Тебе следует знать, что отношение деятельного разума к этому <материальному> разуму похоже на отношение света к прозрачному, а отношение материальных форм к этому разуму похоже на отношение цвета к прозрачному. Действительно, как свет есть совершенство прозрачного, так и деятельный разум есть совершенство материального. И как прозрачное приводится в движение цветом и получает его, только когда оно светит, так и <материальный> разум получает умопостигаемые <образы> мира сего, только когда он совершен и просвещен <деятельным> разумом.
2 Ұнайды
«Я мыслю и, чтобы мыслить, иду на риск безумия».
1 Ұнайды
проблема уже не в том, что человек не мыслит, а в том, что разум находится не там, где чувствует чувствующий индивид, не там, где любит тело, не с ним. Проблема, можно сказать, в том, что разум не чувствует.
1 Ұнайды
второе значение слова heimlich, то есть «знакомое», — это «спрятанное, скрытое», и что с этой точки зрения unheimlich и heimlich связывает не оппозиция, а, скорее, деривация
1 Ұнайды
совпадение в Фоме Аквинском Я с Я-идеалом [201].
Всё это, однако, не делает его ребенком или дикарем. Аверроизм — не детство европейской психики, не какое-то незрелое и примитивное состояние, вслед за которым придет цивилизация. Если он архаичен, то в буквальном смысле — как начало [202]*, не отжившее, а сохраняющееся под спудом.
Прежде всего Аверроэс страшит как corpus [203]* — один из тех corpus, от которых оттолкнулась, чтобы проложить свой курс, латинская мысль, не порвав с ними и не забыв их насовсем. Как corpus и, конечно, как система.
Система — не учение. В терминологии Фуко образца 1966 года система — это нечто предшествующее нам, поддерживающее и пронизывающее нас. В этом смысле ноэтика Аверроэса страшит как одна из самых смелых разработок самой системы мысли в трех измерениях: чистая возможность, приобретение, полное действие.
По существу, Аверроэс предлагает концепцию разума как формы рода человеческого и общей возможности мыслить, которая, как ни парадоксально, требует от неполного индивида постепенной — через усвоение и с оглядкой на свои образы — самоуниверсализации. Материальный разум обладает единством и общностью прозрачного, воздуха, воды; он — всеобщая основа возникновения мыслимого, распределенного между всеми людьми в виде единичных потенциальностей, реализуемых каждым своими делами, в меру собственной энергии и с риском неудачи. Через все искажения, продолжения, варианты аверроизма его жуть, склоняемая на все лады, идет отсюда — из всякий раз возобновляющегося разрыва между этой незапамятной основой и точечной силой, которая вырывается из нее, но вместе с тем ее поддерживает и так или иначе вновь к ней приводит.
Все эти «Триумфы» и «Апофеозы» Фомы Аквинского отображают топику. Задумчивый Аверроэс внизу — это Оно, вытесненное, и его симптом. Он — как подземный толчок, отвергнутое представление, невроз латинян: его меланхолия, его тревожный сновидный образ нарушает совпа
Аверроэс страшит латинян. Он вселяет в них ужас, как давняя, знакомая, но ушедшая в глубину реальность, которая вдруг снова поднимается вверх и начинает упрямо напоминать о себе. Это значит, что он им не посторонний, не какой-то неведомый противник, враг или варвар у границ. Дело не в отступлении или сдерживании ислама; война и география тут ни при чем. Присмотримся к истории, вникнем в смысл текстов, окунемся в поток, в единство живой мысли, и станет ясно: Ибн Рушда, переведенного на латынь, читали и каким-то образом «понимали» все представители схоластики, из которой выросла наша современность. Поэтому когда он оказался исключен, это не было отпором вторгшемуся инородцу — всё произошло внутри. Отторгнутый Аверроэс был для Европы примерно тем же, чем вытесненное, по Фрейду, является для Я, — «чужой страной, внутренней заграницей»
То, что делает влечение влечением, не антижизненно, а антиличностно; в повторении Мысли выражается не желание вернуться к неорганическому, то есть к смерти, а желание обойти, перекрыть скудные пределы единичной жизни.
Типично аверроистский принцип — личность не в счет. Никого не оправдывает его личность, его особенность. Никто не избран — даже если избранные нужны. Важен род человеческий — надындивидуальное постоянство действительного умопостигаемого, не требующее ничего, кроме непрерывной последовательности любых человеческих тел. Пусть человек умер — да здравствует Человек! Такой рефрен слышится в вечности разума, а в нем дает о себе знать демоническая эротика безличной материи.
Смерть гилеморфической смеси несет не что иное, как дающая о себе знать там же, где она страдает, но лежащая глубже нее позитивная сила — сила желания материи мира соответствовать актуальной полноте своего Первоначала. Если существо слабеет, изнуряется и гибнет, то потому, что в основе всего силится обожествиться возможность вещей. Говорить о негативности, о возврате к неживому, к смерти мало, ибо в смерти индивида проявляется всеобщая «жизнь» материи как потенции всех возможных форм. Танатос сущего — это эрос глобальной материи.
Вот о чем говорит навязчивое ноэтическое повторение, вот что возмущает латинян — которые, впрочем, читали текст Аверроэса невнимательно.
Материя не стремится к форме. Она стремится к форме и к потере формы, что подтачивает и в итоге рушит все ее союзы. Не то чтобы сплоченное сущее само, вопреки всему, стремилось распасться, но что-то в нем жаждет распада