Оглавление

Избранный. Книга вторая

Глава I. Небесный гость

За что мы сражаемся?

Возможно, за собственное право сражаться.

Контр-адмирал Молл Финнеан

3072 гТС

Наш мир — внутри нас

Надпись на монументе Павшим героям

«Инестрав-шестой»

Прима в домашней обстановке ничуть не походила на себя в свете рампы. Мягкие босоножки, шлёпающие по тёплому дереву пола, спутанные, влажные ещё после душа волосы, старый полинявший халат и повязанный на талии толстый шерстяной шарф.

Дома.

Это место всегда было тихим и почти заброшенным, она никогда никого не звала к себе в гости, оставляя свой замкнутый мирок пребывать в состоянии нескончаемого, нет, не уединения — одиночества, в котором прима нуждалась иногда куда больше, чем в аплодисментах любящих зрителей. Это был её, только её дом, с замусоренным садиком и тропинкой, спускающейся под сенью кривобоких лиственниц к крошечному круглый год затянутому ряской пруду. Здесь прошло её недолгое детство, и сюда же, когда ей исполнилось двадцать лет, она снова вернулась, осознав всю тщетность попыток сбежать от собственных страхов и сомнений.

Человечество привычно оставалось изо дня в день единым космическим организмом, живущим по своим правилам, и в этой звёздной карусели даже таким, как она, почти не покидавшим своего родного мира, был нужен уединённый уголок, в котором можно было укрыться от остальной вселенной и остаться наедине с самой собой.

Плотный график репетиций, выступлений и гастролей не позволял приме возвращаться сюда слишком часто. Два-три случайных дня, без людей, без нескончаемых живых глаз или искусственных зеркал, отражающих тебя каждый день, без спросу и без возможности от них скрыться. Пару дней вне постоянной необходимости оставаться в образе, забыв о бестелесном порхании в сказочных мирах, придуманных для неё драматургами и постановщиками. Пару дней абсолютной, глухой тишины.

Первым утром прима обычно просыпалась рано и вот прямо так, с мокрыми волосами шла в сад, почти до самого обеда совершая очередную попытку привести его в порядок — обрезать при помощи разбуженного к такому случаю гнома обломанные ветром ветви яблонь, окультурить разросшиеся кусты сирени, но надолго её энтузиазма не хватало — холодный ветер с холмов навязчиво подсказывал, что трудиться тут можно хоть до ночи, только до костей продрогнешь и все руки исцарапаешь своенравными ветками, а обернись, и даже толики всех трудов не заметить.

Приходилось, несолоно хлебавши, возвращаться в дом, который к тому времени успевал окончательно растерять холод и сырость необжитого помещения, да и трудолюбивый гном успевал растащить по углам затянутую в чехлы мебель. Поздний завтрак — огромный, увы, диетический омлет, поверх, в качестве вызова режиму, любимые с детства и страшно вредные для обмена веществ кольца изолийского лука, обжаренные в масле до румяной корочки, и напоследок некогда объект страшной ненависти, а теперь необходимый элемент ритуала — огромная чашка горького какао.

Теперь самое время забраться с ногами на диван и испытующе вслушаться в окружающую тишину. Здесь, дома, тишина была особая — обволакивающая, затягивающая в свои сети. Кажется, поддайся ей, и ты останешься здесь навсегда, но нет, прима помнила, что это невозможно.

Потому что стоило проползти сквозь ничего не деланье и размеренный шелест пульса в висках ещё нескольким часам, приму неизбежно начинало настигать первое чувство тревоги.

Можно было пытаться что-нибудь читать или слушать, можно было лечь и уснуть, момент возвращения знакомого чувства был неотвратим.

Откуда оно приходило здесь, где была отключена и надёжно заблокирована всякая связь с внешним миром, где не было никого и ничего, что могло бы потревожить её долгожданное уединение, а до ближайшего форпоста большой Галактики были часы лёта? Прима об этом не задумывалась.

Она в общем и не пыталась отдавать себе отчёта в собственных действиях, зачем именно в этот день, зачем — снова сюда, хотя для отдыха в её распоряжении были все вожделенные для многих работяг с галактических промкомплексов рекреационные зоны Изолии. Прима не привыкла подолгу копаться в собственных порывах, как всякий прирождённый творец, она жила в своих придуманных мирах, и другие ей будто бы и не были нужны.

Однажды заведённый порядок уже не мог никуда подеваться. Начинала работать непрошеная память, оттаивая сквозь корку наросшего льда. Едва небо укутывалось в саван закатных сумерек, прима, всё такая же беззаботная, начинала вспоминать.

Тогда, долгих десять лет назад, когда она была ещё совсем девочкой, в точно такой же тихий вечер привычное её выжидающее одиночество было прервано. И в тот день одиночество стало окончательным.

При живом (да живом ли?) отце, в толпе товарищей по студии, а потом и на вожделенных подмостках, невероятно юная даже для жадной до талантов Изолии прима стала раз и навсегда одинокой в тот день, когда узнала о гибели мамы.

Эти проступающие на темнеющем небе звёзды, о, они знали, о чём можно напомнить.

Галактика уже столетия не была для человечества мрачным пустым внешним пространством, она стала для него тёплым и привычным домом, где промеж населённых миров и бронированных комических форпостов сновали миллионы кораблей, перевозящие ежемоментно миллиард человек, каждый из которых к чему-то стремился, что-то искал. Все они не канули в Галактику, как в вечность, трансгалактические перелёты были привычным делом, из любого путешествия, как бы оно ни затянулось, можно было в любой момент вернуться, с любым человеком, оставшимся позади, вновь повидаться, найти себе дом на любой вкус, а если не найдёшь, возвратиться в родной мир, чтобы остаться там или начать своё путешествие сначала.

Так же было и с её родителями. Они улетели, потом вернулись. Тогда же родилась она. А потом они не выдержали ожидания, и снова улетели, пропадая там сперва на месяцы, а потом и на годы, пока прима почти не забывала их лица, пытаясь понять, в чём виновата она, оставшись в одиночестве.

Пока она жила одна, её миром был танец, а когда однажды с этих сверкающих в небе звёзд вернулся только отец, прима поняла, что настало время окончательно смириться со своим одиночеством, и с этими звёздами, которых в Третью эпоху некому уже было бояться, но было кому проклинать.

Десять лет прошло с тех пор. С отцом они виделись за эти годы всего пару раз, как-то неловко, на бегу, не понимая толком, о чём им разговаривать, общение с отцом и дядей Рэдом приме заменял этот их дом и многочисленные родственники мамы, такие же Творцы, как и сама прима, потому люди страшно занятые и поголовно витающие в облаках. К себе на Неону отец, наверное, наведывался чаще. С его родными приму когда-то знакомили по случаю, но это было давно, и прима теперь даже толком не могла вспомнить их лиц.

Звёзды были для неё этими лицами. Прима вспоминала об этом каждый раз, возвращаясь сюда. Это было как наитие. То, чего не было, но оно раз, и стало.

Следующее утро было уже совсем другим.

Прима вспоминала долгие вечера, когда они вдруг оказывались втроём, а она была уже достаточно взрослой, чтобы это запомнить. Отец и мама разительно отличались от всего того, к чему она привыкла здесь, на Изолии. Их лица были суровыми и жёсткими, их движения походили больше на едва сдерживаемые силой воли удары, даже глядя на неё, их глаза таяли всего едва-едва, на самом дне, когда она бросалась к ним на шею, вызывая улыбки, но не смех. Смеяться её родители, кажется, с годами разучились вовсе.

Те, кто не умел смеяться, не задерживаются надолго на Изолии Великой, самом дурацком из миров человеческой вселенной. Их ждали звёзды.

Думала ли тогда будущая прима над тем, что однажды один из них может не вернуться, как не возвращались один за другим их боевые товарищи? Наверное, да. Ждала ли, что это наступит так скоро? Наверное, нет.

Творцы вообще редко смотрят на календарь и живут в среднем в полтора раза дольше обычного жителя Галактики. Для них двадцать девять лет, исполнившиеся приме пару месяцев назад — глубокая юность, для них десять лет, прошедшие со смерти мамы — ничтожный срок, за который не добиться примирения с этим свершившимся фактом, не отыскать решения, как жить дальше.

Нарыв воспоминаний на третий день обычно распухал так, что не помещался уже в её в голове, заполняя собой весь этот дом, выползая в сад, начиная загораживать сами эти звёзды, которые человек давно уже научился видеть и днём, и в пасмурную погоду. Потому что он не мог без этих звёзд.

А прима уже не могла оставаться с ними.

И тогда она бросалась из дома вон, убегала из него, не оборачиваясь, не пытаясь осмыслить, от чего бежит.

Этот дом напоминал ей, что однажды оттуда не вернётся и отец. И прима даже знала, кто именно принесёт ей эту весть.

Впрочем, уже пару дней спустя волшебная круговерть привычной для Изолии Великой бесшабашной жизни Творцов, истинных хозяев этого мира, начисто вымывала из памяти все лишние, ненужные ей воспоминания.

Она знала только одну жизнь — танец.

В танце могла она выразить любые чувства, от предельного горя до опустошающей радости, только это были заимствованные, чужие чувства, со своими она привычно расставалась, просто уходя и просто не оборачиваясь.

Приму ждал другой мир, где все эти звёзды звёзды — лишь декорация, где реальность возвращается на круги своя на следующем же представлении, где нет ничего невозможного, и вместе с тем всё предопределено другими людьми.

Прима уходила прочь.

До следующего возвращения.

Планета была прекрасна. Её юные, а потому грандиозные горные вершины были укутаны голубыми снегами, из-под которых били двухсотметровые фонтаны гейзеров. Её неглубокие океаны были готовы принять в себя миллиарды тонн биомассы, качнись климатический маятник обратно и позволь местному светилу растопить ледяной панцирь вылизанных за миллионы лет вечной мерзлоты равнин. Насыщенность атмосферы кислородом напоминала, что под этими снегами таится притихшая, но готовая в любой момент пробудиться жизнь. Юная невинная планета на периферии чужой галактики.

Невезучая планета.

Человек никогда бы не ступил сюда, если бы не цепочка несчастных обстоятельств. Если бы не тысячелетняя с перерывами война, если бы не сначала беспрестанно наступавший, а потом раз за разом всё глубже загоняемый в ловушку Второго Барьера враг. Если бы не вынужденное решение эвакуировать население ГД, оставив врагу кажущийся надёжным после потери родного дома форпост, который в итоге и станет для того могилой.

Столетия безраздельного властвования над окружающим пространством стали для планеты почти приговором — здесь не было нужды что-то целенаправленно уничтожать, но механоиды, не нуждающиеся в подобных колониях вообще, почему-то предпочитали в память о своём происхождении создавать промышленные комплексы и перевалочные базы именно на таких девственных живых планетах, предпочитая их мёртвым камням.

А потому теперь, когда враг уже столетие как был отброшен, экспедиционные силы Планетарного Корпуса КГС продолжали методично вычищать испачканные врагом планеты, пока Пространственные Силы космофлота продолжали выслеживать и уничтожать затерянные в пустоте пространства разрозненные рои флотов Железной армады. Для таких планет, не имевших даже официального названия, была разработана стандартная процедура. Барраж с орбиты, потом приповерхностная операция по уничтожению врага малыми силами. Так, чтобы после того, как всё закончится, на планете не осталось бы даже следа пребывания двух враждующих армий. Не сейчас, так хотя бы века спустя. Мгновение в истории Метагалактики.

Тотальный же конфликт убьёт эту планету навсегда, как убил многие до неё. А потому главной задачей орбитальной сети, плотным коконом окутывающей планету, был ежесекундный мониторинг активности оставшихся без поддержки из космоса сил врага. Любой его шаг — выбросы нанотехнологических облаков оборонного или атакующего назначения, перемещения крупной техники, состояние и активность мобильных вооружённых комплексов, скорость извлечения и переработки полезных ископаемых, всё это плотным информационным потоком в виде тактических и аналитических отчётов лилось вниз, в командный комплекс.

Для узлового церебра орбитальной группировки враг представлял собой переменной плотности серую кляксу на чистом снегу. Эта клякса, как гигантское простейшее, жила своей жизнью, переваривая стороннюю субстанцию в живые соки, накапливая силы для нового броска в бой за пищу и пространство, а если позволят условия, то и для успешного деления. Как и у всякой жизни, пусть и чудовищно извращённой, у механоидов уничтоженной микрогалактики R-x была одна ключевая функция — распространение. Враг был злокачественной опухолью на теле Ближайшего Скопления, но опухолью почти разумной. А потому обладающей, помимо инстинкта самосохранения, ещё и способностью к самопожертвованию ради главной цели. Целью этой почему-то были люди.

Другие расы воевали с механоидами врага тысячелетиями, ограничиваясь редкими стычками в пространстве. Но Старую Терру враг некогда уничтожил целенаправленно и безжалостно. И потому с приходом человека на межгалактический театр военных действий война, открытая и тотальная, стала неизбежна. В неё были втянуты все известные расы, локально же она сейчас выглядела вот так — церебр следил за врагом, чтобы враг, осознав вдруг себя загнанным в угол, не попытался сделать эту планету непригодной к обитанию, уничтожив её вместе с собой.

Любой скачок радиационного фона или попытка запустить достаточно высокоэнергетическую установку, работа которой могла иметь тотальные последствия, тут же вызывали холодный и расчётливый удар с орбиты, выжигавший на поверхности километрового диаметра круг, блестящий, как стекло. Шрам на лике планеты. Малое зло ради предотвращения большого.

Это была игра в кошки-мышки.

Врагу позволяли думать, что у него есть шанс. Кажущаяся малость противостоящих ему сил позволяла ему рассчитывать на возвращение, на отложенную победу.

Если планета после длительной колонизации роботами ещё оставалась пригодна для жизни, значит, это был периферийный анклав, неважный и ненужный, стоящий поодаль от основных трансгалактических спиралевидных трасс, а значит, оборона его была слаба, и этот расклад сил не изменится, если не давать врагу передышки. Отработав с орбиты по основным целям, развесив над планетой орбитальную группировку и накачав оборонительный щит, КГС удалялся, оставляя на поверхности соединения величиной максимум в гвардейский Легион. На большее у человечества не было сил, слишком много планет, слишком мало людей. Флот же улетал прочь, добивать врага в его логове — вечной пустоте космоса.

Там же, где есть хоть один человек, должен править только он. Потому церебр орбитальной группировки ежесекундно был занят одним — обеспечением тех, кто сражался внизу, информацией.

Между тем боевые действия на поверхности то затихали, то разгорались с новой силой, а то словно исчезали вовсе, погружая планету в давно позабытую ею тишину. Две крошечные кляксы на снегу, серая и зелёная, замерли друг напротив друга перед очередным броском.

Легион никогда не затихал.

Вели свою безостановочную перекличку дежурные постов, ремонтировался парк боевых машин, гудела столовая для гражданского персонала, напряжённо звенел стратосферный канал связи, но Капитан Алохаи всегда мог различить, когда под н-фазными куполами наступало своеобразное перемирие. Всё то же самое, не меняющееся годами движение людей и машин, но вот именно в эту секунду не происходит ни единого боестолкновения, персонал дежурных смен сведён к минимуму, как будто и не осталось в нескольких сотнях километров отсюда готовых к бою оборонительных комплексов врага, будто и войны никакой нет. Капитан Алохаи особенно ценил подобные мгновения именно здесь, в десятках парсек от ближайшего человеческого форпоста, в полном одиночестве, наедине с таким слабым и одновременно смертельно опасным врагом.

Мгновения, когда можно никуда не спешить, когда все указания сделаны, все планы составлены, осталось только лечь, да спокойно поспать или почитать чего-нибудь, или послушать.

Именно в такие моменты командир перестаёт, наконец, бежать наперегонки со временем. И только в такие моменты, когда никто не видит, он имеет право расслабиться и спокойно подумать о своём, а не о боевом духе Легиона или пополнении запаса боеприпасов и спецсредств. Победа, она иногда скрывается и вот в таких вот праздных мыслях.

Да и что она, вообще, такое.

Захваченный промцентр врага — это победа, уничтоженный транспорт — это тоже победа, но ведь спасенный человек ли, ирн ли, житель Галактики Дрэгон или великолепный летящий — тоже победа, а вот слезы матери и кровавая роса на снегу — всегда, абсолютно всегда поражение.

Как много было в его жизни поражений, иногда садишься и начинаешь вспоминать поимённо. Юлю Маример, сержанта Интенда, реал-капитана Сориджа, манипул «Тинао» — прежних Капитанов Северного Легиона Белых Тигров. Других воинов, бывших их родными, друзьями, подчиненными, просто служившими с ними бок о бок под одними небесами. Их было много — случайных и, что страшно, неизбежных жертв этой войны, которая официально завершилась без малого сто лет назад.

Уходили друзья, уходили сослуживцы, уходили просто незнакомые военные, молодые парни и девушки, уходили с готовностью, сражаясь за освобождение планет далекой Галактики. От них этого требовало понимание своей собственной роли в этой реальности. А что оставалось тем, кто не ушёл? Вспоминать хоть иногда, если выдастся время.

Шла война, как её ни называйте, война неотвратимая, жестокая, смертельная. И Капитан Алохаи отлично знал, что это в первую очередь их война. Не чужая и далекая, но именно своя. Много лет она бушевала очень далеко, но снова и снова давала о себе знать, огненными буквами пылали названия в мемориальных списках Совета Вечных: Терра, Новый Вавилон, Мария, Сирилен… им нет конца, не дочитаешь эти страшные строки, не хватит сил, но последний мир, Пентарра, был в истории Капитана Алохаи особенным, поскольку рядом с ним постоянным напоминанием, тенью прошлого, никуда не девался со-командир Легиона, второй и последний оставшийся в живых боец манипула «Катрад» Капитан Ковальский.

У них обоих, как и у человечества в целом, была хорошая память на подобные трагедии. За долгие тысячелетия своей галактической истории впервые появилась настоящая возможность прекратить эту вселенскую войну, начала которой уже никто толком не помнил. Прекратить навсегда. Поэтому жители многих сотен миров становились в строй, поэтому гигантские трансгалы летели сквозь огненные недра иной проекции в сторону Галактики Дрэгон, ставшей последним оплотом бездушных машин, поэтому продолжалась бесконечная война.

— Мы слишком близко к Барьеру, каждый раз вздрагиваю, когда начинает работать внешний канал, — проворчал Алохаи. — Скорее бы они начали сдвигать его к внутреннему синусу, как подумаю, что мы до сих пор от них в полупрыжке… Одно радует, планета эта им не нужна вовсе, их группировка снялась, только наши показались. Оставили всё, что внизу, не оглядываясь.

— Радуйся, что почти нечего было оставлять. Нам меньше работы. А по поводу Барьера… после операции свяжись с Флотом. У меня есть что им сказать, — Капитан Ковальский полулежал в кресле и рассеянно чертил на эрвэ-панели нечто сюрреалистическое. Было похоже, что он уже выбросил из головы детали плана и отвлечённо углубился в собственные мысли.

Легион мог начинать праздновать, когда тот выглядел вот так. Спокойно, уверенно. Когда взгляд расслабленно скользит, а не впивается тебе в лоб прогоревшим орудийным стволом.

«Редкость. Странно все-таки, — подумал Алохаи, — столько лет мы друг друга знаем… полвека уж. А Рэд почти не меняется. Словно застыл в одной позе, с одним выражением на лице, разве что раз в полгода словно снова становится человеком. Как он умудряется так жить?» И кажется ведь порой, что вот оно! Очередной оборот уж изменит, распрямит ту внутреннюю пружину, что гнет его уже столько времени. Ан, нет. Проходит время, и он опять замечает этот ненавидящий взгляд, направленный во тьму внешнего мира, раскинувшегося за оболочкой купола. И снова появляется на свет та проклятая эрвэграфия.

Хотя, за столько лет можно было бы и привыкнуть, если тебя попросят, будешь давать советы, а лезть в чужую душу без спроса — это вы как-нибудь без нас. Своих проблем по горло.

Теперь, когда на нём, как на Втором Капитане, лежала основная часть забот об обеспечении безопасности личного состава, он волей-неволей вспоминал их прежнего Второго. Тогда ведь думал — бог-вседержитель, выручающий парней в таких переделках, что и не сразу сообразишь, глядя на мельтешение тактической виртпанели, что происходит. Капитаны были стеной, за которой каждый воин Легиона чувствовал себя увереннее. Но однажды капитанский манипул сам попал в передрягу.

Это было на просторах очередной санируемой планеты, такой же безымянной, как и та, за которую сейчас сражался Легион. Под перекрестным огнём возникших словно ниоткуда мобильных зенитных модулей-платформ врага оказалось целое Крыло, уже изрядно потрепанное, со слабеющей каждую секунду защитой, и тогда Капитанский Отряд выдвинулся им на выручку. Дальше всё произошло так быстро, что даже уцелевшие в том пекле бойцы не могли толком ничего рассказать, только бездушная техника с нечеловеческой точностью зафиксировала случившееся.

По завершении незапланированной контратаки фронт движения машин Легиона и звеньев штурмовой бронепехоты растянулся на расстояние более тысячи километров, случился просчёт из тех, за которые приходится дорого расплачиваться — в ответ по центру фронта машинами был нанесён не спрогнозированный удар такой мощности, что всё полетело кувырком.

Расчет Капитанов тогда был прост: мощными фланговыми ударами четырех Крыльев, наименее вымотанных в боях, нужно было смести механоидов с материка, отрезать их группировку от основных баз, а затем вычистить всё, что от них останется. Потрепанному же Первому Крылу доставалась работа проще — отбивать разрозненные части врага под собственный заградительный огонь, в центр огненного «ежа», но внезапность атаки решила исход сражения, роботы потеряли всякую возможность продержаться до прихода своих подкреплений с другого полушария планеты, но зато, быстро сгруппировавшись, разом отсекали центральные Отряды от остальных. Они теряли все островные и подводные колонии, они теряли планету, массированная стратосферная обработка последующих трех недель и финальная атака довершили дело. Но они и не позволили тем самым людям, загнавшим их в угол, по-настоящему победить.

Враг знал, насколько их противник ценит жизнь.

Первый и Второй Капитаны оставили тактическое управление на них с Ковальским, командовавших тогда Вторым ударным Крылом. Капитан Алохаи вспомнил, как фланги, ведомые их приказами, сминали, рвали врага. Но было поздно.

Оба Капитана погибли, пытаясь огневой мощью штурмовиков Капитанского Отряда прикрыть парней из Крыла реал-капитана Сорижда. Как до того погибла в бою Юля, их с Рэдом Юля, некогда третий и последний боец манипула «Катрад». Как погибли многие до и многие после.

Та планета была очищена, дальше — Система, всё Сгущение, целый Сектор ГД. А Легион Белых Тигров после ряда успешных операций в различных уголках чужой Галактики перевели сюда, они же с Рэдэриком уже восемь лет оставались его бессменными командирами, а он, теперь уже Капитан Алохаи, продолжал учиться быть таким, каким были его прежние Капитаны.

Он часто спрашивал себя, почему тогда не смог спасти своих товарищей, да и просто дорогих ему людей, всех тех, кого теперь можно только вспоминать.

А действительно, почему? Только ли потому, что другие ждали от него действий, от решительности которых тогда зависело категорически всё, очередная победа или поражение, но только не жизнь Сорижда, Интенды, Капитанов и Юли. Вот почему.

В такие минуты хочется прожить жизнь сначала — уговорить Юлю не идти после увольнения из Контроля в Планетарный Корпус, а остаться дома, как они и планировали. Почему она тогда решила продолжать служить одиночкой в Капитанском Отряде, а не поступать снова в кадеты вместе с ним и Ковальским, наконец, просто не лезть тогда в это пекло… Многое можно было попробовать сделать. Но разве сделало бы это Юлю счастливой, такой ли она бы осталась, какой он её помнил — восторженно разглагольствующей с каким-то сержантом о тактике ведения приповерхностного боя, до третьего пота не слезавшей с тренажёров, яростным голосом кричавшей в эфир: «Иду, держитесь!» Наверное, нет. Она была счастлива не только с ним, не только дома с родными, она была солдатом. В этом содержалась большая часть её счастья. С этим ничего не поделаешь, но как объяснить это другим, как объяснить это себе?

Юли нет, а с дочерью он толком не разговаривал уже года три. Ржавый гвоздь в сердце. Не хватает сил вынуть, коснешься как-то — и руку отдёрнешь.

Ему семьдесят один год, он уже сорок шесть лет в Десанте, когда-нибудь они с Ковальским уйдут в вышкомсостав Майорами или в небоевые службы, преподавать боевую тактику кадетам, или еще куда.

Но это ещё не скоро. Сейчас они — командиры Легиона, и они с Рэдом должны думать только о двух вещах — как выполнить приказ и как сберечь людей.

Мысли Капитана Алохаи постепенно вернулись на обычную для него деловую волну. Вдруг вспомнилось, что запрос на дополнительную поддержку Пространственных Сил он так и не подписал и не отправил, да и минус первый транспорт с боеприпасами почему-то не содержал необходимых агрегатов. Некогда отдыхать.

Мысли Капитана Ковальского, несмотря на его отвлеченный вид, так далеко не улетали. Командир плоть от плоти — он не позволял себе расслабляться полностью даже в приватной обстановке личной каюты. Отвлеченные рассуждения только выбьют из колеи, а дел ещё так много, Капитан Ковальский всё свободное время был в работе.

Вот и сейчас, когда его ладони свободно скользили по сенспанели, выводя непонятно с чем ассоциирующиеся изображения, похожие то на очертания кораблей, то на раструбы стволов чудовищных орудий, его мозг напряженно работал. То, о чём заговорил Капитан Алохаи, не давало ему покоя.

Они всё ещё были слишком близко расположены к условной границе контроля КГС и союзников. Из-за этого миссия на вверенной им планете продолжала представляться крайне опасной. В любой момент их мог настигнуть прорыв вражеского флота — и тогда хорошего не жди. Сил не хватало, огневая мощь Легиона позволяла успешно противостоять местному гарнизону врага, но отнюдь не его регулярным войскам и флоту Железной армады. Именно поэтому целые эскадры кораблей МГД — и громадные «Сайриусы» людей, и игрушечные «ладьи» ирнов, трансгалы жаждущих вернуться на забытые уже старые свои миры жителей Галактики Дрэгон и Клин цивилизации Тсауни продолжали барражировать вдоль возводимого субпространственного Второго Барьера, за которым всё ещё скрывалось слишком много не обезвреженных флотов неживой цивилизации.

Случались и неожиданные прорывы. Потому не оставалось ничего, кроме как всегда оглядываться, составляя планы завтрашних боев, и чаще смотреть на небо.

Нежный купол небес девственной безымянной планеты.

Постоянно ловя себя на подобных мыслях, Капитан Ковальский вновь и вновь посылал запросы в ГКК, требовал предоставления дежурных боевых кораблей среднего класса хотя бы из резервов КГС, клянчил технику, просил боеприпасы, оборудование и просто тихо молился небесам в те дни, когда флот Пространственных Сил с рёвом проносился над ними по ночному небу — в те редкие дни, когда он действительно был уверен в силах Легиона.

Всё это было тем пятном на солнце, что мешало ему жить. Тактическое командование было талантом Джона Алохаи. Обладатель скорее стратегического мышления, Ковальский планировал операции, вырабатывал вводные к масштабным рейдам и был доволен, только обозначив действия Легиона далеко на будущее.

Сейчас же, когда действия на планете подходили к своей решающей стадии, Капитану только прибавилось головной боли. Условная линия огневого соприкосновения растянулась на тысячи километров, заметные расстояния от основного расположения войск до форпостов врага сводили на нет всякую возможность внезапной атаки даже при поддержке со стратосферы. Враг всё глубже вгрызался в грунт, становясь недосягаемым с воздуха, и уже не раз самые впечатляющие планы, разработанные Капитанами совместно с командирами Крыльев, рассыпа́лись в прах даже в ходе кабинетных учений, не выдерживая никакой критики.

Капитан резким движением свернул виртпанель и вздохнул.

Вот уже несколько сотен местных суток как война на планете выродилась в разрозненные налёты, стычки в воздухе, дальнюю контрбатарейную борьбу, битву противоракет. Ночное патрулирование стало единственной для парней возможностью встретиться с врагом на ближней дистанции. Это изводило Капитана Ковальского сильнее всего.

Требовалось перенести Базу поближе к боевым порядкам, временные форпосты не справлялись со своим предназначением, так как не обладали ни обороноспособностью, ни вместительностью, ни ремонтными мощностями, необходимыми полноценному плацдарму для дальнейшего наступления. Однако постройка новой Базы — это время, тогда как командование постоянно требовало ускоренного завершения операции — Северный Легион был нужен в десятке других мест. В Сиреневой Армии ПК КГС их «Белые Тигры» исполняли роль подразделения последнего резерва, отправляемого в самое пекло затыкать бреши в чьей-то обороне. Или спокойно дожидающегося срочного вызова на второстепенных направлениях, вроде этой безымянной планетки.

Именно потому времени не было. И именно потому Капитан Ковальский постоянно искал пути, которые привели бы компанию к завершению. И решение пришло.

В паре сотен километров от современной условной линии соприкосновения находилась, по данным сейсмической разведки, система карстовых пещер, причем некоторые из них достигали поистине впечатляющих размеров — стоило их занять, немного расширив и прикрыв проходы, как разом решалась проблема обороны, естественные укрепления выдержали бы даже среднемощную орбитальную атаку, минус недостаток свободного места, плюс удобство для дальнейшего наступления, предоставляемое местностью.

Применение же к этому новому форпосту зарядов гигатонной мощности, даже если таковые были в распоряжении врага, по причине непосредственной близости к их собственных промзонам неминуемо нанесло бы самим роботам непоправимый ущерб — вторичной радиации их тончайшая квантоптоэлектронная начинка боялась не меньше, чем человеческая плоть.

Решение было принято. Несколько дней назад два манипула из Крыла реал-капитана Руссо там побывали, полностью подтвердив данные разведки. План переброски они с Джоном составляли добрых семеро здешних восемнадцатичасовых суток кряду, осталось дождаться подтверждения с «Инестрава-шестого», а пока…

Когда приказы сделаны, все возможности учтены, предварительная подготовка проведена, инструкции командирам прочитаны, и когда абсолютно нечего делать, тогда Капитаны снова могут стать обычными солдатами, ждущими, когда наступит время пойти в атаку.

Кенстриджа пулей вынесло из люка в холодный полумрак холла. В этом крыле Девятичасового пилона традиционно экономили на климатизаторах. Ради кого стараться? Ради него одного? Он потерпит. А так, пусти сюда забортный вакуум, местные обитатели не сразу заметят.

В отчётные дни, когда он и его горемычная команда собирались вместе на КБ «Сайриус», реже на «Инестраве-шестом» или Новой Базе СПК, и спешили привести свои традиционно запущенные дела хоть в какое-то подобие нормы, Кенстридж себя ненавидел сверх обычного. Себя и свою так называемую работу.

Инвестигейтор вообще — призвание не для слабых духом или стремящихся к особой мирской славе, но конкретно их, вычурно выражаясь, сфера интересов проникала порой в столь затхлые уголки человеческого социума, что иначе как копанием в чужом грязном белье всё это называть не получалось.

У Галактики были свои тайны. Точнее, какие тайны, было бы желание, всё лежало и лежит на ладони, только все спешат, наткнувшись на нечто подобное, скромно удалиться и поплотнее прикрыть за собой дверь. В иных уголках этого космического лабиринта попахивало. Чужой болью, смертью, кровью. Эти тайны смердели. И с ними приходилось разбираться Кенстриджу. Потому что Вечным не успеть всё самим. А потому он с ребятами продолжал разгребать, подшивать в дела и приносить всё это на доклад. Когда раз в полгода, когда раз в пару стандартолет, а когда и чуть не помесячно мотаясь на «Сайриус» и обратно.

А ещё ему приходилось общаться с ними. Вечными. Силовым и интеллектуальным узлом Галактики. И каждый раз клясть себя за человеческую слабость, за неумение хотя бы объяснить, не то чтобы заставить поверить в верность его рассуждений насчёт всего этого.

И каждый раз его идеи оказывались давно пройденным этапом, съеденным вчера завтраком, переваренным и исторгнутым за ненадобностью.

Он вечно опаздывал.

От осознания этого становилось особенно тошно.

Так. Кенстридж встрепенулся, продолжая ругаться уже сквозь зубы. Нужно проветриться. Никуда сегодня не ходи, ничего пока не предпринимай. Тебя опять натыкали носом в собственную ущербность. Нет, сделали они это со всевозможным тактом, даже с любовью, и обязательно показали, как ценно его мнение, как они его обязательно примут во внимание, даже уже приняли. Нет, человек с Избранными должен общаться на равных. То есть издали, как с собственным отражением. Делясь, по возможности, общественными настроениями, коллективными страхами и массовыми устремлениями. С ними нельзя разговаривать вот так, напрямую. Так камень может пытаться беседовать с водопадом.

Нельзя, а приходится. Ну и к тьме всё это.

Было бы желание, они бы его поняли.

Было бы желание.

Транспортная лента в полном одиночестве уносила Кенстриджа в сторону центральных секторов, где проживало куда больше личного бессознательного и куда меньше коллективного сознательного. За вторым поворотом, когда гравитационный диполь стал почти равномерным, перестав выделывать чудеса с чувством горизонта, показались первые люди. На титанической искусственной конструкции, населённой миллиардами людей, оказываться вот так в одиночестве — было отдельным поводом для стресса. Да и воздух потеплел и перестал отдавать голым металлопластом.

Нет, правда, сегодня больше никаких дел. Сходим в дендрарий, выпьем там в публичном пищевом дворике чего-нибудь максимально полезного, какую-нибудь жутко диетическую органику с тонной витаминов, аминокислот и прочих микроэлементов, помашем рукой в зияющую между сверкающими пилонами пустоту, а потом пойдём топиться в ближайшем эко-пруду.

Кенстридж криво ухмыльнулся собственной дурацкой остроте. Даже шутить уже разучился, так скоро вконец человеческий облик потеряешь.

Перебравшись на «магистраль», он уселся в свободное кресло и принялся из его глубин насуплено приглядывать за окружающим кипением жизни. Вот солдатик разоделся в парадное — это он так в отпуск. Возвращаясь в расположение, обычно одеваются в буднее, и лицо делают волевое. Этот сидит, расхристанный, счастливый, соскучился по домашним.

А вот деловая барышня из типичных внепланетников. Голова коротко стрижена, кисти рук расслабленно брошены вдоль тела, глаза стеклянные, как неживые, что-то она там у себя в голове просматривает, или разговаривает с кем. Галактическая карьеристка ГИСа. Этим подавай побольше точек опоры, и они свернут столько миров, до скольких дотянутся, попутно повергнув к ногам восхищённого человечества всех старых колоссов на глиняных ногах. Купается в своей стихии. Однажды эти купания закончатся, как всегда, не в пользу пловца. За свою карьеру он много подобного насмотрелся.

Интересно, а сам Кенстридж как выглядит со стороны? Что можно подумать об этой безумной шляпе, помятом костюме и бесконечной злобе в маленьких глазках, затравленно бегающих между прищуренных век? Впрочем, Кенстридж себе традиционно льстил. Скорее всего, он похож на подзаплуталого, слегла обалдевшего от окружающих грандиозных красот туриста с периферийной планетки. А злобу эту в его глазах могли разглядеть только самые ушлые из коллег да его сегодняшние визави. Он был зол на себя и он был зол на Галактику. Он был слишком глуп, она была слишком несправедлива. Традиционный, годами и десятилетиями сформированный комплекс инвестигейтора в его крайних проявлениях.

Если бы на его место была бы готова замена в хоть чуточку лучшей кондиции — он бы усвистал в отставку, только инверсионный след бы растаял. Но у других его ребяток дела были ещё хуже. А потому — сиди и трудись.

— Барышня, вы сейчас пропустите свою переборку.

Не выдержал, наблюдательный ты наш. Всегда одно и тоже.

Девица сперва ошарашено распахнула глаза, которые как-то разом стали живыми и даже симпатичными, потом открыла рот, потом всё-таки сориентировалась на местности и соскочила. Как раз, чтобы не пришлось с ней объясняться. Некоторые привыкшие буквально во всём быть досконально информированными люди странно реагировали на чужую осведомлённость.

Зачем тебе это надо, Кенстридж? Ну моталась бы потом она в обратную сторону ещё двадцать километров, вот персонально тебе до этого какое дело?

Будем считать это разминкой, чтобы не терять навыка.

Бредовое объяснение нелогичному поведению.

Кенстридж окончательно махнул на всё рукой и принялся сосредоточенно лицезреть традиционно грандиозный, но вечно однообразный простор внутренних полостей периметральных направляющих «Сайриуса». Только преобладающие цвета от пилона к пилону меняются. Здесь царил технократический металл, всё поблёскивало, переливалось, беззвучно носилось и скользило, удачно оттеняемое той самой чернотой снаружи.

Отвратительно. Нет, должной созерцательности сегодня не добьёшься.

Пойдём и правда перекусим.

«Сайриус», как и всякая столетиями обживаемая КБ, успел пропитаться своеобразной сетью потайных местечек для знатоков и завсегдатаев. Или гостей знатоков и завсегдатаев, или просто любопытствующих, вечно сующих свой нос куда ни попадя. Впрочем, откуда человеку случайному знать, что вот здесь банальная автоматика разогревает или что там, нарезает всем желающим традиционное меню из усреднённой галактической «диетической карты», есть можно, но и только, особенно если ты только «снизу», как внепланетники традиционно именовали поверхность любого из сотен миров Галактики, но зато соседний закуток на границе фитозоны, ничем не отличимый от прежнего, окажется просто кладезем для гурмана.

Здесь, в одиннадцатичасовом пилоне Кенстридж знавал сразу три таких точки, и со временем планировал поискать ещё. Удачно выбрал «магистраль», как будто заранее подгадывал, тут от терминала даже пешком — минут десять, не больше. Заведение именовалось для понимающих «Пасена», и подавали тут, помимо привычных банальностей (скривившись и пнув автомат-раздатчик) вроде картофельного пюре со свининой — блюда настоящие, приготовленные с пониманием, любовью и мастерством виртуоза. Форель под ягодным соусом, острые фаршированные блинчики сельтена под льяхуа, грудинку с бататом, лакуас для желающих попоститься и чича для желающих наоборот, приналечь после трудов тяжких. Забавно, что как раз пасену здесь не разливали, считалось, что «этот консервированный воздух» ничего хорошего не родит, хоть сколько разводи специальную микрофлору. Впрочем, Кенстриджу таких пищевых изысков и не требовалось. Ему сейчас хотелось красоты визуальной.

Стоило грузной фигуре в дурацкой шляпе показаться между зелёных кущ, из своей каморки тут же высунул свой любопытный нос Моралес. Себя он считал чистопородным гуарани, не без основания, уж шнобель-то у него был настоящий, фактурный. И Кенстридж никогда не стал бы его переубеждать явными признаками скандинавских кровей. Антропология потерпит.

Моралес подскочил и захлопотал. Ему явно было скучно. Группа пилотов у дальней стойки хоть и глушила что-то сугубо правильное, но делала это так самозабвенно, что даже забывала между собой разговаривать, куда уж тут затесаться в компанию несчастному Моралесу. Парни, сразу было видно, кремень. Хуже. Базальт. Мучительно переживая профессиональный приступ любопытства, Кенстридж расцеловался с хозяином, запросив тут же сразу и всего.

Моралес в ответ покачал головой и предложил умерить аппетит, иначе «будешь кушать неразмороженным». Это был плохой вариант, так что пойдут маисовые лепёшки с брынзой, яичницей и льяхуа. И чича. Нет, всё-таки неси, будь так любезен.

У правильных местечек был один недостаток — к тебе моментально начинали лезть в душу, а лезть в душу к инвестигейтору — плохая примета для обоих.

— Слышь, Моралес, к вашему народу приходил Всеславный Че и сказал так — родина или смерть. «Длинный язык или смерть» — не говорил. Сядь лучше, полюбуемся рассветом.

Предложение было заманчивым — «рассвет» на «Сайриусе» наступал каждые два часа, необычнайная редкость. Но отповедь всё-таки возымела своё действие, хитрый индеец послушно присел рядом и принялся высматривать, раз уж не дают выспрашивать.

Кенстридж чувствовал в нём коллегу, пусть и любителя. У «коллеги» был один большой жизненный плюс, он развлекался в своё удовольствие, ни разу в жизни не заполнял никаких формуляров и знать не знал, что кому-то вообще нужно сдавать отчёты.

Моралес же пока молча дожидался, пока уйдёт вторая стопка.

Чича была ровно такой теплоты, как любил Кенстридж, на два градуса ниже температуры тела. Хозяин знал и любил своё дело. Не грех бы и по третьей пропустить, но день сегодня долгий, зачем переводить продукт на бесполезные метаболиты.

— Как девочки?

Голос Моралеса был ласков, как елей. Психолог доморощенный.

— Которые?

Кенстридж страдальчески изогнул бровь.

— Младшенькие, — совсем уж расплылся Моралес.

Грузный инвестигейтор хмыкнул. А разведка у «индейца» на высоте. Кто ж его сдал, а?

— Пронюхал, значит. Во народ, хоть в другую Галактику улетай.

— Ты, давай, не уводи тему. Я тебе дал добро надрызгаться почти что с утра, так что теперь твой ход.

— Ладно, ладно, не ворчи так. «Утро» моё уже без малого двенадцать часов длится, так что имею полное право. А младшенькие, что младшенькие. Двойня у Ларки родилась, две девочки, но тут ты и сам всё знаешь, не ври. Я их даже ещё не видел, так что подробности — почтой, так и знай.

— Так что — ты теперь сразу дважды и трижды дед. Уже начал формулировать внутри себя старика, я смотрю. Глаза вон красные, злые. Твоя работа тебя в гроб сгонит, помяни моё слово.

Надо же, заметил. Вот у кого талант пропадает. Хотя… нет, лучше уж пусть он свою форель жарит.

— В старики я себя записывать не спешу, уж пусть внуки извинят, а вот работа да. Я собственно так, мимо пробегал. Спешу дальше.

Моралес пожал плечами с достоинством странствующего философа.

— Давай-давай, спешун. Зачем заходил-то? Повидаться, небось, хотел, унылый ты брюзга.

Кенстридж стряхнул с рукава пару крошек и решительно поднялся.

— Спасибо за угощение, Моралес. Давай я к тебе лучше завтра ещё загляну, только ближе к вечеру. Чтобы не торопиться, идёт?

Моралес в ответ промолчал, только похлопал по плечу со значением. Ладно, мол, иди, всё понятно, держись, с тебя не убудет, вон здоровый какой.

Да уж куда там с него убудет.

Молча доев, Кенстридж не спеша зашагал в направлении осевого узла. Так теперь ближе. Вскоре показалась лента, и скорость перемещения заметно увеличилась, пусть и почти против его воли. Нужно в номер. Да, уже нужно. Там тебя ждёт недоделанная со вчера работа. И как тебе ни хочется заняться чем-нибудь другим, ничего у тебя не выйдет.

Дома (а как же, конечно дома, в этой каюте он провёл уже суммарно добрых десяток лет свой жизни) царил полумрак и пахло несвежим бельём. Зараза, забыл, уходя, активировать уборщиков. Ладно, это всё завтра.

Умыться, и за дело.

Впрочем, сразу приступить не дал перезвон коммуникационной виртпанели. Кенстридж поспешил придать лицу подобающее радостное выражение. Звонила Ларка, его средняя и, пожалуй, самая любимая дочь. Так уж получилось, что его отпрыски в уже втором поколении оказывались сплошь женского полу, и вот, их прибавилось ещё на две спяще-орущих единицы.

На развернувшейся вдоль стены эрвэ-панели послушно возникла рыжая довольная физиономия. Декогеренция ретрансляционных станций на «Сайриусе» составляет почти десять секунд, так что она его ещё не видит. Кенстриджу же всегда были интересны именно эти десять секунд. В этот момент он словно переносился обратно домой. Как будто стоишь рядом и выглядываешь незаметно из-за плеча, по которому рассыпались рыжие локоны.

— Во, я тебя застала!

И всё-таки она немного нахмурилась. Тьма подери, он начинает сдавать, раз становится для всех вокруг такой открытой книгой. Ларке явно не понравилось, как он выглядит. Ничего, вот ты столетие разменяешь, тогда посмотрим. И детей будешь рожать с совсем другим чувством, и на работу будешь смотреть иначе. Кенстридж всегда косо смотрел на слишком ранние матримониальные планы своих дочерей. Ну хоть старшая слушает его советов. Или делает вид.

— Привет, заяц, как мелкие?

Десять секунд на обмен информацией делали двустороннее общение похожим на обмен нотами протеста — пока дойдёт, вселенная уже сделала шаг, и все прежние слова уже бессмысленны.

— Мелкие дрыхнут, а вокруг не дышит целая толпа. Вырвалась из этого балагана, подумала, а вдруг ты там. Так что считай они передают тебе через меня привет.

— Скучаете по дедушке?

И снова мучительная пауза. Пройтись что ли по комнате.

— Да куда там скучаем, тут не скучать, тут кое-кого пристрелить хочется. Иногда лишних рук бывает слишком много. Но ты всё-таки постарайся побыстрее, да?

— Конечно, постараюсь.

Конечно, у него ничего не выйдет. Месяц, не раньше, а потом обратная трасса, ещё минимум две недели. Кенстридж никогда не собирался жить от своей семьи отдельной жизнью, но иначе у него не выходило. Галактика была огромна. Куда больше всей твоей жизни.

— Ну и молодец. Я тебе тут отправила всё, что Иги успел наснимать за эту неделю. Посмотри, тебе понравится. Малышки уже не такие страшненькие, щёчки с кулак.

Смеётся. Кенстридж, кажется, опять упускает что-то до ужаса важное. Но даже сам не понимает, что.

— Обязательно, прямо сегодня вечером покопаюсь в ваших завалах. Небось уже каждый пупырышек отэрвэграфировали, негодяи, не даёте детям спокойно разобраться, что это за бардак вокруг, куда их угораздило.

— Будто со мной иначе было! Ладно, я побегу, там уже какой-то писк, удачи, пап, пиши-вызывай.

— Меньше носись, ещё сама толком в себя не пришла. И маме своей привет от меня. Буду дома как можно скорее.

Когда изображение спустя положенных десять секунд послушно погасло, Кенстридж устало потёр руками лицо. И ведь день в день родила, как по заказу. Не спишешь собственное отсутствие на форс-мажор. Знал, когда? Знал. Полетел на «Сайриус»? Полетел. Тратишь тут время на чичу под разговоры? Тратишь.

Ну так и нечего себя жалеть. «Я с этой работой сойду с ума-а…» Не сойдёшь. А иначе — надо было оставаться дома.

Кенстридж любезно оскалился своему отражению и принялся вчерне приводить помещение в рабочий порядок. Вытолкать всю лишнюю мебель в прихожую, активировать дополнительные экраны, снова притушить свет, и пусть что-нибудь вполголоса попиликает.

Так, теперь он сам.

Следовые имплантаты привычно ударили по мозгам активаторами, побежала трассировка подключения к галактическим архивам, пальцы машинально хрустнули. На этом разминка окончена.

На главной панели плыли в воздухе буквы.

Рэдэрик Иоликс Маохар Ковальский иль Пентарра

Кандидат

Кодовое имя личного дела: «Небесный гость».

Кенстридж почти любил этого парня, в чём никогда бы не признался никому из своих ребят. И одновременно, каждый раз, когда он вновь и вновь возвращался к делу с этим нелепым кодовым именем, ему становилось страшно. В чём он тоже никому и никогда бы не признался. Даже Первому, если бы тому вдруг пришла идея об этом Кенстриджа спросить.

Итак, работаем.

В тот день я выбрался из ангарного купола лишь под утро. Короткие местные сутки не давали возможности как следует отдохнуть, и если не было дежурства в патруле или текущих работ по обслуживанию боевой техники, это не значило, что Капитанский Отряд забывал о тренировках, отработке полётных программ и прочем. Само положение КО в Легионе обязывало нас, руководящий состав, посещать разного рода собрания командования, получать инструктаж на советах у Капитанов, в общем, быть заваленными разного рода неизбежной рутиной, сопровождающей службу высшего комсостава Легиона, в который я входил по сущему бюрократическому недоразумению.

КО был выделенным соединением, назначенным на роль ударного резерва командования, в обыденной сутолоке боя исполняя лишь тривиальную роль тактической единицы, приписанной к Капитанскому Манипулу, по сути тяжеловооружённых бронированных телохранителей, призванных в бою удерживать врага на почтительном удалении от нашего командования. Это задавало тон жесточайшим требованиям к личному составу, но отнюдь не освобождало нас от всяких мелких забот, изводящих испокон веков рядовые отряды.

Ну, а что до степени «ударности» подобного резерва… сотня среднетоннажных атмосферных штурмовиков «Баньши-21-7», пилоты, приученные тактически обходиться без поддержки бронепехов, а потому ими не обременённые, могли в случае чего многое изменить на поле боя. Бронированный кулак, ставящий точку в раскинувшемся на сотни километров сражении.

Сознание всего этого тешило гордость, но головной боли отнюдь не уменьшало. Постоянные накачки, тренировки, боевое слаживание с другими подразделениями, мы трудились сутками напролёт, почти не имея свободной минуты.

Так проходила наша служба.

В тот день я освободился лишь в три утра по местному времени Базы, так что, только добравшись до каюты, сразу же увалился на матрас и предался в этой непринужденной позе самому большому своему увлечению — чтению книги (вы понимаете, настоящей, бумажной), сопряженному с поеданием хорошего, большого, истекающего соком, хотя и явно синтетического стейка, который по моей неформальной просьбе зажарил наш шеф-повар сержант Исидо из манипула «Циззер».

План предстоящей операции уже плотно сидел у меня в голове, потому поспать бы всё равно не удалось, а так, лучший отдых — это любым способом постараться избежать затяжного ожидания.

В 5.38 по бортовому времени я оторвался от чтения, машинально сворачивая виртпанель с сигналом Второго Капитана: «Капитанский Отряд, по машинам, готовность мин-тридцать-мин».

Полчаса на сборы. Торопятся. Непохоже на них. Мотнув головой, обрубая налипшие за время пребывания в каюте техническое инфоканалы, я убрал книгу в шкаф и принялся одеваться.

Натягивая биосьют, и без того особого удовольствия не испытываешь, а когда ещё и спешишь… Квазиживой экзосьют биологической защиты мог полностью поддерживать жизнедеятельность и все естественные отправления организма на широчайшем промежутке внешних физических условий в течение нескольких недель, так что во время затяжных боёв, когда су