайна,
Не знали мы!

В снегах безгрешной высоты
Застынем — близкие-чужие...
Мы — непорочно-голубые,
Мы — тайнобрачные цветы!

Тэффи нашла этот ботанический термин, вне всякого сомнения, в той же книге Гесдерфера, где сорвала и свой «Страстоцвет». «Тайнобрачные цветы», криптогамы, поразили ее «темным» (любимое слово поэтессы) смыслом, но все-таки не выдержали давления фольклора и стали в конце стихотворения «голубыми». К многочисленным литературным вариациям на тему голубого цветка папоротника прибавилась еще одна — правда, изысканная. Или это вовсе не фольклорные краски, но отсвет голубого цветка Новалиса окрашивал лепестки поэтических образов?..

Цветут тюльпаны синие
В лазоревом краю…
Там кто-нибудь на дудочке
Доплачет песнь мою!

Тэффи обижалась, когда в Париже ее называли, по старой памяти, «юмористкой»: блеск литературного дебюта слепил глаза критикам, и они не сразу разглядели в газетной фельетонистке большого писателя. На других берегах и талант расцвел по-другому. Лирическая влага целиком ушла в прозу, напитала ее и растворилась в ней. «Passiflora» — последний поэтический сборник Тэффи.

Глава вторая
Сады на жестяных кровлях

Эта затея будоражила воображение обывателя недолго, всего два или три лета, и только в Петербурге. В середине девяностых годов ХIХ века на крыши мно-гоэтажных домов столичные жители потащили кадки с пальмами. Домовладельцы, потрясенные сообщениями русских газет о чудесах строительства в Америке, решили ни в чем не отставать от прогрессивных веяний времени. Санкт-Петербург все же не Венеция, но зато чем же не Чикаго, — и на радостях утешились очередным прожектом. И впрямь столица Российской империи располагалась на той же широте, что и некоторые крупные города североамериканских штатов, «где климат, во всяком случае, не итальянский, а кровли многих высотных домов служат для устройства садов».

Статья А. Э. Регеля, откуда взята эта цитата («О тротуарах, дворовых и кровельных насаждениях в больших городах». Вестник Императорского Российского общества садоводства. 1898. № 1), настолько любопытна, что о ней стоит поговорить подробнее. Сухой профессионализм ботаника и простой здравый смысл садовода-практика в конце концов заставляют усомниться в целесообразности создания садов Семирамиды в родном городе. Однако в России, как всегда, сначала попытались сделать сомнительное дело, а только потом стали обсуждать, почему оно провалилось. Первоначально эта идея пришла в голову отнюдь не романтикам, но авантюристам-коммерсантам — исключительно выгоды ради. Дело в том, что домовладельцы пытались поднять цену на квартиры в домах, увенчанных живыми пальмами, так как пародийные «высотные сады» служили чем-то вроде рекламы, как бы обещая удобства и внутри сдаваемого внаем жилья тоже по последнему слову американской техники.

А. Э. Регель, человек бескорыстный, многократно призывал к украшению каменного города живой зеленью, недоумевая, почему даже самое простое его предложение — посадка холодостойких вьющихся растений около брандмауэров – вызывает полное равнодушие петербуржцев. А тут такой головокружительный проект — и какой эффект, какой небывалый энтузиазм! Поэтому он хотя и отказывается от немедленного устроения тропических садов на крышах Санкт-Петербурга, но отказывается не без вздоха сожаления.

«Я вовсе не говорю, что это и у нас не было мыслимо; напротив, при помощи кадочных растений подоб-ные кровельные сады (вдобавок отличающиеся особой чистотой воздуха) могли бы с успехом процветать и в Петербурге; но самая наличность их обусловливается известными архитектурными соображениями, которые зодчие принять в расчет, конечно, не могли… Следовательно, если кровельные сады и возникнут там и сям, то разве в виде исключения».

Теперь на минуту представим, как этот российский Чикаго воплощался в жизнь. Дворники по черным лестницам, чертыхаясь и проклиная все на свете, волокли громоздкие деревья наверх. Закрепить их на кровле было делом нешуточным: деревянные кадки привязывали к трубам, укладывали доски на крутые скаты, приматывали стволы нежных растений к решеткам и флюгерам. Прислуга лазила через чердаки с ведрами поливать латании и финики, а уж если лето выдавалось дождливым и холодным, то от такого потрясения не всякий комнатный насельник в состоянии был оправиться.

Низкорослые цветы разводить на крышах не имело смысла, поскольку прогуливаться по жестяной кровле приличной публике было совершенно невозможно, и все представление было рассчитано исключительно на привлечение внимания пешеходов. Вода стекала на задранные вверх головы любопытных прохожих, ветер с Невы нещадно трепал тропические вайи, а дворовые коты гордо восседали под сенью узорчатых ветвей. От всего от этого Санкт-Петербург вряд ли приобрел еще более величественный облик — вид у петербургских крыш, надо думать, стал самый дурацкий. Осенью дворники потащили кадки с полумертвыми растениями вниз, и на всех кухнях прислуга потешалась над вконец сду-ревшими барами. Но на этом не успокоились. Какое-то время прогрессивная общественность муссировала проект перестройки крыш с целью приспособления оных для поднебесных садов и парков. Проект оказался слишком дорогостоящим, страсти поутихли, энтузиасты пришли в смущение и о своем порыве позже предпочитали не вспоминать.

Между тем единственный раз упомянуть славную фамилию Регель, к тому же в таком комическом контексте, было бы несправедливым. Представители этого рода в нескольких поколениях неустанно радели об украшении Российской империи: Роберт Эдуардович Регель был автором многочисленных статей в научных журналах, Александр Эдуардович Регель написал книгу с замечательным названием — «Изящное садоводство и художественные сады». А их отец, Эдуард Людвигович Регель, директор Санкт-Петербургского Ботанического сада (с 1855 по 1866 год, а затем в 1875–1892 годы), на протяжении тридцати лет являлся также вице-председате-лем Императорского Российского общества садоводства (покровителями, то есть номинальными председателями, значились чаще всего великие князья).

Поэтому отдадим должное этим подвижникам: что бы без них значили наши жалкие усилия и что бы по сю пору воспевала русская поэзия! Во всяком случае, нескольких замечательных стихотворений Ин. Анненского и Б. Пастернака мы бы точно лишились — выведение сортов комнатных азалий (азалий — печали, азалий – вокзале) является целиком заслугой Эдуарда Регеля и его сподвижников. Итак, не станем иронизировать, но, напротив, вслед за романтиками-натуралистами проникнемся духом патриотизма и гордости за успехи отечественного цветоводства.

Р. Э. Регель. «О направлениях в садоводстве прежде и теперь. Доклад, читанный к пятидесятилетию Императорского Российского общества садоводства». 1908.

«На севере России особенно процветало комнатное садоводство, и здесь оно стояло гораздо выше, чем за границей. Тщетно мы стали бы искать за границей в квартирах такого повсеместного обилия прекрасной зелени, какую мы привыкли видеть у нас, тщетно стали бы ожидать такого удачного выбора и такого разнообразия комнатной флоры! Объясняется эта общераспространен-ная любовь к комнатному садоводству, очевидно, продолжительностью нашей северной зимы и краткостью лета. Большой выбор и удачный подбор наших комнатных растений в сравнении с заграничными объясняется, в свою очередь, тем, что в наших комнатах средняя темпе-ратура зимою значительно выше и го-раздо равномернее, чем за границею. Ввиду этого может культивироваться в наших комнатах масса таких растений, о комнатной культуре которых за границей и думать нельзя, каковы многие представители пальм…»

От пальмы, как видно, на бескрайних пространствах Государства Российского все же никуда не деться. Пальма — символ власти, силы, царского могущества, самое, можно сказать, имперское растение в мире комнатного садоводства. Как запрещалось в Петербурге строить здания выше Зимнего дворца, так не след было и пытаться вырастить пальму выше той, что жила в Императорских оранжереях. Жалкая спекулятивная уловка с крышами была справедливо наказана, как бывает наказана всякая человеческая гордыня. Пальмы на крышах Петербурга — дерзкий вызов и состязание с монаршей властью, посягательство на незыблемость самодержавия. России американская демократия не указ.

Пальмы в интерьере дома, в гостиных состоятельных граждан — это всего-навсего свидетельство лояльности, благонадежности подданных, знак довольства властью и своим местом в иерархическом государственном устройстве. Пальма скромного роста, во много раз ниже главной, императорской, в домах вельмож и чиновников высших разрядов служила демонстрацией верноподданнических чувств, если угодно. Обладателем пальмы мог стать не всякий, в данном случае сословные и имущественные различия неукоснительно соблюдались: цена сильно зависела от величины растения, владельцами самых внушительных экземпляров становились люди солидные, богатые, основательные, а бедный люд о пальме и не мечтал. В конце ХIХ века самый дешевый, Берлинский рынок предлагал российским покупателям растения по следующим ценам (в марках): наиболее распространенные сорта аристократки-пальмы шли, скажем, по 30 марок за один взрослый экземпляр (саженцы стоили дешевле), а фикус-простолюдин можно было выписать по 6 марок за дюжину. Так что каждый сверчок должен был знать свой шесток, к тому же величина растения естественным образом ограничивалась высотой потолка личных апартаментов. Потому вполне логично и даже справедливо, что самые величественные пальмы в России были собственностью дома Романовых.

Когда государь император в 1908 году пожаловал юбилейную выставку садоводства, проходившую в Михайловском манеже, пальмами из своих оранжерей, это было расценено как высочайшая милость.

«Уже одни пальмы Таврических оранжерей способны превратить, раз имеются для них подходящие помещения, всякую выставку в роскошный тропический лес. В этом отношении Петербург оказывается, пожалуй, счастливее даже крупных центров Западной Европы, хотя и располагающих гигантскими, растущими в грунту теплиц пальмами, но не имеющими, подобно Петербургу, столь же высоких и величественных пальм, находящихся в поддающихся в любой момент передвижению кадках, как это имеет место в Петербурге, где эти пальмы возятся в Зимний дворец для украшения придворных балов и празднеств».

А вот как именно упаковывались и выкатывались пальмы из Императорских оранжерей на улицу, каким образом доставлялись они в Зимний дворец, это, глубокоуважаемый читатель, предлагаю вам представить самим. Надо полагать, зрелище было не менее захватывающим, чем выгул слона по набережным Невы.

Тем не менее высшая награда за самый роскошный цветок в 1908 году на юбилейной и, пожалуй, самой роскошной российской выставке садоводства была присуждена отнюдь не пальме. Но сначала — несколько слов о других претендентах на медали, о фаворитах публики. Начнем с упоминания самых простых, традиционных, – таких как лилии и пеларгонии (герани) известного садоводства «Природа» А. Г. Бернгардта, и закончим диковинной коллекцией японских карликовых деревьев С. П. Дурново. Посетители любовались папоротниками из Елагиноостровской оранжереи, кротонами, антуриумами и каладиумами из Стрельны (Дворцовые оранжереи великого князя Дмитрия Константиновича; садовник В. И. Степанов). Граф Ф. А. Уваров из Пореченского садоводства Можайского уезда привез целый поезд пальм и хвойных, и газеты писали о толпе зевак, привлеченных на вокзал редкостным представлением многочасовой выгрузки ценного багажа. Из Крыма и из Царскосельских оранжерей доставил великолепные экземпляры араукарий П. П. Дурново (и получил за них, кстати сказать, вторую премию). Со всей России, не жалея затрат и не боясь риска — растения могли пострадать при транспортировке, — везли и везли в Михайловский манеж чудеса природы и садовнического искусства. Столица встречала провинциальных соперников во всеоружии.

«Таврические оранжереи выставили группу орхидей. Группа эта была необыкновенно эффектно размещена близ стены на убранных корою деревянных обрубках, что давало вид произрастания орхидей в природе. Помещенные же в различных местах этой группы разноцветные электрические лампочки вечером давали удивительный эффект, еще усиливая красоту расположенных в этой группе орхидей».

Но по традиции, как и все предыдущие годы, первое место на юбилейной выставке в 1908 году было отдано царице цветов — розе. Золотую медаль-уникум получил за коллекцию собственных сортов чайных роз извест-ный садовод и предприниматель В. К. Фрейндлих, владелец оранжерей в Царском Селе.

Причем все эти розы-победительницы имели отличительные внешние признаки «петербурженок нежных»: круглая шапка из цветов и листьев эффектно возвышалась на высоком голом стебле. Подобная штамбовая форма была характерна только для горшечных цветов, культивировавшихся в столице Российской империи, и так и называлась — «петербургской прививкой». Внешний вид растений словно повторял геометрически правильные архитектурные формы города, его строгие шпили, гипсовые шары, украшающие входы в парадные подъезды, рифмовался с рукотворной красотой зданий и набережных. На европейских выставках цветоводства посетители всегда отмечали особый русский стиль, проявлявший себя даже в такой скромной области искусства, какой, казалось бы, является комнатное садоводство.

Предметом особой гордости Общества был тот факт, что до его образования в столице не было ни одного частного цветочного магазина, а к началу ХХ века их уже стало около полусотни, причем выбор растений ничуть не уступал лучшим торговым заведениям Европы. Разумеется, значительная часть ассортимента выписывалась из-за границы, но были и патриоты, собственные наши «Платоны и Невтоны» от садоводства.

Особая роль в популяризации новинок принадлежала замечательному энтузиасту, садовнику Владимиру Ивановичу Степанову. С 1907 года в Петербурге был открыт склад-магазин, где, наряду с самыми простыми и дешевыми, можно было приобрести экзотические комнатные цветы, считавшиеся диковинными даже в Париже или Берлине. Причем все предлагавшиеся на продажу растения выращивались под Петербургом и поэтому хорошо были приспособлены к содержанию в местных условиях. Если внимательно посмотреть, какие именно комнатные цветы выписывал для своих оранжерей В. Степанов, а через несколько лет выставлял на продажу в виде отличных, широко растиражированных сортов, то нельзя не отдать должное его прозорливости. Он не пытался догнать вчерашний день парижской моды, но, безошибочно угадывая направление развития вкусов, точно прогнозировал день завтрашний. И не просто угадывал и прогнозировал, но… определял, диктовал, воспитывал вкусы русских цветоводов, своими необычными предложениями стимулируя покупательский спрос. Художник-оранжерейщик творил на рубеже веков, то есть в то время, когда в искусстве происходила смена стилей, когда старые формы отжили свое и уже не удовлетворяли взыскательного вкуса элиты. Не будет преувеличением сказать, что стрельнинский садовник Степанов стал одним из самых первых радикальных и влиятельных деятелей русского модернизма.

Сдается нам, что рекомендательным списком для оранжерей послужила В. И. Степанову… книга Ж.-К. Гюисманса «Наоборот». Во всяком случае, оба каталога — первый, по которому герой Гюисманса, эстет дез Эссент, выписывает комнатные растения для своего особняка, и второй, в соответствии с которым стрельнинский садовник заказывает растения из Парижа, — практически совпадают. Не откажем себе в удовольствии процитировать несколько фраз из романа; думается, что именно их Степанов мог прочесть в свое время с особым удовлетворением. Иностранные языки, во всяком случае немецкий и французский, он, судя по всему, неплохо выучил. (Роман «Наоборот» — «A rebours», вышедший во Франции в 1884 году, по-русски появился только в 1906-м. Мы же далее цитируем французского писателя в современном переводе.)

«…Сама по себе природа не способна породить нечто нездоровое и произвольное. Она лишь поставляет исходный материал — семя, почву, плод, материнское чрево, – и только человек в соответствии со своим вкусом обрабатывает его, придает конечную форму и цвет.

И природа — упрямица, путаница, воплощенная косность — подчинилась. Ее сюзерену, человеку, посредст-вом различных экспериментов удалось переиначить состав земли, а также употребить в своих интересах лабораторные гибриды, достигнутые в результате долгого труда скрещивания видов, сложных прививок. В итоге человек пересаживает на одну ветку не сочетающиеся между собой цветы, изменяет как хочет их вековые формы, изобретает новые оттенки лепестков и, нанося последние штрихи и окончательно завершая работу, ставит свою подпись, росчерк.

„Не подлежит сомнению, — заключил дез Эссент, — что человек за несколько лет выведет нечто такое, чего, может, не удалось добиться природе и за несколько веков. Нет, честное слово, в наше время оранжерейщики стали подлинными художниками!“»

Научные воззрения на природу ботаника, натуралиста, садовника разительно отличаются от взгляда на экзотическую флору писателя, особенно писателя-декадента. С точки зрения ученого, в растительном мире нет и не может быть ничего уродливого, безобразного, отвратительного. Приручая и одомашнивая новые растения, садовник пытается выявить в них скрытую красоту, способную не оттолкнуть, но привлечь стороннего наблюдателя, поразить его необычным сочетанием знакомого-незнакомого, своего-чужого. Гюисманс, украсивший особняк своего героя «жестяными» кротонами, не мог и подозревать, что спустя десяток лет из нескольких выписанных из Парижа росточков в России вырастут целые плантации странных, «покрытых оловянными бляш-ками» листьев. Самая знаменитая теплица кротонов была создана Степановым в его садоводческом хозяйстве, и огромное количество комнатных растений с ярко-глянцевой пестрой окраской стало ежегодно поступать в продажу. Самый удачный сорт, с широкими пурпурными листьями, был назван именем императора Александра III, и попробовал бы кто-нибудь усомниться в царственной красоте цветка. Но не будем забегать вперед, о классике французского декаданса речь пойдет дальше, пока же не следует пренебрегать возможностью сказать несколько слов о сером кардинале Серебряного века, садовнике Степанове — человеке с гениальным чутьем социолога и абсолютным вкусом эстета.

Он был именно профессиональным садовником, а не богатым любителем. «Самородок» — назвали бы его в старые годы, и совершенно справедливо. Выходец из низов, он изучал свое ремесло на практике: сначала в Вильне, в садоводческом заведении Коппе, затем в Петербурге у Г. Эйлера, работал в Таврических оранжереях и в Ботаническом саду. Был садовником в частных имениях, пока не получил в 1895 году предложение привес-ти в порядок оранжереи великого князя Дмитрия Константиновича в Стрельне. Предложение не выглядело особенно заманчивым: садоводческое хозяйство находилось в страшном запустении и практически было загублено поколениями нерадивых и нечистых на руку предшественников. Нужны были большие средства, но в еще большей степени требовались для этой работы профессиональные садовники, единомышленники, ученики — в одиночку такое огромное дело невозможно было поднять. И уже со следующего, 1896 года Степанов организует в Стрельне школу, куда набирает подростков из самых бедных, неимущих семей, зачастую — сирот. Берет на полный пансион и под полную свою ответственность. Школа существовала, как сейчас бы сказали, на самоокупаемости: денег на великокняжеские оранжереи из казны выделялось катастрофически мало. И тогда предприимчивый Степанов разворачивает торговлю цветами.

Вот как обстояли дела в любезном отечестве в конце ХIХ века, то есть в то время, когда В. Степанов решил завоевывать российский цветочный рынок. В магазинах, разумеется, преобладала перепродажа. Российское коммерческое цветоводство оставалось на допотопном уровне: отсутствовала специализация, каждая фирма старалась иметь по возможности всё, поэтому не было условий для содержания и тем более выращивания растений. Товар был не дешевым и «не однокачественным», то есть не рыночным, неконкурентоспособным по сравнению с импортным. В общем, знакомые проблемы. И закономерный итог: «Цветы до сих пор в значительной доле предмет роскоши; они доступны только людям со средствами». Это из статьи К. Кока «О торговле растениями и цветами» (Вестник Императорского Российского об-щества садоводства. 1898. № 2). Собственно, вся статья построена как ответ тем горе-цветоводам, что требовали «защитить отечественного производителя» обычным способом: запретить ввоз цветов, обложить загранич-ный товар непомерными налогами, и все это, разумеется, из чувства патриотизма и в заботе о благе потребителя.

«Цветоводство процветает там, где цветы составляют не предмет роскоши, а предмет первой необходимости для широких кругов населения, и всякий друг цветоводства должен прилагать все усилия к тому, чтобы любовь и вкус к цветам развились именно в самых широких кругах населения. Для этого недостаточно говорить и писать, что любовь к цветам — хорошая вещь, что она облагораживает чувства и прочее, и прочее. Чтобы население полюбило цветы, необходимо, чтоб оно привыкло к ним, а чтобы население привыкло к цветам, необходимо, чтобы цветы были ему доступны, то есть цветов было много и они были хороши и дешевы».

Итак, вскоре действительно наступило время, когда цветы стали вполне доступны среднему покупателю, во всяком случае — жителю Москвы и Петербурга. Не только наш стрельнинский герой В. Степанов, но и энтузиасты Ф. Ф. Ноев из Москвы и Е. А. Беклемишев из С.-Петербурга, насадившие поля «голландских» луковиц гиацинтов и тюльпанов в окрестностях Сухуми; увенчанный лаврами розовод Фрейндлих и такой же симферопольский энтузиаст Гроссен — все они были и прекрасными садоводами, и предприимчивыми купцами. Буквально за несколько лет российский рынок преобразился до неузнаваемости. В 1910 году, скажем, в ответ на вопрос читателя «Откуда выписать араукарии?» журнал «Прогрессивное садоводство и огородничество» советовал: «Обратитесь в садоводство И. Г. Карлсон в Воронеже, затребуйте каталог…» — и это уже было делом обычным.

А уж к каким последствиям привело это в искусстве, к каким сдвигам в общественном сознании — этой теме, собственно, и посвящена вся наша книга. «В искусстве „авангард“ означает немногим больше подлаживания под какую-нибудь отчаянно смелую обывательскую моду», – скептически замечал В. Набоков. И в самом деле, если попробовать разобраться в причинно-следственных связях, моторах и рычагах, что управляют движением социальных и культурных механизмов, то нельзя будет не признать, что именно орхидея породила декадента, а не декадент — орхидею. Искусство ар-нуво начало вызревать ровно с тех пор, как из французских колоний в Европу стали привозить экзотические цветы. Русский же символизм дал первые всходы на подоконниках московской купчихи Матрены Брюсовой.

Глава третья
Свой уголок я убрала цветами

Но вернемся в 1898 год, когда эти процессы в русском искусстве, собственно, и начинались. Продолжим читать дельную статью К. Кока.

«И еще одно условие: необходимо, чтоб в населении как можно шире распространялись сведения — и самые точные — о культуре растений; другими словами, необходимо, чтоб способы воспитания хороших цветов перестали быть профессиональной тайной, „секретами“. Наши производители в большинстве случаев держат в секрете даже самые обыкновенные приемы культуры. Каждый из них предполагает при этом, что раз его сосед-торговец и покупатели не знают его секреты, не сумеют воспитать таких цветов, как у него, то его торговля усилится.

Но этот расчет неверен. Каждому из нас хорошо известно, что все, что составляет у нас секрет, давно опубликовали иностранные садовые газеты: немецкие, французские и др. Значит, остается только публика, которая должна ходить в потемках, но и этот расчет очень груб и неверен. Страстных любителей цветов немного. Все остальные покупатели, потерпев одну-две неудачи, не станут производить новых дорогих опытов. Когда же, наоборот, публика знает приемы культуры, число покупателей увеличится бесконечно; каждая новая удача в разведении будет увеличивать охоту к новым и новым опытам».

Специальные журналы и книги для садоводов издавались на очень высоком уровне, русские экспонаты на международных выставках поражали воображение заморских специалистов, торговля растениями развивалась небывалыми темпами, увлечение комнатными цветами в России вот-вот грозило превратиться едва ли не в массовый психоз, а популярная литература для среднего любителя с его десятком горшков на подоконнике практически отсутствовала. В дамских журналах, старавшихся хоть каким-то образом удовлетворить читательский интерес в этой области, можно было прочесть советы, поразительные по степени невежества. Например, что садовая земля — это, оказывается, «земля, купленная у садовников», что емкости для цветов нужно заполнять на треть гипсом, что пораженные вредителями листья следует обмывать крепким раствором поваренной соли, а воду полезно настаивать на обрезках говядины и сала, хотя, конечно, лучше всего поливать цветы кухонными помоями. Вот типичный текст календаря «Комнатные растения и уход за ними», выпущенного в качестве бесплатного приложения к журналу «Дамский мир». Подписан он был столь же типичным псевдонимом — Белая Сирень.

«Божьи коровки являются непримиримыми врагами тли, так как могут поглотить невероятное количество ее; поэтому лучшее средство истребления тли — посадить на пораженное растение несколько штук этих хорошеньких насекомых».

Надо ли говорить, что вышедшая в 1898 году в Санкт-Петербурге книга М. Гесдерфера стала бестселлером и разошлась за несколько месяцев, так что вскоре потребовалось второе издание, дополненное и переработанное переводчиком, выпущенное массовым тиражом. Но этим культуртрегерство ученого немца в России не ограничилось. Редкий литературно-художественный, а тем более научно-популярный журнал после выхода книги М. Гесдерфера удержался от соблазна и не стал печатать материалы на животрепещущую тему. Во многих изданиях появились соответствующие рубрики, а некоторые обзавелись даже соответствующими приложениями. Например, «общедоступный художественно-литературный популярный и практический семейный журнал» «Новь» с 1908 года стал одаривать читателя бесплатным ежемесячным выпуском под названием: «Сад, птицы и комнатное садоводство». То, что касалось последнего раздела, большею частью было самым бессовестным образом заимствовано из книги Гесдерфера. Точно так же обстояло дело и во всех других изданиях: они не затрудняли себя даже пересказом, а простодушно перепечатывали «Комнатное садоводство» — главу за главой, из номера в номер, без отсылок, но зачастую с воспроизведением «картинок». Это было триумфальное шествие Макса Гесдерфера по России. Анонимное — но триумфальное.

Так получилось, что переводное издание по комнатному цветоводству превратилось в начале ХХ века в России в эстетический кодекс обывателя, совершило по отношению к русскому обществу тот высокий миссионерский подвиг, что не под силу было выполнить живописи, архитектуре, литературе и музыке.

Гесдерфер стал для русских демократических слоев тем же, чем Гюисманс для французской элиты, — законодателем художественных вкусов. Так что переоценить воспитательную роль этой очень своевременной книжицы о цветочках невозможно.

Вегетативная линия модерна пела на чугунных оградах, на решетках балконов и в декоре фасадов; хризантемы и ирисы прихотливо-капризными изгибами украсили оконные витражи и потолки; пальмовые листья гордо обосновались на лестнице перестраивавшегося в те годы особняка Набоковых; высота кабин первых автомобилей диктовалась размером украшений на женских шляпах, а уж любая шляпа могла послужить иллюстрацией к соответствующей главе трактата Макса Гесдерфера. Искусство садовника, искусство модельера, живопись и литература всегда шли рука об руку. Недаром поэт Стефан Малларме остался в истории и как замечательный теоретик женской моды, создатель, редактор и главный автор лучшего французского журнала мод. Самые авторитетные модельеры в своих руководствах неизменно подчеркивали, что именно растительная природа должна быть вдохновительницей туалетов нового направления. Да и направления в моде зачастую менялись в соответствии с меняющимися цветочными пристрастиями.

Герцогиня де Германт в романе Марселя Пруста «В поисках за утраченным временем» (позволим себе сохранить название старого, и лучшего, перевода А. Франковского) имела своим прототипом известную великосветскую даму и модницу графиню Греффуль; на портрете 1896 года она изображена возле вазы с лилией, одетая в платье, повторяющее своим фасоном линии этого цветка, и в довершение всего юбка от пояса до шлейфа также украшена стилизованным рисунком стеблей и цветков лилии. Но, описывая Одетту де Креси, ее открытые руки и шею, халат из розового шелка, писатель сравнивает девушку с хризантемой. Своеобразие и прелесть Одетты впервые раскрываются Свану в интерьере ее гостиных. И если до этого герой ставил «значительно выше, по сравнению с красотой Одетты, красоту одной свеженькой и пышной как роза работницы, в которую он был тогда влюблен», то, попав в дом Одетты, Сван впервые оценил и причудливую красоту хризантем, которых до той поры не ценил, и на этом фоне — очарование хозяйки, повелительницы всех этих цветов, жардиньерок, китайских безделушек и подушек из японского шелка.

«…Вдоль стены, расклеченной деревянным трельяжем, как садовые решетки, только позолоченным, тянулся, во всю ее длину, прямоугольный ящик, словно оранжерея, с рядами больших хризантем, в те времена цветов довольно редких, но, правда, далеко не столь пышных, как те виды, что впоследствии удалось вырастить садоводам. Свана раздражала мода на эти цветы, которыми уже больше года увлекался Париж, но здесь ему приятно было видеть, как полумрак маленькой передней испещрялся розовыми, оранжевыми и белыми пахучими лучами эфемерных звезд, горевших холодным пламенем в сером сумраке зимних дней. Одетта приняла его в розовом шелковом домашнем платье, обнажавшем ее шею и руки. Она усадила его подле себя в одном из многочисленных укромных уголков, устроенных повсюду в гостиной под листьями огромных пальм в горшках из китайского фарфора и замаскированных ширмами, увешанными фотографиями, веерами и бантиками…

…Она лихорадочно следила за движениями этого неуклюжего человека и сделала ему резкое замечание, ко-гда он прошел слишком близко около двух жардиньерок, к которым она не позволяла ему прикасаться и сама вытирала их из опасения, как бы он не повредил растений; она подбежала даже взглянуть, не помял ли он цветов. Она находила „забавными“ формы всех своих китайских безделушек, а также орхидей, особенно катлей, которые вместе с хризантемами были ее любимыми цветами, так как обладали большим достоинством: были вовсе не похожи на цветы, но казались сделанными из лоскутов шелка или атласа. „Вот эта как будто вырезана из подкладки моего пальто“, — сказала она Свану, показывая на одну из орхидей, с ноткой почтения к этому „шикарному“ цветку, к этой элегантной сестре, неожиданно дарованной ей природой и хотя помещавшейся далеко от нее на лестнице живых существ, однако изысканно-утонченной и гораздо более, чем многие женщины, достойной быть допущенной в ее гостиную».

Именно орхидеи и хризантемы указывали на то, как следовало выглядеть женщине эпохи модерна, какой должна была быть ее одежда, прическа, духи. А также каков должен быть интерьер, где она принимает гостей, сливаясь с «шелковыми цветами», сама неотличимая от такого же рукотворно-природного создания — от изысканного цветка. (Вспомним самый знаменитый портрет Марселя Пруста — с цветком орхидеи в петлице.)

Женская мода с готовностью откликнулась на предложение сменить старый, скучный стиль и создала эксцентрический тип: хрупкая и капризная женщина-цветок, загадочное дитя тропиков, порочное и обольстительное растение, источающее пряные ароматы… Вдохновение для создания этого волнующего образа дамы могли почерпнуть не только в модных французских журналах, но и на страницах доступного их пониманию популярного ботанического трактата. Разумеется, именно женщины стали самыми пылкими поклонницами искусства комнатного садоводства и адептами учения Гесдерфера.

Экзотическая флора расцвела на жардиньерках в модных гостиных, на затейливых цветочных подставках в интимных будуарах, проникла даже на подоконники строгих кабинетов. Это была роскошь, доступная всем, то общее, где индивидуальный вкус и свобода творчества проявлялись самыми разнообразными способа-ми. Редкое произведение ар-нуво, будь то роман, повесть или пьеса, обходилось без описания интерье-ра, преображенного флористическими фантазиями. Портрет персонажа, его психологическую характеристику, социальный статус и даже мировоззрение стало возможно изображать через ботанические пристрастия. Скажи мне, какие цветы в твоем жилище, и я скажу тебе, кто ты. Мода на комнатные цветы обернулась более значительным явлением, чем просто мода. Это была небывалая экспансия искусства, живого искусства, ворвавшегося в пошлый быт, украсившего и расцветившего его — рас-цвет-ившего. Целый век минул с тех пор, мы привыкли к тому, что поначалу казалось таким вызывающе необычным, будоражащим воображение. Комнатные цветы Серебряного века прочно заняли свое место и в литературе, и на наших подоконниках. В домах прижились растения эффектные, но неприхотливые, в стихах — эффектные и благозвучные. Мы уже не воспринимаем знаковую природу этих образов. Поэтому напоследок, заканчивая краткий экскурс в историю комнатного садоводства, еще одна цитата.

Евгений Чириков. «Иван Мироныч», пьеса 1904 года рождения; вот самое начало этого строго реалистического произведения писателя-«знаньевца»:

 

Новая квартира Боголюбовых. Они только что переехали, «устраиваются»…

Вера Павловна. Вот здесь мы устроим зеленый уголок!.. Поставим два кресла и закроем их пальмами… Понимаешь? Маленький тропический садик…

Ольга (хлопая в ладоши). Это будет великолепно!

Вера Павловна. Ну живо! Тащи цветы!

 

Устраивают маленький садик, весело переговариваются, спорят и смеются.

Ольга. У одной моей подруги устроена решетка, а внизу длинный ящик с землей. В земле растут какие-то вьющиеся растения и ползут вверх по решетке… И выходит зеленая беседка! Мы в этой беседке учили уроки и мечтали о весне… На дворе — зима, а мы — в саду!

Вера Павловна (отходит и любуется издали). А ведь красиво! …Иди помоги мне притащить фикус. Мы его тоже — туда!..

Ольга (выходит, любуется на садик). Как жаль, что у нас мало пальм! Надо бы еще такую… Знаешь… высокую, с протянутыми лапами. (Делает жест руками.)

 

Ну конечно, зритель прекрасно знал уже такие пальмы: звались они латаниями. Партер, с чувством исполненного гражданского долга, сочувственно кивал в ответ, вспоминая обстановку своих квартир; галерка завидовала, но от этого еще больше сопереживала романтическим устремлениям провинциальной барышни, — цели и надежды, а также противники у них были общие. В середине первого действия являлся со службы главный герой пьесы, высокопоставленный чиновник Иван Миронович, — сухарь и ретроград, душитель всего живого, заставлял расставить растения симметрично, «как у всех», по углам, и разрушал созданный трепетными руками зеленый рай. Торжествующий фикус возвращался на свое законное место, косный порядок вещей был восстановлен. И в этой точке находилась завязка произведения, здесь впервые намечался конфликт между непримиримыми идейно-нравственными позициями, и зритель предчувствовал трагический финал. В конце драмы Вера Павловна гибла, как та самая пальма, если бы ее высадили на опушку березовой рощи.

Отцы и дети, архаисты и новаторы, пошлая проза жизни и прекрасные идеалы — фикус и пальма. Благородная пальма, бросившая вызов русским морозам. Особенную симпатию у современников вызывала такая, знаете ли, с протянутыми к небу и солнцу лапами, не смирившаяся со своим унизительным местом в углу богатой гостиной. Она вся была — дитя добра и света, луч солнца в темном царстве, она стремилась вырваться из аристократического дома, разорвать постылый брак с фикусом, уйти в народ и послужить ему. И вдобавок ко всем достоинствам наша героиня носила романтичное имя. Латаний, мечтаний, созданий — чего-то высокого и страстно-го жаждала душа поэта. И латания трепетала в ответ каждым своим листочком.