автордың кітабын онлайн тегін оқу  Проклятый дом

Чарльз Диккенс

Когда я впервые познакомился с домом, составляющим предмет настоящего рассказа, то при этом не произошло ничего такого, что, по общепринятому поверью, неизбежно происходит там, где в дело, бывает, замешана чертовщина. Я увидел этот дом днем при солнечном освещении. Не было ни ветра, ни дождя, ни молнии, ни грома, — ни одно ужасающее или необычайное обстоятельство посодействовало возвышению произведенного им эффекта. Мало того, я пришел к нему прямо со станции железной дороги, от которой он отстоял не более как на милю, так что, готовясь войти в него и оглянувшись на пройденный мною путь, я мог видеть товарный поезд, плавно кативший вдоль насыпи среди долины. Я не хочу этим сказать, чтобы все было буднично до пошлости, потому что не думаю, чтобы на свете что-либо могло быть таким — разве только для пошлых людей, — но я осмеливаюсь утверждать, что дом этот мог и всякому другому в любое ясное осеннее утро представиться таким же, каким он представился мне.

Попал же я в него вот какими судьбами.

Я ехал из северных графств, по направлению к Лондону, намереваясь остановиться на пути и осмотреть вышеупомянутый дом. Здоровье мое требовало, чтобы я пожил несколько времени в деревне; один из моих приятелей, знавший об этом и случайно проезжавший мимо этого дома, подал мне мысль, что не худо бы избрать его своею резиденцией. Я сел в вагон ровно в полночь, заснул, потом проснулся, просидел несколько времени, любуясь из окна на яркое северное сияние, опять заснул и проснулся уже на рассвете, как водится в пасмурном расположении духа и с таким ощущением, как будто я всю ночь не смыкал глаз. Я так твердо был уверен в последнем факте что, стыжусь сказать, в первые глупые минуты своего пробуждение, кажется, готов был по этому поводу побиться об заклад со своим «vis-à-vis» и при этом был вовсе не прочь от рукопашной схватки. У этого «vis-à-vis» — таков уже обычай всех подобных ему людей — оказалось в течение ночи что-то уж очень много лишних ног, и все эти ноги оказались не в меру длинными.

В довершение этих непохвальных выходок (впрочем, чего же иного и было ожидать от него?) он имел при себе карандаш и записную книжку, и то и дело к чему-то прислушивался и что-то записывал. Мне показалось, что это докучливое записывание имело своим предметом толчки, получаемые вагоном и я, так и быть, помирился бы с ним в предположении, что господин этот состоит на службе по путейской части, если бы он, прислушиваясь, не глядел мне каждый раз пристально через голову. Господин этот отличался пучеглазою и как будто недоумевающею физиономией, и поведение его стало, наконец, невыносимым.

Утро было холодное и унылое, (солнце еще не вставало), я поглядел, как бледнели огни по чугунным заводам и как расступилась завеса тяжелого дыма, застилавшая мне разом и звездное сияние и сияние дня, и обратился к моему соседу с вопросом:

— Позвольте узнать, милостивый государь, что вы особенного находите в моей наружности?

И точно, он, по видимому, срисовывал или мой дорожный колпак, или мои волосы, причем вглядывался в оригинал с внимательностью, которая показалась мне чересчур уже бесцеремонной.

Пучеглазый господин оторвал свои взгляды от той точки, на которую они были устремлены и произнес с видом гордого соболезнованья о моей ничтожности:

— В вашей наружности, сэр? К.

— К. сэр? — переспросил я, начиная горячиться.

— Мне до вас нет решительно никакого дела, сэр, — возразил джентльмен. — Прошу вас, не мешайте мне слушать. И.

Он произнес эту букву, немного помолчав, и занес ее в записную книжку.

Сначала я перепугался, потому что соседство мономана — плохая шутка там, где нельзя тотчас же позвать кондуктора; но вскоре, к своему успокоению, я напал на мысль, что господин этот, быть может, охотник до беседы с постукивающими духами и приверженец секты, к представителям которой (по крайней мере, к некоторым), я питаю глубокое уважение, но веровать в которую я отказываюсь: я уже готовился спросить его об этом, но он предупредил мой вопрос:

— Вы меня извините, проговорил он презрительно, но я так далеко опередил обыкновенных смертных, что мне, право, до них дела нет. Всю эту ночь я провел, — как и вообще провожу теперь всю свою жизнь, — в общении с духами.

— А! воскликнул я, с некоторым оттенком неудовольствие.

— Беседа нынешней ночи, продолжал джентльмен, перелистывая свою записную книжку, — началась следующим изречением: «дурные советы развращают хорошие нравы».

— Весьма справедливое изречение, наметил я: — но уж, будто оно так ново?

— Ново, когда слышишь его от духов, возразил джентльмен.

Мне оставалось только повторить свое недовольное: «А!» и осведомиться, не удостоюсь ли я чести услышать заключительное изречение беседы.

— Не сули журавля в небе, — с великою торжественностью прочитал джентльмен свою последнюю заметку: — дай синицу в руки.

Потом джентльмен сообщил мне, что дух Сократа сказал ему в эту ночь следующее: — «Друг мой, надеюсь, что вы хорошо себя чувствуете. Как поживаете? Вблизи вас находятся семь тысяч четыреста семьдесят девять духов, но вы не можете их видеть. Между прочими тут находится Пифагор: он не имеет возможности заявить свое присутствие, но надеется, что вы довольны своей поездкой». Затем Галилей заявил себя следующей заметкой научного свойства: «Очень рад вас видеть, amico. Comesta? — Вода, при достаточной степени холода, неизбежно замерзает. Аддио!». Та же ночь была свидетельницей следующего необычайного явление: Епископ Ботлер упорно называл себя Боблером (Боблер (bobbler) значить обманщик) и за эту провинность против орфографии и светских приличий ему было объявлено, что он нынче не в ударе, и потому может убираться. Джон Мильтон (заподозренный в желании подшутить шутку) отрекся от чести быть творцом «Потерянного Рая» и объявил, что авторами этой поэмы были две темные личности, по имени Гроджерс и Скаджингтон. Наконец, принц Артур, племянник короля Иоанна английского, объявил, что он совсем недурно проводит время на седьмом небе, изучая искусство рисовать по бархату под руководством мистрис Триммер и Марии королевы шотландской.

Если строки эти попадутся на глаза джентльмену, угостившему меня этими сообщениями, тогда простит он мне сознание, что вид восходящего солнца и созерцание стройного порядка, управляющего необъятной вселенной, заставили меня желать наискорейшего окончание этого разговора. Нетерпение мое было так велико, что я от души обрадовался возможности сойти на следующей станции и променять все эти облака и туманы на вольный воздух, гулявший в поднебесье.

Утро между тем разгулялось чудесное, я шел по пути, устланному листвой, уже успевшею посыпаться с золотых, темно-бурых и красноватых деревьев; в виду этих чудес творение, в виду прочных, неизменных, гармонических законов, управляющих ими, каким жалким, пошлым ухищрением показалось мне общение моего соседа с духами! В таком языческом настроении духа я приблизился к дому и остановился, чтобы осмотреть его повнимательней.

Дом стоял одиноко среди сада, являвшего признаки унылого запустение; и тот и другой занимали приблизительно пространство в два квадратных акра. Строение можно было отнести к эпохе царствование Георга второго: сухость, холодность, безвкусие и чопорность стиля могли удовлетворить самого рьяно-верноподданного поклонника всего квартета Георгов. В доме никто не жил, но год или два тому назад в нем были произведены дешевые починки с целью сделать его обитаемым; я говорю дешевые, потому что вся работа была исполнена на живую руку и штукатурка уже начинала осыпаться, хотя краски еще сохраняли свою свежесть. Кривобокая доска, нависшая над садовым забором, извещала, что дом «отдается внаймы по сходной цене, с мебелью». Деревья стояли подле него слишком близко и слишком густо; в особенности вовсе не у места были посажены шесть высоких тополей, уныло красовавшихся перед фасадными окнами.

Легко было заметить, что всякий старался по возможности обходить этот дом, что он пользовался зловещей славой в селении, на близость которого указывала мне колокольня, находившаяся от меня в расстоянии какой-нибудь полумили, что, наконец, немного найдется охотников нанять это жилище. Все это вело к неизбежному заключению, что про него идет молва, будто в нем пошаливает вражья сила.

Раздумывая о том, что бы могло значить запустение этого дома, я направил шаги свои к деревушке. На дороге маленькой гостиницы я застал самого трактирщика и, заказав себе завтрак, навел разговор на дом.

— В нем, кажется, нечисто? — спросил я.

Трактирщик взглянул на меня, покачал головою и отвечал:

— Я ничего такого не говорил.

— Так, стало быть, в нем все-таки не совсем ладно?

— Уж коли сказать правду, воскликнул трактирщик в припадке откровенности, имевшей характер какой-то отчаянности: — я бы в нем ни за что не остался ночевать.

— Почему же так?

— А потому, что если кому любо, чтобы все колокольчики в доме звенели сами собою и все двери хлопали тоже сами собою и повсюду слышались чьи-то шаги, — а чьи, про то Господь ведает, — ну, тот пускай себе ночует там на здоровье.

— Ну, а видали в нем что-нибудь?

Трактирщик снова поглядел на меня и за тем, со своим прежним отчаянным видом крикнул, оборотившись к конюшне: «Айки!»

На этот зов явился плечистый молодой парень с круглым красным лицом, плотно остриженными волосами песочного цвета, широким улыбающимся ртом и вздернутым носом; одет он был в куртку с красными полосками и перламутровыми пуговицами, которая, казалось, росла на нем, так что если бы ее не подрезывали, то она грозила бы накрыть ему голову и нависнуть поверх сапог.

— Джентльмен этот желает знать, начал трактирщик, не показываются ли какие привидение в доме, что под тополями?

— Видывали там женщину под покрывалом, и с нею сову, — отвечал Айки с самым бравым видом.

— Женщину под покрывалом и с нею сову. Каково! — И ты сам видел?

— Я видел сову.

— Но не женщину?

— Эту-то я не так ясно видел, — только они с совою всегда друг подле дружки разгуливают.

— Ну, и другому кому случалось видеть женщину так же ясно, как и сову?

— Эка, сударь, да мало ли кто их видел!

— А ты не знаешь, кто эта женщина под покрывалом неразлучная с совою — или кем она была при жизни?

— Да слыхал я, продолжал Айки, комкая в одной руке свою шапку, а другою почесывая в голове:- народ болтает, что она померла не своей смертью, а сова тем временем кричала.

Таков был крайне бедный запас фактов, которые мне удалось открыть; впрочем до сведения моего дошло что один молодой человек, — такой бравый парень, краше какого мне век не видать, — увидав женщину под покрывалом, обмер, да так с той поры испорченным и остался. Узнал я также, что женщина эта раз пять или шесть показывалась одной довольно загадочной личности, которую мне обозначали под именем «чудного малого», одноглазого бродяги, прозывавшегося Джоби, а впрочем, отвечавшего на кличку: Лесовик; в последнем случае он обыкновенно приговаривал: «Лесовик так лесовик, знайте себе свои дела, а в чужие нос не суйте». Но что пользы было мне от этих свидетелей? Первый из них находился в Калифорнии, второй же, как заверял меня Айки, и в этом ему поддакивал трактирщик, который находился везде где угодно.

Хотя я и взираю с благоговейным и смиренным ужасом на тайны, недоступные нам в настоящем, еще неизмененном составе нашего существа, и хотя я вовсе не питаю дерзкого притязание что либо смыслить в них, тем не менее я не вижу возможности согласить такие явление, как хлопанье дверей, звон колокольчиков, скрип полов и тому подобные вздоры с тем величавым и строго гармоническим порядком мироздание, законы которого доступны моему разумению; так, не задолго перед тем, непостижимою аномалией казалось мне в виду восходящего солнца ясновиденье моего соседа в вагоне. К тому же мне уже два раза приходилось жить в проклятых домах, оба раза за границей. В одном из них, итальянском палаццо, пользовавшемся самою худою славою и незадолго перед тем по этой самой причине дважды утратившем своих жильцов, я провел как нельзя приятнее и спокойнее целых восемь месяцев; а между тем этот дом обладал десятками двумя таинственных спален, в которых никто не спал; кроме того в них была, рядом с моей спальней, просторная комната, в которой я читывал бесчисленное множество раз во все часы дня и ночи — и эта то комната слыла за любимейшую резиденцию домовых. Я скромно намекнул трактирщику на все эти соображение. Что же касалось до дурных слухов, ходивших о доме, предмете настоящего нашего разговора, я пустился с ним втакого рода рассуждения: — Что ж! Мало ли про что на свете ходят незаслуженно худые слухи? Да и мудрено ли пустить по свету худую молву? Представьте, например, себе, что мы с вами станем неутомимо разглашать по деревне шепотом, что какой-нибудь пьяный медник неблагообразной наружности продал свою душу чёрту; — ведь кончится дело тем, что все начнут подозревать его в совершении подобного рода торговой сделки. — Но все эти благоразумные речи не возымели никакого действия на трактирщика, и я должен сознаться, что ни разу в жизни не потерпел еще более полного поражение. Чтобы покончить с этою частью моего рассказа, скажу вам, что проклятый дом задел меня за живое, и я уже на половину решился нанять его. И так после завтрака я достал от него ключи и направился к нему в сопровождении Айки и трактирщика.

Внутренность здание, как я и ожидал, оказалась страшно унылою. Медл