Глава 1

Мифы: битва стихий

Следствие ведут мифологи

Наука почти не располагает литературными свидетельствами о пантеоне восточных славян, если не считать скудных упоминаний византийских, арабских и некоторых других историков, поэтому малейшее упоминание о нем – на вес золота. Чтобы найти крупицы информации о славянском пантеоне, ученым приходится изучать множество хроник, летописей, апокрифов и других источников, нередко весьма странных, если не сказать сомнительных. Иногда сокровища обнаруживаются в трудах, казалось бы, не имеющих отношения к Древней Руси. Что-то приходится экстраполировать на Русь, изучая труды, посвященные нашим соседям, поклонявшимся схожим с нашими богам, – прибалтам и южным славянам.

Большой вред изучению восточнославянского наследства нанесла так называемая кабинетная мифология, процветавшая в XVIII–XIX веках, когда энтузиасты-фольклористы додумывали мифы, создавая новых богов, прекрасно ложившихся, как им казалось, на картину мира наших предков.

Советский и российский фольклорист и филолог Людмила Виноградова возмущалась: «Движимые стремлением описать славянскую мифологию по аналогии с детально разработанной античной, авторы первых трудов по славянскому язычеству создавали длинные списки так называемых божеств, названия которых добывались порой весьма сомнительными способами… Так возникли… многочисленные лели, леды, любмелы, дзевои, паляндры, зимцерлы и прочие искусственно созданные персонажи, включенность которых в архаические верования славян не подтверждается ни надежными письменными источниками, ни данными устной народной культуры»[5].

С двумя примерами того, с чем приходится работать мифологам, мы сейчас познакомимся. Начнем с так называемой «Велесовой книги», якобы дошедшей до нас из глубокой старины.

Этот артефакт часто называют «Дощьки Изенбека», или «Дощечки Изенбека». Свое название – «Велесова книга» – он приобрел впоследствии по одной из страниц, начинавшейся с упоминания имени этого бога.

История нахождения книги может служить основой для авантюрного романа. «Дощьки» были найдены в 1919 году белым офицером Федором Изенбеком в разоренной усадьбе села Великий Бурлук и представляли собой покрытые письменами деревяшки, пропитанные маслом.

После поражения белогвардейцев Изенбек перебрался в Европу из России, охваченной огнем Гражданской войны, и в 1925 году познакомился в Брюсселе с инженером-химиком и писателем Юрием Миролюбовым, увлекавшимся фольклором. Дальше следует почти детективная история. Изенбек якобы показал дощечки Миролюбову, но, по словам последнего, не давал сделать с них качественные фотографии вплоть до своей смерти в 1941 году. «Дощьки» канули в Лету вместе с ним.

Правда, Миролюбову удалось переписать часть книги и даже сделать фото одной странички, текст на которой начинается с упоминания Велеса. После публикации выдержек из книги в журнале «Жар-птица» (Сан-Франциско) в конце 50-х годов вокруг находки возник ажиотаж. Но затем специалисты выявили ряд огрехов, не позволявших считать ее достоверным источником. На сегодняшний день большинство ученых, среди которых А. А. Зализняк, Б. А. Рыбаков, О. В. Творогов и многие другие, признали «Велесову книгу» фальшивкой, сделанной либо самим Миролюбовым, желавшим создать себе имя, либо неким А. Сулакадзевым, которому принадлежит огромное количество подделок исторических документов типа «Гимна Бояна».

Начинается «Велесова книга» с гимна богам, в котором они перечисляются в порядке убывания важности. Главными среди них почитаются старший сын демиурга Рода и владыка Прави Сварог, громовержец Перун и бог Белого света, защитник Яви от Нави Свентовит. Причем в этом достаточно длинном перечне западнославянские боги, культ которых процветал на побережье Балтийского моря (Свентовит), соседствуют с восточнославянскими, например Стрибогом. Тут же пристроились возможные восточные «подселенцы» Хорс с Семарглом (слившиеся с Даждьбогом и Переплутом), а в дальнейшем еще и индуистский Индра выскакивает как чертик из табакерки.

Закончив с богами, рассказчик переходит к истории славян, которая, по его словам, начинается с некоего Богумира, у которого было три дочери и два сына, ставших родоначальниками славянских племен. Жили они в Семиречье, где-то между озерами Балхаш, Сасыколь, Алаколь и Джунгарским Алатау. Спасаясь от гуннов, эти люди однажды пустились в многолетнее странствие, закончившееся появлением их потомков в Киеве.

Рассказ о мытарствах наших пращуров воистину удивителен. Невозможно не улыбнуться, читая такие образчики «божественных откровений», как рассказ о пророчестве Сварога Орею о будущем его потомков. Там он предрекает им великие победы над разными родами, умеющими извлекать силу из камня и делать «повозки без коней». Если «извлечение силы из камня» еще можно отождествить с добычей угля или получением атомной энергии, то интересно, какие производящие автомобили роды Сварог имел в виду: «Мерседес», «Фиат», «Астон Мартин» или «Дженерал Моторс»?

Если «Велесова книга» среди специалистов считается подделкой, то в подлинности многотомного труда «Деяния данов» (Gesta Danorum) Саксона Грамматика никто не сомневается.

Как следует из названия, он посвящен истории и мифологии Дании. До наших дней дошел не полностью, но все же дает возможность создать цельное впечатление. Казалось бы, какое нам дело до скандинавских мифов? Но не будем торопиться! В четырнадцатом томе Грамматик, повествуя о военных походах датских королей Фродо[6] (Frotho) I и Фродо III на восток, рассказывает о славянских богах средневековой Прибалтики.

Разумеется, боги полабских славян не тождественны их восточнославянским собратьям, но, чтобы природа русских мифов стала понятней, есть смысл задержаться на «Деянии данов».

Нам мало что известно о жизни датского хрониста Саксона Грамматика (около 1150 – около 1220), изложившего в своих книгах древние скандинавские саги. Вроде бы родился он на самом большом в Балтийском море острове Зеландия в знатной семье потомственных военных и получил хорошее образование. В молодости послужил в боевой дружине, а затем стал секретарем известного церковного деятеля тех времен – лундского епископа Абсалона. Благодаря занимаемой должности Грамматик имел возможность путешествовать и работать в библиотеках, результатом чего стал многотомный труд «Деяния данов».

Саксон Грамматик. Деяния данов. XII в. Королевская библиотека. Копенгаген, Дания

В «Деяниях» приводится легенда о принце Амледе, ставшем прототипом принца Гамлета в трагедии Шекспира. Правда, у хрониста судьба принца сложилась чуть менее трагично. Он не только избежал казни в Англии, чего требовал в секретном письме его отчим, но и обручился с английской принцессой, после чего вернулся в Данию, успев на собственные поминки. Там он напоил до беспамятства всех присутствовавших, после чего сжег королевский дворец, не дав никому спастись, включая ненавистного отчима. Отомстив за отца, Амлед вернулся в Англию, женился и погиб позже в битве с датским королем, посчитавшим, что «лучший в Дании боец» стал слишком независимым от датской короны.

Упоминание о русах впервые появляется у Грамматика в рассказе о походе Фродо I на земли современной Прибалтики, где он напал сначала на землю кушей, а затем на рутенов, потопив флот противника весьма затейливым способом: забил в днища их кораблей множество гвоздей, которые затем вытащили в нужный момент. Вода хлынула внутрь, и флот рутенов затонул. Чем занимались бравые рутенские мореходы, что не слышали стук молотков по корпусам их плавсредств, и откуда у Фродо оказалось в армии множество ныряльщиков, Грамматик не поясняет.

Вернувшись с победой домой, Фродо послал своих людей на Русь за сбором дани. Русам это не понравилось, и они перебили послов. Горя праведным гневом, конунг с войском явился на Русь и осадил город Роталу, защитой которого была бурная река. Тогда Фродо снова выказал свою изобретательность и прокопал множество отводных каналов, раздробив быструю и глубокую реку на небольшие ручейки, которые можно было перейти вброд. Оказавшись беззащитным, город пал под натиском врага и был разорен викингами.

Периодические контакты данов с рутенами происходили и позже, но нам в данном тексте интересны не взаимоотношения датчан с прибалтийскими славянами, а упоминание об острове Рюген и его столице Арконе. Захватив остров, датчане попытались насадить там свою веру, но язычники, как только датчане покинули остров, тут же вернулись к своим идолам. Викинги же оказались настолько легковерными, что, поверив в искренность арконцев, не стали уничтожать огромную статую идола, которой они поклонялись.

Городской храм, окруженный деревянными скульптурами, находился на центральной площади и представлял собой деревянную постройку, разрисованную снаружи. От непогоды ее защищала красная крыша, в храм вела единственная дверь. Внутри него стояли четыре столба, перекрытые балками, на которых висели занавеси. В центре помещения возвышалась огромная статуя идола Свентовита (Свантовита)[7] с четырьмя мужскими бородатыми головами, смотревшими в разные стороны. В правой руке идол держал украшенный металлом рог, а в левой, отведенной в сторону, – лук. Ежегодно жрец наливал в рог медовый напиток, а через год по уровню оставшейся медовухи делал предсказание. Идол был одет в сборную деревянную тунику, доходившую до колен статуи. Тут же находились изображения уздечки и седла, а также висел огромный меч в ножнах с прекрасной серебряной гравировкой.

Раз в год после сбора урожая перед входом в храм устраивался торжественный пир. Перед этим жрец делал в храме «генеральную уборку», стараясь не дышать, чтобы не оскорбить божество духом простых людей. Когда надо было вздохнуть, он спешил к двери и, выдохнув, набирал в легкие новую порцию воздуха.

Перед началом пира жрец выносил рог, и собравшаяся толпа в нетерпении ждала его отчет: много ли осталось медовухи? Если да, то год обещал быть урожайным и еду можно было не экономить. Если мало, то следовало затянуть пояса и расходовать собранное продовольствие экономно. Затем старая медовуха в качестве подношения выливалась к подножию статуи. Жрец, тщательно вымыв рог, желал согражданам мира и богатства, после чего пил из рога медовуху и, налив в него снова медовый напиток, возвращал божественный атрибут на место. Предсказанию грядущего благосостояния посвящалось и гадание на огромном пироге. Затем жрец напоминал о необходимости тщательного соблюдения ритуалов, обещая за это народу благосостояние и победу в битвах, после чего начинался роскошный пир, сопровождавшийся подношениями богу.

Неотъемлемой частью храма был священный белый конь, на котором имел право ездить только жрец. Любая попытка достать волос из его гривы или хвоста расценивалась как святотатство. Считалось, что на этом коне Свентовит ездит по ночам на битвы с врагами. В зависимости от поведения благородного животного начинались или откладывались войны. После выполнения определенных ритуалов на земле раскладывались три копья, и все затаив дыхание следили, как через них трижды перешагивает божественный конь: если сначала правыми ногами – благоприятное предзнаменование, если левыми (или переступил только одной правой) – лучше отсидеться дома. Для принятия решения о набеге все три прохода коня должны были быть правильными. Культ арконского Свентовита был так значителен, что ему делали подношения не только рюгенцы, но и правители соседних королевств, даже исповедовавшие другую веру.

Но боги не спасли Рюген. Он был захвачен врагами под предводительством короля Вольдемана, который первым делом приказал свергнуть статую и отобрать принадлежавшие жречеству земли. Собравшиеся вокруг храма жители затаив дыхание следили за кощунством, ожидая, что Свентовит покарает чужаков за святотатство. Чтобы вытащить статую из города, попытались привлечь местных жителей, но те категорически отказались, и идола пришлось волочить чужакам. В конце концов статуя и храм были сожжены, и на их месте построили христианскую базилику.

Грамматик описывает не только ликвидацию храма в Арконе, но и разорение трех храмов, находившихся в Карентии (возможно, современном Гарце), окруженной озерами и болотами. В одном из них стояла дубовая статуя самого могущественного из тамошних богов – бородатого Рюгевита (Ругевита), на голове которого, увенчанной короной, было изображено семь лиц. Семь мечей в ножнах висели у него на боку, а восьмой он сжимал в правой руке. Подобно римскому Марсу, его почитали как бога войны – могучего, сурового, беспощадного. В соседнем храме стояла пятиголовая статуя Поревита: четыре головы на обычном для них месте, а пятая – на груди. Левой рукой идол касался лба, а правой – подбородка.

Конечно, Свентовит, Рюгевит, Поревит (а также Поренут и другие боги), чьи культы были распространены среди полабских славян, хоть и славянские боги, но все же отличаются от тех, которым поклонялись на территории Руси. Тем не менее описание их функций, вида идолов и храмов представляет интерес, поскольку можно предположить, что на Руси поклонение богам со сходными «обязанностями» могло происходить по тем же правилам и ритуалам. Сами же полабские славяне жили на территории от Эльбы до Одера и от Рудных гор до Балтийского моря и были христианизированы захватившими их саксонцами и датчанами. В 1168 году Аркона пала под натиском войска датского короля Вольдемара I Великого. Говорят, что он по матери был потомком Владимира Мономаха. История – большая шутница.

Лауриц Туксен. Взятие Арконы в 1169 году. Около 1890 г.

Свентовит (он же Святовит, Свантовит и так далее) – бог войны и победы у части западных славян, слава и влияние которого намного превышали авторитет остальных богов, вместе взятых. Его часто рассматривают как полабский вариант Перуна, в святилище которого постоянно горели четыре костра, ориентированных, как и четыре головы Свентовита, по сторонам света. Специалисты не исключают, что имя этого божества могло быть табуированным, а Свентовит – всего лишь формой обращения к нему.

Ругевит, Поревит, Гром и Свентовит. Иллюстрация из издания «Sammes, Aylett. Britannia Antiqua Illustrata». 1676 г. Лондон

Конкурировавший за популярность со Свентовитом Рюгевит (Руевит, Ругевит), тоже, возможно, имел отношение к войне. Его сравнивают с Перуном и индийским Индрой, в круг обязанностей которого входил военный аспект, а также продолжение рода.

Функции парочки Поревит и Поренут неизвестны. Есть предположение, что они – божественные близнецы, сопровождавшие Рюгевита и дополнявшие его «таланты» своими способностями. Первый из них – положительный «властитель силы». Второй – отрицательный «властелин, нуждающийся в поддержке». О них практически нет никаких сведений, но в Интернете сейчас можно найти множество развернутых толкований их функций и возможностей. Мифотворчество продолжается.

Описания богов полабских славян, данные Саксоном Грамматиком, практически совпадают с таковыми у немецкого священника и миссионера Гельмольда из Босау, жившего в XII веке, в его сочинении «Славянская хроника» (Chronica Slavorum).

Хроника охватывает период с 800 по 1170 год – время немецкого продвижения за Эльбу. Начав с описания славянского мира, Гельмольд указывает, что на самом его востоке живут русы, которые уже давно приняли христианскую веру по греческому канону. Даны называют их земли Острогардом и Хунигардом от слова «гунны». Почему-то на Западе некоторые ученые мужи были в то время уверены, что эти кочевники раньше жили на русских землях. Далее Гельмольд рассказывает о крещении уже известных нам жителей Рюгена и об их возврате к язычеству. Мол, оказались они неблагодарными: выгнали монахов вместе с христианами со своего острова и вернулись к вере предков, поклоняясь идолу Свентовита, жреца которого почитают не меньше, чем короля.

Помимо Свентовита, Гельмольд в главе «Обычаи славян» перечисляет еще несколько богов разных племен: бога альденбургской земли Прове, богиню полабов Живу и бога земли бодричей Радегаста.

В особые, указанные жрецом, дни у храмов собиралось множество людей, приводивших жертвенных животных – волов и овец, а также людей-христиан, кровь которых, по словам хрониста, была особенно приятна богам. Свентовит человечиной тоже не брезговал. Правда ли это – сказать трудно. С одной стороны, известно, что человеческие жертвоприношения практиковались у славян, с другой – Гельмольд был христианским священником и миссионером, и искушение очернить языческую религию могло пересилить стремление к правдивому изложению фактов.

Исследователи славянского язычества полагают, что Прове – видоизмененное имя бога грозы Перуна, поскольку он тоже связан с дубами или является богом плодородия (что менее вероятно). Богиня Жива олицетворяла жизненную силу и противопоставлялась смерти. С богом земли Радегастом ситуация вообще запутанная. То ли он действительно бог земли, то ли его имя пошло от названия города Радогощ.

Приведенные источники показывают, насколько сложен путь мифологов, в задачу которых входит умение «отделить зерна от плевел»: определить достоверность полученного документа, суметь правильно трактовать полученную информацию и, обуздав желание поделиться со всеми своим открытием, не позволить себе дофантазировать недостающие фрагменты.

Неизвестный автор. Иллюстрация Живы (Сивы, Зивы) из книги Андрея Сергеевича Кайсарова «Мифология славянская и российская». 1804 г. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Божественные «досье»

Проникнувшись сложностью поставленных перед мифологами задач, давайте познакомимся поближе с героями славянских мифов и поделим их на героев и их врагов.

Начнем, так сказать, с официальной версии, утвержденной самим князем Владимиром Красно Солнышко всего за восемь лет до принятия христианства; выше она уже упоминалась. Заняв престол, Владимир попытался упорядочить пестрый сонм божеств, которому поклонялись его подданные. Какие-то из них (то есть богов) дублировали функции друг друга, какие-то отвечали за совершенно разные вещи, хотя и носили одно имя. Отдельной головной болью был Новгород. У северян сложилась своя культура, во многом отличная от киевской, и следовало их как-то примирить, а сделать это было чрезвычайно сложно: вся жизнь Новгорода была связана с водой и лесами, а сами новгородцы, благодаря оживленной торговле через Балтику, были тесно связаны с Европой. Для Киева же, находившегося в лесостепной зоне, были ближе и понятнее скифы и сарматы, чем более северные соседи. Отсюда явно вытекали различия в культах – несмотря на более или менее общий «коллектив» славянских богов.

Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов Византию, всеми силами пытавшуюся христианизировать северных соседей и взять их под свое покровительство. Идти под власть пусть и богатого, но чужака никому не хотелось: ни жрецам, понимающим, что их власти наступит конец, ни единоличному правителю князю Владимиру, которого со временем назовут и Святым, и Красным Солнышком, – наглядная иллюстрация того, что на Руси надолго установится двоеверие, отголоски которого благополучно пережили тысячу лет и в виде суеверий, песен, сказок, былин, загадок и народного календаря еще и нас переживут.

Обдумав все «про» и «контра», потомок «вещего» князя Олега, объединившего Киевское и Новгородское княжества в единое государство Русь, воздвиг, по утверждению «Повести временных лет», на холме неподалеку от княжеских палат за теремным двором идолы шести богов – Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Семаргла и Мокоши. Набор, на первый взгляд, весьма спорный в свете изложенных выше причин.

Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в. Библиотека Академии наук в Санкт-Петербурге, Россия

«Повесть временных лет» (она же «Несторова летопись»), написанная в 1110-х годах, считается одной из древнейших, сохранившихся в полном виде, и главным источником информации по истории Киевской Руси. Оригинал, правда, не сохранился, и мы с ней знакомы только по спискам XIV–XVI веков. Автор начинает историю Русской земли, как и положено, «от Адама». Историческая же ее часть открывается 852 годом, когда русичи совершили первый поход на Константинополь, а заканчивается правлением князя Владимира и Крещением Руси. Одно из названий, под которыми мы знаем летопись, происходит от имени ее автора – монаха Киево-Печерского монастыря Нестора. Всего существует пять ее списков: три относятся к Владимиро-Суздальской рукописной традиции, два – к южнорусской ветви.

Накладка произошла с Велесом. В составе Владимирова пантеона (идолов, установленных князем рядом со своим теремом) он почему-то не упоминается. Правда, в житии Владимира есть информация о том, что, приняв христианство, князь повелел скинуть идол Велеса в реку Почайну. Возможно, этот идол стоял где-то на берегу Почайны, что логично: одна из обязанностей Велеса – покровительство торговым операциям, а на берегу Почайны могло быть место для торговли. И все равно это странно: идол почитавшегося многими божества стоит где-то в стороне, а в официальном пантеоне занимают почетное место боги, которые, возможно, вообще были заимствованными, – Семаргл и Хорс.

Но странным пантеон Владимира был только на первый взгляд. Византии князь показал, что на Руси есть своя – пусть и специфическая – религиозная традиция и русичи не очень-то нуждаются в греческом боге. Киевлянам продемонстрировал, что киевскому князю покровительствует сам верховный бог Перун, защитник русского воинства. Правда, через восемь лет, летом 988 года, князь Владимир крестил-таки Русь, где-то относительно добровольно, как в Киеве, а где-то огнем и мечом, как в сопротивлявшемся до последнего Новгороде.

Исходя из «Владимирова пантеона», исследователи условно делят славянских богов на старших и младших. К первым принадлежат Сварог, Стрибог, Макошь, Даждьбог, Перун, Велес, Огонь-Сварожич – впрочем, существуют и другие варианты списков. Ко вторым – в основном разные духи природы, впоследствии превратившиеся в героев сказок, и божества, редко упоминаемые в источниках.

В 1848 году в реке Збруч (Западная Украина) был найден четырехгранный известняковый столб, оказавшийся идолом высотой чуть больше 2,5 метра. В верхней его части на каждой стороне были изображены человеческие образы, в центре шла цепочка (хоровод) из фигурок поменьше, а внизу плиту держали коленопреклоненные мужские фигуры.

Кстати, существует мнение, что идол – такая же подделка, как и «Велесова книга». Якобы это дело рук некоего Тимона Зборовского (Заборовского), усадьба которого находилась по соседству. В пользу версии с подделкой говор ит отсутствие поблизости других артефактов Х века, да и качество его исполнения выше многих других образцов того времени. Но, с другой стороны, зачем поэту понадобилось топить свое изделие в реке? Ради сенсации, примерно такой же, какую пытаются сделать из «Велесовой книги»? Или это действительно памятник искусства и культуры Древней Руси, оказавшийся в реке в ходе борьбы христианства с язычеством?

Рассмотрим некоторых старших богов подробнее.

Сварог – предположительно бог-кузнец и создатель магических артефактов, выковавший и закинувший на небо солнечный диск, а также создавший молнии для Перуна и плуг, который подарил людям и которым научил их пользоваться.

По роду работы Сварог связан с огнем, оттого в его имени есть корень «вар» («жар»), однокоренной современному слову «сварка». Некоторые историки считают, что миф о Свароге родился из легенды о греческом боге-кузнеце Гефесте, отсюда – клещи и кузнечная тема. Но это сомнительно. В хронике византийца Иоанна Малалы Сварог отождествляется с неким Феостом, правившим в Египте, в годы царствования которого «с неба упали клещи».

Этот самый Феост приказал каждой женщине иметь одного мужчину (и наоборот), а ежели кто нарушит закон и станет прелюбодействовать, тех кидать в печь. Это единственная ассоциация со Сварогом. Отсылка к хронике Иоанна Малалы встречается, в частности, в некоторых поздних списках «Повести временных лет».

Сварог считался богом неба и небесного огня. Удивительно только, что при такой важности ему почему-то не нашлось места в киевском капище. Может быть, он вообще не почитался как персонифицированное божество, может быть, его воспринимали только как безликую стихию, своего рода дух огня? Высказывались также предположения, что он является лишь одним из обличий Перуна. Тоже возможно, ведь молния и огонь могли быть в глазах древних славян близкими родственниками.

Именно к Перуну, главе Владимирова пантеона, мы сейчас и обратимся. Перун – бог грозы, молнии, дождевых облаков и покровитель воинов. Мчась на коне или в повозке, он мечет молнии в противников, сражаясь не на жизнь, а на смерть. При помощи молний он может также наказать людей и богов за неверное поведение. Громовники во многих религиях были главными богами, и Перун не исключение. Среди его «коллег» греческий Зевс, римский Юпитер, литовский Перкунас и многие другие божества от индийского Индры до скандинавского Тора. Есть предположение, что он попал на Русь благодаря варягам – как покровитель Рюрика. В киевском святилище его кумир был сделан из огромного дуба с золотыми усами и серебряными волосами. Первые упоминания о боге – творце молний «склавинов и антов» встречаются еще у византийца Прокопия Кессарийского (VI век) в его «Истории войн». А на Руси о нем впервые упоминается в «Повести временных лет». Именно оттуда мы узнаем, что русские князья клялись именами Перуна и Велеса. Причем идол Громовержца, по мнению некоторых исследователей, стоял на киевском холме еще при князе Игоре, задолго до установления там пантеона князя Владимира.

Когда происходило крещение киевлян, Владимир повелел уничтожить им же самим созданное капище за теремным двором. Что было с кумирами остальных богов – неизвестно, но идол Перуна как верховного языческого бога подвергся особому поруганию. По приказу князя его били палками, привязали к хвосту лошади, сволокли вниз с холма и скинули в реку. Народ бежал по берегу, призывая Перуна выплыть на сушу, а слуги Владимира следили, чтобы он этого не делал. Перун презрел и тех и других и уплыл к порогам. С тех далеких времен на Руси осталось множество топонимов, связанных с именем Перуна, что, несомненно, говорит о его популярности. Его деревом считался дуб, тотемным зверем – тур, также с ним связывали орла и сокола. С принятием христианства мифологические функции Перуна частично взяли на себя Илья-пророк и Георгий Победоносец.

Антиподом Перуна был бог богатства и покровитель скота Велес, или Волос. Это один из старейших богов, возможно, даже более старый, чем Перун, с которым у него были сложные отношения. Склонный к оборотничеству, бродил Велес по земле, одетый в лохматую шубу. Он отвечал за плодородие, скотоводство, торговые операции, покровительствовал лесным зверям… Причину противостояния Перуна и Велеса некоторые исследователи видят в возможном похищении Велесом какого-то имущества Громовержца – сюжет, довольно распространенный в мировых мифах. В преданиях Велес ассоциируется со Змеем, обвившимся вокруг корней мирового древа[8], или просто со змеем – этот образ потом прочно войдет в былины и сказки.

Во время крещения Киева идол скотьего бога, так же как и идол Перуна, сбросили в реку, так что «кончина» враждебных друг другу кумиров была одинаковой. Капища Велеса были во многих городах, в основном на севере Руси (Ярославль, Новгород). С его именем связывалось созвездие Плеяд, называвшееся в старину Волосынями. Тотемным зверем Велеса был медведь, единственный, кто мог противостоять в борьбе быку или туру. Примечательно, что Велес со временем также стал ассоциироваться с хозяином леса Лешим – духом из потустороннего мира. С принятием христианства Велес, вслед за Мокошью и Перуном, совершил головокружительный кульбит. Часть его функций перешла к официальным христианским святым – покровителю скота святому Власию и к Николаю Чудотворцу. Некоторые исследователи (например, Л. Нидерле, А. Л. Погодин) полагали, что Велес и Волос на самом деле разные божества и соединились только из-за похожести имен. Волос – скотий бог, а Велес – покровитель сказителей и поэтов. Ведь не зря же, например, в «Слове о полку Игореве» сказитель Боян именуется Велесовым внуком.

Велес, Перун и Мокошь, возможно, самые древние и могучие боги, отвечавшие за три основополагающие стороны жизни человека – богатство, защиту и продолжение рода соответственно. Поговорим подробнее о женском божестве.

В былинах Мокошь (Макошь) ассоциировали с матерью сырой землей, то есть она являлась матерью всех живых существ, богиней земли, вод и, следовательно, плодородия. Круг обязанностей Мокоши был чрезвычайно широк. На ней, можно сказать, держался крестьянский дом, потому что в ее ведении находились любовь, рождение и судьба, а также женское домашнее хозяйство (особенно прядение и ткачество). Кроме того, она отвечала за овцеводство: это был один из источников сырья для прядения. Мокошь была тесно связана с луной, и ее временем считалась ночь. О значении этой богини для восточных славян говорит тот факт, что она – единственное женское божество в пантеоне Владимира. А ее изображения, на которых она часто представлена с раскинутыми руками, как бы обнимающей всех, кто находится рядом, стали популярным мотивом вышивки на полотенцах, рушниках, одежде.

С принятием христианства культ Мокоши слился с образом Параскевы Пятницы, и ее днем стал, соответственно, этот день недели. В некоторых районах Севера образ Мокоши, возможно, понемногу трансформировался в кикимору [9].

Еще одним богом, вошедшим во владимирский пантеон, был загадочный Хорс, возможно, заимствованный на востоке. Считается, что он олицетворял солнечный диск или (что тоже возможно) был просто одним из обличий Даждьбога. Как вариант: Даждьбог – бог живительного тепла и света, а Хорс – олицетворение солнечного диска как дневного светила. По третьей версии, Хорс числился восточнославянским богом луны[10]. В «Слове о полку Игореве» говорится о том, что князь-оборотень Всеслав за одну ночь добежал от Киева до Тьмутаракани, пересекши путь Хорса, то есть он домчался до конечного пункта, пока солнце еще не взошло или не успела скрыться луна, что вероятнее. Эта версия, конечно, логичнее, ведь, казалось бы, зачем Владимиру включать в пантеон сразу несколько солярных богов? В общем, ясности пока нет, но понятно, что Хорс был важным божеством, поскольку очень часто упоминался в разных древних источниках.

Бог солнца, солнечного света и плодородия Даждьбог, или Дажьбог, был не менее любим язычниками, чем Николай-угодник – христианами. Даже его имя переводится на современный русский как «дающий благосостояние» или «бог, одаривающий людей земными благами». В «Хронике» Иоанна Малалы говорится, что он сын Сварога и могучий муж со стрелами – солнечными лучами.

Стрибог, возможный брат Даждьбога и Перуна, традиционно считается богом воздуха и ветров. Во всяком случае автор «Слова о полку Игореве» называет ветры Стрибожьими внуками и жалуется, что они «веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы». Историк Н. Кареев даже считал, что в Стрибоге олицетворяется враждебная сила грозы, и отождествлял его с Соловьем-разбойником, который символизирует демона бурной грозовой тучи. Недаром мы до сих пор просим окружающих не свистеть, чтобы не накликать неприятностей на свою голову. Однако в русских сказках герои часто обращались к ветрам, прося о помощи. Ветры помогают Громовнику в его битве с демонами грозы. Ученые до сих пор не определились, кто такой Стрибог, близок он к Даждьбогу или является его антагонистом.

В перечне богов, поставленных на киевском холме, числится Симаргл/Семаргл – еще один, помимо Хорса, «пришелец», доставшийся жителям Руси, скорее всего, в наследство от сарматов. Семаргл плохо прижился на русских землях, редко упоминался в мифах, и уже в XIV веке о нем никто не помнил. Возможно, в этом виноват его звероподобный вид, поскольку остальные высшие боги имели на Руси вполне человеческий образ. Да и вообще непонятно, за какие заслуги третьестепенный божок оказался в числе избранных.

Но есть и другие мнения. В «Слове некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»[11] это имя разбито на две части («двоеверно живущие» веруют «в Перуна, и Хорса, и въ Мокошь, и в Сима, и въ Рьгла…»). То есть, возможно, Семаргл – это вообще не одно божество, а два. А может быть, Семаргл не имя, а общее обозначение каких-то сверхъестественных существ? Версий много, и идентификация этого бога – прекрасный образчик того, каким трудным и извилистым бывает поиск истины[12]. Спросить-то уже не у кого…

Еще один интересный персонаж – Сварожич, предположительно сын Сварога. Автор «Слова некоего христолюбца» в своей работе жаловался, что жители Древней Руси молятся под овином огню, называя его Сварожичем. Есть версия, что это имя – уменьшительно-ласкательная форма от Сварога, и если тот – небесный огонь, то Сварожич – огонек, то есть костер, находящийся под человеческим контролем и не несущий угрозы. Тогда получается, что Сварог и Сварожич – это одно и то же лицо, как Василий и Вася, а мы тут головы ломаем и, нарушая принцип бритвы Оккама, плодим сущности сверх необходимого!

В литературе можно встретить имя красавицы Лады, которая в славянском пантеоне якобы являлась богиней весны, любви, брака и весенних земледельческих работ. Но с ней, как и с Семарглом, мы вступаем на зыбкую почву предположений. Есть версия, что авторы некоторых исследований слегка увлеклись и приписали божественные функции ничего не значащим восклицаниям из песен типа «люли-люли, лада-лада». В Густынской летописи (конец XVI – нач. XVII века) Ладон – вообще бес мужского пола, а в «Синопсисе» Иннокентия Гизеля (XVII век) Лада, вернее Ладо, упоминается то как мать богов Леля и Полеля, то как бог веселья и благополучия. Еще по одной версии, Лада и ее дочь Леля – те самые Рожаницы, которые сопровождали старика Рода и отвечали за благополучное появление детей на свет, а затем, вместе с Долей и Недолей, за их дальнейшие судьбы. Причем мать покровительствовала замужним женщинам, а ее дочь – юным девушкам. Не исключено, что Леля, как и ее мать, – симпатичный продукт «кабинетной мифологии», но почему-то хочется верить, что она действительно существовала, знаменуя зарю жизни, нежность и трепетную любовь. Недаром детей до сих пор ласково зовут лялечками.

Доля и Недоля – тоже сомнительные персонажи, которых, как и Ладу, часто считают плодом фантазии «реконструкторов славянского мифа». Об этих божествах нам известно в основном благодаря достаточно позднему славянскому фольклору. Тем не менее в некоторых изданиях утверждается, что изначально это могли быть помощницы Мокоши, божественные пряхи, ткущие нити людских судеб[13]. У первой из них нить получалась тонкой, ровной, и жизнь человека шла удачно и спокойно. У второй – нить неровная, узловатая, и тот несчастный, кому угораздило родиться под несчастливой звездой, был обречен мучиться всю жизнь, невзирая на все попытки как-то ее наладить. Такие персонажи есть во многих религиях – от древних греков с их мойрами до скандинавских норн.

Часто в литературе о мифологии восточных славян встречаются имена Белобога, Чернобога, Мары, Живы и других богов, но это всё в основном заимствования у западных славян, балтов и южных славян. В источниках, рассказывающих о богах восточных славян, они не упоминаются.

Мать сыра земля и ритуальные персонажи времен года

На одну воображаемую ступеньку ниже, чем основные боги, стоят ритуальные персонажи, отвечавшие в основном за бытовые и сельскохозяйственные вопросы, – Масленица, Ярило, Коляда и другие, символизировавшие все вместе цикл рождения и умирания природы.

С пробуждением весны совпадало время Масленицы. Ученые предполагают, что изначально ее праздник приходился на день весеннего равноденствия и знаменовал собой границу между зимой и весной, но с приходом христианства на это время наложился Великий пост, за которым следовал великий праздник – Пасха. А какой же праздник без застолья? Из-за этого Масленица превратилась в веселое действо с блинами, катаниями на лошадях, хождением по гостям и сжиганием чучела уходящей зимы.

Весной в свои права вступал Ярила (Ярило), олицетворение весеннего плодородия, энергии и любви, этакий молодой да удалой синеглазый парень с венком из весенних цветов на голове, разъезжавший на белом коне со снопом ржаных колосьев в левой руке. Его имя имеет тот же корень, что и слова «ярость» и «яркость». Также древний корень «яр» связывается с весной и годовым циклом. До сих пор идут споры, бог ли он или просто ритуальный персонаж, как и все символы времен года. На празднике в его честь Ярилу могли изображать одетые в белое парень или девушка. В Воронежской губернии парня, изображавшего Ярилу, украшали цветами, бубенчиками и колокольчиками, и под грохот барабана шествие, обходившее окрестные поля, трогалось в путь. Шуму и грому, а также весьма нецеломудренных песен и плясок было предостаточно. С окончанием «правления» Ярилы его куклу торжественно хоронили, закапывая в землю, и все затихало…. До следующего года[14].

Статуя Ярило. Национальный парк «Сколевские Бескиды», Украина

Фольклорист А. Афанасьев писал о Яриле: «Обрядовая обстановка, с которой праздновали Ярилу в разных местностях, указывает на тесную связь его с летними грозами, на тождественность его с дождящим Перуном: опьянение вином как символом бессмертного напитка богов (дождя), бешеные пляски, сладострастные жесты и бесстыдные песни (символы небесных оргий облачных дев и грозовых духов) напоминали древние вакханалии…» [15]

За Ярилой наступал черед Купалы, отвечавшего за плодородие и богатый урожай. В венке из водяных цветов – купальниц шел он по земле, неся в руках земные плоды. Как звали изначально персонажа, в честь которого устраивали праздники в день летнего солнцестояния, достоверно неизвестно. Имя «Купала» условное, оно появилось в летописях достаточно поздно и относилось не к ритуальному персонажу, а к празднику, неразрывно связанному с водой. К этому времени на древние обряды, связанные с плодородием, календарно уже наложились церковные празднества в честь Иоанна Крестителя.

Купала отмечался народом с размахом: с прыганием через костер, купанием на рассвете в реке и исполнением множества других обрядов, многие из которых носят явный магический оттенок. Чего стоит только вера в то, что в купальскую ночь зацветает любимый ведьмами папоротник!

Наступившая осень знаменовалась праздником урожая, называвшимся Осенины (Праздник Рожаниц, Луков день и другие). Считалось, что в этот день заканчивается лето и начинается осень. Ранним утром женщины шли к ближайшему водоему встречать Осенину овсяным хлебом и киселем. Одним из обязательных условий было обновление огня: старый гасился, а новый добывался с помощью трения дерева или выбивания искр с помощью кремня. С принятием христианства Осенины слились с Рождеством Пресвятой Богородицы. Изначально же в этот день люди благодарили мать сырую землю за проявленную к ним щедрость, посещали усопших и новобрачных, а затем устраивали пир на весь мир.

Забавным обрядом в этот день были похороны мух или тараканов. Из репы или моркови вырезался гробик, куда укладывался трупик насекомого и с соблюдением всех обрядов захоранивался на ближайшем пустыре под причитания девушек. Этот обряд, видимо, преследовал несколько целей: связь мира живых с миром мертвых (насекомые, согласно некоторым поверьям, считались связными между этими двумя мирами), своеобразная жертва земле и избавление от вредителей[16].

Мать сыра земля, как и у многих других народов, считалась супругой Неба, матерью всего живого на земле. Из нее, то есть из глины и праха, были созданы люди, которые снова возвращаются в нее после смерти. С первым комом земли, брошенным на гроб, душа человеческая устремляется в небо, а ее человеческую оболочку мать сыра земля забирает себе.

Но вот на землю ложился снег, наступал день зимнего солнцестояния, и в свои права до прихода весны вступал Карачун, несший мрак, холод и смерть. Совсем печальное время, если бы не Коляда, символизировавший новогодний цикл, в честь которого распевались особые песни-колядки. Трудно сказать, это был мифологический персонаж или просто персонифицированное воплощение новогоднего цикла. Молодежь, надев вывернутые мехом наружу шубы и закрыв лица масками-личинами, ходила по деревне от дома к дому, распевая обрядовые песни, в которых парни и девушки желали односельчанам добра и процветания в наступившем году. Те уже ждали посетителей с хлебом, пирогами и другими незамысловатыми лакомствами, которые кидали в заранее приготовленные колядовщиками мешки. Если же хозяева оказывались жадными и ничего не давали за колядки, то таких людей в ближайшее время ждали недород и прочие бедствия. Веселье било через край. Закончив обход, замерзшая и проголодавшаяся молодежь отправлялась к кому-нибудь в гости и устраивала пирушку или честно делила добычу. Обычай колядования сохранялся еще много столетий после принятия христианства.

Чествование Коляды продолжалось все Святки, с Рождества до Крещения. Считалось, что это действо обеспечивает людям процветание в грядущем году, а также изгоняет нечисть и болезни из села. Церковь боролась с этими обрядами, как и с другими проявлениями язычества. Церковнослужители, а на юге и дети, тоже ходили по селу, неся Вифлеемскую звезду, и, заходя в дома, исполняли тропарь и другие церковные песни. Это называлось «христославить». Часто в этом принимали участие и миряне, которых называли славильщиками.

Духи среди нас

Если христианские апокрифы, поучения против язычества и летописи – основные источники сведений о богах, то о духах мы узнаем из сказок, поверий, обрядов и примет. Если «до Бога высоко, до царя далеко», то духи окружали человека в его повседневной жизни, полной забот и опасностей. Наши предки очеловечивали природу, которая таила в себе множество опасностей. И чем дальше уходил человек от родного порога, тем больше опасностей поджидало его на пути: от разбойников до русалок, грозящих защекотать беспечного путника до смерти.

Чтобы защитить от злых сил семью и себя самого, хозяин при строительстве дома оснащал его всяческими оберегами от подпола до крыши. Защитную функцию исполняли узоры на одежде и на утвари, изображения оберегов на всех хозяйственных постройках и конской упряжи и так далее.

Всех духов перечислять слишком долго, но на наиболее заметных стоит остановиться. Начнем, как это было принято в старину, «от печки», то есть от самого уютного и основополагающего места в доме. Порядок в нем помогал поддерживать Домовой, одно из самых благожелательных к людям низших существ… Конечно, если он был в хорошем настроении и если его никто не раздражал.

Рачительным и чистоплотным хозяевам он помогал, но к нерадивым был строг и мог, осерчав, изрядно попортить им жизнь: ломал и прятал вещи, пугал страшными звуками и делал много других проказ, на которые был большой мастер. Но если наладить с «дедушкой» хорошие отношения – следить за домом и оставлять Домовому немного еды и молока, – то он встанет на страже хозяйских интересов и прогонит пробравшихся в избу незваных гостей.

На улице среди хозяйских построек жили Дворовой (Дворовый), Овинник и Банник. Самым «приличным» из них был Дворовой, который обычно не причинял хозяевам неприятностей, но мог выместить свое недовольство на домашних животных. Как и Домовой, он умел менять облик, принимая иногда довольно странный вид, например змеи с петушиной головой.

Хозяйские запасы зерна и муки от пожаров и грызунов охранял Овинник, пользовавшийся особой любовью незамужних девиц. По поверьям, он умел предсказывать будущее, и на Васильев день красавицы на выданье отправлялись к овину, чтобы узнать свою судьбу. Считалось, что та, до кого Овинник дотронется мохнатой лапой, обязательно выйдет замуж за состоятельного жениха. Чтобы задобрить Овинника, ему приносили пироги, а кровью черного петуха обрызгивали углы овина.

Что касается Банника, то характер у него был еще тот! Мог и напугать, и заставить поскользнуться, и камень бросить, и ошпарить, и отравить человека угарным газом. Хозяева делали все возможное, чтобы задобрить его, и после третьего пара уходили из бани, оставив мыло и воду в банной шайке, чтобы дать ему помыться. Если же баня сгорала, то на ее месте старались ничего не строить, поскольку место считалось нехорошим.

Хоровод

Баня в старину считалась местом пограничным, где мир живых встречался с потусторонним миром: сюда женщины уходили рожать, банную утварь было запрещено вносить в дом, а в баню нельзя было приносить иконы. В бане нельзя было креститься и мыться в православные праздники. Таким образом, эта постройка, в отличие от дома, продолжала оставаться местом языческим, магическим, колдовским. Недаром Баба-яга первым делом отправляла пришедшего к ней добра молодца попариться в баньке.

Более зловредным, чем Банник, существом, с которым можно было столкнуться, не выходя из деревни, была Чума, которую западные славяне прозвали Моровой девой, – высокая изможденная женщина в белом саване с растрепанными волосами, умеющая превращаться в разных животных – кошку, лошадь, корову – или даже клубок пряжи. Брела она по стране и еще на подходе к деревне или городу начинала поражать людей своими стрелами, от которых не было спасения. Именно поэтому первыми заболевшими были чужаки. О ее появлении людей предупреждали петухи и собаки. Первые поднимали крик, но быстро теряли голос. Вторые выли и кидались на нее, разучившись лаять.

Еще хуже обстояло дело, если люди выходили за деревенскую околицу из-под защиты оберегов. Там их ждали новые напасти.

Поселения, как правило, возникали вблизи водоемов, где хозяйничал Водяной, представавший перед людьми то в образе человека со звериными лапами, то в виде старика с зелеными усами, увешанного тиной, с левой полы одежды которого текла вода. Характер у него был скверный: зимой хозяин вод спал у себя в подводном дворце, зато, проснувшись весной, устраивал паводки, заливая деревни и топя скот. Потом понемногу успокаивался и брался за обычные дела – пас рыб и следил за порядком. Конечно, было бы разумнее обходить его стороной, но без воды жизнь человеческая невозможна: надо и водички попить, и белье постирать, и семье помыться, да и путешествовали в основном по рекам и озерам. Приходилось искать с Водяным общий язык: приносить в жертву черных животных и лить на воду масло, иначе рассердится и устроит наводнение, а то и под воду утащит.

В подчинении у Водяного были прекрасные девы-русалки, которые тоже не отличались особой добротой к людям. Да и с чего им быть чуткими да заботливыми? Ведь в них превращались утопленницы, умершие дети и те, кто отправился купаться без креста. Роковые красавицы могли защекотать неосторожного путника до смерти или утащить за собой под воду. Особенно опасными становились они во время русальных недель (зеленых cвяток). В эти дни красавицы в белых одеждах выходили из воды, водили хороводы, качались на ветвях деревьев (помните, у А. С. Пушкина: «Русалка на ветвях сидит»?), бегали по полям или, сидя на берегу, расчесывали костяными гребнями свои длинные русые волосы.

Ближайшими русалкам по духу были мавки/навки, в которых превращались души умерших некрещенными или проклятых младенцев. С мавкой можно справиться, если ее перекрестить. Вид у них был не для слабонервных: спереди человек, а сзади – спины нет и видны все внутренности.

В поле людей поджидала Полудница – воплощение полудня и возможного солнечного удара. Одетая во все белое, она оберегала хлебные поля, и горе тем, кто не боялся работать на них в самую жару: могла шею человеку свернуть, а улегшуюся поспать на солнцепеке девицу позвать плясать и загонять до полусмерти. Говорят, что она утаскивала оставленных без присмотра малышей, а детей постарше заводила в высокие хлеба, так что их потом искали всей деревней.

Но если Полудница, хоть и причиняя много беспокойства, все-таки не стремилась нанести большой вред людям, то про Лихо этого не скажешь. Наши предки представляли этот символ рока и злой судьбы в виде высокой худой одноглазой женщины, лежащей на ложе из человеческих костей. Встреча с ней была чревата потерей руки, а то и смертью неосторожного путника. Из-за своей подслеповатости она кидалась на людей, не разбирая, кто перед ней, садилась на шею и мучала несчастных до смерти. До наших дней образ Лиха дошел в основном благодаря фольклору (например, русской народной сказке «Лихо одноглазое»), но исследователи этого самого фольклора предполагают, что у сказочного персонажа мог быть мифологический прототип[17].

Немало недобрых существ поджидало людей и в лесу. Бойся не бойся, а надо было заготавливать дрова, собирать грибы-ягоды или мед, а то и просто идти на охоту. Тогда, не в пример нынешним временам, леса кишели зверьем, в том числе и довольно опасным, – волками, медведями, рысями, лосями, кабанами, турами, встреча с которыми могла оказаться смертельной. Но не меньше, чем их, люди боялись встречи с Бабой-ягой и хозяином леса Лешим.

Как и его «коллега» Водяной, Леший на зиму ложился в спячку, а с приходом весны снова начинал следить за порядком. Для пущего эффекта то мужичком-боровичком прикидывался, то вырастал выше самых высоких деревьев. Опознать его можно было по излишней волосатости, горящим зеленым глазам и по тому, что все у него было связано с «нечистой» левой стороной: левая сторона одежды запахнута на правую, обувь поменяна местами – на правой ноге левый лапоть и наоборот. Не то чтобы он ненавидел людей (иногда даже делал кому-то что-то хорошее), но четко стоял на страже интересов лесных жителей. Дерево живое срубишь, белочку ненароком обидишь, траву зазря потопчешь – и вот она, кара: испугает диким хохотом, заманит в чащобу, натравит зверье или будет кружить, не выпуская из своих владений. Чтобы спастись от его шалостей, надо вывернуть свою одежду наизнанку и обругать старика-лесовика самыми последними словами: он такое не любит.

О Бабе-яге и Кощее Бессмертном мы поговорим в «сказочной» главе, а пока чуть задержимся еще на двух компаниях, чья иностранная родня – зомби и вампиры – стала очень популярна в последние десятилетия благодаря кино и литературе.

Итак, знакомьтесь: ночной ужас – навьи и упыри (вурдалаки). Чтобы с ними не столкнуться, лучше избегать ночных прогулок по кладбищу или пребывания в бане с полуночи и до первых петухов.

Навьями издревле на Руси называли ходячих мертвецов. Люди, ставшие после смерти навьями, якшались с нечистой силой, с помощью магии искусственно продлевали свою жизнь или, наоборот, сами сводили с ней счеты, занимались черной магией, оставили важное незаконченное дело или были похоронены в неподобающем месте с нарушением ритуалов. И хотя у навьев довольно много общего с зомби, они гораздо приятнее, если можно так сказать. Навьи помнят свое человеческое прошлое, самостоятельны (в отличие от мертвецов из «Игры престолов»), неплохо соображают и иногда даже оказываются вполне приличными ходячими покойниками. Для защиты от них хорошо действуют фраза «Чур меня!», металл (например, воткнутая в дверной косяк иголка) и обереги. Они скорее не исчадия ада, а души, заблудившиеся между мирами, хотя, конечно, среди них нередко встречаются и законченные изверги[18].

Упыри и упырицы – ближайшая родня вампиров, которые тоже любят испить крови. Считалось, что ими становились покойники, в которых через сорок дней после смерти вселялись злой дух или так называемые заложные покойники, то есть люди, умершие неестественной смертью, похороненные с несоблюдением ритуалов и так далее. По ночам они восставали из могил, чтобы испить крови спящих людей. Для борьбы с этими порождениями преисподней гроб выкапывали из земли, и если покойника не коснулось тление, то ему в сердце всаживали осиновый кол, после чего тело предавали огню.

Таким образом, подытоживая разговор о низших духах, можно сказать, что они олицетворяли страхи наших предков и были выразителями их житейского опыта. Правильно поступаешь – духи тебя не тронут, пошел по кривой дорожке, а то и просто начал творить глупости (работаешь на самом солнцепеке, ушел в лес, не умея в нем ориентироваться, и так далее) – будешь наказан. Доходчиво и хорошо запоминается.

Бог, черт и уточки

Практически у любого народа есть мифы о сотворении мира. Причем эти мифы всегда очень тесно связаны с природными условиями, в которых жил создавший их народ: так, у скандинавов сотворение вселенной во многом основано на столкновении огня и льда. А появлению на свет первых великанов способствовала гигантская корова Аудумла, которая вылизала их из покрытых инеем камней (по некоторым версиям, из ледяных глыб).

Увы, нам почти ничего не известно о том, какими были мифы о сотворении мира у славян. Но в качестве утешительного приза мы можем познакомиться с версиями некоторых народов, населяющих Россию по сей день, – вполне возможно, что славяне рассказывали что-то подобное.

Например, у народов финно-угорской группы, к которым относятся финны, карелы, коми, ханты, манси, марийцы, распространены мифы о том, что земля была создана из поднятых со дна Великого моря песка и глины. Причем часто в сотворении мира принимают участие птицы: скажем, утка ныряет на дно и добывает песок для создания суши или даже сносит яйцо, которое дает начало светилам и вселенной в целом. А иногда в качестве демиургов (создателей) выступают два божества, олицетворяющих противоположности: скажем, у марийцев это верховный бог Кугу-Юмо и его злой брат Керемет. В более поздних пересказах этих мифов доброго бога обычно именуют просто Богом, а злого – чертом [19].

Если суммировать большинство легенд, то ситуация выглядит следующим образом: земную твердь создал Бог из пригоршни песка, поднятого чертом со дна моря. Трижды нырял тот на дно, но первые два раза не смог донести песок до поверхности воды, потому что либо нарушал божественный приказ и утаивал немного земли от Божьего ока, либо пытался при произнесении заклятия к имени Творца присоединить собственное. В конце концов черт все-таки принес Богу землю, спрятав часть ее за щекой. Получив желаемое, Бог создал сушу, начавшую расти в разные стороны. Но земная поверхность недолго оставалась таковой, потому что «заначка» во рту черта тоже начала увеличиваться в размерах. Боясь божественной кары, вор бросился бежать, отплевываясь на ходу. В результате на земле появились горы, овраги и прочие «погрешности» рельефа.

Спустя немного времени черт успокоился и, поняв, что наказания не последует, решил убить Бога, чтобы забрать землю себе. Дождавшись, когда Творец заснет, он попытался спихнуть его с края земли в морскую пучину, но стоило ему чуть подвинуть Господа, как земля в этом направлении многократно расширилась. Попытался подвинуть Господа в другую сторону – та же история.

Все кончилось тем, что завистливый черт то ли сам создал множество чертей, то ли подговорил восстать половину ангелов, но Господу надоела излишняя активность его помощника, и он послал архангела Михаила (или Илью-громовника) прогнать черта вместе с его последователями с небес на землю. Битва продолжалась сорок дней и сорок ночей, и падали пособники черта с неба светлыми огоньками, а оказавшись на земле, превращались в леших, водяных и прочую нечисть.

Потом на земле появились люди. У одних народов есть поверья, что они были сделаны из глины, камней и праха земного, у других – что из древесных чурок: мужчина из дубовой, женщина из ясеневой.

Инь и ян русской мифологии

Мифы – это не только рассказ о законах природы. Это философия, гораздо более глубокая, чем мы можем представить, говоря о людях далекого прошлого. Речь идет о бинарности, то есть двоичности, – одном из основополагающих принципов мифологии, который заключается в единстве двух противоположных начал. Такими друзьями-врагами могли быть, например, Стрибог и Даждьбог: бог ветра (некоторые специалисты находят много общего между ним и Соловьем-разбойником, в котором видны черты демона бурной грозовой тучи) и бог тихого солнца, несущего тепло и свет.

В целом между божествами были поделены сферы влияния: светлые создания не пытались вторгнуться в загробный мир, а темные – отправиться на небеса. К сожалению, эта благостность не распространялась на подлунный мир, мир людей, ставший своеобразным фронтиром, где между небожителями и их антагонистами нередко случались стычки.

Сюжет одной из таких битв – между Громовержцем и Змеем – лег в основу теории основного мифа, предложенной в 60–70-х годах ХХ века советскими лингвистами В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым. Изучив огромный массив информации, они пришли к выводу, что сюжет змееборства свойственен всей индоевропейской мифологии. У индийцев в ведах сражались повелитель небесного царства Индра и змееобразный демон хаоса Вритра, у греков – Зевс и Тифон, у скандинавов – Тор и Ёрмунганд, а первые мифы о битвах богов со змеями восходят вообще ко II–I тыс. до н. э. Это противостояние – символ двоичности мира: светлое – темное, день – ночь, огонь – вода, мужское – женское, правый – левый, земля – небо, порядок – хаос и так далее. Причем оно не статично: светлое может стать темным и наоборот. К этим двум началам нельзя подходить с этическими мерками добра и зла. Их двойственность – топливо, двигающее вперед мир, не дающее ему замереть в неподвижности или сорваться в хаос.

С Громовержцем в русской мифологии вопросов нет – это, конечно, Перун, с которым мы уже познакомились. Но что мы знаем о Змее?

Известный собиратель и исследователь русского фольклора А. Н. Афанасьев считал, что миф о борьбе Перуна и Змея зародился в процессе наблюдения первобытных людей за грозами. В их представлении дождевые облака – это небесные коровы, проливающие на землю свое живительное молоко. Змей пытается их похитить, и Перуну приходится вступить с ним в битву.

С точки зрения явлений природы все ясно: если гром и сверкавшие молнии были атрибутами Перуна, то клубящаяся черная грозовая туча, закрывавшая солнце, ассоциировалась у древних славян с огромным Змеем, который был настолько могуч, что однажды проглотил солнце, в результате чего на земле наступила тьма. Чтобы вызволить светило, Перуну пришлось сразиться с небесным гадом и в страшном поединке одолеть противника. В этом мифе, по мнению Афанасьева и его единомышленников, наши предки поэтично рассказали о солнечном затмении. Впоследствии образы бога и Змея трансформировались в былинные и сказочные образы богатыря и Змея Горыныча, а с развитием и распространением христианства Змею придали черты искусителя и приписали, например, способность посещать по ночам одиноких женщин.

…В другой раз Змей перегородил своим телом течение небесных вод, и Громовержцу снова пришлось вступить с ним в схватку. Таким образом, Змей каждый раз похищал что-то связанное с плодородием (Солнце, небесных коров – дождь – и даже жену Перуна, богиню Мокошь), ставя людей на грань выживания, а Громовержец возвращал украденное, не давая свершиться непоправимому[20]. Считается, что миф о битве Громовержца со Змеем, укравшим небесных коров, появился с развитием скотоводства.

Кроме невероятной мощи Змей мог извергать огонь, знал магию, разбирался в траволечении, был богат как Крез (в его сокровищнице хранилась даже живая вода) и лжив до мозга костей. Раскинув огромные крылья, он летал по небу «выше леса стоячего, ниже облака ходячего», рассыпая искры и выдыхая черный дым и пламя. Но особый страх вызывало его похожее на копье пылающее жало или, в другой версии, огненный язык.

Со временем отдельные стороны характера Змея стали настолько выпуклыми и самодостаточными, что зажили своей жизнью. Так, помимо примитивного хтонического чудовища, сражавшегося с богатырями, у лужичан (сербов) появился денежный змей, дарящий своим любимцам золото. Его «коллегу» белорусы прозвали домовым цмоком. Он тоже был готов одаривать хозяев дома деньгами в обмен на еду.

Змей не был бы таковым, если бы не обладал изрядной толикой коварства. Так, Огненный змей в разных вариантах легенд умел превращаться в прекрасного юношу, перед очарованием которого не могла устоять ни одна женщина или девица. Если это не срабатывало, то он принимал обличие мужа или жениха своей жертвы, часто умершего, и несчастная была уверена, что любит и голубит своего возлюбленного. При этом жертвы Змея быстро худели – то ли от тоски, то ли от переутомления – и либо понемногу сходили с ума, либо кончали жизнь самоубийством.

Во избежание незавидной участи погибнуть от любви к Змею можно было попытаться прибегнуть к магии. В ряде исследований, в частности, у И. П. Сахарова, приводится заговор от огненного змея, воспылавшего любовью к девушке или женщине:

«Во всем доме – гилло магал – сидела солнцева дева. Не терем златой – шингафа – искала дева; не богатырь могуч из Ноугорода подлетал; подлетал огненный змей. – Лиф лиф зауцапа калапуда. – А броня не медяна, не злата; а ширинки на нем не жемчужины, а шлем на нем не из красного уклада; а калена стрела не из дедовского ларца. – Пицапо фукадалимо короиталима канафо. – Полкан, Полкан! Разбей ты огненного змея; ты соблюди девичью красу солнцевой девы. – Вихадима гилло могал дираф. – Из-за Хвалынского моря летел огненный змей по синему небу, во дальнюю деревушку, во терем к деве. Могуч богатырь. – Шиялла шибулда кочилла барайчихо дойцофо кирайха дина. – Во малиновом саду камка волжская, а на камке дева мертвая, со живой водой, со лютой свекровью, со злым свекром. Убит огненный змей, рассыпаны перья по Хвалынскому морю, по сырому бору Муромскому, по медяной росе, по утренней заре. – Яниха шойдега бираха вилдо. – А наехал злой татарин и узял во полон солнцеву деву, во золотую орду, к лютому Мамаю, ко нехристу бусурманскому, ко проклятому бархадею. – Уахама широфо»[21].

Змей – герой мифов почти всех народов, олицетворяющий собой мудрость и магию. В Мезоамерике он превратился в Пернатого змея Кетцалькоатля, в Китае – в мудрых разноцветных драконов. В Европе чаще всего выступал в виде гигантской крылатой рептилии, умеющей изрыгать огонь, основной функцией которой было отравлять жизнь представителям рода человеческого.

Чтобы задобрить Змея, который был к тому же повелителем вод, ему приносили в жертву коней, а до того – людей, которых топили в озерах и реках. Позже, когда нравы смягчились, стали топить соломенное чучело.

Ну а в русской традиции роль Змея – антагониста Перуна – играл Велес; о его возможном змеином облике уже говорилось выше.

Может быть, именно из-за неприязни Перуна и Велеса их идолы в Киеве были разведены по разным местам? В отличие от небесного Перуна, Велес тяготел к воде, и на холме у княжеских хором ему было бы некомфортно. Да и как тогда делить лидерство? Ведь по силе они почти равны. Сделаешь идола «княжеского» Перуна вровень с идолом «народного» Велеса – Громовержцу не понравится, сделаешь фигуру скотьего бога меньше, чем Громовержца, – как бы скот не передох. Пусть уж лучше стоят поближе к своим стихиям: один к небу, другой к воде. Всем будет спокойнее.

Теперь давайте посмотрим, насколько основной миф оказался живучим. Для этого пройдемся по сказкам и былинам, взглянем на развитие образа героя и его противника – или противников.

Глава 2

Сказка – ложь, да в ней намек…

За окном взвизгивала вьюга, срывая снег с сугробов, доходивших до края окна. Мчавшиеся по небу облака то закрывали полную луну черной пеленой, то открывали ее лик. Все живое попряталось от непогоды. Тем приятнее были идущее от печки тепло, потрескивание дров и тихое поскрипывание сверчка. Саша, подперев рукой щеку, отрешенно смотрел на мечущиеся по стенам тени. Уже давно стемнело, но в доме еще не спали. К его родителям приехали гости, и до спальни мальчика доносились неразборчивые голоса, изредка – смех или звуки музыки. Спать совсем не хотелось, но родители потребовали, чтобы няня отвела ребенка в кровать, и пришлось подчиниться. Завтра, если, бог даст, будет хорошая погода, предполагалось катание на лошадях, и мальчика обещали взять с собой. Саша представил, как едет в санях по заснеженной дороге, закрытый от холода медвежьей полостью, и счастливо улыбнулся.

В комнату заглянула няня и, заметив, что Саша не спит, сокрушенно покачала головой.

– Няня, сказку! – То ли попросил, то ли приказал мальчик.

Старушка оглянулась в темноту коридора, словно проверяла, не следит ли кто за ней, и зашла в комнату, плотно притворив за собой дверь. Она любила этого непоседливого ребенка с черными курчавыми волосами как родного сына.

– А ты будешь спать после этого?

– Конечно! – Мальчик, удобнее устраиваясь, завозился в постели.

Старушка прекрасно знала цену этого обещания, но, сделав вид, что верит, села в стоявшее у печки кресло. О, она знала много сказок, иногда таких страшных, что мороз пробирал до костей, но пугать неслуха не входило в ее намерения. Вспомнив одну из историй, она поплотнее обернула вокруг плеч подаренный барином пуховый платок и начала, глядя куда-то в пространство:

– Ну, слушай. Жили-были три сестры. Сели они как-то раз прясть кудель и размечтались о том, как бы хорошо жили, если бы были царицами.

Слушал Саша рассказ о предательстве сестер, острове Буяне, царевне Лебеди и богатырях, забавной белке и плавающих по морю гостях-купцах, и расширялись стены его комнаты, вмещая в себя целый мир. Потом, спустя годы, он вспомнит сказки старой нян ьки и, полный благодарности ей, напишет:

Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком…

Если в мифах, разъяснявших древнему человеку явления природы, были закодированы явления космического масштаба – создание Неба и Земли, появление Океана и человечества, – то сказки в первую очередь содержат нравоучения, помогающие людям в обыденной жизни. Хотя, конечно, элементы мифа проникали и в сказку – и примеров этого впереди у нас будет предостаточно.

С приходом христианства надо было подстраиваться под новые реалии, и герои, решавшие задачи «прометеевского» масштаба, теперь прикинулись Иванушками-дурачками, спрятались в волшебных сказках, понятных крестьянам, редко выбиравшимся даже на ярмарку в соседний город. Миф стал отцом сказки, которая унаследовала от него веру в сверхъестественные силы, разумность природы, говорящих животных, оборотней и многое другое… В ней оживают обрызганные живой водой покойники, навевая мысли о живительной силе проливаемых на землю струй весеннего дождя. Странствия шаманов в мир духов и призраков превращаются в хождение в тридевятое царство и так далее. Кстати, что такое тотем? Это довольно многогранное понятие, но обычно под тотемом понимают какое-либо животное (а иногда даже растение, явление природы или предмет), которое считается родоначальником некоего народа, рода или племени. Проявления тотемизма до сих пор очень сильны, например, у некоторых представителей коренного населения Америки, где названия «племя Волка», «племя Ворона» или «племя Черепахи» вполне обыденны. Отношение к тотемам у разных народов различалось. Где-то считалось недопустимым наносить вред животному, которое является тотемом племени или рода; где-то, напротив, употребление тотема в пищу могло принести дивиденды в виде дополнительных сил или способностей. Популярность медведя как персонажа русских народных сказок заставляет предполагать, что это животное в древности было одним из славянских тотемов. Правда, судить о степени развития тотемизма у славян крайне сложно из-за нехватки источников. Иногда животное, с которым чаще всего изображается то или иное божество (или в которого оно умеет превращаться), тоже называют тотемным.

Герои сказок часто обращаются за помощью к силам природы – Солнцу, Месяцу и Ветру, – и те помогают советом, подсказывают, куда надо идти, чтобы найти разыскиваемого человека или предмет. Многочисленные сказочные истории о том, как тот или иной персонаж оборачивается то волком, то комариком, скорее всего, тоже наследие мифа.

Сказка говорит о важных вещах простым языком, рассказывая о том, «что такое хорошо и что такое плохо», на уровне, понятном даже детям. С некоторой натяжкой можно сказать, что сказка – это мифологический научпоп.

Миф – это иносказательное разъяснение непонятных человеку, но при этом вполне реальных природных процессов, представленных в виде могущественных богов. Позднее к ним добавились герои-полубоги и их приключения. Волшебная сказка – повествование, пропитанное магией, хотя у главного героя магические способности обычно отсутствуют. Если в мифах фигурируют могущественные боги и герои, то в волшебных сказках – в первую очередь люди, будь то Иван-царевич, Иван – крестьянский сын или ремесленник Никита Кожемяка, ухитрившийся появиться не только в сказках, но и в былинах.

Если миф рассказывает в первую очередь про законы мироздания, то сказка учит нас обращать внимание на важные вещи через жизненный опыт героев. Будут ваша семья, ваш род дружными – вытащите репку, сбежите из-под защиты родного дома – попадете, как Колобок, лисе на зубок. Доверитесь волку, как Красная Шапочка, – обретете массу проблем не только для себя, но и для ни в чем не повинной бабушки.

Бывало, что сказка терпела гонения от власти, которая подозревала в народном творчестве скрытую крамолу и насмешку над церковью. В Древней Руси она приравнивалась к колдовству и гаданиям. В основном рассказчиками сказок выступали странствующие скоморохи, законопослушность которых всегда была под большим сомнением. Царь Алексей Михайлович объявил им войну, считая исполняемые «народными артистами» сказки и песни «бесовскими игрищами» (хотя сам держал сказочника для рассказывания ему баек на сон грядущий). Светскую власть поддерживала власть духовная. Еще святой Иоанн Златоуст жаловался: «Смех делает слабыми узы целомудрия, смех отталкивает, смех не воспоминает о страхе Божием, смех не боится угрозы геенны, смех – путеводитель блуда, шутливость – изобличение необузданного человека, смехотворство производит то, что мы впадаем в беспечность, смехотворство – повод к презрению»[22]. В принципе, недовольство церкви скоморохами было не лишено основания: острые на язык бродяги в своих выступлениях подчас не щадили ни бояр, ни священнослужителей[23].

Сказки – и народные, и авторские – имеют много жанров: о животных, волшебные, бытовые… Оставим на время проделки Лисы Патрикеевны и попа с его работником Балдой. Наша цель – волшебная сказка, повествующая о чудесных приключениях героя, идет ли он охотиться на жар-птицу, стучится ли в избушку Бабы-яги или сражается с Чудом-юдом на Калиновом мосту. Ее действие происходит в чудесном волшебном мире, который живет по своим правилам, идущим поперек реальных законов мироздания. Животные разговаривают, герои умирают и возрождаются, персонажи летают по воздуху, а дети растут не по дням, а по часам.

Мир волшебной сказки четко поделен на свой, условно реальный мир, «некоторое царство, некоторое государство», с которого начинается путь героя, и чужой, «потусторонний», «тридевятое царство, тридесятое государство». Туда герой отправляется волею обстоятельств. Обычно под этим определением понимается потусторонний мир или иное опасное место, в котором, например, проживает и свирепствует некое чудовище. Попав туда, герой приобретает новые знания и умения, чтобы после возвращения в мир живых справиться с делом, на которое до этого у него не было сил.

Самый распространенный сюжет волшебной сказки – путешествие героя либо в поисках пропавшей возлюбленной, либо по приказу самодура-царя за каким-нибудь артефактом. В пути он сталкивается с представителями враждебного мира, будь то Кощей Бессмертный, Змей Горыныч или кто-то еще.

Для того чтобы узнать, где искать возлюбленную, герою приходится обратиться к Бабе-яге. Поупрямившись немного (иногда надо исполнить для нее какое-либо поручение), старуха указывает ему нужное направление. Трижды герой пытается похитить возлюбленную, но Кощей каждый раз настигает беглецов и отбирает ее. Иван отправляется ее разыскивать, по дороге спасая различных животных – впоследствии они станут его помощниками или даже спасут ему жизнь. Смерть Кощея находится в тайном месте, и только с помощью волшебных помощников (например, говорящих волка, сокола и щуки) Ивану удается добыть заветную иглу, в которой заключена смерть Кощея, убить супостата и спасти свою любимую.

Часто в сказках звучит мотив тройного повторения: герой совершает три путешествия по царскому приказу, трижды дерется с врагом и трижды использует волшебные артефакты, чтобы уйти от врага.

За редким исключением сказки счастливо заканчиваются свадьбой, о которой рассказчик вспоминает с удовольствием: «И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Однако не все так ладно да складно в волшебном мире. Сказки, которые мы слышали в детстве, очень сильно смягчены. Изначально они были гораздо суровее. Неадаптированные версии сказок более жестоки и часто имеют эротический подтекст, не предназначенный для детских ушей. Кроме того, у многих народов – и у славянских в том числе – существовали ограничения на рассказывание сказок, связанные с временем года и суток. Например, в Японии всячески порицалось рассказывание сказок днем, когда все приличные люди работают в поле или по дому: время на сказки в этот час есть только у бездельников. В России самым подходящим для сказок временем были зимние Святки – период буйства нечистой силы. А все потому, что одной из главных тем, вокруг которых вращалось повествование, были представления о смерти. Вернее, о жизни и смерти – и о переходах между этими двумя мирами[24].

«Испытай: кто ты – трус иль избранник судьбы…»

К числу самых популярных трудов по теории сказки относится работа известного русского фольклориста Владимира Яковлевича Проппа «Исторические корни волшебной сказки»[25].

В ней высказывается интересная теория: путь многих героев волшебных сказок имеет в своей основе древнюю тему инициации, то есть обряда посвящения юношества во взрослую жизнь, когда вчерашние мальчики должны были доказать, что стали настоящими охотниками и воинами и смогут принести пользу племени. Подобные обряды имели место в древности практически у всех народов мира. Для этого подростки проходили очень тяжелые испытания. Не сдавшие «экзамен» подчас умирали. Нравы в те времена были гораздо суровее нынешних: люди с примитивными орудиями труда должны были в поте лица обрабатывать скудные клочки земли, сражаться с соседями за собранный урожай, защищаться от хищников… Поэтому испытаниям, которые должны были выявить сильные и слабые места вчерашних детей, придавалось большое значение.

Что представляли собой обряды инициации? Везде были свои тонкости. Например, на разных континентах у племен, промышлявших охотой, мальчики, чтобы доказать, что они достойны называться мужчинами, должны были самостоятельно добыть опасного зверя. Где-то мальчиков просто заводили в чащу и оставляли на произвол судьбы в расчете, что те, кто готов ко взрослой жизни, смогут найти себе пропитание и построить временное жилище, чтобы через определенный срок вернуться в племя уже полноценным его членом и получить взрослое имя и разрешение взять жену. Для людей, привыкших делать все «всем миром» и полагаться на помощь рода, это было очень тяжелое задание. Но помимо такой, чисто практической, стороны в обрядах часто была еще одна – сакральная. За нее отвечали жрецы и прочие «связные» между людьми и сверхъестественными силами. Именно они произносили все необходимые словесные формулы и совершали действия, которые должны были окончательно завершить переход ребенка (вернее, уже не ребенка) из одного состояния в другое. Человек как бы умирал в одном состоянии и воскресал в другом – в данном случае в обличье взрослого воина. Например, у некоторых племен Африки, Азии и коренных народов Америки это отмечалось нанесением «художественных» шрамов или татуировок. Подобные процедуры часто совершались в специальных хижинах, куда в обычное время просто так было не войти: ведь в них происходило таинство перехода. Судя по всему, подобные обряды практиковались и у славян, но об их деталях мы можем только догадываться.

А теперь давайте подумаем: какое обличье приняли эти «хижины для инициации» в народных сказках? Вспомните, чья избушка стоит на опушке леса (вариант – в самой его середине), причем обязательно повернутая к пришельцу задней стенкой? Правильно, Бабы-яги! И обойти ее никак нельзя. Можно только потребовать: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!» Возникает вопрос: что же мешает Ивану-царевичу обойти относительно небольшую постройку и войти в нее с другой стороны? А дело в том, что Баба-яга – не простая старушка, а страж потустороннего мира, и ее избушка – это контрольно-пропускной пункт на его границе.

То есть герой, заходя в жилище старухи, отправляется в царство мертвых. Не зря же он на все ее расспросы требует, чтобы она его в баньку сводила, накормила-напоила и спать уложила, то есть совершила действия, которые выполняются во время похорон, начиная с обмывания покойника и заканчивая едой-выпивкой на его поминках. В сказках, где фигурируют дети, Баба-яга часто пытается попавших в ее домик ребят посадить на лопату и засунуть в печь – то есть опять дело идет к смерти.

Вид у избушки соответствующий: она окружена тыном из человеческих костей с насаженными на них человеческими же или конскими черепами, из глаз которых по ночам бьет яркий свет. Вместо засовов на воротах человеческие руки, вместо замка – челюсти.

Про курьи ножки тоже не зря поминают сказочники: когда-то людей хоронили в так называемых домовинах – похожих на небольшие домики сооружениях, стоящих на столбах или высоких пеньках[26]. Вот вам и курьи ножки, которые отнюдь не куриные, а закопченные (окуренные), чтобы внутрь не лезли грызуны и насекомые! Что там Хеллоуин с его тыквами! И вот в такое жуткое место приводили вчерашних мальчишек, чтобы они, пройдя инициацию, вернулись в деревню полноправными членами племени.

После прохождения инициации новый член племени мог или вернуться в деревню к родителям, или на какое-то время уйти в так называемый мужской дом и вступить в братство – у разных народов бытовали разные правила. Такое решение поощрялось, поскольку сплачивало юных воинов, что было дополнительным преимуществом во время войны с соседями. И хотя все, что происходило в этом доме, было окружено тайной, девушки туда допускались и могли даже стать временными женами кого-то из «братьев». Было только одно условие: при уходе из «мужского» дома девушка тоже должна была пройти инициацию, чтобы стать «сестрой» его обитателям и сохранить в секрете все, что она там видела. Отзвуки подобной традиции сохранились, например, в «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях» А. С. Пушкина, который был знатоком русского фольклора. О правилах инициации и обо всем, что с ними связано, в частности, пишет В. Я. Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки».

Девочки у многих народов тоже проходили инициацию, но, разумеется, не такую страшную – им было достаточно продемонстрировать свое умение вести домашнее хозяйство. Судя по всему, у славян дела обстояли именно так. Убедившись в готовности девиц к самостоятельной – вернее, замужней – жизни, матери дарили им веретена, прялки и кокошники. Затем начинался поиск подходящего мужа.

Отголоски обрядов инициации сохранились и в наше время, но они уже носят по большей части праздничный характер: последний звонок, принятие присяги, посвящение в студенты – вот самый очевидный их перечень в XXI веке. Особенно много ритуалов сохранилось в армии и в существующих доныне тайных обществах. А у некоторых народов – например, в коренных племенах Африки и Австралии – обряды инициации остались почти такими же, какими были тысячи лет назад…

Евгений Соколов. Открытка из серии «Сказочные типы». Леший. 1917 г.

Основной миф в волшебной сказке

Раз сказка – наследница мифа, то и Перуну со Змеем в ней нашлось место. Теперь Громовержца кличут, например, Иваном-царевичем (в былинах его черты приобретали некоторые русские богатыри), а у Змея прибавилось прозвище Горыныч, говорящее в первую очередь о его умении извергать огонь, то есть гореть. Характерной особенностью Змея Горыныча служит наличие трех, шести, девяти или двенадцати голов, которые к тому же могут отрастать, если герой срубил какую-нибудь из них в бою.

Живет Змей в пещере, расположенной за Калиновым мостом, перекинутым через зловонную реку Смородину, отделяющую мир живых от мира мертвых. Да, ее название произошло не от вкусных сладких ягод, а от слова «смердеть». А у Калинова моста не растет калина – он раскален добела, и пройти по нему могут только герои.

Когда Змей не сражается с героем, то летает по Руси в окружении грозовых туч и похищает юных дев, унося их в свои владения. Он неплохо себя чувствует и в небе, и на земле, и под землей, то есть в пещере, где у него хранятся несметные богатства, включая живую воду, молодильные яблочки и плененную царевну. Там же живет и его многочисленное отродье. Таким образом, он одновременно связан с огнем и с водой.

Кстати, кто такой герой? Ранее эти персонажи мифов уже упоминались вкратце, разовьем тему подробнее. В древних мифах (в качестве примера приведем древнегреческие, так как они наиболее полно дошли до наших дней) героем обычно именовался персонаж частично божественного происхождения. Например, героем был Геракл, сын Зевса и смертной женщины по имени Алкмена. Иногда богом (богиней) был кто-то из дедов и бабок героя. Конечно же, герои отличались красотой, силой и были могучими воинами. Единственное, что отличало их от богов, – смертность. С течением времени понятие «герой» перестали относить исключительно к тем, у кого в родословной имелись небожители: теперь достаточно было совершать подвиги, защищать родную землю и соплеменников.

Вечным противником Змея выступает Иван-царевич – идеал мужчины, рыцарь без страха и упрека: красивый, умный, смелый, сильный… В функциональном смысле он брат-близнец Ланселота или Арагорна. В некоторых сказках он умирает и воскресает – например, будучи убит злыми и жадными родственниками, а потом воскрешен живой водой. Эти сюжеты тоже могли перекочевать в сказки из древних мифов – вспомним Ярилу и Осириса.

В поисках возлюбленной или ценного артефакта, ради которого совершается путешествие, Ивану-царевичу приходится отправиться в потусторонний мир, то есть умереть, а затем, добившись своих целей, вырваться из лап смерти.

Но наш герой тоже не безгрешен: иногда в нем берет верх темная сторона, и Иван-царевич делает поступки, несовместимые с репутацией героя: то хвастается без меры, то совершает глупости, не слушая добрых советов. Так, в сказке «Иван-царевич и Серый Волк» он не может удержаться, чтобы не утащить вместе с жар-птицей и златогривым конем золотую клетку и уздечку, хотя Волк настоятельно просил этого не делать.

Существует несколько сюжетов, связанных с противостоянием Змея Горыныча и его противника Ивана-царевича. Иногда Горыныч успешно использует свои способности к оборотничеству и обольщению красавиц, перешедшие к нему от мифического Змея вместе с остальными талантами: выше уже упоминался основной миф с развитием образа Змея. Чтобы разделаться с Иваном-царевичем, он, например, превращается в красивого юношу и влюбляет в себя сестру героя, которая по его наущению пытается извести брата.

В сказке «Иван-царевич, его сестра и Змей Горыныч» главный герой конфликтует аж с двумя змеями. Сказка, скорее всего, собрана из двух частей. Более того, в ней Иван-царевич встречается с двумя Бабами-ягами, что странно: обычно бывает одна, редко – три, но тем интереснее…

Иван Билибин. Змей Горыныч. Открытка издания «Общины св. Евгении». 1912 г.

Итак, жил-был царь, и были у него сын Иван да дочь. Прознали они, что в соседнем царстве вымер город, и Иван решил в нем поселиться. Не хотел царь отпускать сына, но тот все-таки ушел, а за ним и сестра увязалась.

Долго ли, коротко они шли, пока не набрели в чистом поле на избушку Бабы-яги. Приветила их старуха, пустила переночевать, а на следующий день перед уходом Ивана-царевича подарила ему синий путеводный клубочек, собаку и предупредила, что будут у него из-за сестры неприятности.

Пошли Иван-царевич с сестрой дальше и набрели еще на одну избушку Бабы-яги. Та тоже накормила их, напоила, спать уложила, а наутро подарила Ивану еще одну собаку да волшебное полотенце, которое – заверни угол – превращается в мост, и тоже предупредила гостя насчет его сестры. Но разве кто слушает наставников?

Дошли брат с сестрой до реки. Пригодилось тут Ивану-царевичу подаренное полотенце, перекинулось мостом через водный поток, и они перешли на другую сторону. А тут и до города рукой подать. Только Иван пошел на охоту с собаками, как прилетел Змей Горыныч. Ударился о землю и превратился в писаного красавца. Влюбилась в него сестра Ивана, и стали они думать, как Ивана-царевича извести. Прикинулась сестра больной и потребовала, чтобы брат принес ей волчьего молока, в надежде, что волчица его загрызет. Делать нечего – пошел Иван-царевич в лес, хотел волчицу убить, да пожалел. За это она не только молока ему дала, но и волчонка подарила. На следующий день сестрица уже медвежьего молока попросила, но и тут Иван-царевич вернулся с молоком и медвежонком. То же повторилось и на третий день, и принес Иван-царевич домой львенка.

Приуныла тут сестра, а Змей ее подначивает: отправь брата за мучной пылью на мельницу в тридевятое царство. Заперта она на двенадцать железных дверей, которые открываются только раз в год, да и то на очень короткий срок. Авось не успеет брат выскочить. Делать нечего: отправился Иван за мучной пылью со своей сворой. Все успел собрать и даже на улицу выскочить, а звери чуть задержались и оказались запертыми. Пришел Иван-царевич домой один, а Змею Горынычу только этого и надо – съесть его собирается. Но юноша схитрил: сказал, что перед смертью хочет помыться, и тянул время, пока его свора не прогрызла все двенадцать дверей и не примчалась спасать хозяина. Разорвали звери Змея Горыныча, а брат наказал сестру, посадив в каменный столб у дороги. Кинул ей охапку сена и поставил два чана: один с водой, другой порожний. Мол, когда съешь все сено, выпьешь всю воду, а другой чан заполнишь слезами, тогда, возможно, тебя прощу. Сказал – и пошел дальше.

Приходит он в город и узнает, что повадился двенадцатиглавый змей в тех краях людей пожирать: то с одной стороны города ему человека подай, то с другой. А нынче придется царю единственной дочерью пожертвовать. Иван-царевич такого стерпеть не смог и отправился спасать царевну. Начался меж ним и Змеем бой. Звери его поддержали: разорвали врага на мелкие клочки.

Вырезал Иван-царевич у змеиных голов языки, отпустил свору погулять, а сам положил голову на колени царевне да и заснул. А тут, как на грех, мимо водовоз проезжал. Узнал о случившемся и захотел воспользоваться плодами чужой победы: убил спящего Ивана-царевича, а царевну запугал, чтобы она подтвердила, будто это он победил двенадцатиглавого змея.

Прибежали звери с прогулки, глядь, а хозяин мертвый лежит и воронье над ним кружит. Поймал тогда лев вороненка и потребовал за его жизнь, чтобы ворон принес ему живой и мертвой воды. Тот вскоре вернулся с двумя полными склянками. Оживили звери Ивана-царевича и пошли вместе в город, а там народ гуляет: празднует свадьбу царевны с водовозом. Тут Иван-царевич рассказал, как было дело, и показал отрезанные змеиные языки. Царевна подтвердила его слова. Водовоза казнили, а Иван-царевич женился на царевне, простил раскаявшуюся сестру, и стали они вместе жить-поживать, добра наживать, лиха избегать…

Как видите, здесь явственно звучит тема основного мифа – битва Ивана-царевича со Змеем, причем Змей совмещает сразу два своих обличья: хтоническое чудовище и искуситель.

Ипостасью Ивана-царевича является Иван-дурак, который, на первый взгляд, не имеет с царским сыном ничего общего. Чаще всего это младший из трех братьев, имеющий к тому же низкий социальный статус: он сын простых старика и старухи, крестьянский сын или сын вдовы. Родня над ним потешается, бьет и даже пытается убить, но на поверку герой оказывается самым умным, сильным и порядочным. Искренность и доброта Ивана-дурака привлекают к нему преданных помощников, помогающих ему справиться со всеми бедами. Да и сам герой не промах, просто мыслит не в привычной нам парадигме: берет, например, вместо денег щенка или котенка, которые впоследствии спасают ему жизнь. В конце концов Иван-дурак обретает главный приз: становится писаным красавцем, женится на царевне и получает полцарства в придачу. В общем, доказывает, что он достоин звания Ивана-царевича. Глупость – это его маска, так же как маска дурака у скомороха, который под личиной глупости мог изрекать истину.

Могучий богатырь – еще один персонаж, близкий к Ивану-царевичу. Да, о богатырях обычно рассказывают не сказки, а былины, но и в сказочном антураже они тоже встречаются. Пример – Кирила (Никита) Кожемяка. В «Повести временных лет» упоминается юноша-кожемяка, поборовший печенежского богатыря. Он был так силен, что мог у пробегавшего мимо быка голой рукой вырвать из бока кусок кожи вместе с мясом.

Существует сказочный сюжет, рассказывающий о дочери киевского князя, украденной Змеем. Девушка была так хороша, что похититель в нее влюбился и признался, что никого на свете не боится, кроме некоего Кожемяки, который вымачивает в Днепре одновременно двенадцать бычьих кож. Княжна тут же послала отцу голубя с запиской, в которой просила найти богатыря. Посланцы от князя явились к Кожемяке в тот момент, когда тот мял двенадцать кож. От неожиданности он вздрогнул и все их разорвал. Рассердился Кожемяка на незваных гостей и отказался спасать княжну. Но князь пошел на хитрость: послал умолять его малых деток, и богатырь не смог им отказать. Долго дрались Кожемяка со Змеем. В конце концов Кирила убил Змея и освободил княжну. С той поры урочище, где жил богатырь, стало называться Кожемяками. Есть и другой вариант конца этой истории, по которому Кожемяка, победив супостата, впряг гада в соху и пропахал борозду от стольного Киев-града до Черного моря, где Змей издох – то ли утонув, то ли упившись воды. Так в народном творчестве обыгрались Змиевы валы – древние оборонительные сооружения по берегам притоков Днепра.

О невероятной силе богатыря из народа рассказывается в сказке «Иван – крестьянский сын и Чудо-юдо». История такова: в некотором царстве прошел слух, что появилось страшное Чудо-юдо, которое несет людям разорение и смерть. Сразиться с ним вызвались трое братьев-крестьян. По пути к речке Смородине заехали они в разоренную деревню, где в живых осталась одна старушка, которая рассказала им о бесчинствах, творимых Чудом-юдом, и указала путь, куда им направиться.

Добравшись до места, братья решили дежурить у Калинова моста через реку Смородину, чтобы не допустить Чудо-юдо на Русскую землю. Вот только старший и средний из них, уйдя в дозор, благополучно все проспали, и младшему, Ивану, пришлось вместо них убивать шестиглавого и девятиглавого змеев. На третью ночь собрался он на дежурство и попросил братьев не спать, а как только услышат свист, выпустить его коня и самим спешить на помощь.

Встретились Иван и двенадцатиглавый змей, стали биться. Не может Иван с чудовищем справиться; а его братья спят в избе и ничего не слышат. Пришлось Ивану бросить в избу сначала одну свою рукавицу, потом другую; в доме стекла повылетали, крыша развалилась, а братьям все нипочем. Только когда от удара богатырской шапки, брошенной Иваном, стены закачались, проснулись они и бросились на помощь. Убил Иван с помощью верного коня двенадцатиглавое чудовище, а его останки выбросил в Смородину.

Братья отправились сны досматривать, а Иван прокрался к терему Чудо-юда и стал подслушивать, о чем его домочадцы говорят. А змеихи месть замышляют: одна хочет на пути братьев напустить на них жару, а сама в колодец превратиться. Вторая – в яблоню, третья в мягкий ковер с подушками, мол, захотят братья ими воспользоваться – тут их смерть и настигнет. А мать чудовищ без затей грозится братьев догнать и сожрать. Но ничего у змеих не вышло, потому что подслушавший их разговор Иван порубил мечом колодец, яблоню и ковер, а старой змеихе братья в раскрытую пасть соли накидали, а потом в кузнице спрятались за двенадцатью железными дверями. Пока змеиха их языком пролизывала – устала, тут Иван – крестьянский сын выскочил из кузни, схватил ее да так ударил о землю, что она рассыпалась в прах. А Иван с братьями вернулись домой, стали жить-поживать да поле пахать.

В приведенном пересказе слышатся одновременно мотивы и волшебной сказки, и былинного эпоса. С одной стороны, здесь присутствуют волшебный помощник – конь, старушка, в которой угадывается Баба-яга, Чудо-юдо – брат Змея Горыныча и магия змеих, с другой – невероятной силы богатырь, отправившийся защищать Русскую землю от супостатов. Но о богатырях речь еще впереди…