проблема уже не в том, что человек не мыслит, а в том, что разум находится не там, где чувствует чувствующий индивид, не там, где любит тело, не с ним. Проблема, можно сказать, в том, что разум не чувствует.
2 Ұнайды
Тебе следует знать, что отношение деятельного разума к этому <материальному> разуму похоже на отношение света к прозрачному, а отношение материальных форм к этому разуму похоже на отношение цвета к прозрачному. Действительно, как свет есть совершенство прозрачного, так и деятельный разум есть совершенство материального. И как прозрачное приводится в движение цветом и получает его, только когда оно светит, так и <материальный> разум получает умопостигаемые <образы> мира сего, только когда он совершен и просвещен <деятельным> разумом.
2 Ұнайды
«Я мыслю и, чтобы мыслить, иду на риск безумия».
1 Ұнайды
второе значение слова heimlich, то есть «знакомое», — это «спрятанное, скрытое», и что с этой точки зрения unheimlich и heimlich связывает не оппозиция, а, скорее, деривация
1 Ұнайды
Об этом говорил уже Шеллинг, и Фрейд подхватывает его мысль: «Жуткое — это всё, что должно было остаться тайным, скрытым, но обнаружилось»
Unheimliche — не что-то, отличное от знакомого по существу, в некоем вневременном, объективном и застывшем смысле. Это что-то, прежде, когда-то знакомое, но вытесненное, преодоленное и возвращающееся к нам незнакомым. Иначе говоря, Unheimliche — действительно незнакомое, но вовсе не потому, что оно нам вообще не знакомо, а потому, что оно нам уже не знакомо. Вот первая находка Фрейда: «Жуткое — это та разновидность пугающего, которая восходит к давно известному, знакомому» [11]. Что же это? «Скрытое-родное (Heimlich-Heimisch), подвергшееся вытеснению и вернувшееся из него» [12].
До космологического, биологического, затем психологического унижения произошло другое унижение — самой сущности человека, тем более чувствительное оттого, что ничто подобное его не предвещало. Это унижение нуса, разума, унижение ноэтическое. У истоков его стоял Аверроэс. Именно он нанес первый удар по нарциссизму человечества.
По Аверроэсу, мыслить — значит для человека «соединяться» с умопостигаемым через свои образы (из которых умопостигаемое выделяется) и тем самым формально соединяться с деятельным разумом, родителем действительного умопостигаемого. В каждом акте мысли, в каждом абстрагировании понятия внешняя исходно субстанция, каковой является деятельный разум, не остается чуждой мне как некий деятель вовне, а становится отчасти моей формой, то есть тем, что определяет, конституирует меня в самом моем бытии. И чем больше я мыслю, говорит Аверроэс, тем больше с нею соединяюсь; чем больше я мыслю, тем больше меня оформляет деятельный разум, так что движение познавательного усвоения приобретает безусловно онтологическое значение. Мыслитель не просто приумножает свое знание, свое когнитивное содержание — он движется к полной завершенности сущности, начальным состоянием которой является «материальный» разум, разум нашего детства.
Познавать самого себя не значит всматриваться в себя, пусть даже в свою человечность, — это значит быть «становящимся разумом истины» [9], а истина не что иное, как другое имя Христа, так что самопознание, по мысли Соловьёва, предполагает самозабвение ради слияния с Богом.
В сердцевине Человека или, вернее, в его высшей точке, говорят латиняне (и, шире, люди Запада), должен иметь место его Разум; однако, если следовать мусульманскому философу или русскому религиозному мыслителю, нужно, наоборот, признать наличие «разума», который не принадлежит человеку напрямую. Нужно вывести человека вовне себя. Латиняне, опираясь на связь между «разумом» и «зрением», негодовали: «Аверроэс выколол нам глаза!» А Соловьёв? Мы должны по примеру Одиссея, пишет он, выколоть глаза тщеславной западной мысли (сравниваемой, конечно же, с Полифемом) и дать ей тот же ответ, что некогда дал он: мыслящий субъект — никто!