автордың кітабын онлайн тегін оқу Сердце самой темной чащи
Посвящается Юлии Стрелкиной,
другу и музе
Глава 1
Порыв ветра хлестко ударил по лицу, освежил мелкими, но частыми каплями, отчего не только платье, но и волосы разом сделались воглыми и тяжелыми. Хотелось вернуться в избу, сесть поближе к печи и почувствовать, как холодная, неуютная ткань прямо на теле становится теплой, как поднимается от нее едва заметный при свете лучинки пар.
Василиса вздохнула, поплотнее запахнула на груди потяжелевший от воды мамин платок, прижимая под ним озябшей разом рукой куколку. В том-то и беда, что ни лучинки, ни огня в печи не осталось. Порыв ветра, распахнувший дверь, что не закрыла на засов вернувшаяся позже всех Власта, как по волшебству затушил не только тоненькую лучинку, но и очаг. Василиса, ожегшая пальцы, когда пыталась спасти хоть одну искорку, была грубо окликнута мачехой:
— Непутеха, дверь закрой! Вот же безрукая!
Василисе бы напомнить, что сама она, едва стемнело, была уже на лавке, дальше всех от еле светящей в сумерках лучины, и, не позволяя себе протереть уставшие глаза, пряла пряжу. Пальцы сводило от монотонной работы, вот и не поймала огонек, лишь зря обожглась. Но она промолчала и поскорее закрыла дверь да подперла ее бревнышком, чтобы тепло не вышло из темного дома.
— Вот совсем ты батюшку не ждешь, как я погляжу, — усмехнулась Власта. Она поспешно отложила кружева, за которые ее посадила мать, и завернулась поплотнее в стеганое одеяло. Рядом и Белолика бросила чулки, тихонечко хихикая. — Дверь вон как крепко запираешь.
Василиса больно прикусила губу, но промолчала. Только мамину куколку на ощупь отыскала и, также не глядя, пальцами по личику ее пробежалась. Успокоилась.
Ей бы и сказать, что батюшка в такую погоду с постоялого двора не уедет: товары не рискнет погубить. Его же Милица тогда мытьем да катаньем со свету сживет. Уж больно из избы она мечтает в хоромы перебраться, чтоб и терем светлый над горницей, и наличники резные.
Как она это батюшке представляла, уж на что Василиса свою мачеху знала, а и то заслушивалась! Милица дома-то косу чуть из-под платка выпускала, чтобы локон черный по плечу вился и спускался, сама присаживалась рядом с батюшкой и ворковала сладко, дескать, у Василисы глазоньки портятся от работы в темной избе, а Власточка все руки смозолила чистить старые полы, а уж Белолика-то света белого не видит, прибирая печь да замазывая щели.
Батюшка гладил этот локон, что по рубашке вился, и кивал, будто сонный, со всем соглашаясь. Василиса помладше была, так пару раз не удерживалась, только руками всплескивала.
— Да как же так, батюшка? Это же я печь прибираю, я щели замазываю, я полы чищу!
Только задурманенный отец лишь кивал осоловело и Василису не слушал. А сестры сводные потом больно за косы таскали да смеялись. А Милица никогда мешочка с колотым горохом не жалела, чтоб сунуть Василисе перебирать, а потом и под голову на лавку подсунуть.
Так Василиса и перестала жаловаться, только лучше прятала куколку и платок — все, что от родной матери осталось. Вот и сейчас она покрепче прижала куколку к груди, а в приоткрытую дверь вместе с завыванием ветра донеслось Белоликино:
— Куколку оставь, а то вместе с ней сгинешь!
Засмеялась она или нет — Василиса и не слышала: уж больно громко закаркали вороны, вместе с ветром налетая на нее, едва не касаясь мокрой косы.
Куколка и впрямь была примечательной. Как и в любом доме, в их тоже было много куколок — соломенных, наряженных в пестрые тряпички, тряпичных со светлыми пустыми личиками, зерновушек и желанниц. У Власты была с самой длинной косой, зато Белоликина была одета в настоящие кружева. Но та, что досталась Василисе от матери, оказалась совершенно особенной.
Василиса и не видала ее в доме до самой матушкиной смерти. В тот день она проработала с теткой в поле, и тетка, родная сестра батюшки, поучала ее: «Вот будет матушка помирать, руки ей не давай, целовать себя тоже не позволяй. Обнимешь, когда глаза сомкнет, и не раньше. Слушай внимательно, глупая, не запамятуй!»
Жужжала как муха противная над ухом, так что Василиса и понять не могла: то ли голова кружится от зноя, то ли от теткиных слов. Что матушка вот-вот умрет, Василиса уже знала. Все слезы уже излила, сил больше плакать не было, как и с теткой спорить. Да только едва прибежал соседский мальчишка с вестью горестной, Василиса и думать забыла о наставлениях. Хотела заобнимать и зацеловать матушку, но та была слишком слаба. Лежала почти как неживая на лавке, укрытая пуховым одеялом — это посреди лета, — и руки ее подрагивали как от холода.
Вот тогда мама и протянула ей куколку.
— Не станет меня, Василисушка, за куколкой смотри как за сестричкой, — слабым голосом попросила мать. — Лакомый кусочек ей давай, а будет нужно, и совета спрашивай — куколка тебе обязательно поможет.
Василиса сама за куколкой руку потянула, да и кто бы устоял! Куколка была как живая девочка, только с ладошку величиной. Глазки с ресничками, волосы, убранные в аккуратную косу, щечки румяные, на ручках по пять пальчиков, на ножках не лапти даже, а сапожки. И платье ровно у царевны, стеклярусом убрано. Красивое — глаз не отвести!
И только Василиса ладонь протянула, как кукла словно сама к ней скакнула. Больно щипнуло ладонь, пробежала искорка, потемнело в доме, а на улице будто стих не только ветер, но и весь двор. Не слышно стало возвращающихся с пастбища коров, визгливых соседок, что уже готовились оплакать мать Василисы, домовой перестал шуршать за печью, не каркали вороны. Тишина.
Василиса даже подумала, что оглохла. Потрясла головой, но тут все и прошло. А когда она снова на матушку глянула, то тотчас поняла, что та ее навсегда оставила.
Горевала Василиса — горевал и батюшка ее. Василиса каждый вечер на куколку глядела и маму вспоминала, утром умывала подруженьку чистой водицей из колодца, какую для себя и отца набирала, в зной прикрывала от солнца и рядом оставляла самые нежные и сладкие кусочки со стола. А кто там ими лакомился: куколка, домовой или мышка — Василиса не любопытничала зазря.
А вот батюшка горевал до Покрова, а как снег первый лег, так и заслал сватов в соседнюю деревню.
— Будет мне супружница и в доме хозяйка, а тебе матушка и сестрицы, — пояснил он Василисе. — Уж не обидит сироту: у самой две дочери.
Василиса покорно кивнула. Ей и впрямь еще года два-три — и к самой женихи на двор приедут, а батюшка, что же, один останется?
Только вышло вон как. Власта и Белолика сами заневестились, но со двора не ушли, потому как характер у обеих был совсем не сладким. Власта еще бегала со двора помиловаться с соседскими парнями, что нрава ее еще не знали, а Белолика и вовсе носа за порог не совала. Ни за водой сходить, ни в поле.
Она и лицом, и волосом в мать пошла. Высокая, черноглазая, светлокожая, Белолика рядом с Василисой выглядела дурнушкой и всего в ней хорошего, что нетронутая кожа без поцелуев солнечных. Да только у русоволосой и зеленоглазой Василисы даже веснушки смотрелись так, что парни шеи сворачивали и все как один обещали сватов заслать.
Так было той зимой и по весне, а летом как отсохли все, или мачеха отсушила. Уж она точно могла: глаз ее черный был, дурной.
Василиса больше не роптала и свои догадки вслух не высказывала. Вот уйдут со двора мачехины дочери, чай, и для Василисы смелый жених найдется.
Наверное, и мачеха это понимала, раз совсем извести решила. Дождалась, когда батюшка надолго уедет, да и повод нашла.
Едва Василиса дверь подперла и в матушкин платок завернулась, чтобы в избе не замерзнуть, когда ветер ее выстудит, мачеха снова голос подала:
— Василиса, доченька, — ласково так, словно с батюшкой разговаривает. Василиса сразу поняла, что не к добру это, но послушно откликнулась:
— Да, ма… матушка.
Язык едва ворочался такое говорить, но что поделаешь? Мачеха требовала звать ее именно так и улыбаться, когда батюшка дома, а Власту и Белолику сестрицами величать. А что сестрицы и еды толком не оставят, пока Василиса в поле или за коровой убирает, так это и вовсе упоминать не велено.
И давно уже Василиса должна была с лица спасть, подурнеть и похудеть, а волос в косе стать от постоянных дерганий тусклым и тонким, да только ничего такого не случалось. Самый старенький сарафан на ней ладно смотрелся, щеки румянцем алели от работы на воздухе да от недолгого сна дальше всех от печи, в самой зябкой части избы. И как бы мало ни ела, а все одно: хоть ложку каши, но перед куколкой ставила и просыпалась совсем сытой, будто куколка возвращала ей сторицей.
И сколько раз Василиса раздумывала, попросить ли ей совета у куколки, может, узнать хоть, как ей удается от жадных Власты и Белолики скрываться, раз они до сих пор такую диковинку к рукам не прибрали, но все не решалась. Только перед сном шепотом на судьбу свою жаловалась, тихо-тихо, чтобы мачеха и сестры не прослышали. Куколка поблескивала своими стеклянными глазками и молчала, но словно слушала, и Василисе на душе становилось легче.
Снова рассмеялись Белолика и Власта, когда Василиса назвала их мать матушкой, словно знали что-то. А может, и знали. Василисе то неведомо.
— Непогода разыгралась, Василисушка, — мягко продолжила мачеха. — Без огня вымерзнем. Надо принести огня, да хорошего, чтобы до зимы грел. Такой только у Кощея имеется. Навьим огнем зовется.
Уж на что Василиса кроткой была и послушной, а не удержалась — ахнула.
— За что ты так со мной, матушка? — чуть не плача спросила она. — Разве не лучше до кузнеца сбегать? У него завсегда огонь есть, в любую непогоду не тухнет!
— Чтоб потом кузнец сватов на наш двор заслал? — взвизгнула Власта. — Не слушай ее, матушка! Василисе лишь бы со двора сбечь да парню какому голову вскружить!
Онемела Василиса от такого обвинения. Так и не нашлась, что ответить. Только куколку свою нащупала, пока сестрицы снова дверь отворяли. Ох и до того споро они это сделали, что Василиса снова заподозрила сговор.
— Огонь хороший только у Кощея взять можно, — напутствовала мачеха. — Такой, чтобы дом не пожег, зимой не затух, летом не дымил. У вас тут обычный был, вот легкий ветерок и выдул его сразу из печи, ни лучинки не осталось с искрой. Ты радоваться должна, что я эту тайну тебе открываю. Будет свой двор, и на него огня от Кощеева получишь.
Засмеялась Белолика, будто что-то смешное мачеха сказала, а Власта добавила ехидно:
— Радоваться должна, что не зима сейчас, а то до первого сугроба бы Кощеев огонь искала.
Хотела рассмеяться, да только ветер завыл в трубе до того жутко, что подавилась Власта смешком и отпрянула от открытой двери.
На мгновение двор озарило молнией, и снова стало темно. Василиса едва успела увидеть рвущиеся за ветром ветви деревьев, словно худые костлявые руки, да борющихся с непогодой воронов, которые ломали крылья, но пытались взлететь в серое вечернее небо.
— Ночь же на дворе, матушка! — взмолилась она. Но Белолика толкнула ее в грудь, отчего Василиса пусть и устояла на ногах, но оказалась прямо под ненастным плачущим небом и пронизывающим ветром.
— Без Кощеева огня не возвращайся! — крикнула мачеха, а Белолика добавила свое:
— Куколку оставь, а то с ней сгинешь!
Только не послушала ее Василиса, крепче прижала куколку к груди и побрела прочь со двора отцовского.
За воротами огляделась. Может, к тетке пойти и там ночь переждать, а с утра принести огня? Неужто отличит мачеха, что огонь не Кощеев, а из соседской печи?
Перед глазами встал батюшка, покачал головой недовольно. Разве не обещала Василиса во всем слушаться мачеху в его отсутствие, не обещала быть хорошей сестрой Власте и Белолике? А Марфа, что же, разве не расскажет мачехе, что заходила племянница и огня попросила? Холодна была Марфа, словно Василиса не брата родного дочь, а нищенка какая бродячая. Да и не поверит ей мачеха, что она до Кощея дошла. Начнет расспрашивать, каков его дом, потчевали ли ее чем-то как гостью или собаки злые со двора погнали.
Поежилась Василиса то ли от холода, то ли от мыслей о том, каков дом Кощея и кто его охраняет. Небось волки голодные с зубами острыми заместо собак, рыси и росомахи заместо котов. И ее как гостью если сразу не убьют, то человечиной попотчуют!
Да только проситься на ночлег к соседям тоже нельзя было. Черным глазом дурным вычислит мачеха добряка, сгорит у коровы его молоко, приболеют дети.
Снова вздрогнула Василиса, но в руке тепло шевельнулась куколка, и решилась девушка идти в лес. Коли не найдет Кощея, так тому и быть. Поплутает и выберется к родной деревне, а там и батюшка с товарами вернется. Сам достанет огня у кузнеца. А повезет Василисе, так дожди зарядят, отец до первого снега никуда не поедет, а уж на Покров она со двора уйдет, хоть за хромого Ждана, хоть за кривого Некраса.
Ей бы сейчас только ночь перетерпеть да день переблуждать. А выйдет ежели к Кощею, значит, судьба такая. Ну не съест же он ее в самом деле!
Василиса поежилась и сильнее стиснула в руке куколку да голову в плечи вжала. Про Кощея много разных слухов ходило. И был он царем всего мертвого и Нави, или же только тех умертвий, что выползали в самые сильные морозы к деревням. И был он страшен как война и мор или просто стар как сама смерть. Мнения тут были разными, и долгими зимними вечерами за сказками да историями деревенские спорили об этом, так и не приходя к одному мнению. Потому как мало кто видел Кощея и живым ушел. Но в одном все сходились точно — Кощей был бессмертен и богат так, как и царю их не снилось, не то что купцам. А еще жесток. И о его жестокости не слагали легенды лишь потому, что и певцы легенд боялись за свою шкуру не меньше, чем прочие.
— Да разве ж найду я в лесу двор Кощея? — бормотала Василиса себе под нос, пользуясь тем, что из-за воющего ветра сама себя не слышала. — Я столько раз по ягоды и грибы ходила, никакого двора Кощея не видела. Выдумки это все. Зачем ему тут дом ставить, когда он Нави хозяин?! В Нави пусть и строится, а в нашей чаще и буреломе его комары заедят да любопытные девки замучают.
Смешно Василиса себе под нос бормотала, а самой не до смеха было. Ветер то в спину толкал, то под платье забирался. Сучья, словно пальцы, норовили ухватить за платок или за косу, дождь поливал сверху, под босыми ногами хлюпала грязь и цеплялись корни, вылезавшие из закисшей земли прямо поперек тропки.
Василиса уж и пожалела, что не натянула лапти. Но ее вытолкнули из дома внезапно, а до непогоды днем было тепло, и обувка ей не требовалась. Сейчас же она завидовала своей куколке, что держала у сердца под платком. Куколка была обута, ее платье было почти сухим и чистым. Сама же Василиса уже сомневалась, что Кощей, если он вообще ей встретится, пустит такую замарашку на порог.
Сейчас озябшая Василиса мечтала лишь об одном — встретить хоть какое-нибудь жилье, в котором будет огонь и в которое ее пустят обогреться и обсушиться. Она согласна была даже на избушку ведьмы или Бабы-яги, но любое строение, которое мелькало среди деревьев и казалось ей такой избушкой, оказывалось лишь старой моровой избой. И пусть после блужданий в темноте и под дождем и ветром Василиса уже согласна была свернуться калачиком даже рядом с мертвецом в моровой избе, но огня там сроду не водилось, и она могла после такой ночевки разве что радоваться, что хоронить ее батюшке не придется. И это если мертвецы чему-то еще рады бывают!
Так что она упрямо шла вперед, хотя и бурелома, и моровых изб становилось только больше, а ветер усиливался и, кроме холодных капель дождя, бросал в лицо Василисе всякий сор, мелкие ветви и листья.
И только она подумала спрятаться под еловыми ветвями и переждать непогоду, как впереди послышался топот. Василиса замерла.
Может, послышалось ей сквозь вой ветра? Но нет, не послышалось. Василиса спешно шагнула в сторону с тропы, понимая, что всадник, кем бы он ни оказался, тут, в самой чаще леса, вряд ли остановит коня, чтобы не затоптать ее.
Глава 2
Но уже через несколько мгновений всадник оказался совсем близко, и Василиса облегченно выдохнула, чтобы вновь перестать дышать от страха. Всадник в богатом белом плаще, который не трепало ветром и не мочило дождем, да на белом коне повернул чуть голову, и в предрассветных сумерках Василиса явственно разглядела гладкий блестящий череп, острые костяшки скул и треугольный провал носа. В отличие от этого темного треугольника, впадины глазниц изнутри горели огнем, их и видела Василиса издалека.
Василисе показалось, что руки ее холодны не от непогоды, которая уже стихла, а от близости смерти. Она почти не дышала и сердце — стучало ли оно или это грохотали копыта белого коня?..
Ей казалось, что целую вечность она смотрит на всадника, а он смотрит на нее и взгляд этих бездушных огоньков проникает в самое сердце, холодным потом спускается по позвоночнику, заставляет мельчайшие волоски на теле встать дыбом. Если бы Василиса не сжимала в руке куколку, то наверняка замертво бы упала на землю и не поднялась бы снова. Но словно что-то кольнуло ее в руку, она моргнула и поняла, что прошла лишь пара мгновений. И всадник вовсе не глядел на нее, просто проскакал мимо, безмолвный и бесстрастный.
А Василиса задрала голову и убедилась, что ей не показалось, — небо уже начало светлеть. Серые сумерки постепенно отступали, а ведь она даже не заметила, как отступила ночная тьма! Все из-за ветра и холода, да и дождь еще — куда тут в небо глядеть, тут бы живой остаться!
Василиса приободрилась.
— Сейчас солнце выглянет, высушит, а там можно и домой пойти, авось батюшка уже вернулся, — пробормотала Василиса и снова вздрогнула. Теперь, когда ветер не выл, не скрипели деревья, ее голос показался ей самой слишком громким в притихшем лесу.
Она вернулась на тропку, пробуя босыми ногами подсыхающую землю, чтобы не запачкать подол платья сильнее, чем уже было, и мысленно сетуя на бледного коня. Своими копытами тот совсем разбил тропу, превратив ее в жирную грязевую канаву. И тут Василиса снова услышала топот.
Она поспешно спрыгнула в траву, спряталась за кустами и замерла, не в силах даже почесать ногу, хотя отчетливо чувствовала босой ступней, что приземлилась на муравейник и маленькие злые муравьи уже вовсю ползли по ее ноге, примеряясь, где кожа нежнее, чтобы вцепиться крошечными челюстями.
И снова у всадника вместо головы был череп, гладкий и алый, словно только что пущенная кровь, он поблескивал в лучах преследовавшего его алого солнца. Алый плащ небрежно висел на его плечах, спускаясь на круп алого коня. Даже грива коня горела огнем так, что Василиса прикрыла глаза, словно боясь ослепнуть.
Промчался мимо всадник, будто и не видел Василису. И следом за ним встало солнце. Согрело землю, подсушило платье и косу Василисы, да только идти легче не стало. Заблудилась Василиса в чаще, куда не повернет — места незнакомые, деревья старые, с корявыми стволами, темными еловыми лапами, а куда ногу не поставишь — сладко чавкает сытый влажный мох, трещат мокрые мертвые ветви бурелома.
Тяжело стало идти Василисе, хотела она вернуться на тропу, по которой всадники скакали, да разве найдешь ее в такой темноте! Лес до того густой сделался, что даже кроны стыдливостью перестали отличаться, переплелись плотно, спрятав от Василисы солнце. Дышалось в лесу тяжело, воздух был теплым и тяжелым, ровно пуховое одеяло, но Василиса упрямо шла вперед. Перелезала через подмокший валежник, обходила трясину, перепрыгивала через быстрые ручьи, что шептали что-то под ногами.
За весь день раз только присела, напилась досыта да руками застирала подол платья — пусть мокрый, зато не грязный. И ягод знакомых горсть в рот кинула — вот и вся еда за день! Достала из-за пазухи куколку, полюбовалась ее искусно вылепленным личиком, заглянула в голубые стеклянные глаза да вздохнула. Время ли совета у куколки спросить? Матушка обещала, что кукла поможет, из беды выручит. Да только разве ж это беда? Так, всего лишь очень устала ходить; ноги, искусанные комарами и муравьями, в грязи и холодной воде застуженные, ноют; растрепавшаяся коса в глаза лезет; да живот от голода сводит. Ну так не впервой, не беда это, а так, невзгода.
Последнюю малинку, самую спелую и красивую, Василиса по губам куколки размазала. Некогда ей ждать, когда та сама полакомится. Размазала и пожалела сразу: ротик куколки похож стал на пасть упыря, что крови человеческой вдоволь напился.
Василиса головой завертела, ища, чем бы куколку вытереть, чтобы к ручью не возвращаться, а потом глядь — и не нужно ничего вытирать. Снова чистенькое личико у куклы, аккуратный ротик разве что самую капельку краснее стал.
Снова прижала Василиса куколку к сердцу и дальше пошла, не сидеть же на кочке весь день до вечера, а ну снова непогода в лесу застанет! Уж не к своей, так к чужой деревне она точно выйти должна. К тому же и моровые избы давно закончились. Лес был вокруг один, густой и мрачный.
Василиса даже под нос не бормотала больше: так страшно было собственный голос услышать в этой тишине. Не пели тут птицы, даже ворон не было слышно. Не цокали белки, не ворочались в глубине кустов кабаны. Василиса уже подумала, что даже услыхать волка и то сейчас было бы лучше этой тишины, но больно прикусила язык, будто вслух глупость сморозила. Только волков ей сейчас и не хватало!
Хотелось выйти уже к людям или хотя бы найти охотничью избушку. Куда угодно, лишь бы не бродить по лесу без толку до стертых в кровь ног. Старые мертвые деревья цеплялись за косу и подол, царапали лицо и шею. Воздух душил мошкарой, даже солнце, почти не проглядывающее через плотно сплетенные кроны, жарило, а не грело.
Пару раз она падала на землю и лежала ничком, вдыхая густой муравной запах и мечтая так и умереть, но потом вставала и ковыляла дальше, не выпуская из руки куколку, словно та ей придавала сил. Долго ли, коротко ли, да только совсем вымоталась Василиса и уже подумывала найти место для ночлега среди бурелома, как снова услышала топот.
Кольнуло вновь ладонь, придавая храбрости, и Василиса побежала, да так быстро, словно и не знала усталости. И бежала она не прочь от звука, а за ним! Ветви хлестали по ногам и лицу, осока резала босые ступни, камни кололи, мох и ручьи мочили только что высохшее платье, но Василиса не обращала на это внимания, лишь крепче сжимала куколку и бежала вперед.
Вот и тропа наконец показалась, а по ней скакал всадник. Конь под всадником в этот раз был вороной, да до того огромный, что одно копыто с тарелку. Сам всадник был облачен в черный плащ, и даже череп над плечами казался темнее, чем у его собратьев. Следом за всадником, замедлившим ход, Василиса птицей вылетела на открытое пространство и ахнула. Пусть уже снова сгустились сумерки, но они не помешали ей разглядеть частокол, а за ним и хоромы.
Все как мачехе мечталось: и горница над клетью и сенями, и светелки, и терем с башенками до того искусно вырезанными, что глаз не отвести. Да только не из дерева были эти хоромы — даже из-за частокола Василиса видела, что сложено это все из костей. Да и сам частокол был не горшками увешан, а черепами, и на каждом коле по черепу держалось.
Хотела Василиса обратно в лес сбежать, да ноги словно все силы потеряли, а в голове мыслишка птичкой мелкой билась: «Разве не об этом ты мечтала — к людям выйти? Так мечтать надо было со старанием. А то вот огонь, вот и люди. А что люди мертвые — так ты и не просила живых».
И до того от этой мысли Василисе смешно сделалось, что она и бежать раздумала. Раз уж добралась до хором Кощея, пусть ей старик бессмертный хоть горсть угольков горячих даст да направление к деревне укажет. А она ему до земли поклонится, не переломится!
Тем временем черный всадник подъехал к воротам и пропал, словно растворился. Боязно Василисе было ближе подходить, а вдруг тоже пропадет? Но любопытство разъедало душу. Как так — вместе с конем, не спешившись, да прямо минуя ворота во двор прошел? Ворота вон какие, тоже костяные, сами из ног человеческих сделаны, в наперекрест руки костяные их держат, и пальцами рук и ног на воротах узор словно выложен. Жутко, но взгляд отвести никак не получалось.
Шаг, еще один… еще шажочек. И вот Василиса уже так близко, что могла разглядеть замок на воротах, из челюстей собранный. Протянула она руку — не потрогать, нет, просто, а челюсти клацнули так жадно, что Василиса отпрянула.
— Зато собак во дворе нет, похоже, — пробормотала Василиса, силясь разглядеть, что там, за воротами. Как ей хозяину о себе знак подать?
Кричать: «Выходи, Кощей»? Так она чай не царевый сын, чтобы звать Кощея силами помериться. Вот этим вечно неймется: то Кощея победить, то Горынычу головы срубить. И невдомек будто, что Кощей все одно бессмертный, а Горыныч за каждую срубленную голову потом, как новая отрастет, дань с ближайшей деревни девкой возьмет.
Просто кричать? Тоже плохо. Подумает хозяин, что умалишенная, — вообще ворот не откроет. У частокола не нашлось палки, чтобы ударить по воротам, а у самой Василисы с собой не было ничего, кроме куколки. Пока Василиса думала, совсем стемнело, даже месяц с неба пропал, и тотчас у всех черепов на частоколе загорелись глаза. Светло стало как днем, никуда больше не спрячешься.
Василиса сильнее прижала куколку к груди, не чувствуя даже, как ногтями оставляет глубокие лунки на собственных ладонях, сердце ее билось быстро, точно заячье, того гляди выскочит и помчится прочь! И оттого, что глядела она во все глаза, а они уже привыкли к свету, увидела чудо расчудесное.
Вырвался из леса черный вихрь. Сухие листья и ветки за собой вихрь волочет, а выше пары пядей от земли и не поднимает. Вроде ветер балуется, а что в сердцевине этого вихря — и не разглядеть. И несся этот вихрь прямо к воротам. Василиса едва отпрянуть успела, чтобы ее вихрем не снесло.
У ворот же остановился вихрь и обернулся конем вороным со всадником на спине. Но и всадник был иной, и конь. Такого коня ни разу Василиса живьем не видела. У кого в деревнях или в городе ближайшем были кони, все они отличались приземистостью, широкой грудью, могучей шеей и ногами. Этот же был как со старой лубочной картинки, что хранила Василиса с детства, пока ее не отобрала и не сожгла Белолика. Просто ради смеха сожгла. Уже год минул с тех пор, а картинку Василиса тотчас вспомнила.
Такая же лебединая шея была у коня, стройные ноги, огненный взгляд и густая грива. А на коне и всадник был под стать. Высокий, с длинным темным волосом, блестящим, словно воронье крыло, с гладким безусым и совсем юным лицом, которое портила только пара шрамов, тонкой паутиной спускающихся от висков, всадник был закован в черные доспехи, черные перчатки держали черный меч.
Залюбовалась Василиса. Застеснялась своего застиранного платья. Это если гости у Кощея такие, то как тогда он сам одевается?
— Эй! — чуть оробев, окликнула Василиса красавца. В их деревне самые красивые парни самыми гадкими оказывались. От любой девицы нос воротили, все в город ездили судьбу искать. А как пакость какую учинить — так всегда первыми были. А этот Кощеев гость был так хорош, что даже Драговит рядом с ним смотрелся бы не лучше поросенка. Но как еще к Кощею попасть — Василиса не знала. Руку кольнуло, и она запоздало вспомнила про вежливость. Поклонилась поспешно в пояс и добавила: — Добрый… Доброй ночи, добрый молодец.
И сама на себя рассердилась. Вот уж сказала! Будто язык не той стороной во рту пришили!
Красавец не рассмеялся, даже чуть нахмурился. Свел брови, глянул на нее прямо, и Василиса обомлела. Один глаз его был голубой, а вот другой зеленый, да не как у самой Василисы, а будто кошачий!
— Давно меня добрым молодцом не величали, — медленно произнес он, и сердце Василисы снова понеслось вскачь. Голос красавца был бархатный, словно мамины волосы, словно кошачья шерстка, словно лапа домового. — Ну здравствуй, коли не шутишь, красавица. Зачем так далеко в лес забрела? Заблудилась?
Василиса нахмурилась. С такими красавцами надо держать ухо востро — это ее мама первым-наперво научила.
— Я к Кощею пришла, — буркнула она, потом вспомнила мамины сказки, спохватилась и снова в пояс поклонилась. С нее не убудет, а вдруг красавец этот, волкодлак, превратится и перекусит ее пополам. За грубость. — Меня к нему мачеха прислала. Как пройти — знаешь?
Усмехнулся красавец как-то нехотя, лишь одним уголком губ дернул, а сердце Василисы заныло так, будто он ей целый ворох жарких слов в самое ушко нашептать успел. Пуще прежнего Василиса разозлилась и на себя, и на красавца. Но что теперь делать? В лес сбежать, чтобы назло ему к Кощею не попасть и огня не попросить? Так он и не вспомнит даже, что была здесь такая. Нет уж, пришла к Кощею — с Кощеем и говорить надобно.
— Знаю, — тем временем ответил красавец. — Только безымянным за воротами делать нечего. Как тебя звать, красавица?
— Василиса, — буркнула та, а ответно имя потребовать снова оробела. К тому же красавец уже спешился, птицей слетев с коня, а потом хлопнул вороного по крупу, и тот вдруг рассыпался косточками. Сверху прочих череп лошадиный лег.
Василиса даже испугаться забыла. Только и метались мысли: это конь был мертвым и живым прикидывался или он был живым и за раз мертвым сделался?
— А обратно? — против воли выскочило из ее рта.
Снова дернул уголком рта красавец, а вместе с ним дернулось и сердце Василисы. Щелкнул он пальцами в тяжелых перчатках, и конь снова живой-живехонек рядом с ним стоит, шею лебединую гнет, ноздрями воздух втягивает.
«Такого бы батюшке, он бы…» — подумала Василиса и мыслей своих устыдилась. Потому как батюшка все, что сумел бы с таким конем колдовским сделать, — это продать задорого. И отстроить хоромы. Деревянные, простые. И поселить там мачеху с ее мерзкими дочерями. А потом не заметить даже, что своя родная дочь все так же в клети живет и до терема поднимается только прибраться. Нет, не нужен ее батюшке такой конь.
— Что скажешь, красна девица? — снова красавец шлепнул своего послушного зверя по крупу, и тот вновь рассыпался костями. — О чем думаешь?
— Думаю, что на дворе Кощея собаки могут быть, раз ты коня тут за воротами оставляешь, — не задумываясь ответила Василиса. — Растащат такое чудо по косточке, потом далеко не уедешь. Еще думаю, водятся ли тут волки? Эти тоже могут утянуть пару мослов.
Вот теперь всадник улыбнулся почти по-настоящему — оба уголка губ приподнялись, и только глаза холодными остались, точно ручей студеный.
— Не жадная ты, Василиса, — медленно произнес он. — Себе коня не пожелала. Редкое качество для такой красной девицы.
— Я обычная, — отмахнулась от похвалы Василиса, пристально следя за тем, как уверенно пальцы красавца пробегают по узору на воротах. Третий мизинец, пятый безымянный, обратно, два раза по указательному и снова мизинец. — Просто в доме моего нет ничего после матушкиной смерти, а что было — все со мной. Нечего мне хотеть, некуда сокровища нести, не таю я опасности для Кощея и его сокровищ.
Не успел ничего ответить ее вынужденный спутник, как отворились ворота, без скрипа, словно смазанные маслом.
— Проходи, Василиса, чувствуй себя как дома, — пригласил ее красавец.
Шагнула Василиса во двор и только хотела спросить, кто он таков, что так по-хозяйски двором и хоромами распоряжается, как прямо над ее головой каркнул огромный черный ворон.
Оглянулась Василиса как раз вовремя, чтобы увидеть, как сами собой закрываются ворота — крепко сжимаются костяные пальцы, ни щелочки не остается — и как ворон прямо в руки ее спутника бросает что-то острое, словно венок из длинных черных кинжалов.
А когда тот прижал пальцы с боков этого венка и поднял над головой, водружая его на место, Василиса все поняла. Не кинжалы были это, а зубцы царской короны. Каждый зубец — знак народа, которым царь правит. А корона черная, потому как царствует он в Нави. И Василиса своими ногами в Навь шагнула. Нет теперь ей обратно дороги, если только царь не отпустит.
Глава 3
— Кощей, — прошептала Василиса, глядя прямо в разноцветные глаза навьего царя. Бухнуться бы на колени, поклониться бы до земли, да ноги не держат и спина не гнется! Язык словно все прочие слова забыл, проклятый, только сил и достало прошептать:
— Кощей…
Поморщился навий царь, по короне своей длинным черным ногтем щелкнул.
— Кощей, — согласился он. — Я бы не снимал корону и не вводил в заблуждение девиц всяких, да только вихрем в короне бывает неудобно перемещаться, а просто на коне — долго. Мое царство огромное, все земли умертвий и неживых и за полгода не объедешь.
Выдохнула наконец Василиса и снова вдохнула. Сердце ровно биться начало. Обидно стало, что девицей всякой ее царь назвал. Только-только красавицей величал и, надо же, как быстро повернулся! Но промолчала Василиса. Чай она тут не за расположением царским да словами ласковыми. Вспомнила, как тут оказалась, и ноги свои сбитые пожалела, руки и щеки исцарапанные.
— Прости, что не признала, навий царь, — снова поклонилась до земли Василиса. От нее поклонов не убудет, а Кощею — почтение. Она нет-нет, да глянет на него из-под ресниц. Не стар и не страшен. Чего тогда люди напраслину возводили? Вот и поди разбери! — А послала меня к тебе мачеха Милица, просила дать огня от твоего очага, чтобы дом грел, уют создавал, а двор не сжег и домочадцев до угару не довел.
Снова дрогнул губами Кощей, словно улыбнуться попытался, но в то же мгновение брови свел, точно ласточкин хвост, хмуро, и тучи над его головой потяжелели, того гляди дождем прольются. С глухим карканьем на плечо опустился ворон. Хищно блеснул темными вишнями глаз, махнул крыльями и замер будто изваяние.
— Я и не против пламени язычок дать и угольков не пожалею, — заговорил Кощей и машинально погладил ворона по голове и накостнице клюва. — Да только без службы не приживется огонек — потухнет. Готова ли ты мне три службы сослужить, чтобы домой с огнем вернуться?
Василиса чудом не выпалила, что даже шансу одному уже рада. Вместо этого поклонилась снова до земли и ответила кротко:
— Согласна, Кощей, давай свои службы.
— Ишь какая торопыга, — усмехнулся навий царь. — По одному заданию давать буду. И разве ты не знаешь, что утро вечера мудренее?
Кивнула Василиса. И впрямь на поляне глаза черепов светили так, что было светло как днем. А на самом деле была ночь непроглядная. Да и не спала она с прошлой ночи толком. И не ела тоже!
— Утром первую службу дам. — Похоже, Кощей остался доволен ее кротостью: хоть хмуриться перестал. — Подойди ко мне, Василиса.
Все еще робея, Василиса подошла ближе. И сам навий царь ее пугал, а тут еще ворон сидит на его плече и так смотрит, того и гляди клювом тюкнет! А это не петух соседский — этот голову пробьет не глядя!
Кощей ухватил ее пальцами за подбородок и подтянул повыше, в глаза своими разноцветными гляделками посмотрел, словно в душу проникая.
Василиса дыхание задержала: уж больно близко Бессмертный царь к ее лицу был, ну как изо рта его трупным ядом несет или падалью? А Кощей как издевался будто: наклонился над ее лицом и вглядывался так, словно что-то рассмотреть силился. Не выдержала Василиса, снова полной грудью вдохнула, отчего взгляд Кощея на мгновение скользнул по ее старенькому и оттого уже в груди тесному платью и снова в глаза посмотрел. Синий глаз его словно выцвел до бледно-голубого, а зеленый вспыхнул будто кошачий в темноте.
— Как интересно, Василиса, — почти мурлыкнул своим бархатным голосом Кощей, и от неожиданности у Василисы чуть не отнялись ноги. Она бы и упала, не придержи Кощей ее свободной рукой. — Ты… очень любопытная девушка. Что же, тем лучше. Будь моей гостьей.
И он отвел обе руки и даже шаг назад сделал.
— В сундуках в клети много разной одежды, найди себе по размеру, чтобы не ходить в пыльном да грязном, — потребовал он. — Место для сна выбери тоже себе по вкусу, я ночую в башне, до утра не выйду. Захочешь поесть — сама приготовь.
Василиса со страхом оглянулась на костяные хоромы. Это в них ей предстоит спать, не на сеновале или в овине? А где набрать воды, из чего приготовить еду?
Она коснулась подбородка, где до сих пор чувствовались цепкие пальцы с острыми ногтями, царапавшими нежную кожу. Снова спросить у Кощея? Нет, слишком злоупотреблять его гостеприимством не хотелось. Да и он уже ушел в хоромы. А погонится ежели за ним Василиса, не подумает ли он лишнего? Как прикажет в его опочивальне лечь, что тогда делать, без огня домой возвращаться?
За этими мыслями Василиса не заметила, как в дом вошла. Голову пригнула, хоть дверной проем и не на нее был рассчитан, а на более высокого Кощея, но все же поклонилась. Внутри дом был куда меньше, не приглядишься — так вроде как деревянный. За обычный все равно не сойдет, но если выше горницы не подниматься, то и хорошо будет. Только где хозяин хранит съестное? Ладно сама Василиса — она и потерпеть могла, но куколке с прошлой ночи лишь одна ягодка досталась.
Словно поняв, что о ней речь, шевельнулась куколка в руке, да так неожиданно, что Василиса, всю дорогу ее к сердцу прижимавшая да за пазухой гревшая, ойкнула и выронила.
Упала куколка прямо на стол и лежит не шевелится — куколка и есть! А Василиса подошла поближе и видит, что стол как новенький, а вот скатерть смятая и как попало в рулон свернута. Расстелила Василиса скатерть, разровняла ладонями, разогнала морщинки самые крошечные, села рядом на лавку и вздохнула:
— За таким столом да хоть бы хлеба кусок и каши чугунок.
Глядь! Появились прямо перед ней чугунок каши, небольшой совсем, но ладный и тяжелый, от чугунка пар идет, а в каше кусок маслица тает, и хлеба краюшка рядом лежит. Черная, крупной солью поблескивает. Такой хлеб матушка пекла, пока не заболела.
Удивилась Василиса, но глазами хлопать некогда было. В животе заурчало, не будь она одна тут, стыда бы не обралась!
А так поклонилась только и за ложкой потянулась.
— Благодарствую, хозяин, благодарю и хозяйку, — произнесла она, рассудив, что вряд ли Кощей сам хлеб печет и кашу варит. Хоть и царапнуло от этой мысли в сердце что-то.
Что она возомнила, Василиса и сама не знала. А почему-то привиделось ей, будто службу она в хоромах сослужит: приберет их чисто, вымоет с ключевой водой, отскребет с речным песочком, наготовит снеди разной да накормит Кощея. Смилостивится тогда навий царь и даст ей огонек и дорогу домой укажет.
На деле же хоромы выглядели ухоженными, а хозяева и сами ее накормить сумели. Первую ложку с маслицем Василиса куколке отложила, а потом и сама за еду принялась. Хоть и голодная, а ела неторопливо, оттого и не подавилась, когда голос за спиной раздался, мягкий и басовитый, точно кота матерого мурчание.
— И тебе на добром слове спасибо, красна девица, только нет под этой крышей хозяйки.
Василиса чуть ложку расписную не выронила. Соскочила с лавки, давай головой мотать да озираться. И не видит никого! Даже ворона нет, только она, скатерка да куколка.
— Кто ты? Покажись! — попросила Василиса и торопливо добавила: — Коли страшен — не напугаюсь я, коли хорош собой — не засмущаюсь! Покажись!
Василиса даже язык прикусила до крови. Вот чего у нее про «хорош собой» вылетело? Не может про Кощея перестать думать? И очень зря! Он же бессмертный! Кто его знает, сколько лет он такой молодой и красивый! Может, это вообще морок: ягодки те были не малиной вовсе, вот ей и кажется всякое.
— Я бы показался, красна девица, но не обессудь, запрещено мне без спросу показываться. Зато и помешать тебе не смогу, если ты чего задумаешь!
Удивилась Василиса, даже язык, и без того прикушенный, кашей горячей обожгла.
— Это что же я задумать могу? — С пустым местом говорить было и жутко, и забавно. Чтобы не бояться, Василиса вообразила, что у Кощея тоже куколка есть и под лавкой прячется. Только Кощей ее вопросами расшевеливает, отдыхать не дает.
И до того смешно стало, как представила она Кощея с куколкой, что едва от улыбки удержалась.
— А что обычно девицы задумывают, стоит им к Кощею попасть? — растерялся голос. — Прочь бежать, да так, чтобы не догнал Кощей. Золото, камни самоцветные унести с собой или платья бархатные и сапожки сафьяновые. А некоторые и убить его мечтают.
Василиса даже есть перестала.
— Я сама сюда пришла, — рассудительно произнесла она. — Чего мне сбегать до поры? А хозяина обокрасть, что под крышу дома завел и хлеб-соль предложил… Ну и девицы у вас тут бывают, как я погляжу!
Голос молчал так долго, что Василиса решила, что он и вовсе ушел. Съела все до крошечки, ложку в чугунок положила да руками всплеснула.
— Убрать бы со стола, да не знаю куда. И водицы студеной бы напиться, — вздохнула она.
И тотчас исчез чугунок, а появился ковш. Вода в нем была чистая-чистая и студеная — зубы заломило. Но Василиса только обрадовалась. Напилась, куколку свою умыла да оглядела, ладно ли все у нее? А у куколки и кокошник сбился, и кончик косы растрепался!
Снова поклонилась она столу, и исчез ковш, а сама Василиса села кукольный наряд поправить да кончик косы переплести.
— Зачем ты скатерке кланяешься? Она самобранка, что ты скажешь, то и приготовит, — раздался тот же голос из-за спины. — А ты и разносолов никаких не попросила, и сбитней ягодных, и квасов хмельных.
В этот раз Василиса не вздрогнула, не обернулась, только плечами пожала.
— Мне доброго слова никому не жаль, — пояснила она. — А разносолы мне да квасы хмельные без надобности. Накормили, напоили — и спасибо.
Снова замолчал голос.
— И уйти не хочешь? — спросил, когда она уже куколке косу доплетала.
— Хочу, чего мне не хотеть, да только с огоньком и с разрешения хозяина. — Василиса расправила тоненькую ленту и ниже голову опустила, чтоб не увидел невидимый Кощеев слуга, как глаза ее блестят. Непривычна она лгать была, а солгала так, словно масло по сковородке горячей прокатилось.
Может, и сбежала бы она, Кощея увидав, да только чуяла проверку во всем этом, и вспомнилась матушка, которая всегда говорила: «Проверять твою кротость люди будут, не поверят с первого раза. А ты им и не мешай. Ты лучше других себя знаешь».
— Василиса, — голос теперь прямо за спиной раздался, даже затылок защекотало, словно глядел туда кто не отрываясь, — дозволь твою косу переплести, как ты свою куколку обиходила. Устала ты уже, самой сил не достанет.
Хотела возмутиться Василиса, как же так, чтобы незнакомец какой ее волос касался, но после еды в сон клонить начало, и Василиса, снова куколку к себе прижав, кивнула. Дозволила.
Споро чужие ловкие пальцы косу ее расплели, от мусора, листочков и веточек избавили, гребнем сперва редким, потом частым от кончиков сначала, а потом и от темени прошлись. С каждым взмахом гребня сильнее слипались глаза Василисы, как она не силилась сидеть прямо, а клонилась к столу.
Пальцы уже за плетение принялись, а Василисе снилось, что ходит она по хоромам Кощеевым, да не одна, а с самим хозяином. И не боится его нисколечко: ни глаз разноцветных, ни ногтей, на когти похожих, ни паутинки на висках. Да и Кощей во сне ведет себя иначе. Под руку ее берет, свои хоромы показывает. Каждую светелку, каждую башенку, терем светлый, клети темные.
— А здесь царевны томятся, когда у меня гостят, — показывал Кощей светелку. — Наряды смотри какие, Василиса. Камнями убранные, золотом и серебром расшитые. Хочешь в светелке… потомиться? Как царевна жить будешь, с золота есть, в золоте купаться. А всего делов — в окошко смотреть да царевича поджидать.
Засмеялась Василиса. Во сне легко быть смелой!
— Не по чину мне томиться: со скуки умру, — ответила она Кощею. — А платья небось тяжелые, то-то царевны и томятся. Прости, Кощей, не по нраву мне.
И в другую светелку повел ее Кощей, крепче локоток сжимал, ниже к ушку наклонялся.
— А здесь у меня богатырки сил набирались, — зашептал он ей на ухо, так щекотно и боязно и в то же время приятно, так бы стояла и слушала, что он шепчет. — Каждая смерть мою искала, каждая на равных сразиться желала. Хочешь тут жить? На железе есть, в лучшие кольчуги рядиться?
Покачала головой Василиса. Страшно ей до того сделалось, что вцепилась она в руку Кощея да лицо на груди его спрятала. Во сне и не такое случается!
— Нет, Кощей, — помотала она головой, — не хочу. И меч я не подниму, да ты и дурного мне ничего не сделал, чтобы смерти твоей желать.
Приобнял Кощей ее за плечи — ох уж эти сны в костяных хоромах! — да и повел дальше.
— А тут у меня колдуньи останавливаются. Приходят за своим, уходят с чужим. Платья на любой вкус выбирают, украшения волшебные носят, едят с чего хотят, ходят где вздумается. Хочешь тут жить?
Вздохнула Василиса. Это же какой Кощей хозяин хлебосольный: всех он в дом пускает! Девицы как к себе домой к нему шастают, а все потому, что хозяйки в доме нет. Была бы хозяйка, хоть богатырка, хоть колдунья, хоть царевна, а ворота бы кому попало не отворялись!
— Я не колдунья, — призналась она со вздохом. — Вот мачеха моя точно ведьма. А я обычная. Мне бы платье простое чистое да постелить на лавке в клети. Мне и хватит.
Развернул ее к себе Кощей, обеими руками за запястья ухватил больно да к себе притянул. Прямо в глаза смотрит, не отрывается, и Василиса сама как мышка замерла, пошевелиться боится.
— А глаза у тебя колдовские, Василиса, — наклонился Кощей так близко, что шептал прямо в губы, и вовсе от него никакой падалью не пахло! — Не мог я ошибиться. Сердцем чую.
«Сейчас поцелует!» — Василиса даже дышать перестала и зажмурилась поскорее. А когда снова распахнула глаза, то поняла, что лежит на лавке, недалеко от печи. И надето на ней платье точь-в-точь ее собственное, только чистое и поновее, да еще цвет другой. А так даже вышивки по вороту такие же — Василиса на ощупь определила. И куколка рядом у изголовья сидит. И нет никакого Кощея поблизости.
— Я, что же, за столом уснула? — пробормотала Василиса, снова закрывая глаза и поудобнее устраивая голову на руке. — Приснится же такое! И это еще я после каши, что после разносолов и квасов хмельных приснилось бы, даже подумать стыдно!
Не ответил ей незримый помощник, словно и не было его, и Василиса уснула и проспала без снов до самого рассвета.
А едва посветлело небо, как за воротами раздалось ржание. Вскочила Василиса, выглянула во двор и успела вовремя, чтобы увидеть, как всадник белый на белом коне пересекает двор и исчезает в предрассветном тумане.
Утром двор выглядел словно иначе. Не пугали ни черепа на частоколе, ни лес мрачный за ним. Василиса и колодец нашла. Сама умылась, платье пригладила да воды в дом принесла. Уж пусть скатерть-самобранка что угодно приготовить могла, да только колодезная вода — особенная. Так за делами и не заметила, когда Кощей спустился, только и почувствовала на себе его взгляд, чуть ведро с водой не уронила.
Глава 4
— Василиса, рано встаешь да сразу за хлопоты, — голос Кощея был мягким, а вот лицо хмурым. И поди пойми, что ему не так. Разве что голодный спать лег или, наоборот, разносолов и квасу хмельного накушался, и сейчас голова болит. Василиса от такой беды почитала пуще прочего воду холодную, вот и кивнула на ведро.
— Налить испить воды колодезной? — со всем почтением спросила, а Кощей ну точно не с той ноги встал: скривился весь, даже паутинки-трещинки словно шире стали и ниже по щекам спустились.
— Отравить хочешь, Василиса? — полюбопытствовал только мрачно.
Василиса ведро поставила и руками всплеснула.
— Да зачем мне тебя травить, Кощей, ты же бессмертный! Хочешь, сама первая попью?
На скатерти-самобранке уже и ковш с резной ручкой появился, точно лебедушка из дерева вырезанная, глаз не отвести. Хотела Василиса зачерпнуть из ведра да сама выпить, но Кощей ее одним движением руки остановил.
— Поднеси, — не попросил — приказал словно! Снова Василиса потянулась к ковшу, но качнул головой Кощей, на ведро указал.
Василиса и спорить не стала. Откуда ей ведать, какие порядки у царей? Может, им, как обычному люду, ковши и не положены. Поднесла ведро полное. Кощей его взял легко, будто чарочку, и начал пить. Пил, пока досуха не осушил, и куда только поместилось?
— Хороша водица, — хрипло произнес он. — Я уж и забыл, как она хороша. Сразу сил прибавилось.
Василиса же только голову ниже опустила. Сил прибавилось! А ну как мысли будет видеть как на ладони! Узнает, что за сны ей снились, — так стыда не оберешься.
— Благодарю, Василиса, ловко просьбу мою выполнила. И сама приготовила, своими руками воду из колодца принесла, без скатерти-самобранки, и по сердцу мне это пришлось. — Вот теперь Василиса голову подняла да в глаза разноцветные взглянула. Неужто сейчас угольков ярких отвесит и домой отправит? И хочется Василисе скорее наказ мачехи выполнить, и домой торопиться не следует. Ну как батюшка не приехал еще?
— А теперь за службу берись, Василиса, — словно подслушал ее мысли Кощей. — Первая твоя служба будет такой: найди в себе то, что сама о себе не знаешь. Вечером вернусь — спрошу.
— В себе? — повторила Василиса испуганно. Да как же так! Это только первое задание, а уже такое сложное!
Но Кощей уже надел тяжелые перчатки и во двор вышел. Василиса за ним выскочила. Ворота стояли распахнуты, кости лошадиные так и лежали, как их царь навий оставил.
— А… — начала было Василиса, но спросить ничего не успела. С карканьем вороньим поднялся оборвавшийся вопрос, и из чащи на поляну выбралась девушка. Василиса ее не знала, не иначе как из другой деревни приблудилась.
Увидела та девушка Кощея и едва чувств не лишилась. Глаза выпучила, рот то откроет, то закроет, и не звука. То на него, то на черепа смотрит. А потом закричала, да так громко, что Василиса уши ладонями закрыла.
Девушка же от страха и вовсе на землю шлепнулась и отползти пыталась, а кричать и Кощея костерить все одно не переставала.
— Я умерла, умерла, умерла! — завыла она, когда до леса всего ничего оставалось. Уже убежала бы обратно в чащу, ее ведь никто не держал! Только Василиса хотела ее успокоить и в лес отправить тропку домой искать, как у Кощея терпение лопнуло.
Кончики губ его дрогнули и вниз пошли, совсем немного, но Василиса и того напугалась, а глаза засверкали. Белесо-голубой потемнел почти до иссиня-черного, а кошачий зеленый сверкнул яростью. Щелкнул Кощей пальцами, раз — и заместо воющей красавицы лягушка скользкая сидит, квакнуть боится.
Шагнул к ней Кощей, занес ногу раздавить, а Василиса его за пояс обхватила и назад потянула.
— Не дави, Кощей, оставь ее! — жалобно попросила.
Замер Кощей, так ногу и не поставил, пока лягушка прочь не ускакала. А потом ладони в перчатках своих железных на ее руки положил, и Василиса вздрогнула, сообразив, что натворила. Царя навьего руками схватила и на полпути остановила! Не сносить ей головы и квакать вместе с той ревой на болоте! А то и расплющит сапогом — и поминай как звали. Не дождется батюшка Василисы из темной чащи.
А Кощей к ней лицом развернулся и за руки схватил.
— Пожалела дурочку? — обманчиво мягко спросил Кощей, сжимая запястья точь-в-точь как во сне, только руки его сейчас в перчатках были и больно царапали кожу. — Забыла, кто я такой, Василиса?
— Помню, Кощей, как тут забыть? — дрожащим голосом произнесла Василиса. Хоть и страшно ей было и тоже хотелось упасть и расплакаться, но уж очень лягушкой квакать не хотелось. — Только я не ее пожалела. Чай не прошу за ней по болотам бегать и расколдовывать. А вот сапоги у тебя ладные, кожа мягкая, подметки ровные. Жаль их лягушачьей кровью пачкать.
Она наконец осмелилась посмотреть на лицо Кощея и увидела, что снова один уголок губ вверх пополз. Неужто не злится?
А Кощей опустился на одно колено да ногу ее за щиколотку ухватил и на себя потянул, на колено себе поставил. Щекам Василисы так жарко стало, что она их ладонями накрыла, чтоб остудить. Ладно она ноги у колодца помыла, а то совсем бы со стыда под землю провалилась.
— А ты босая ходишь, — снова его голос звучал мягко, словно не было только-только в нем колючей вьюги, холодного льда. — Почему, Василиса? В сундуках и сапожки сафьяновые, хоть овечьи, хоть козьи, цвета любого, с каблучком или без. Почему не надела?
Дернула Василиса на себя ногу, но Кощей держал пусть нежно, но крепко и только острием большого пальца перчатки стопу поглаживал.
— А куда мне сапожки такие? — вздохнула Василиса, оставив попытки вырваться. Словно сон ее странный продолжался, что за напасть! — В коровнике убирать или в поле ходить? Зимой и то в деревне лучше валенки, вот от них я бы не отказалась. Мои прохудились совсем, а батюшка слушает мачеху и думает, что мне не надо ничего. Снова если заболею, как в прошлую зиму, могу до весны не дожить.
Василиса глаза зажмурила и только вздрагивала от ласки непривычной. Ждала, что Кощей скажет.
— Странная ты, Василиса. — Отпустил ее ногу наконец Кощей и сам поднялся. — Лето еще к закату только клонится, а ты уже про зиму думаешь!
— Не странная, обычная. — Василиса поспешно ногу убрала и на шаг отступила, пока Кощей ее не держит! — Готовь сани летом, а телегу зимой, слыхал, небось? Вот с валенками точно так же.
Удивился Кощей. Облизнул рассеянно тонкие бескровные губы, глаза его посветлели. Оба.
— Будут тебе валенки, Василиса, — наконец произнес он. — Выполнишь мои задания — и будут. А пока остаешься одна, не сожги мои хоромы, в остальном делай что хочешь, ходи, где любо будет. Только за ворота без меня идти не смей!
Кивнула Василиса и вернулась во двор. Оттуда смотрела, как щелкает Кощей пальцами и снова встает его конь вороной. Улетел Кощей вихрем черным, с карканьем последовал за ним огромный ворон. Без скрипа закрылись ворота — осталась Василиса одна.
— Эй, — позвала она тихо, — Безымянный! Ты тут?
Не ответил ей слуга Кощея. Уж она его и в хоромах кликала, в каждую светелку поднялась. Молчит.
Села тогда Василиса за стол, куколку рядом посадила, скатерть ладонями погладила.
— Подай, скатерушка, тех разносолов, что сестрицы мои и мачеха дома едали, а мне и объедочков не доставалось, — попросила она тихо.
И появились перед ней и дичь жареная с соусами ягодными, и грибы с травами, и яблоки в жидком темном сахаре, и крендели в меду.
От каждого самый лакомый кусочек Василиса перед куколкой клала да и о себе не забывала. Вкусно ей было. А к концу обеда, согревшись сбитнем медовым, вспомнила она про задание Кощея. А ведь совсем о нем запамятовала!
Хотела куколку попросить помочь, как мать перед смертью наказывала, но не решилась. Это ж не беда пока, так, напасть.
«Коли до вечера не пойму, что я в себе не знаю, то тогда и совета спрошу», — пообещала она сама себе и пошла дальше по хоромам гулять.
Даже до Кощеевой башни добралась. А добравшись, не удержалась и на краешек постели села. Перина у Кощея была пуховая, одеяло легче облака и теплее шубы куньей. Подушки узорчатые, с таким изящным шитьем, что Василиса залюбовалась.
Рассиживаться не стала и поспешила спуститься, подальше от башни. А там сундуков видимо-невидимо! Стала Василиса их открывать и смотреть. Не соврал Кощей — чего там только не было. И парчовые платья, золотом расшитые, и шубки кроличьи, воротники лисьи, и кольца, бусы — глаза разбегались, что первым в руки брать, на что смотреть, что примерить!
Только все со вздохом Василиса обратно в сундуки сложила. Не соврала она Кощею: некуда ей такое носить, только разве что Милицу злить да смерть свою кликать. Не спустит ей мачеха, если она в такой шубке и сапожках вернется, со света сживет.
Чтобы себя не тревожить больше прежнего, снова Василиса на двор вышла. Обошла по кругу, каждого кола в частоколе коснулась. Широк двор Кощея, а ни коров, ни коз с овцами — ничего. Пусто на дворе, только и есть что конюшня, а кто в ней стоит, Василиса узнавать побоялась. Уж больно шумно зверь там дышал и ворчал, стоило ей приблизиться.
Уж снова в дом Василиса собралась, как вдруг вспыхнул глазами один череп и словно шепнул что-то. Подошла Василиса ближе, прислушалась.
— Сними с кола, девица, не побрезгуй, — прошептал череп. — Службу тебе сослужу, коли за ворота вынесешь.
Василиса вздохнула. Что за существа такие, все ее к побегу склоняют? Не убьет же ее Кощей, если она задание не выполнит! Такого уговора у них не было. Так чего ей бежать?
— Я знаю, что ты сейчас никуда не идешь, — словно прочитал ее мысли череп с горящими глазами. — Но однажды ты выйдешь со двора Кощея. Возьми меня с собой, путь укажу, во тьме не заблудишься!
— Да как я тебя возьму, ты же Кощею принадлежишь! — не утерпела Василиса. — Небось, и убил он тебя сам: ты какой-нибудь царевич и его зарубить хотел!
— Не царевич я, — вздохнул череп, глаза его ярко вспыхнули. — Но зарубить хотел, правда твоя, красна девица. Но то Милица виновата, не я и не сам Кощей. А что до того, как меня забрать, так я сам слышал, что сапожки и платья парчовые ты брать не хочешь. Вот меня тогда в награду за службу попроси. Я и огонек сохраню до самого дома получше горшка глиняного!
Он еще что-то говорил, только Василиса слушать перестала, когда имя услышала. Неужто совпадение всего лишь, и другая Милица черепу знакома, не ее мачеха?
— Подожди, — остановила она разговорившийся череп. — Ты упомянул Милицу. Кто она такая, чем перед тобой виновата?
— Сними с кола, девица, все расскажу, — снова попросил череп. — Уже три года меня рука человеческая не касалась, истосковался я!
Василиса замерла в нерешительности. Боязно ей было человеческий череп голыми руками брать, да вдруг еще и Кощей осерчает! Но так про Милицу узнать хотелось! Сердцем Василиса чувствовала, что мачеха не ее первой на погибель к Кощею отправила.
Не удержалась она, привстала на цыпочки, череп покрепче обхватила ладонями и с острия сняла да и в дом побежала, чтобы не передумать.
В доме на лавку череп положила, сама рядом села.
— Рассказывай… правда, не знаю, как звать тебя, величать, — спохватилась она.
Череп глухо засмеялся, глаза его почти потухли, крошечные искорки только и горели.
— Никак меня не зовут теперь, девица, но спасибо на добром слове. А раньше меня звали Найденом.
— Ну и я так звать буду, — решила Василиса и сама себя назвала. — Рассказывай, Найден, что тебя к Кощею привело.
История была не слишком длинной. Сердце Василисы ее не подвело: Милица оказалась той самой. Батюшкой Белолики и Власты, купцом из соседней деревни, был именно Найден. Только он хоромы никак строить не хотел да и в город брать супругу отказывался. А однажды приехал — дочерей дома нет.
— Слезы у Милицы — каждая с горошину была, — вздохнул Найден. — Клялась, что дочерей со двора Кощей увел, как лошадей, и защитить их было некому. Я и поверил. Схватил топор — и в лес.
Василиса кивнула. Ее батюшка небось так же бы сделал, если бы ее кто обидел. Если только мачеха не отговорила бы.
— Осерчал Кощей, когда я к нему ломиться начал, — продолжил череп. Жизнь огоньков в глазницах еле теплилась. — Но прежде чем смерти предать, показал в зеркальце колдовском, как Белолика и Власта за печку прятались, как Милица надо мной смеялась. Присмотрела она себе купца побогаче, что только недавно жену потерял. Вот и ненадобен я ей стал. Кощею я за науку благодарен, но не каждый урок впрок идет: некоторые ты поздно получаешь.
Василиса кивнула. Медленно-медленно. Потому как жалко ей Найдена не было: пригрел змею на груди, и дочери такие же. Что ему толку дальше жить, все одно — ведьма извела бы. А вот своего батюшку куда жальче. Вернется он сейчас с товарами, что будет делать, а ну про нее спросит? Да спросит, конечно, как не спросить? Родная кровинушка. Милица и его тогда к Кощею пошлет.
И будет у Кощея еще один череп на частоколе глазницами светить, потому как Василиса батюшку любила, конечно, но против колдуна — навьего царя ему и минуты не выстоять. Нет, нужно задание выполнять и поскорее домой возвращаться! И Найдена взять, пусть службу сослужит. Заговорит с Милицей или сестрицами, да может они хоть заикаться начнут! Это надо же такому случиться, чтобы родного отца на погибель отправили!
Пока с черепом Василиса разговаривала, не заметила, как темнеть начало. Услышала лишь топот коня — то Ночь в своем черном плаще возвращался, а за ним и Кощей должен был пожаловать.
Заволновалась Василиса, схватила череп, думает, куда нести, успеет ли обратно на кол повесить, а Найден возьми и взмолись:
— Не уноси меня обратно, дай рядом с тобой отдохнуть, теплом человечьим согреться! Я тебе пригожусь!
Сунула Василиса череп себе на скамью, накрыла пестрым одеялом и скорее во двор — Кощея встречать.
А там уже ворон с пронзительным «кррук» крыльями машет и вихрь черный крутится. Едва-едва успела Василиса подол платья встряхнуть от налипшего сора да косу пригладить, как встал у ворот конь вороной, а ворота сами и отворились.
Кивнул Кощей ей, мол, вижу, что тут осталась и не сбежала, спешился и по крупу коня шлепнул — тот костями и рассыпался.
— Выполнила ли ты задание, Василиса? — Едва ворон корону на голову царю опустил, так тот сразу к гостье повернулся. И пусть глаза оставались холодными, почудилось Василисе, что рад он. То ли тому, что она не сбежала, то ли просто увидеть ее рад, поди разбери! — Нашла ли в себе то, что сама не знала?
А Василиса за день пару разочков о задании вспоминала, какой там решить! Хотела она время потянуть, про черепа выспросить или про косточки тех, чьи платья она с утра мерила, да взгляд на куколку упал. Ничего у нее от дома, кроме куколки и платка маминого, и не осталось. Все Милица подгребла. А уж если и ее батюшку сведет в могилу, ровно как Найдена, то и крыши над головой у Василисы не останется.
— Нашла! — ответила она храбро и глаз не отвела. — Матушка учила меня доброте и кротости, батюшка — покорности и послушанию. Но нет у меня ничего этого для сестер моих сводных и мачехи, змеи подколодной. Я их ненавижу ненавистью лютой. И не знала никогда, что есть во мне ненависть эта, а гляди ж ты, нашла. Выполнила ли я твое задание, Кощей?
А по лицу Кощея и не понять ничего: то ли не рад он, то ли разочарован ответом. Поди пойми, что он думает!
Каркнул его ворон, опускаясь на плечо, и в звуке этом Василисе смех хриплый послышался. Только над кем он смеялся, над Василисой ли?
Поморщился Кощей, но кивнул.
— Выполнила, Василиса, — даже снова чуть улыбнулся, и Василиса выдохнула. Она уже привыкать к этой его улыбке начала. — Но это не задание было, а так, разминка только. Настоящее задание завтра будет.
Он повернулся, чтобы уйти в хоромы, но Василиса, не решаясь ухватить за полы плаща или руку, окликнула его.
— Кощей, я боюсь, что меня станет тут искать батюшка и ты убьешь его, — крикнула она и сама испугалась своей смелости. А ну как разозлится?
Кощей даже не повернулся.
— Не начнет искать, пока ты сама не вернешься, — сухо ответил он и скрылся в доме. Только глухо застонала костяная дверь, которой он хлопнул.
— Это ведь хорошо? — неуверенно пробормотала она и оглянулась. Но прочие черепа на частоколе только сияли светом глазниц и молчали. Поди разбери, о чем они молчат!
Глава 5
И снова Кощей сразу ушел в свою башню, а Василиса вспомнила, что ела всего раз за день. И ладно она, но и куколка ее оставалась голодной!
Она разгладила морщинки на скатерти и попросила:
— Подай мне, скатерушка, пирогов рыбных, как матушка пекла, да шанежек ягодных и молока парного.
— Сегодня уже не хлеб с кашей? — Василиса сумела не вздрогнуть, заслышав за спиной знакомый вкрадчивый голос. Но и оборачиваться не стала, только махнула рукой над столом.
— И ты со мной отужинай, незнакомец, не побрезгуй, — предложила она ласково.
— Не могу, красавица, — вздохнули за спиной. — Не ем я пищу людскую. Лучше позволь мне волосы твои расчесать, а то устала ты за день, некогда тебе гребнем частым махать.
Василиса хотела отказаться, но грубо ответить не сумела, а как отказаться, чтобы невидимку не обидеть, — не знала. Вот и согласилась. Хотя румянец на щеках о другом говорил. Приятно ей было внимание слуги Кощеева, с ней давно никто так ласков не был, с самой матушкиной смерти. А что пальцы, нежно косы распутывающие, мужские были, так об этом Василиса попросту старалась не думать.
Волос у нее был длинен, когда не в косу сплетен, так до самого пояса доставал, и впрямь работа непростая — все расчесать и обратно сплести. Только пальцы чужие легко с этим справлялись. А что в сон Василису клонить начало, так и впрямь устала: весь день на ногах провела.
Глаза уже закрылись, и сама она едва на лавке прямо держалась, как под веками словно огонь вспыхнул. И очнулась Василиса на том самом месте, где сидела, а руки чужие только-только косу доплетали!
Открыла она глаза, с лавки поднялась и огляделась. Не было рядом никого, и только под одеялом в ее закутке словно свет какой проглядывал пятном ярким. Поняла тут Василиса, кто ей не заснуть помог, улыбнулась.
— Эй, где ты? — позвала она незнакомца. — Заплел меня, так может, и по дому проведешь, все покажешь?
Тишина была ей ответом. Василиса пожала плечами и сама пошла по дому гулять. Только куколку с собой взяла: страшно ей было ее одну оставлять. Ну как слуга вернется! А с куколкой вдвоем не так страшно, словно матушкино тепло рядом. Да еще и в окна свет от черепов бил, светло как днем было, а все же понятно, что ночь.
Дом же отчего-то тревожился: поскрипывал ставнями, постанывал половицами. Боязно стало Василисе, но раз решила сама все посмотреть, когда хозяин дома, знать, так тому и быть. Вспомнила она сказку старую, что мама ей в детстве рассказывала, будто царь навий сам по себе ко всему ключ. И потому может оставлять в своих хоромах кого угодно безбоязно: ничего гости прошеные и непрошеные без его ведома не отыщут, никаких тайн не откроют, дверей секретных не заметят, даже если рядом пройдут. Василиса с детства это знала, а едва попала в дом Кощеев, так и позабыла. Только свет от черепа ей все равно напомнил, а куколке в руке снова позабыть не дала.
Вот теперь она видела, что и изнутри хоромы костяные, на печи узор из позвонков выложен, в часах песочных заместо песка крупного или жемчужин мелких зубки молочные, каждый час переворачиваются и с шорохом пересыпаются. Шорох этот в любом месте хором слышен, кроме разве что подвалов, на засовы закрытых.
И казалось Василисе, когда мимо подвалов проходила, будто плачет кто-то и о помощи ее молит. Даже матушкин голос она услышала, так и тянулись руки к засовам, но удержалась Василиса. Снова ее ладонь легонько кольнуло, вот она и отряхнулась от морока проклятого.
«Не может тут моей матушки быть: матушка моя во сырой земле», — пробормотала себе под нос Василиса и поскорее прочь от подвалов пошла. Может, и правда, дом ее морочит и хочет, чтобы поскорее она убралась, сбежала отсюда, не выполнила обещанную службу.
А может, и впрямь сидит кто в подвале. Да только Василисе бы самой живой из этих хором выбраться да огонь домой отнести, что ей за дело до узников Кощея? Но от подвалов она поскорее наверх прошла, миновала светелки и в терем поднялась.
Права была матушка: открылись двери незнакомые, днем совсем не видные. Сундуков там видимо-невидимо, Василиса открыла первый и зажмурилась: монеты золотые да серебряные, не истертые еще, новенькие, блестят так, что глазам больно.
Закрыла этот сундук Василиса. К чему себя зря искушать? Одна горсть таких монет — и батюшка сможет купить новую лошадь и отстроить хоромы. Только кому эти хоромы по сердцу придутся? Опять же сестрам и мачехе. Нет, не нужны Василисе эти монеты.
Открыла она и другой сундук, а там камни самоцветные. Заслезились глаза у Василисы: огнем горят камни, так и шепчут: «Возьми, коснись!»
«Тяжело Кощею приходится, — вздохнула Василиса, и этот сундук закрывая. — Столько сокровищ, начнешь считать и разглядывать — и не остановишься. Так и до смерти можно над ними просидеть, совсем зачахнуть».
Показалось ей или засмеялся кто-то? Огляделась Василиса и никого не приметила. И куколка в руке не шевелится, только глазки стеклянные поблескивают. Зато на стене над сундуками увидела Василиса диковины разные. Под ними и написано что-то было под каждой, только вот она была грамоте не научена.
«Может, тут вранье сплошь написано, — успокоила себя, — для ловли простаков и алчных людей».
Провела она рукой по мечу, что по центру в богато украшенных ножнах висел, и вздохнула.
— Меч-кладенец, небось, — вслух Василисе и думалось лучше. Да и куколка так смотрела, словно каждое словечко понимала! А может, так оно и было. — Или меч-зарубец. Возьмешь такой — и он самого нового хозяина крови обязательно испробовать решит. И зарубишься, даже если мастер на мечах биться.
Снова словно засмеялся кто-то. Завертела головой Василиса — никого не нашла, да и не заметила, как буквы под мечом поменялись.
— Шапка-невидимка, да? — Василиса перешла дальше. — Ай, хороша. Мех рысий, вышивка какая! Обидно, наверное, что не видно шапки, когда ее носят. Забавно было бы, если человека под ней не видать, а шапку видно! Шапка-видимка — такое еще поди поищи! А кто невидимку для дурного использует, так тому и надо. А кто лик свой прячет, потому как тревожить никого не хочет, так шапка ладная ему не повредит!
Раскраснелась Василиса, успокоилась. Уже и дом ее не пугал, хоть скрипеть и стонать не прекращали его лестницы и стены. Но разве до них Василисе, когда она диковины со всего мира перебирала да придумывала, для чего они годны могут оказаться? Если бы только она знала, что каждое ее слово меняет вещь, к которой прикасается, тогда, небось, Василиса не была бы такой смелой!
Но она давно думать забыла о том, что где-то в хоромах прячется слуга Кощеев, забыла и про самого Кощея. Уж больно интересные вещицы собрал у себя. Даже жаль, что их никто не видит.
— Сапоги-самоходы даже примерять не стала бы. — Василиса погладила голенище. — Шаг в версту, а потом с ног свалятся — и добирайся домой с проезжающими купцами! Вот бы они танцевать учили! Совсем другое дело. И гусли-самогуды. Потеряешь их и снова ничего не умеешь. Пусть бы пальцы прилипали к гуслям-самоучкам и, пока не сумеешь сыграть песню красивую, не отлипали!
Устала Василиса диковины разглядывать. Глаза слипаться начали. Ущипнула она себя за локоть, ойкнула — не спит! Взаправду по сокровищнице Кощея бродит!
А перед ней новая диковина. Висят ожерелья, одно другого краше, а рядом с каждым картинка, на которой искусно красавицы изображены, да так тонко, что каждую ресничку видно, корону или шапку боярскую, кокошник, жемчугом украшенный, или венок из цветов заморских.
— Это, что же, с тех красавиц бусы сняты, а сами девицы в подвалах томятся или в сырой земле? — не удержала язык за зубами Василиса и испуганно оглянулась. Ну как Кощей или его слуга подслушивают?
Тоненький голосок раздался, откуда она не ждала. От куколки махонькой, что в руке Василиса так и держала.
— Нет, Василисушка, судьбы это женские, заклятые. Наденешь такое ожерелье и станешь той девицей, что на картинке: царевной или королевной, земной или морской, а то и лесной княжной, которую все живое слушается. Проживешь ее жизнь от этой картинки и до смерти самой в чужом теле, чужой судьбою.
Василиса пристальнее принялась ожерелья разглядывать. Царевной морской стать или королевной заграничной? Никакой мачехи, никаких сестер противных. С золота ешь да приказывай. Только бы выбрать правильно. Вдруг у королевны жених есть старый? А у царевны отец злой, или у морской девы пальцы кривые, а у лесной изо рта пахнет и ничем не выведешь? На картинках они все красавицы, а как получше поглядеть — непонятно, разве что куколку спросить. Подумала Василиса и устыдилась. Она же самой себе обещала совета спрашивать, лишь когда беда будет. Разве ж беда это — выбирать, какую жизнь прожить заместо своей собственной?
Помотала головой Василиса да по руке себя ударила — не тянись.
— Спасибо, куколка, спасибо, милая, — поблагодарила. — Только мне чужая судьба без надобности, я лучше со своей совладаю.
Оставила Василиса ожерелья на стене да бегом из сокровищницы. Так торопилась, что ноги ее сами принесли в башню с покоями Кощея. Василиса так и замерла на пороге, даже дышать перестала.
Корона черная во изголовье висела, а сам Кощей спал будто мертвый: руку одну на грудь положил, прямо вытянулся, всего и толку, что одеялом укрыт, да и то вторая рука с острыми ногтями черными до пола свесилась, а нога одна из-под одеяла высунулась. Василиса мысленно себя за любопытство заругала, но поближе подошла, поглядеть: а что, если и на ногах ногти острые и черные? В последний момент смелость ее испарилась, и Василиса, зажмурив глаза, поправила одеяло. А потом и руку навьего царя на постель уложила и вышла поскорее.
— Что толку быть царем и колдуном, когда укрыть тебя некому? — пробормотала Василиса, поскорее спускаясь. — Нет, я в царевны не пойду. Лучше уж я, как снег ляжет, жениха себе найду. Хоть хромого Ждана, хоть кривого Некраса.
И вроде думала она уже так, а почему-то в этот раз грустно было так себя успокаивать. Не хотелось уже ни за Некраса, ни за Ждана. А чего хотелось — и не понять никак.
Только спустившись обратно в клети, Василиса обнаружила, что куколки с ней нет. Когда из рук выпустила? Когда к ожерельям тянулась или когда в покоях Кощея оказалась?
Только думай и гадай, а толку нет — надо возвращаться.
Как ни надеялась Василиса, что куколка окажется в сокровищнице, а пришлось возвращаться в покои Кощея. Ругала себя и проклинала хозяина дома, который мирно спал, пока она бродила по дому.
«Вот спал бы в гробу ледяном в подвале как положено колдунам, мне бы не пришлось сейчас возвращаться, — злилась она. — А был бы страшным и старым, я бы и первый раз в покои не влетела!»
Ох и опасной эта мысль была — покраснела Василиса, как маков цвет, ладно хоть никто не видел! Пообещала она себе, что выполнит службу и тотчас покинет земли Кощеевы, и лишь после этого снова вошла в опочивальню.
Кощей все так же спал, только теперь, сложив обе руки крестом на груди, еще больше напоминал покойника. А прямо там, на его руках, Василиса увидела свою куколку!
«Не разбудить бы!» — заволновалась она и двинулась к ложу. Да только стоило ей сделать один шаг, как из окна вихрем влетел ворон, замер над Кощеем, взмахнул крыльями да сел на корону и хрипло каркнул.
— Тише! — взмолилась Василиса. — Разбудишь!
— Кррук! — будто издеваясь, снова каркнул ворон.
— Хочешь, кашки дам? — чуть не плача спросила Василиса. — Я не со злым умыслом, а только куколку свою забрать!
— Кррук! — словно рассмеялся ворон, да Василиса и сама поняла, что чепуху сказала. Какая кашка такой птице? Он, наверное, кроликов с костями и шкуркой глотает и не давится!
— Мясца дам, с кровью, — торопливо пообещала Василиса и протянула ему ладонь. — Клюй, дозволяю!
Ворон снова каркнул, но удивленно и совсем негромко. Облако крыльев его накрыло руку Василисы, и пронзила острая боль.
А потом он исчез, будто и не было его. Василиса прижала пораненную руку к груди, а здоровой потянулась за куколкой. Та сидела точно неживая, будто ни слова за ночь не произнесла! Как Василиса боялась и ждала, что ее руку поймают цепкие пальцы проснувшегося Кощея, но ей удалось подцепить куколку кончиками пальцев и покинуть опочивальню как раз вовремя, чтобы, уже спустившись вниз, услышать стук копыт.
Василиса выскочила во двор и смотрела, как исчезает въехавший во двор всадник на белом коне. Погасли черепа. Небо серело утренними сумерками.
— Рано встаешь. — Василиса вздрогнула всем телом, услышав за спиной голос Кощея. Оглянулась и убедилась, что навий царь стоит во всем боевом облачении и в короне. — Неужто один из моих верных слуг приглянулся?
«Да, ноги точно босые были, не мог он спать в этом», — подумала Василиса и, смутившись своих мыслей, помотала головой.
— Интересные слуги у тебя, Кощей, вот и выхожу поглядеть на них, — соврала она. — Трое их, а будто один. Только мастью коней да цветом лика и отличаются.
— Тот, которого ты встречаешь каждое утро, — День мой Ясный, — чуть дернул губами в усмешке Кощей. — За ним сразу скачет Солнце Красное, с ним осторожнее будь: обожжет, если приблизишься. А вечером перед моим возвращением по двору проносится Ночь Темная. Все они мои слуги и верно мне служат.
Василиса вспомнила про нежные уверенные пальцы невидимого ей незнакомца.
— И кто из них в твоих хоромах служит? — спросила она, по косе машинально ладонью скользнула. Красиво незнакомец плел, волосок к волоску!
— Никто, — нахмурился Кощей. Брови его снова как ласточкин хвост свелись, лицо будто тенью накрыло. — Им всем дальше двора хода нет.
И снова Василиса не знала что сказать! Кто-то же ей косы плел да в сон уводил!
— Что с рукой, Василиса? — вдруг спросил Кощей, и вспомнила она про ноющую ладонь, наскоро перехваченную тряпицей, прижала сильнее к груди.
— Дверью прищемила, — солгала она. — Дом меня не принимает, стонет, ночами пугает.
Может, Кощей и хотел что-то ответить, но тут вновь раздался стук копыт, и въехал на двор алый как кровь всадник. Теперь и Василиса сама чувствовала исходящий от него жар. Даже к крыльцу отступила на всякий случай, но всадник исчез, растаял в тумане, а над мрачным лесом встало солнце.
— Василиса, если ты на слуг моих нагляделась, то вспомни про службу, — сухо произнес Кощей, словно Василиса его обидела чем. — Вчера ты рассказала, что ненавидишь мачеху и сестер. Что же, сегодня дам задание посложнее. Ты должна наказать одну из них.
— К-как? — широко распахнула глаза Василиса. Хотела было спросить, неужто ей надо вернуться домой, да еще и без огня, но словно одернуло ее что-то. Промолчала.
— Как пожелаешь, но наказание должно быть настоящим. — Кощей направился к воротам, Василиса поспешила за ним, чтобы не упустить ни слова. — Не вздумай жалеть, как девицу-лягушку ту пожалела. Поняла? А не справишься…
Он щелкнул пальцами и взлетел на восставшего из косточек вороного коня. Наклонился низко, так, что его лицо стало вровень с лицом Василисы, глупое сердце которой сильнее забилось, глянул своими разноцветными глазами и добавил мрачно:
— Лучше тебе не знать, что тогда будет. Помни, Василиса.
И ускакал.
Глава 6
Расплакалась Василиса, едва ворота закрылись. Как такое задание выполнить? Она тут, а мачеха с сестрами — там! Да если бы и умела она ворожить, то что бы наворожила? Чтобы сестры ели и не толстели и таких худых их замуж никто не взял? Невелико наказание. И придумать ничего не получается. Да как думать-то, когда слезы градом катятся?
Вернулась Василиса в дом, руку пораненную как следует перевязала и снова в слезы. А потом скатерть-самобранку попросила накрыть стол яствами заморскими, самыми сладкими и ароматными. Уж раз ей помирать вечером, то пусть она хоть что-то попробует. И куколке самые лакомые кусочки дала, не забыла.
— Может, это уже беда, а не напасть? — всхлипнула она, вытирая губы куколке. — Так ведь можно и пропасть!
И снова расплакалась еще горше.
— Что случилось, Василиса, зачем глаза выплакиваешь, зачем голосок нежный надрываешь? — спросила куколка.
— Как мне не плакать? — шмыгнула носом Василиса. — Дал мне задание Кощей — наказать кого-то, кто жизнь мне попортил, но я-то здесь, а они все в деревне, да и как я накажу, когда ничего такого не умею?
— А как бы ты наказала, если бы могла? — вкрадчиво спросила куколка.
Василиса снова носом шмыгнула и задумалась. И мысли-то все лезли злые, совсем не похожие на те, каким Василиса при себе обычно позволяла держаться. Не видела она, как потемнели ее зеленые глаза, как зашевелились волосы. Красные от слез щеки и распухший нос разом снова красивыми сделались — ни следа от горя не осталось!
— Я бы им обратным ответила, — пробормотала она. — Как они меня на смерть холодную из родного дома выгнали, так я бы их прямо дома так согрела, что молили бы о дождике. Как меня за косу дергали да красе моей завидовали, так я бы устроила, чтобы дергать их было не за что и завидовать было нечему.
Она вздохнула.
— Но это будь я колдуньей, конечно, — с сожалением добавила она. — А раз я обычная, то хотела бы как тетка Дара, которая коромыслом волка забила, когда тот ей у реки встретился. Только страшно думать даже, как человека-то забить! Нет, не могу я придумать, куколка. Самой мне наказания Кощея не миновать.
— Не печалься, Василисушка, — отозвалась куколка ласково. — Я придумаю, как твоему горю помочь, ты пока не плачь больше, ешь, пей, по двору гуляй или в светелке сиди. Не успеет еще Ночь на двор ступить, как разрешится твоя служба лучше, чем ты надеешься.
Поверила ей Василиса, пошла по двору гулять. Снова к конюшне подошла. Сопит оттуда кто-то, фыркает, ну точно Змей Горыныч трехголовый, никак не меньше! Хоть бы одним глазочком поглядеть, да боязно.
Уже почти решилась Василиса дверь приоткрыть да в конюшню заглянуть, как раздался стук в ворота, и такой, будто кто-то кости ломает. Скрипят, стонут ворота, но не поддаются. Василиса, подол придерживая, бегом к воротам — что за армия на Кощея напала?!
Глянула в щель между костями — стоит конь серый в яблоках, а на коне царевич. Короны на царевиче не было, только Василиса сразу поняла, что царевич: по наряду парчовому, что в лесу чуть поистрепался, по мечу на боку и по взгляду хозяйскому.
— Ты почто чужое имущество портишь? — страшно было Василисе, но голос не дрогнул. Потом подрожит всласть, когда гость незваный прочь уберется! — Не тобой ставлено — не тебе и ломать!
Вздрогнул царевич, головой завертел.
— Кто ты? Покажись! — потребовал. Ну точно царевич! Василиса даже сплюнула от досады.
Все в их деревне мечтали, чтобы сватов какой-нибудь царевич заслал. Там и почет, и уважение, и любовь до гроба, и жизнь в царском дворце. Только вот смотрела сейчас Василиса на царевича и больше замуж за него не хотела. Конь у царевича весь грязный был, видно, что не первый день едет через чащу, а царевич и не думал коня своего от пота протереть, от грязи отмыть, копыта проверить и почистить, из гривы сор вычесать.
Лишний раз коня не приголубит, а жене и того меньше ласки, небось, достается. Кудри у него золотые, да только Василисе больше темные волосы любы, румянец во всю щеку, как у девки, до свеклы дорвавшейся, а Василисе больше бледные по нраву были.
В общем, такому царевичу да попросить бы ласково, и то Василиса бы подумала, говорить с ним дальше или нет.
Но этот, похоже, ждать не привык.
— Покажись, а то ворота сломаю! — пригрозил царевич.
Делать нечего. Уже много лет Василиса по заборам не лазала, а как иначе показаться и приказа не покидать двор не нарушить?
К счастью, кости на воротах словно поняли, что их она спасает, — сами ладони свои костлявые подставляли, сами где надо выпячивались, где надо — вглубь уходили.
По пояс над воротами Василиса высунулась и хмуро на царевича уставилась.
— Чего тебе? — буркнула. — Али тать ты какой или ворог злобный? Чего ворота в чужой двор ломаешь?
А царевич стоит и глазами хлопает.
— Т-ты Кощей? — пробормотал только.
Сначала Василиса оскорбилась ужасно. Кощей-то красавец был, тут не скроешь. Но царевич, чай, те же сплетни про страхолюдного старика слушал. А Василиса, может, и поревела с утра лишку, да все одно — не старуха и не уродина.
Потом Василиса решила, что будет, если она скажет, что так и есть: Кощей она? Царевич вроде как дурачок, может, и поверит. Она уже почти решила шутку такую сыграть, но тут глянула на черепа на частоколе и вспомнила, зачем к Кощею все от простого люда до царевичей ломятся. Жизнь свою молодую или не очень измерить желают. Только Кощей в этом деле особый мастер — жизнь по шее меряет и ровно до встречи с собой.
А вот Василиса такими умениями не обладает, да и меча у нее нет. Ну как зарубит ее этот дурак, не разобравшись?
— Похожа? — мрачно спросила она, перегнувшись через бедренную кость и повисая на воротах. — Ты приглядись, царевич, приглядись. Или на болоте слепень-травы наелся?
— Я… кхм… — На мгновение царевич стал выглядеть обычным дурачком и глазами только хлопал, но быстро исправился: — А кто ты, красна девица? Служишь ли Кощею или тужишь у него в плену горьком?
— Мое имя тебе ничего не даст, — туманно ответила Василиса, не желая с царевичами знакомства водить. — Чего хотел ты, царевич? Ворота Кощеевы сломать и терем его разорить, пока хозяина дома нет?
— Кощея дома нет? — И не понять: расстроился царевич или обрадовался. — То есть я не тать, чтобы сокровища красть. А… а что у него есть? Я за мечом Кощеевым пришел!
Василиса вздохнула, уже забыв, как плакала. Это же какие силы надо Кощею иметь, чтобы вот такое отношение сотни лет терпеть — он же бессмертный! А к нему ходят и ходят, и всем что-то надо.
— Чтобы что-то получить, надо службу сослужить, — вспомнила она собственные задания. — Три службы! Готов к службе?
Поморщился царевич: не привык он чужие службы служить.
— А меч-кладенец настоящий? — осторожно спросил он.
— Какой еще меч-кладенец?! — возмутилась Василиса и вспомнила свои ночные шутки. — Меч-зарубец есть — даже самый ловкий боец сам себя им заколет!
Побледнел царевич, спал его румянец, но красы ему это не прибавило.
— А еще что есть? — спросил он.
— Скатерть-самосборка есть, — порадовала его Василиса. — Если по нраву ей не придешься, что не поставишь на нее съестного, — все пропадет и протухнет. Яблоки молодильные есть — съешь и младенчиком безмозглым станешь, гусли-самогуды…
— Смилуйся, красна девица! — взмолился царевич. — Но что мне делать? Не могу же я до Кощеевых владений дойти и ни с чем вернуться!
— Как это ни с чем? — возмутилась Василиса и кивнула на череп на ближайшем к воротам коле. — Со своей головой на плечах, мало разве?
Она чуть не свалилась с ворот, когда череп глухо рассмеялся. К счастью, костяные руки удержали ее за платье.
— Но я уже и так был с головой, — возмутился царевич. Ох, даже череп был умнее этого царевича! Или, только попав на кол, поумнел?
— Раз ты через всю темную чащу на коне сюда ехал и сам не знаешь зачем, то вряд ли твоя голова так уж на плечах была, — попыталась растолковать царевичу Василиса. — А теперь будет! Езжай домой с миром, ты видел хоромы навьего царя и жив остался.
— Я не просто так ехал — я хотел из заточенья Кощеева царевну освободить! — возмутился царевич. — Скажи мне, девица, есть ли тут… какая другая девица, которая точно томится?
Василиса подумала, что теперь точно знает, как Кощей злым стал. Сто или двести лет! Да она уже и этого одного царевича черепами закидала бы, если могла. Только сомневалась, что попадет в царевича, а не в его уставшего коня, и что Кощей ей простит разбитых охранников.
— Есть девица — царевна, — кивнула Василиса. — Но не в хоромах, а в болотах. Не хотела она задания Кощея выполнять, не желала по своей воле… замуж за него идти, вот он ее превратил в лягушку и на болото отправил. Найдешь ее, полюбишь — и твоя любовь ее расколдует.
Посветлел царевич.
— Царевна и красивая притом? — переспросил он на всякий случай и кудри свои пригладил.
— Страсть какая красивая. — Василиса почувствовала, что от царевича и голову уже ломит, и сил никаких нет. Может, и вовсе замуж не ходить? Вдруг не повезет и такого вот до самой смерти терпеть придется! — Туда уже пара царевичей ушла, так что ты бы поторопился!
— Спасибо, красна девица! — чуть наклонил голову царевич. — Что предупредила и советом помогла.
Он шлепнул по шее коня, понукая идти к болоту.
— Стой! — взвизгнула Василиса. — Коня погубишь! Там же болото, ты понимать должен! Оставь коня тут — я за ним присмотрю, накормлю, почищу.
Царевич нахмурился.
— А если я сюда дорогу не найду, как я домой без коня вернусь? — спросил он.
«Лучше тебе сюда дорогу не находить», — подумала Василиса, с ворот разглядывая частокол — много ли места для новых черепов осталось? А вслух произнесла совсем другое, чай она тоже с понятием, царевичам только дай в самую узкую нору полезть:
— Так там по дороге камень стоял, написано же: «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — женатым будешь, прямо пойдешь — убитым будешь». Ты налево и пошел, считай, легко отделался: коня потерял.
Любо-дорого было смотреть, как царевич думает. Морщинами лоб весь покрылся, брови нахмурены, глаза в небеса глядят, будто ответа там ищут.
— Точно, девица, — наконец произнес он и со вздохом спешился. — Был такой камень. Проезжал я мимо него.
Оставил царевич коня и прочь поплелся. А Василиса дождалась, когда он за деревьями исчезнет, метнулась в дом стрелой охотничьей, у скатерти-самобранки густо просоленный ломоть хлеба попросила да с ним снова к воротам.
Отворились ворота, словно только ее и ждали, а конь к хлебу сам подошел. Василиса кормила его с ладоней, чувствуя теплое лошадиное дыхание на своей коже, мягкие губы, собирающие соль до последней крошки. И лишь после этого рискнула провести по шее. Потом достала гребень редкий и принялась расчесывать гриву, негромко ругая царевича. Сняла седло, сбившийся уже потник. Помыла коня, при ближнем рассмотрении кобылицей оказавшегося, раздобыла и сена, поставила у конюшни.
Серая в яблоках кобылица пугливо косилась темным глазом на стену конюшни и негромко ржала. Но отходить не торопилась.
Уставшая Василиса вспомнила, что с утра не кормила куколку, и побрела в терем.
Стоило ей положить ладонь, чтобы привычно уже разгладить морщинки на скатерти, как разом появились те разносолы, что просила Василиса утром. И вспомнила она, зачем яства заморские попросила. Страшно ей стало.
— Ты почто царевича во двор не пустила? — спросил череп, о котором она и думать забыла. Найден! — Сломал бы он ворота, вызволил бы тебя из Кощеевой службы, чай царевичу огонь навий без надобности! Увез бы с собой в терем царский, как сыр в масле бы каталась!
— Не понравился мне царевич, — вздохнула Василиса. — Чужого добра не бережет, своего тоже. Кобылица его ласкова и здорова, а он с ней не попрощался даже! Разве ж это добрый хозяин?
— Больше по нраву Кощей, что над златом чахнет, — ухмыльнулся череп. Глаза его блеснули темным огнем.
— Не слишком он над ним и чахнет, — рассеянно ответила Василиса, вспомнив бледное лицо навьего царя. — Как с утра уедет со двора, так весь день и пропадает где-то.
— Ты не понимаешь, — череп клацнул челюстью. — Очнись, девочка, он настоящее зло! Нет, нет, не так! Он повелитель зла и царства мертвого. И сам он мертв!
Василиса искоса глянула на череп. Скрипнул костяной пол, ухнуло холодом от оконца.
— Ты ври, да не завирайся, — буркнула Василиса. — Сердце его бьется — живой, значит. Да и пускай царство мертвое. Вот ты мертвый и чем плох? Иные живые похуже мертвых будут!
Глазницы черепа вспыхнули так, что Василиса лицо рукой прикрыла, чтобы не ослепнуть.
— Погоди же! — проворчал он. — Покажу я тебе, какой твой Кощей на самом деле. Я же зеркальце его видел, слова заветные знаю! Неси меня в опочивальню Кощея!
Василиса хотела уж было возмутиться, что Кощей вовсе и не ее и как исполнит она три службы, так и уедет отсюда, но любопытно стало в зеркальце взглянуть. А коли зеркала там нет, то оставит она Найдена, и пусть потом как хочет перед царем объясняется, как он туда попал! Василиса точно знала, что ее он не выдаст.
Принесла она череп в башню Кощея, по дороге половины вчерашних дверец не увидела — ну точно зачарованы хоромы от чужих глаз! Скрипят половицы, тени на стенах мерещатся, хоть во двор беги.
— Под подушкой Кощея зеркальце смотри, — скомандовал череп. — Потом меня на колени клади, а зеркало передо мной держи. Будем к зеркалу взывать!
Все Василиса выполнила как велено. Зеркало оказалось красивое — формы причудливой с четырьмя углами, оправа серебряная, вся в листочках да ягодках искусно отлитых, что так в рот и просятся.
Череп поерзал на ее коленях, отчего Василиса чуть было не скинула его, точно мышь или крысу, и заговорил голосом глухим и негромким:
— Не до острова Буяна, не до царева кафтана, не до неба, не до дна, искру вызови сюда!
Василиса чуть от смеха не прыснула. Что за дурацкие слова? Будто намешал кашу из зерна разного, сколько какого осталось!
Правда, и такая каша бывала вкусной. Василиса вспомнила, как часто ей приходилось себе из таких остаточков варить, там горсточка, тут в мешке на дне осталось… Смеяться больше не хотелось, а тут и зеркало засияло холодным бледным светом, будто луна в нем отразилась.
— Вот! — так череп обрадовался, будто и сам не верил, что получится. — Теперь спрашивать надо. Я и спрошу, не обессудь, Василиса. А покажи, зеркальце, чем Кощей сейчас занят!
Василиса даже зажмурилась поначалу. Страшно подглядывать. Вдруг Кощей почует! Тогда ей точно не сносить головы.
Но уж больно любопытно было подглядеть, где целый день Кощей пропадал да что делал. Так что она открыла сначала один глаз, затем второй, потом поднесла зеркальце поближе.
В зеркальце да на коне Кощей выглядел еще лучше, чем вблизи, и Василиса против воли залюбовалась. Когда он летел не вихрем, а скакал на своем коне, смотрелся настоящим царем. Да не царевичем, как тот златокудрый, что сейчас по болоту за лягушками охотился, а властным и могущественным воином.
— Ты смотри, смотри, что в царстве Навьем делается! — проворчал череп. — Мертвых вона сколько, а кабы только они были!
А Василиса смотрела и видела, что Кощей не просто так свои владения объезжает. Щелкнет пальцами — и дыра в частоколе закроется. Хлопнет по колену — и бурелом путь преградит тварям немертвым, игошкам ползучим, бабкам лихоманкам и другим болезням горьким, человечьим и живности порчам. Жужжали над ним порчи, а он даже не отмахивался, ровно обычные мухи, да еще и не кусачие.
— Видишь, видишь! — не унимался Найден. — Кто Кощею служит, кто в его царстве живет? Все, кто заснуть мертвым сном не сумел, все, кого ведьмы да упыри разбудили. Кто болезни несет и смерть, порчу, страх и ужас!
Но Василисе со своей колокольни все иначе виделось. Она только плечами пожала.
— Так он ведь и следит, чтобы они из его царства не вырвались, в темной чаще заблудились, в студеных ручьях потонули. А кто из леса на спине принесет лихоманку или воды с порчей выпьет, неужто тоже Кощей виноват? Кто-то должен и этими тварями да немертвыми править. Раз они… не спят. Или скажешь, всех сжечь дотла надо? И тебя тогда тоже вдогонку?
Погасли глазницы черепа.
— Сжечь дотла, — хрипло произнес он. — Кое-кого я бы и сжег дотла, пожалуй…
Он замолчал. Василиса ждала терпеливо, все разглядывая Кощея в зеркале.
— Да только Кощей твой не меньшее зло, — наконец продолжил Найден, вынырнув из воспоминаний. — Я вижу, что он делает. Ты уже готова отдать ему свое сердце, а он желает лишь одного — сделать его таким же черным, как его собственное! Сделать тебя колдуньей! Для того и искушает заданиями своими да обещаниями сладкими!
— Да если бы колдуньей можно было стать лишь по своему желанию! — воскликнула Василиса и расплакалась.
Горько ей стало. Поняла она, что больше всего хотела бы, чтобы Найден оказался прав и Кощею было хоть какое-то дело до нее. Только надеяться ей было не на что. Обычная она совсем, нет в ней ничего колдовского.
Глава 7
— Что с тобой, Василиса? — испугался Найден, не в силах сам на ее коленях повернуться. — Ты плачешь… слезы… такие настоящие и такие горькие!
— А что? — сквозь слезы произнесла Василиса. — Зло не плачет? Или просто я еще не совсем зло, так выходит, да?
Она вытерла лицо рукавом, вздохнула тяжело, развернула череп к себе глазницами. Хоть и страшно ей было, что снова разозлится Найден и спалит ей глаза своим светом, да только говорить с гладким желтоватым костяным затылком было куда страшнее. Пусть хоть пылающие глаза, чем одна кость.
— Если он и хочет меня сделать колдуньей, то лишь для того, чтобы мне было куда уйти, — призналась она честно, как думала. — А то я ведь хоть служанкой-невидимкой, хоть ключницей, хоть конюхом готова остаться. Лишь бы не возвращаться в свою деревню, в родной и когда-то любимый дом!
Зря утиралась Василиса: слезы полились еще сильнее.
— Как жаль, что я не колдунья, — сквозь слезы пробормотала она. — А вот мачеха моя — настоящая ведьма!
Она прикусила язык, вспомнив, с кем говорит, но было уже поздно. Череп сам развернулся к зеркалу и приказал:
— Покажи, почему Василиса домой возвращаться не хочет.
А зеркальце и показало. И не дом, каким его Василиса оставила, а как в него вошли Милица с дочерями; как переместилась лежанка родной дочки купца-хозяина в самый угол; как с раннего утра, еще до восхода, гнали Василису работать; как бывали дни, когда она съедала разве что корочку хлеба, стесняясь просить у тетки или жаловаться батюшке; как делила скудную снедь с куколкой; как ночевала в хлеву, греясь о корову.
И Василиса смотрела с ним. Теперь она знала то, о чем только догадывалась, — ее иголочки, что дарил отец, ровные и тонкие, для работы с кружевами, стащила Белолика, а вот в постель ей их сунули через пару дней они уже вдвоем с Властой. Как искололась тогда во сне Василиса! Власта путала ее пряжу, Белолика пачкала ее платья. А сколько раз они обе пытались украсть куколку — и не счесть! Даже Милица пару раз пыталась коснуться куколки, но с шипением отдергивала руку.
А потом и того страшнее стало Василисе. Уж не думала она о таком, не гадала. И не увидела, не поверила бы чужим словам, решила бы, что наговоры! Да только варила ночами в хлеву Милица отвар из белены да лютика едкого, корня ландыша, ягод вороньего глаза да листьев веха. И вот это варево сестрицы Василисе в похлебку подмешивали!
И как жива осталась? Она вскрикнула от ужаса и зажмурилась, а череп только шикнул, мол, смотри! И Василиса смотрела. Как кормит она сама куколку первой, а та незаметно от хозяйки и приживал злобных дует на похлебку, и Василиса все съедает до последней ложки, но ни животом не мается, ни с лица не спадает. Злятся сестры, чернеет от злости мачеха, а Василиса не замечает даже.
И вот наконец очередной раз уехал батюшка, и в самый непогожий день затушили сестры весь огонь в доме и выгнали Василису в лес за навьим огнем, прямиком к Кощею.
Потухло зеркало. Устало или все показало — кто его знает. Молчала Василиса, раздумывая, что ей теперь делать и как своей куколке кланяться и матушке покойной благодарность посылать. Молчал и Найден, правда, он прервал тишину первым:
— Прости, Василиса, — безжизненным голосом произнес череп. Сейчас он как никогда выглядел мертвым, Василиса даже испугалась, вот если череп умрет, то с кого Кощей спросит? — Не знал, что твое горе я принес. Я недосмотрел, какими мои дочери выросли, — я речи медовые Милицы слушал и не понял, какая она на самом деле. Когда мысленно клял и жалел того купца, за которого она после моей смерти замуж пошла, я и думать не мог, что пострадает кто-то еще. Я виноват перед тобой.
Василиса вздохнула. Поднялась с лавки, одной рукой придерживая череп, а другой — зеркальце, отнесла удивительную вещицу на место и спрятала под подушку, а череп понесла вниз.
— Ты уже помог мне, не дав уснуть, — лгать, что она не винит Найдена, не хотелось. — Дом Кощея и правда зловещий, стонет и скрипит ночами, теперь я это вижу. Но я все равно не боюсь, мне просто не по себе здесь. Может, со временем привыкну?
— Может, — эхом откликнулся Найден, больше не собиравшийся спорить с Василисой.
— Хорошо бы мне стать колдуньей, — размечталась Василиса. — Я бы помогла Кощею в его царстве. Мертвяки живые не по мне: они и кровь пьют, и мясо рвут. Страшные! Игоши того ужаснее, да еще на детишек маленьких похожи — оторопь берет, как их видишь. Может, мне командовать пнями замшелыми или огоньками блудячими? Нет-нет, не подсказывай, Найден! Как знать, вдруг я бы смогла устроить так, чтобы болезни были заняты чем-то внутри царства и выбирались пореже? А самых послушных я бы напускала на отравителей, чтоб их как в зеркальном отражении мучило то, что они другим людям приготовили, да и сторицей отдавалось!
Она сжала кулаки и нахмурилась. Отчего-то в груди что-то сжалось, распрямилось и словно лопнуло с легким звоном.
— Мою матушку отравили, — глухо произнесла Василиса. — Милица с Белоликой и травили, долго и осторожно, чтобы никто не заметил.
— Однажды ты должна была это узнать, — вздохнула куколка, так долго молчавшая до этого момента, что Василиса и забыть успела, что за пазухой держала ее.
Громыхнул гром, сверкнула молния. Свет от нее отразился в стеклянных глазках куколки и на блестящем черепе. Полил дождь.
— Вроде бы на небе не было ни облачка, — озабоченно произнес Найден. — Так и Кощей раньше вернется!
— Кощей! — ахнула Василиса и прижала ладони к разом зарумянившимся щекам. — Его задание! Я же…
Топот копыт прервал ее. Василиса выскочила во двор, ничуть не опасаясь промокнуть. И точно — дождь закончился так же неожиданно, как и начался. А во дворе уже стоял конь Ночи Темной, вот-вот растает в тумане — и появится Кощей!
— Смилуйся, Ночь, рано тебе приходить, погоди еще немного! — взмолилась Василиса. — Придержи коня!
Повернулся к ней всадник с черепом черным, как сама тьма, в котором лишь поблескивали синие огоньки в глазницах. Кивнул медленно и развел руки, отчего плащ его взлетел крыльями вороньими и засверкала изнанка звездами большими и малыми.
Челюстей Ночь не разжал, а голос его Василиса услышала.
— Погожу, если прокатишься на моем коне и уздечку его не отпустишь. Одна лишь ночь в году короче прочих, и просто так я на еще одну не соглашусь.
Замолчал голос, и только сейчас Василиса поняла, что слышала его в своей голове, как и смех, что звучал затихая. Видно, Ночь был уверен, что Василиса испугается.
А Василиса и напугалась. До дрожи в коленях, что стали точно кисель, того гляди подогнутся, до сердца будто заячьего, до голоса срывающегося. Одно не догадывался Ночь, что вместе со страхом она ощутила восторг. Такой, что ноги подгибались, сердце колотилось, а говорить было трудно из опасения, что сорвется на радостный вскрик.
И потому она только и сумела шепнуть «согласна» да на куколку, на крыльце оставленную, обернуться — успеет ли? А потом взмыла в седло, словно ее ветер подхватил. Уздечка сама в руки прыгнула. Руки черного всадника на ее талии сомкнулись, и взлетела Василиса одним скоком коня прямо в небо. Плащ теперь за спиной развевался, закрывая небо, над которым они пролетали, звездами на темной подкладке.
Василиса глянула вниз и ахнула: словно игрушечные виделись ей и люди, и домишки. Речки текли точно ручьи, коровы были с ладошку, а деревья как кусты черники или клюквы, не выше!
Как ей захотелось навсегда остаться тут, высоко над землей. Парить и все горести видеть крошечными и далекими. Счастливые птицы! Счастливы и всадники, пусть они и слуги Кощея, но каждый день видят такое!
«Каждый день одно и то же, — словно шепнул ей прямо в голову Ночь. — Каждую ночь. И всегда один».
Вздохнула Василиса. Нет, одной все время быть ей вовсе не хотелось. Жаль стало ей страшного всадника, а тут еще тучи собрались, снова гром загремел. Они летели меж бьющих в землю молний, конь ржал неистово и прядал ушами, косился на близкие молнии, будто уже чуял паленую шерсть.
Как могла крепко держала за узды Василиса, направляя коня, но вдруг соскользнули с ремешка мокрого руки, а тут и ладони всадника пропали с ее пояса, словно и не держал он ее. Слетела Василиса с коня и камнем полетела вниз, прямо в собравшиеся серые тучи.
Закричала от страха, да так, что себя оглушила. И не слышала, как хохочет всадник Ночь, любуясь бурей, что рушила домишки и ломала деревья. Не слышала саму бурю, просто падала и падала сквозь тучи и дождь.
Очнулась же она на дворе, где лежала прямо у крыльца, а дождь поливал ее лицо, мочил косу и платье. Всадника Ночи рядом уже не было, и Василиса поспешно поднялась на ноги. Ощупала себя — все ли цело?
А пока отряхивала платье от капель и сора, ко двору подъехал Кощей.
Бровь чуть приподнял левую, глядя на ее плачевный вид, но спрашивать об этом ничего не стал. Спешился, шлепнул коня по крупу — распался конь косточка к косточке. А сам Кощей во двор вошел и к Василисе приблизился.
Щелкнул пальцами — и на продрогшую девушку сверху шуба упала, тяжелая и теплая, по виду медвежья. Вроде и теплее стало, и в то же время все одно — Василиса мокрая стоит. Что с царя навьего возьмешь!
Но поклонилась Василиса с благодарностью, чуть под тяжестью шубы покачнувшись.
— Выполнила ли ты мое задание, Василиса? — спросил Кощей. — Кобылица эта — твоя сестрица или мачеха?
Хотела уж Василиса соврать, что так и есть. Кобылицу ей пусть и жалко было, но себя не в пример жальче! Кощей смотрел до того сурово, словно насквозь просвечивая своими невозможными разноцветными глазами, а у Василисы под этим взглядом язык прилип к гортани, но она все равно смотрела прямо ему в лицо, не в силах отвести взор. Что ответить? Покаяться и упасть в ноги? Солгать все-таки, что Кощей прав: кобылица и есть ее мачеха, и пусть хоть жарит ее, хоть режет, хоть на ней воду возит? А может, ей просто заплакать? Но слезы так много лились в этот долгий день, что сейчас не выдавить было ни слезинки! Василиса привычно оглянулась на куколку на крыльце, но вдруг услышала визг. Так верещали поросята, если дать по нежному, еще поросячьему задку вичкой. Василиса споро подтянула повыше подол, отчего поросенок, беленький и круглый, с разбегу пробежал между ногами, а не врезался ей в платье. Суровый навий царь — многоопытный Бессмертный Кощей — мертвенно побледнел и отвернулся, пока Василиса щеголяла коленками.
Этой заминки Василисе хватило, чтобы глянуть на возмутительную свинку. Та же затормозила в грязи и с грозным, как ей, по-видимому, казалось, визгом снова бросилась на Василису. Бледно-серенькие глазки с белесыми ресничками были совершенно поросячьими, и в то же время Василиса именно такое выражение видела на одном девичьем лице.
— Так вот же! — отпрыгивая в сторону, чтобы не попасть под удар свиного рыльца, выкрикнула Василиса. — Белолика!
Убираясь с пути поросенка, она не рассчитала и прыгнула в сторону Кощея. И неминуемо упала бы, увлекая его за собой, не поймай он ее в объятия. Василиса перестала дышать, разом забыв про замершую в двух шагах от них свинью. Руки Ночи сжимали ее пояс почти так же, как когда они летели над лесом, но разве боялась она дышать и так же билось ее сердце? Время словно попало в густой гречишный мед. Василиса боялась пошевелиться, чтобы ничего не разрушить. Почему же не шевелился Кощей, она и думать боялась. Так и замерли они все втроем: свинка на месте, словно оцепеневшая, а Василиса в объятиях Кощея. Первой очнулась Василиса. Покраснела густо, вся кровь к лицу прилила, того гляди носом пойдет, да отпрянула. Кощей руки разжал и тоже шаг назад сделал. И только свинка Белолика так и стояла зачарованная, зато не визжала и на ноги не бросалась.
Василиса же шубу тяжелую на плечах поправила, сильнее лицо в воротник спрятала, стояла и больше не шевелилась. Что теперь Кощей скажет?
А тот к поросенку подошел, пальцами щелкнул, и поросенок сам к его лицу подлетел без всякого визга и мельтешения. Заглянул Кощей в его глаза, хмыкнул удивленно.
— И впрямь Белолика, — пробормотал он. — Искусное колдовство, Василиса. Редкое и сильное. Как же ты так сумела, коли не учил тебя никто?
Но Василиса, единожды чуть не умерев в этот день, второй раз испугаться как следует не сумела. Набралась храбрости и нахальства и произнесла так, что даже голос не дрогнул:
— Как не учил никто? А как же ты, Кощей? Ты при мне девицу в лягушку превратил! Я бы тоже в лягушку хотела: Белолике бы больше пошло, но колдовать дюже сложно, вон как вся вспотела, вода ручьями течет!
Удивился такому ответу Кощей. Дрогнуло его лицо, словно даже трещинки на висках шире стали. Не хотела бы Василиса, чтобы лицо Кощея осыпалось, мало ли что под ним прячется! А ей Кощей и таким люб был.
Люб? Заволновалась Василиса от мысли такой, чуть памяти не лишилась. А Кощей будто и не видел ее волнений, подошел снова ближе, косу рукой поймал и к лицу своему поднес.
— Не врешь, — удивленно произнес он. — Пахнет от тебя колдовством сильным.
«Грязной водой да сором от волос моих пахнет», — хотела сказать Василиса, но промолчала. Откуда ей знать, как от колдовства пахнет? Она через тучи вниз летела, на коне колдовском сидела, спиной к всаднику Ночи прижималась. Может, и пахнет от нее по-особенному — ей же на счастье.
Только на счастье ли? Выполнится сейчас вторая служба, там до третьей дойдет, и придется Василисе возвращаться домой, а так не хочется!
Задрожала она, представив дом свой мертвый после матушкиной смерти, батюшку одурманенного да мачеху.
— Что с тобой, не заболела ли от колдовства такого сильного? — озабоченно спросил Кощей. Ладонями обеими лицо ее обнял, в глаза заглядывая, да так нежно, что ногти его острые кожу не царапали.
Замерла Василиса, дыхание затаила, хоть и не боялась уже вовсе, что от Кощея тленом пахнет. А Кощей в глаза вглядывался, да так близко к ее лицу наклонился, что носом ее носа коснулся.
Василиса глаза зажмурила от неожиданности и чуть не вскрикнула, когда навий царь ее губы своими накрыл. Врали все сказки, что Кощей холодный и мертвый: не может мертвое такой жар вызывать! От губ потек огонь по крови, разгорелся в груди так, что больно стало. А Кощей, словно поняв, что не станет Василиса его отталкивать, накинулся на ее губы, будто жажда его мучила, а рот ее был истоком искрящегося прохладой родника.
Терзал ее нижнюю губу зубами, гладил лицо пальцами. Его дыхание со вкусом терпких лесных ягод смешивалось с рваным дыханием Василисы. Врали девки, что поцелуи сладкие да сахарные. В поцелуях и горечь, и терпкость, и сладость, и соленость крови.
— Кррук-р! — раздалось над ухом так громко, что заныла перевязанная рука, где ворон клюнул.
— Ах! — выдохнула Василиса в рот Кощею и распахнула глаза. Черная как ночь птица села на крыльцо, склонила голову набок и ехидно смотрела на Кощея и Василису.
Смутилась Василиса до слез, отпрянула от Кощея, даже шубу тяжелую прямо на мокрую землю уронила да и бросилась в дом мимо ворона, мимо куколки.
Заметалась по хоромам — где спрятаться, где скрыть свои щеки алые, губы припухшие? — как вдруг отворилась дверь в подвал. Не раздумывая, слетела вниз по ступеням Василиса, позволив сырой тьме проглотить ее вместе со смущением и нежданной любовью.
Дверь со скрипом затворилась, но Василиса не испугалась. На ощупь добралась она до комнаты без окон, нашла руками скамейку да на нее и присела.
Выдохнула. Нет, не врали девки: целоваться было сладко. Раньше же она думала, что поцелуи ей точно не понравятся. И чего в них другие девицы находили? Те, что вечно за околицей миловались с соседскими парнями, хихикали в самых темных уголках на посиделках, пользуясь тем, что свет лучины не доставал до углов дома. Они ходили гадать на суженого, а возвращались раскрасневшиеся с зацелованными губами, словно вовсе и не к овиннику бегали погадать да судьбу узнать.
Василиса плохо помнила, целовал ли батюшка матушку. Может, и целовал, да она того не видела. А вот мачеху не целовал. Губы мачехи на двух червей походили, что шевелились, когда она говорила. Противно!
Василиса и на других так же смотрела. Что только находят в этих поцелуях? Губы чужие ровно гусеницы красные и розовые, а у Некраса еще толстые и вечно жиром лоснящиеся, словно он постоянно масло или жир пробовал, а потом губы толстым скользким языком облизывал, даже думать было противно. Фу!
Другое дело Кощей. Губы его были словно лепестки увядающей розы, поцелуи были как нежными, так и яростными. Только как теперь ему в глаза смотреть после ласк таких жарких? Чай, царь навий на купеческой дочке жениться не станет!
