Преданность юного самурая

Мацудайра Нобуцуна служил одним из министров при сёгуне Иэмицу, считавшемся вторым после Иэясу по влиянию среди всех сёгунов династии Токугава. Как человек редчайшей проницательности он внес значительный вклад в мудрое управление империей администрации Иэмицу.

Когда Иэмицу был еще маленьким мальчиком и откликался на имя Тэкетиё, Нобуцуна, в то время звавшийся Тёсиро, состоял при нем слугой и составлял ему компанию во всех детских забавах.

Однажды утром этот молодой дворянин шел коридором в сопровождении Тёсиро и еще двух мальчиков по направлению к личным апартаментам своего отца сёгуна Идэтада. Тут его внимание привлекли несколько воробышков, скакавших и весело щебетавших на черепичной крыше. Тэкетиё, которому тогда шел одиннадцатый год, взбрело в голову их изловить; и, обернувшись к Тёсиро, старшему его на три года, он распорядился:

– Поймай вон тех воробышков для меня, Тёсиро!

– С превеликой радостью, ваша светлость; но, если меня заметят за ловлей воробьев, наказания со стороны его высочества и сановников мне не избежать. Так удачно все складывается, что сегодня меня назначили в ночную смену стражи; итак, сегодня ночью, когда меня никто не увидит, я поднимусь на крышу, соберу там птичек и утром передам их вам. Соизволите ли подождать до того времени, мой господин?

– В таком случае стоит подождать.

И небольшая компания двинулась дальше.

Той ночью, когда все обитатели дома угомонились, Тёсиро удалось взобраться на крышу здания, осторожно доползти на четвереньках до места, где воробьи свили свое гнездо. Он протянул руку и схватили одного из воробышков. Несчастные создания! Застигнутым врасплох, им некуда было скрыться. Переложив пленника в левую руку, Тёсиро снова протянул свою правую руку и схватил еще одного воробышка. То ли из-за достижения своей цели он непроизвольно расслабился, то ли по какой-то иной причине, но так случилось, что в какой-то момент его нога соскользнула, и он с тяжелым глухим стуком упал во внутренний двор на землю. После падения он непроизвольно сжал кулаки, в которых держал пташек, и тут же задавил их насмерть. С дохлыми птицами в руках юноша потерял сознание. Но крыша находилась относительно близко к земле, и ему к тому же повезло свалиться в какие-то кусты, поэтому он не разбился насмерть, как вполне могло бы случиться.

От звука падения тела сёгун пробудился ото сна. Он бросился к окну, за ним последовала супруга, а кое-кто из свиты вышел на веранду, чтобы через раздвижные ставни посмотреть вниз. В свете фонаря, принесенного одним из слуг, он разглядел тело мальчика, лежавшего на земле как раз под ним. В этот момент Тёсиро пришел в себя и пытался подняться, превозмогая боль, пронизывавшую все его тело, что удавалось ему с большим трудом. Он еще больше перепугался, когда в свете фонаря сёгун со свитой разглядел его во всей красе поражения.

– Тёсиро, это ты, паршивец?! – обратился к нему господин, моментально признавший в жертве ночного происшествия своего смерда. – Какая нелегкая сила понесла тебя на мою крышу среди ночи? Иди немедленно сюда и потрудись объяснить свое странное поведение. С тобой надо как следует разобраться.

Незадачливый птицелов поплелся на расправу, так и не выпустив из рук задушенных воробышков. Простершись перед сёгуном, он застыл в ожидании начала сурового допроса.

– Что ты там держишь в руках, Тёсиро?

– Воробышков, мой господин.

– Воробышков?! Ты забрался на крышу среди ночи ради ловли воробышков?! Странные у тебя причуды!

– Да, мой господин. Позвольте вам покаяться в следующем. Когда мы с уважаемым Тэкетиё-сама этим утром шли по коридору, он обратил внимание на воробышков, скакавших по крыше, и мы остановились, чтобы полюбоваться ими. Тэкетиё-сама воскликнул: «Какие трогательные прекрасные создания!» И у меня в душе тут же возникло желание достать их для него, чтобы он смог ими позабавиться. Таким образом, этой ночью, когда все уснули, я взобрался на крышу ваших покоев, грубо поправ то почтение, которое мне положено проявлять к вашей августейшей особе, и поймал двух воробышков. Но Небеса не стали затягивать со своим воздаянием мне за совершённый проступок! Я сверзился вниз, как вы видите, и вся моя злонамеренность раскрылась. Я готов принять любое наказание, которое ваша светлость сочтет достойным моего проступка.

– Мой господин, – вступила в разговор супруга сёгуна госпожа Эё. – Прошу великодушно извинить меня за вмешательство в ваше дело, но я так подозреваю, что изловить этих воробышков незадачливому Тёсиро приказал Тэкетиё. Сомнения в этом быть не может.

Следует заметить, что госпожа Эё воспитывала двух своих сыновей – Тэкетиё и Кунимацу. Старший из них по имени Тэкетиё отличался сообразительностью и живостью поступков, хотя считался при дворе грубоватым по натуре; его брат, наоборот, казался юношей тихим, больше напоминавшим девочку. По этой и, вероятно, некоторой другой не известной никому причине мать отдавала предпочтение своему младшему сыну, и ей бы хотелось видеть наследником сёгуна именно его, а не старшего сына. Таким образом, она не упускала ни единой возможности, позволяющей уронить авторитет Тэкетиё в глазах его отца, надеясь тем самым в удобный момент воплотить свой коварный замысел в жизнь.

– Каким же ветреным растет наш Тэкетиё! – согласился с нею сёгун. – В его подстрекательстве к такому безобразию сомневаться не приходится. Какой жестокостью надо обладать, чтобы послать бессловесного Тёсиро рисковать собственной жизнью в темноте на крыше за ловлей птиц! Притом что он еще совсем ребенок, ни малейшего оправдания его поступку я не вижу. В народе говорят: «Змея кусает, даже когда она еще не больше вершка длиной». От наследника, до такой степени пренебрегающего здоровьем своих слуг в юные годы, трудно ждать мудрого и толкового управления государственными делами, когда в его руки перейдет вся полнота власти. Итак, Тёсиро, – обратился он ко все еще коленопреклоненному мальчику, – приказывал ли тебе Тэкетиё добыть птенцов воробья? Или не приказывал?

Тёсиро с удивлением выслушал недобрые речи сёгуна и его супруги об обожаемом им своем господине. Что они имели в виду, приводя поговорку «Змея кусает, даже когда она еще не больше вершка длиной»? Если они уже настолько враждебно настроены к своему сыну, каких выводов и поступков от них ждать, когда раскроются все обстоятельства заинтересовавшего их дела?! Тёсиро твердо решил взять всю вину на себя, пусть даже с риском для собственной жизни.

– Конечно же нет, мой господин, – со всей убедительностью в голосе начал он. – Тэкетиё-сама никогда не давал мне такого распоряжения! Я поймал этих воробышков по собственной инициативе. Я собирался подарить одного из них Тэкетиё-сама, а второго оставить себе.

– Вздор! Что бы ты ни говорил, я все равно считаю Тэкетиё замешанным в деле. Ты – смелый парнишка, раз посмел лукавить мне в глаза! Дай-ка мне подумать, что с тобой делать дальше?.. Решено! Принесите мне один из тех вон мешков.

Сёгун имел в виду большие, прочные кожаные мешки, напоминавшие по форме кисет для табака, в которые во время пожара или землетрясения складывали его ценности, а потом спускали в додзё или огнеупорное хранилище.

Когда принесли один из таких мешков, сёгун произнес:

– Итак, Тёсиро, если ты будешь настаивать на своем, я прикажу посадить тебя в этот мешок, откуда тебя никогда не выпустят, и никакой еды ты больше не получишь. Ты будешь и дальше настаивать на своей глупой выдумке?

– Я ничего не выдумывал, мой господин. Истина состоит в том, что я поймал воробьев по своей собственной воле. Я, и только я, повинен в моем проступке. В моем падении с крыши я вижу кару Небес. С вашей стороны тоже было бы совершенно правомерно наказать меня. Я жду вашего приговора с нетерпением.

С этими словами Тёсиро бесстрашно полез в кожаный мешок.

– Что за упрямый мальчишка! – воскликнул не на шутку разгневавшийся сёгун.

Затем с помощью своей супруги он плотно завязал мешок с мальчиком внутри и повесил его на штырь, торчавший из стены коридора. Оставив несчастного ребенка в незавидном положении, все отправились продолжать прерванный ночной отдых.

Ближе к полудню после завтрака и приведения себя в порядок после сна госпожа Эё в сопровождении двух фрейлин вышла в коридор, где все еще висел кожаный мешок с мальчиком внутри, и приказала его снять на пол. Мешок развязали и обнаружили Тёсиро, так и не выпустившего дохлых воробышков из своих рук.

– Доброе утро, ваша светлость, – поприветствовал свою госпожу мальчик, потерев глаза сжатыми кулаками.

– Изловить воробьев тебе приказал Тэкетиё, не так ли? – вкрадчивым голосом начала Эёсан, рассчитывая склонить мальчика к подтверждению ее слов.

– Нет, моя госпожа. Я сам так решил. Тэкетиё-сама к этому делу никакого касательства не имел.

– Прекрати упираться, несносный мальчишка, своим упрямством ты обрекаешь себя на вечное заточение в мешке без крошки еды. Но если ты подтвердишь то, что я считаю истиной, тебя незамедлительно освободят и накормят. А теперь потрудись сказать мне правду.

– Моя госпожа, я готов выполнить ваше указание и поведать всю правду; но я так проголодался, что мне вообще трудно говорить. Можно мне попросить у вас что-нибудь поесть? Если вы дадите мне немного мусуби, я готов сказать все, что вы пожелаете.

– Молодец, тебе сейчас же принесут порцию мусуби.

Госпожа распорядилась, и в скором времени мальчик с аппетитом поглощал принесенные рисовые колобки. Тремя или четырьмя крупными мусуби он вполне утолил свой голод.

– Благодарю вас, моя госпожа; теперь можно и побеседовать.

– Тогда жду от тебя признания, мальчуган. Не тяни кота за хвост, мне надоело ждать.

– Простите меня, моя госпожа. Я изловил этих воробышков по собственному почину. Никаких прямых или косвенных указаний от Тэкетиё-сама я не получал. В этом и состоит вся правда.

Ее светлость моментально вышла из себя и дала волю чувствам. Топнув ногой, она бросилась в покои сёгуна, чтобы расписать свой разговор с мальчиком во всех цветах и красках. Сёгун разгневался.

– Юный мерзавец! – воскликнул он, вскакивая на ноги и хватаясь за свой меч работы мастера Ёсимицу. – Я лично его зарублю. Танго Хасегава, приведи сюда Тёсиро!

Танго обнаружил виновника всех вельможных волнений сидящим в кожаном мешке, сложив ручки на коленях.

– Тёсиро, – сказал посланник сёгуна, – его светлость ужасно на тебя разозлился. Твои упорство и дерзость выходят за все мыслимые пределы терпения. Он собирается расправиться с тобой собственными руками. Готовься к немедленной смерти!

– Я вполне к ней готов, сударь.

– Мы с твоим отцом считаемся давними друзьями, – продолжил слуга с сочувствием в голосе, – если хочешь что-нибудь передать ему напоследок, я готов это сделать для тебя.

– Спасибо, сударь, но мне нечего сказать моему отцу. Ведь долг самурая заключается в том, чтобы даже ценой собственной жизни доказать преданность своему господину. Вот я умру, и тогда все поймут причину того, почему я отказывался признать истиной то, что хотелось бы моему господину сёгуну. Передайте моему отцу только то, что я бесстрашно согласился со своей судьбой, когда меня зарубил мой господин. Печалит меня только то, что заболела моя мама, и известие о моей смерти может ее убить. Жалею я единственно об этом.

– Какой по-настоящему героический настрой души! – воскликнул Танго, не в силах сдержать слез. – Твой отец может тобой гордиться, мальчуган, когда расскажу, как ты встретил свой смертный час.

Подхватив Тёсиро под руку, Танго отвел его в покои сёгуна, где тот ждал его в компании своей супруги. На входе их встретил мрачный сёгун, сжимавший рукоять своего меча. Он жестом пригласил их подойти ближе. Наш храбрый мальчик, опускаясь на колени, смахнул с шеи длинные волосы, сложил вместе ладони, зажмурил глаза и молча стал ждать, когда сёгун взмахнет мечом. Сёгун, не лишенный подобающего настоящему мужчине сострадания, не вынес вызывающего нечеловеческую жалость вида смирившегося с безжалостной судьбой ребенка. Отбросив в сторону меч, он воскликнул:

– Я прощаю тебя, Тёсиро! Нельзя не признать твою высочайшую преданность своему юному господину, твою верность ему, испытанную практически смертью! Танго, я объявляю на будущее, что, когда Тэкетиё сменит меня в качестве сёгуна, никто не сможет оказать ему помощь в управлении народом с таким мужеством, которым обладает стоящий перед нами юный самурай. Тёсиро, я к тебе больше претензий не имею!

Месть Кацуно

I

Мужчина и женщина перешептывались в тусклом свете прикрытой абажуром лампы в углу дальней комнаты, разделенной надвое кустом унохана, белоснежные цветы которого сияли в лунном свете. Тишину ночи нарушали кваканьем только лягушки в соседнем заболоченном пруду.

Мужчину звали Сакума Ситироемон, а служил он советником при коменданте замка Ивакура по имени Ода Нобуюки, проживавшем в провинции Овари. Пятидесяти двух лет от роду, наделенный мощными мышцами и украшенный роскошными седыми бакенбардами, он отличался бурным нравом. Надменный, вспыльчивый и очень ревнивый к чужим успехам, он считался деспотом среди своих вассалов, а представители его собственного клана питали к нему вполне естественную в таких случаях тщательно скрываемую ненависть. Собеседником его была женщина примерно того же возраста, служившая попечительницей фрейлин при господине Ода, по имени О-Тора-но-Ката. Ее отличали жесткость характера, хитрость и жадность ведьмы, и придворные девицы боялись ее до отвращения. Считались собеседники, что называется, одного поля ягодами. Она прокладывала свой путь в жизни через благосклонность Ситироемона, служившую укреплению ее положения при дворе; а он, в свою очередь, наставил ее на слежку за действиями своего господина, а также своих коллег и вассалов.

– Как же так, Тора-сан? – спросил Ситироемон, заливаясь алой краской ярости. – Вы хотите сказать, что наш господин собирается назначить этого зеленого юнца из рода Хатия через мою голову своим главным советником?

– Я только повторяю то, что слышу: все фрейлины только об этом и толкуют…

– Тьфу! Как же я ненавижу этого Хатия – презренного выскочку, сына хлебороба! Откуда он вообще взялся?! И выглядит он как женоподобная лицом бледная поганка! Как ловко он обольстил нашего господина своим краснобайством! Он не участвовал ни в одном сражении; какая польза от такого книжного червя в наши дни военных испытаний? И тем не менее этого неопытного подростка собираются назначить главным советником! Гм, что за безумная затея! Ха, ха, ха!

– Решение пока не принято. Оно еще до конца не созрело. Не кипятитесь. Хворост еще не подожгли.

– Да! Не кипятитесь! Нет дров?

– Ха, ха! – произнесла О-Тора с противной ухмылкой. – Я припасла кое-что, способное распалить ваши эмоции.

– Не надо испытывать мое терпение, – произнес он с досадой. – Излагайте быстрее все, что знаете!

– Мне стала известна самая большая тайна. Я готова… ну-у-у-у… продать ее. – Она говорила медленно, с упором на слово продать.

– Какая вы понятливая! Ну, раз так, я куплю вашу тайну вот за это. – Произнося такие слова, Ситироемон вынул из-за пазухи пакет с деньгами и швырнул его на циновку.

Старая ведьма молча его подобрала с хитрой ухмылкой на губах.

– Сакума-сан, ни в коем случае не теряйте бдительности.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… вам следует ее уступить.

– Что! Уступить кому-то Кацуно? – воскликнул он, пораженный такой новостью. – Чего ради? Отвечайте немедленно!

– Не удивляйтесь, сударь. Нашему господину понравится, если он выдаст ее замуж за Хатия.

Кацуно была фрейлиной супруги Ода Нобуюки и пользовалась у нее большой симпатией. Эта девица, встретившая уже девятнадцать весен, служила воплощением женской красоты, изящества и свежести, соединенного в ней с исключительной тонкостью и достоинством. Несмотря на свои преклонные годы, Ситироемон влюбился без ума в эту неземную девушку; и при всех его попытках ухаживания за нею с помощью О-Тора она на его проявления страсти не реагировала никак.

– Хатия смог наладить какую-нибудь связь с Кацуно? – с тревогой в голосе спросил Ситироемон.

– Да куда там! Вы знаете, что они, благородные тупицы, слишком глупы для этого. Даже при наличии такого намерения у них не получилось бы пройти мимо моего бдительного глаза. Мимо меня сам черт не проскочит незамеченным!

– Тогда все дело в распоряжении нашего господина?

– Именно так. Сегодня наша госпожа сказала мне: «Хатия больше неприлично оставаться холостяком; Кацуно у нас красивая и исключительно благонравная девица, в награду за верное служение я в скором времени собираюсь выдать ее замуж за Хатия!» Да, именно так наша госпожа мне и сказала.

– А вы, случайно, не лукавите? – засомневался Ситироемон, насупив брови и засверкав глазами, отражавшими клокочущую в глубине его души ревность. – Вы говорите о выборе в пользу этого желторотого сына хлебороба Хатия! Покажется большим скандалом назначить его начальником над человеком моих способностей и боевого опыта, и того скандальнее выглядит его женитьба на Кацуно. Какое посмешище они нам устраивают! Какое падение нравов моей эпохи! Смотреть противно! Не будет мне покоя, пока что-нибудь не предприму против моего заклятого врага Хатия! Я буду мстить со всей своей страстью! И пусть он не ждет от меня пощады!

Самурай произносил свою речь с настолько неистовым напором, а лицо его светилось таким дьявольским настроем, что старуха просто перепугалась.

– Причину вашего гнева я вполне понимаю, сударь; но вы ведь знаете, что гнев несет потери. Вам следует спокойнее обдумать все дело.

– Вы что-то можете предложить от себя?

– Ну… конечно же прежде всего к Хатия нужно подослать наемного убийцу, и потом под благовидным предлогом вырвать Кацуно из рук нашего господина; как раз этим я займусь сама.

– Я же займусь улаживанием еще одного дела! Но проявите должную осторожность, сударыня Тора!

В этот момент в комнату ворвался порыв прохладного ветра и погасил пламя в лампе, на том их совещание и закончилось.

II

Стоял прекрасный осенний день; в садах замка Ивакура в полной мере можно было полюбоваться красотой пылающих крон кленов и разноцветными хризантемами.

Наступила годовщина кончины отца Нобуюки, поэтому все обитатели замка с самого утра занимались отправлением религиозных обрядов и посещением склепа покойного; вечером для всех самураев устраивали поминальную трапезу.

Время близилось к четырем часам после полудня, и несколько фрейлин, удалившихся в личные покои, чтобы передохнуть между запланированными мероприятиями, увлеченно болтали о всяких пустяках.

– Ну что вы за трещотки, сударыни! Чирикаете как воробьи, – донесся голос О-Торы, как раз вошедшей в покои и не удержавшейся от сварливого замечания, после которого веселый девичий щебет, естественно, прекратился. Когда она уселась, одна из девушек, особа весьма дерзкая при всей своей молодости, рискнула с самой невинной улыбкой произнести:

– Но, сударыня, женщины трещотки по своей натуре, разве не так? «Соловьи залетают в кроны цветущих слив», а «воробьи и тигры посещают ложбины, заросшие бамбуком»; вот мы и чирикали как воробышки в надежде на то, что госпожа Тора (то есть тигр) соизволит к нам заглянуть.

После такого дерзкого выступления остальные фрейлины залились смехом, и даже ворчливая дуэнья не смогла удержать кислой ухмылки.

– Твои слова о воробьях напомнили мне о Таканэ (японская белоглазка), – сказала она. – Мне кажется, что эта птица за весь день не издала ни звука. Ее кормили?

Девушки принялись оправдываться: мол, весь день были настолько заняты, что совсем позабыли уделить внимание упомянутой птице, числившейся драгоценным питомцем их господина, который получил ее вместе с другими подарками от сёгуна в знак признания его ратных заслуг. Нобуюки нежно любил свою птицу, за ее чудесное пение, тем более что дорожил ею как подарком своего господина.

Не на шутку перепугав своих подопечных, О-Тора отплатила им за свой позор такими вот ехидными словами:

– Вы бы, никчемные девчонки, занимались пустопорожней болтовней только после того, как исполните все свои обязанности.

– Стыдно должно быть вам за то, что позабыли вы о несчастной птичке! – высказала свой упрек Кацуно, прибывшая в сопровождении своей свиты. – Бедняжка, как же она должна была проголодаться! Пойду-ка я сейчас к ней и задам немного корма.

Спустившись в сад, она проследовала к старой сливе. Там протянула руки, взяла искусно оформленную птичью клетку и сняла ее с ветки, на которой та висела. В этот момент крюк, на котором висела клетка, соскочил, все сооружение полетело на землю, дверца распахнулась, а маленький затворник с радостным щебетанием полетел прочь. Тревожно зовя на помощь, девушка бросилась вдогонку, но куда там! Освободившаяся от неволи птица уже проскользнула сквозь кроны деревьев и теперь парила в синем небе, оглашая все вокруг восторженной песней свободы.

– Что же ты натворила, Кацуно?! – кричала с веранды О-Тора. В глубине души ликующая выпавшему ей такому прекрасному случаю для выполнения своего коварного замысла, заключавшегося в лишении Кацуно милости ее господина, она все-таки ловко скрывала свою радость под личиной якобы посетившего ее страха и ужаса. – Увы! Ты выпустила Таканэ на волю. Боже милостивый, какая же ты оказалась небрежная, девчонка! Как же у тебя все это получилось?!

Кацуно, наблюдавшая за стремительно исчезавшей вдали птахой, казалась буквально оглушенной всем случившимся. После слов О-Торы она вроде бы пришла в себя, но тут же осознала все возможные последствия своего проступка, зашаталась и с воплем ужаса упала на землю. Ее юные спутницы, стоявшие на веранде, издали возгласы изумления, но ни одна из них не поспешила к Кацуно на помощь и не попыталась ее утешить.

– Что ты теперь собираешься делать, Кацуно? – продолжала выспрашивать старая ведьма, к тому времени она подошла к месту, где лежала несчастная девушка, и схватила ее за воротник платья. – Ты прекрасно знаешь, что Таканэ считается не простой птицей, а свято хранимым подарком от его высочества сёгуна. Ты отдаешь себе отчет в том, что совершила, выпустив ее на волю?! Разве можно искупить такой тяжкий проступок всего лишь пустыми девичьими слезами? Чем ты собираешься искупать нанесенную мне душевную рану, так как меня же во всем и обвинят, с меня спросят за беду, которую ты на нас накликала! Ну-ка, вставай, девчонка, что ты можешь мне сказать в свое оправдание?

– Прощайся с жизнью, Кацуно!

От громкого и сердитого голоса все содрогнулись. Узнавший о случившемся в саду вспыльчивый Нобуюки поспешил на место происшествия и теперь с мечом в руке стоял над распростершейся девушкой, сгорая от подступившего едва сдерживаемого гнева. В этот критический момент послышался голос еще одного человека.

– Сударь, мой господин, остановитесь! – Голос принадлежал новому главному советнику сёгуна Цуда Хатия, который рискнул вмешаться в ход событий. – Успокойтесь, мой господин, умоляю вас. Вы разве забыли, какой сегодня день? Разве мы не скорбим по кончине вашего легендарного отца, оставившего нас ровно год назад? Как можно омрачить нынешнюю торжественную годовщину кровавой расправой, совершенной из-за воспылавшего гнева? Угомонитесь и поручите это дело мне. Я обо всем позабочусь.

Гнев Нобуюки прошел так же скоро, как и возник, а свою роль при этом сыграло его обычное здравомыслие. Поддавшись уговорам своего любимчика, он вложил меч в ножны и удалился на веранду.

К этому времени в замке собрались практически все приглашенные на поминальную трапезу ратники стражи сёгуна, а слухи о происшествии только добавляли живости мероприятию. Среди них как раз находился Ситироемон, и под шумок возникшей суматохи он приблизился к своему сообщнику, чтобы шепнуть:

– Не воздать ли нам должное моей госпоже Кацуно? – И тут же принялся раздавать распоряжения: – Действуй мудро, чтобы не причинить смерти своими собственными благородными руками, но как бы оправдываясь перед его высочеством сёгуном и подавая пример всему клану в необходимости воздаяния. Просто девушка должна понести заслуженное наказание.

– Однако… – Нобуюки колебался; затем, поворачиваясь к Хатия, сказал: – Каково ваше мнение, Хатия? Следует ли мне поступать, как говорит Ситироемон?

– Нет, мой господин. Из истории нам известно, что давным-давно при правлении императора Такакура в одно лютое морозное утро кто-то из беспечных садовников отпилил несколько веток красивого клена, считавшегося любимым деревом молодого императора, и сжег их, чтобы подогреть себе саке. Сановник, отвечавший за это дерево, по имени Фудзивара Нобунари, потрясенный проступком садовников, приказал связать преступников по рукам и ногам, а потом сообщил о происшествии императору. Великодушный монарх, однако, отнесся к сообщению с полнейшим спокойствием и миролюбиво сказал:

– Один китайский поэт написал так:

 
В лесах собрали мы кленовых листьев
И сожгли их, чтобы подогреть саке.
 

Интересно, где эти простые садовники приобрели такой утонченный вкус? Какая поэтическая идея пришла им в голову!

Таким манером император объяснил поведение легкомысленных садовников. Вот вам одна из причин того, почему императора Такакура восхваляют как великого монарха даже сейчас, по прошествии многих веков. Итак, я надеюсь и молюсь Богу, что мой господин окажется таким же великодушным человеком, как тот император, и проявит снисходительность к юной девушке, которая по совершенному недоразумению стала жертвой нынешнего несчастного случая.

– Уймись, Цуда-сан! – прервал его речь Ситироемон. – Никто не сомневается в том, что ты у нас великий ученый и весьма красноречивый человек, но предлагаемое тобой попустительство может послужить недобрым прецедентом на будущее. Ты всегда выражал женщинам добрые и нежные чувства, но в нынешнем случае это неуместно. Так можно докатиться до прощения преступника, который поджигает замок, и тот сгорает дотла просто потому, что им оказывается женщина, причем всего лишь допустившая оплошность! Где же здесь справедливость?

– Ваш аргумент звучит нелепо, – высокомерно возразил его оппонент возрастом гораздо моложе. – Вы говорите так, будто на самом деле считаете жестокость достойным принципом в управлении государством. Пусть вы правы, тогда почему цари Древнего Китая Чжоу и Цзинь, а также самураи кланов Таира и Асикага в нашей собственной стране так скоро оказались у разбитого корыта? Вспомните, что сегодня мы отмечаем годовщину кончины отца нашего господина, и поэтому вполне можно предположить, что именно наш господин пожелал освободить белоглазку ради успокоения боготворимого духа покойного. Своим непреднамеренным проступком Кацуно совершила еще и человечный поступок – освободила томившуюся в неволе несчастную птицу. Я где-то прочитал такие вот строки:

 
Притом что кто-то любит пение сладкоголосой птички,
Кому из нас известна печаль ее сердечка в заточении?
 

По-моему, Кацуно ничего предосудительного не совершила в прямом значении этого слова, а, наоборот, поступила совершенно правильно.

Все присутствующие, за исключением Ситироемона и О-Торы, слушали речи Хатия в защиту Кацуно с замиранием сердца. Эта злонамеренная парочка настаивала на изгнании провинившейся девушки из замка, но их аргументы Нобуюки пропустил мимо ушей и решил дело замять. Кацуно, все это время простоявшая коленопреклоненной, теперь уже буквально молилась на своего избавителя со всей искренностью своей целомудренной души.

III

Цуде Хатия уже исполнился тридцать один год. Он родился в семье простого земледельца, а вырос красивым, прекрасно образованным юношей. На шестнадцатом году жизни его взяли мальчиком-слугой в дом Нобуюки, хозяин которого в скором времени стал относиться к нему с большой симпатией. Хатия посвятил все свои часы досуга дальнейшему изучению классической литературы и совершенствованию искусства боевого единоборства. И поскольку этот юный самурай быстро проявил незаурядные управленческие способности, весьма редко обнаруживавшиеся у умственно не совсем развитых самураев тех дней, он стремительно взлетел по служебной лестнице на самый верх и к нынешнему моменту, будучи еще совсем молодым человеком, получил назначение на пост главного советника. В статусе наместника сёгуна он пользовался огромной властью. Но при всем его высоком положении и широчайших полномочиях, способных вскружить голову любому настолько молодому вельможе, на публике и в личной жизни Хатия отличался непритязательностью. При этом он служил своему господину с предельной верностью и высочайшим усердием, заручившись обожанием со стороны буквально всех представителей правящего рода за свой добрый нрав и многочисленные достоинства.

Однажды вечером Хатия предстал перед своим господином, вызвавшим его в самом срочном порядке.

– Хатия, – безо всяких предисловий начал Нобуюки с ласковой улыбкой, – я так считаю, что твой час пробил, разве не так?

– Прошу прощения, мой господин, но я вас не понимаю, – произнес Хатия с явно озадаченным видом.

– Для одного важного, касающегося тебя дела.

– Для важного, касающегося меня дела? – эхом отозвался молодой человек, еще более озадаченный, чем прежде.

– Ха, ха, ха! Какой-то ты сегодня недогадливый! Надо что-то решать с Кацуно!

Хатия не находил, что ему сказать. Нобуюки, страстно желавший женить Хатия, уже не в первый раз пытался выступить в качестве свата своего верного сановника с ходатайством перед Кацуно. Всей душой одобрявший предложенную ему кандидатуру невесты, Хатия не скрывал своего пламенного расположения к этой девушке, но даже здесь, однако, его благоразумие брало верх, и он вспоминал поговорку «полнолуние всегда сменяется полным затмением». Его назначение главным советником сёгуна через головы вельмож значительно старше уже считалось поводом для больших обид при дворе; а если он женится на признанной первой красавице правящего рода Кацуно, разве он не подарит своим врагам массу новых оснований для зависти и неприязни? К тому же он прекрасно знал о бешеной привязанности Ситироемона, и ему совершенно не хотелось вызвать у него очередной приступ негодования; поэтому под всевозможными предлогами он из месяца в месяц выкручивался перед своим господином, желавшим ему только добра, но соглашавшимся ждать.

– Ты снова говоришь «отложим до следующего месяца»? – угрюмо промолвил Нобуюки, так как молодой человек продолжал молчать. – Даже не пытайся снова обмануть меня таким образом!

Хатия ничего не ответил, склонив голову в знак почтительного внимания.

– Отвечай мне немедленно! Что молчишь?.. Скажи мне, тебе не нравится эта девушка?

– Совсем наоборот, мой господин, но я боюсь услышать от нее отказ!

– В этом вся причина! Оставь свои сомнения на сей счет; я все о ней выведал. Несчастная девочка! С того самого случая, когда она упустила белоглазку, ее недуг только усугубился, и она совсем исхудала!

Наблюдательный и питающий к нашей девушке большое сочувствие Нобуюки обнаружил, что Кацуно сгорает от любви к Хатия.

– Не терзайте меня, мой господин! Я назову вам истинные причины моих сомнений.

После такого предисловия Хатия перечислил свои аргументы, каждый из которых его господин возрастом постарше сопроводил кивком одобрения.

– Остается только восхищаться твоим природным благоразумием и благоприобретенной предусмотрительностью, – промолвил он, когда Хатия закончил изложение своих соображений. – И заруби себе на носу: ничего толкового ты никогда не добьешься, если будешь слишком много внимания уделять чувствам других людей. А воспылавшего безнадежной любовной страстью старину Ситироемона бояться не стоит. Я решил позаботиться о твоем семейном счастье. А я никогда не останавливаюсь на половине пути. К тому же у меня появилось желание воплотить в жизнь мечту Кацуно. Но поскольку приближается окончание года, мы отложим свадьбу до празднования наступления Нового года, и тогда уже я больше не стану слушать твои отговорки. Да, да, именно так все произойдет, Хатия.

Произнося все это, Нобуюки вызвал служанку и тихим голосом отдал ей некое распоряжение. Тут же внесли кувшинчик саке и несколько чашек. Затем фусума[2], отделявшая соседнюю комнату, беззвучно съехала в сторону, и появилась красивая молодая женщина в ярком утикаке, или кимоно, полная изящества, вставшая на колени у порога перед присутствующими мужчинами. Все узнали в ней прекрасную Кацуно.

– Что пожелаете, мой господин? – спросила она, почтительно поклонившись по очереди сначала Нобуюки, потом Хатия.

– Ах, да это же Кацуно?! Я хочу, чтобы вы прислуживали нам и подливали саке. Садись ко мне поближе, Хатия; иди сюда и давай немного выпьем.

– Простите меня великодушно, мой господин. Сдается мне, что меня ждут дома; к тому же уже поздновато. С вашего милостивого разрешения пойду-ка я лучше домой.

– Нет, нет; не торопись, Хатия. Притом что уже поздно, я так понимаю, никакой любимый человек не ждет твоего возвращения. Ха, ха, ха! Иди сюда, никаких возражений не принимается. Кацуно, налей-ка нам по чашечке саке!

Кацуно от робости просто остолбенела, но, когда Нобуюки повторил свое распоряжение, она взяла кувшинчик и дрожащей рукой до самых краев наполнил чашечку Хатия. Их взгляды встретились, и лица одновременно зарделись от любви.

– Когда выпьешь, передай чашечку Кацуно, – приказал Нобуюки.

– Но я должен возвратить чашечку вашей светлости.

– Нет, я выпью после нее. Передай чашечку Кацуно.

У Хатия не осталось выбора, кроме как поступить в соответствии с указанием господина. Итак, он долил саке и предложил чашечку фрейлине, которая, поборов стеснение, взяла ее и едва пригубила.

– Дайте теперь свои чашечки мне.

Нобуюки выпил до дна саке из трех чашек и произнес с коварной усмешкой:

– Я безмерно рад, что вы таким образом обменялись винными чашками помолвки! Ха, ха, ха! Примите мои самые сердечные поздравления!

Молодые влюбленные простерлись ниц в знак глубочайшего признания его покровительства, но в этот момент послышался громкий звон. Этот сигнал тревоги нарушил тишину ночи и заставил прислушаться.

– Что это может быть?! – воскликнул Хатия, раздвигая сёдзи[3], чтобы выглянуть наружу. Все сразу стало ясно: пылающее небо, стремительно разгорающиеся языки пламени и ливень падающих искр наглядно показывали, что чей-то дом объят огнем!

– Пожар, мой господин! И не больше чем в пяти тё[4] за соснами на берегу рва. Я должен идти без промедления!

– Понятно, что начался пожар, – сказал Нобуюки, тоже выглянувший наружу. – Не рядом ли с твоим домом полыхает?

– Позвольте мне вас покинуть, боюсь, что все именно так, как вы говорите!

– Тогда не теряй даром времени! Я сам дам необходимые указания начальнику пожарной охраны.

Поспешно выразив благодарность и попросив прощения у своего господина и Кацуно, Хатия покинул покои сёгуна и со всех ног бросился к своему дому. Мощный ветер поднялся и свистел в ветвях высоких старых сосен; все громче и громче доносился лязгающий звон тревожного колокола.

Его опасения оправдались в полной мере: когда он примчался к своему дому, тот уже был полностью охвачен! Пристройка, где он обычно занимался учебой, к тому времени превратилась в золу, и огонь переместился на главное здание. Деревья в саду тоже полыхали, и ветер разносил по окрестностям тучи сияющих искр, слетающих с их веток. Многочисленные самураи и огнеборцы, вооруженные шлангами и баграми, делали все, что могли, ради обуздания пламени, но в борьбе с мощным пожаром, раздуваемым сильным ветром, их усилия приносили совсем мало пользы. Хатия невольно сделал глубокий вдох отчаяния, но времени на эмоции у него не оставалось. Необходимо было придумать, как проникнуть в горящее здание и спасти, если это только возможно, важные документы и родовые сокровища, а также кое-какие очень ценные подарки, полученные им от своего господина.

Когда он бросился к дому через парадные ворота, из тени большой сосны возникла темная фигура человека, ударившего его мечом в бок. Прежде чем Хатия смог вынуть из ножен свое оружие, злодей нанес ему удар прямо в сердце, и молодой советник сёгуна рухнул на землю без признаков жизни.

Обугленное тело нашего несчастного самурая обнаружили в золе его спаленного дома.

IV

Узнав о смерти Хатия, Нобуюки стиснул от ярости зубы, а Кацуно была вне себя от горя.

Рядом с телом покойного нашли кинжал превосходной работы мастера Масамуне. При одном взгляде Нобуюки все сразу стало ясно, и он удовлетворенно хлопнул себя по бедру: это оружие его старший брат правитель Овари по имени Нобунага подарил старшему брату Ситироемона Гемба Моримаса, служившему советником у этого брата. Кроме Моримаса носить данный кинжал мог только Ситироемон; поэтому Нобуюки, осведомленный об отношениях между двумя своими последователями, прекрасно осознавал, что его любимый советник пал жертвой завистливой злобы человека, который преисполнился зависти к счастливому сопернику. Вдобавок ко всему человек, задержанный по подозрению в ночном поджоге усадьбы Хатия, в ходе сурового допроса признался в том, что на преступление его подстрекал Ситироемон.

При наличии таких полновесных доказательств вины Ситироемона, к нему на дом отправили нескольких судебных исполнителей с задачей арестовать злодея; но коварный негодяй заранее почувствовал грозящую ему опасность и пустился в бега. И только после тщательных поисков его обнаружили скрывавшимся в соседней провинции Мино в замке Инаба, принадлежащем Сайто Досану.

О-Тора-но-Ката исчезла примерно в то же самое время, и поползли слухи, будто бы она теперь находится в особняке Гемба Моримаса.

Наступило седьмое января, и практически весь народ праздновал наступление Нового года. Но праздники совсем не радовали Нобуюки; его все еще занимали мысли о трагической кончине Хатия. Погруженный в грустные размышления, он не заметил, опершись на подлокотник, как вошла Кацуно. Все еще бледная и изнуренная трагедией, она встала перед ним на колени.

– Ах, Кацуно, рад тебя видеть, – приветствовал он девушку. – Я как раз думал о Хатия, а также о твоем великом горе, когда ты потеряла своего будущего мужа сразу после того, как вы обменялись чашками помолвки. Прими мои самые сердечные соболезнования!

– Благодарю вас, мой господин, – печально откликнулась она. – Я высоко ценю вашу доброту ко мне!

– Я прекрасно понимаю твое неизбывное горе, – продолжал Нобуюки после небольшой паузы. – Но как ни печалься, лучше никому не станет. Намного умнее было бы придумать, как бы нам лишить жизни главного заговорщика и отомстить за Хатия как можно скорее.

– Вы правы, мой господин, я думаю, что мой муж в подземном царстве мертвых обрадуется, узнав, что ваша светлость готовится к настоящим подвигам ради восстановления его чести. Позвольте мне спросить вас, принесли ли какие-то результаты ваши переговоры с его превосходительством правителем Овари?

Брат Нобуюки, правитель Овари, приходился зятем Сайто Досану. Наш Нобуюки попросил своего брата организовать выдачу Ситироемона, но Досан из природной вредности в помощи ему отказал.

– Из-за него на нашем пути появились определенные трудности, – печально сделал заключение старый дворянин.

– Пользуясь вашим благорасположением, могу ли я попросить разрешения у вашей светлости высказать свое мнение?

– Пожалуйста, не стесняйся.

– Разрешите мне отправиться в Инаба, мой господин.

– В Инаба?! Ты хочешь посетить замок самого Сайто Досана?

– Да, мой господин. Я хочу скрытно пробраться в замок и отомстить за смерть Хатия его убийце!

– Даже не помышляй ни о чем подобном, Кацуно! – Нобуюки не смог удержать улыбки, хотя прекрасно видел, что девушка говорила предельно серьезно. – Молодая женщина, причем в одиночку собирается мстить – нелепость какая-то!

– Не торопитесь с выводами, мой господин, лучше послушайте меня! – В глазах Кацуно появился опасный блеск, дыхание сбилось. – Я все продумала. И умоляю вас отпустить меня на это дело!

Попытки Нобуюки вразумить девушку ничего не дали. Решение она уже приняла, и ничто не могло остановить ее от исполнения задуманного. Поэтому он крайне неохотно предоставил ей требуемое разрешение, одновременно передав кинжал работы Масамуне, о котором изначально шла речь, с такими словами:

– Вот тебе кинжал, которым нанесли смертельный удар нашему Хатия; воткни его по самую рукоятку в горло убийцы твоего супруга и тем самым отомсти за его гибель!

– Я отомщу или умру, но попытаюсь это сделать! Мой господин, благодарю вас, прощайте, про…

Слезы хлынули из ее глаз, и рыдания лишили дара речи; она стремительно покинула помещение.

– Успеха тебе в твоем предприятии, – произнес Нобуюки, когда она уже исчезла, и сразу вернулся к своим мыслям.

V

Под видом жены купца и назвавшись выдуманным именем, Кацуно прибыла в город, где находился замок Инаба. Поселившись в доме своего дяди-земледельца, живущего в деревне рядом с этим городом, она стала ждать удобного для выполнения своего замысла случая.

Однажды сын Сайто Досана по имени Ёситацу на обратном пути с охоты остановился на отдых в деревенском доме дяди Кацуно. Кацуно взялась ему прислуживать и принесла чаю. Ее красота и изящество манер привлекли внимание этого молодого дворянина. Удовлетворяя его любопытство, дядя Кацуно поведал ему, что его племянница не так давно потеряла мужа, купца, и теперь хочет поступить на службу к супруге даймё. Ёситацу взялся устроить ее фрейлиной при своей матери, и понравившаяся ему девушка незамедлительно такое предложение с радостью приняла. Очень скоро она переселилась в замок, где своей ревностной службой настолько очаровала новую госпожу, что стала пользоваться ее большой симпатией.

Тем теплым весенним днем, когда вишни уже покрылись изысканным цветением, украшающим всю округу своей роскошью и наполняющим дурманящей сладостью ароматов, с самого рассвета большая масса садовых рабочих деловито мела внутренний двор замка Инаба и посыпала дорожки свежим песком. В скором времени предстояло какое-то важное событие. Кацуно ломала голову над тем, что это будет?

– Прошу великодушно меня простить, милостивая госпожа, – произнесла она, подавая своей госпоже чашку с чаем, – а для кого это наши уборщики так стараются? У нас намечается нечто грандиозное?

– Разве ты еще не в курсе? Завтра у нас пройдут состязания по стрельбе из лука с седла на меткость.

– Состязания по стрельбе из лука с седла, моя госпожа? А что это такое? – спросила Кацуно, притворяясь простушкой.

– Все самураи, в совершенстве владеющие луком и стрелами, должны показать свое мастерство стрельбы с седла на коне.

– А много ли гостей прибывает на такие состязания, моя госпожа? – продолжала расспрашивать Кацуно, почувствовавшая, как тревожно заколотилось ее сердце в надежде на то, что наконец-то она сможет увидеть своего врага.

– Думаю, что в состязании примет участие около сотни человек, и конечно же полюбоваться на ристалище соберутся все самураи нашего клана со своими родственниками.

– Кто из лучников должен к нам приехать?

– Зачем тебе это знать?

Кацуно на мгновение смутилась, но своевременно взяла себя в руки и ответила:

– Да просто так, моя госпожа; надо признаться, что мой отец, пусть он и простой землепашец, очень любил стрельбу из лука, и поэтому с детства меня интересовал этот вид единоборства.

– А! Понятно. Ну, этим утром мне принесли программу мероприятий дня состязаний; вот она; ради интереса можешь посмотреть имена лучников.

Госпожа передала Кацуно лист мягкой толстой бумаги, исписанный крупными черными иероглифами. Тщательно скрывая от госпожи свое нетерпение, она пробежала глазами список, и в нем где-то ближе к середине обнаружила имя – Сакума Ситироемон. Свершилось! Как раз этого момента она с нетерпением ждала и на него возлагала все свои планы.

– Все лучники наверняка настоящие самураи. Они должны будут выглядеть просто роскошно! Как бы мне хотелось понаблюдать за состязаниями хотя бы издали!

– Устроить это никакого труда не составит. Я разрешаю тебе присутствовать на нем.

– Моя госпожа, примите мою глубочайшую благодарность.

Больше ничего вымолвить она была не в силах, и такое ее охватило волнение, что в тот день она едва справлялась со своими обычными обязанностями, а ночь провела не сомкнув глаз.

VI

Погода на следующий день выдалась как по заказу.

Широкий внутренний двор замка уборщики подготовили должным образом. Центральную его часть загородили для участников ристалища в форме прямоугольной арены, вокруг нее соорудили помосты с ложами для зрителей; их застлали яркими коврами и обложили мягкими подушками. Ложу в самом центре галереи на восточной стороне арены и на порядочном расстоянии от мишени богато украсили свешивавшимися полотнами бело-фиолетового шелка, слегка трепетавшими на ветру. Эта ложа предназначалась для господина Сайто и его родственников.

С самого утра один за другим в замок стали прибывать самураи, и в скором времени в ложах не осталось ни одного свободного места. Появился хозяин замка в сопровождении семьи и многочисленной свиты, состоящей из советников, пажей, фрейлин и прочих. Он величественно занял приготовленное для него место. Кацуно в праздничном одеянии с напудренным и нарумяненным в традиционной манере лицом, спрятав кинжал мастера Масамуне на груди под одеждой, находилась рядом со своим господином в почетной свите. Тщательно избегая внимания окружающих, она терпеливо ждала удобного случая для исполнения задуманного возмездия.

«Сегодня или никогда, – подумала она. – Если я упущу такой прекрасной шанс, другого случая мне может не представиться! Дражайший мой Хатия, взгляни на меня из царства мертвых! Я отомщу за твою гибель еще до захода солнца! – Соединив после этого ладони, она неслышно произнесла молитву: – О бог войны Хатиман, сделай мне великое одолжение, помоги в моем деле!»

Когда собрались все участники состязания и заявили о своей готовности к нему, главный судья, глашатай, сигнальщик и писарь, назначенный вести учет результатов стрельбы, заняли положенные места, громко зазвучал большой барабан, громом своим возвестивший о скором начале ожидаемого всеми мероприятия.

Один за другим стрелки из лука, одетые в традиционные одежды, выезжали верхом на арену, скакали по ней взад и вперед, подъезжали к назначенному месту, с которого прицеливались и посылали стрелы в мишень. Затем судья тщательно осматривал мишень и делал свое заключение, глашатай громко объявлял имя стрелка и его результат, а в это время секретарь заносил сведения о достижениях лучников в особый свиток. Затем глашатай объявлял результаты зрителям, поднимавшим такой шум одобрения, что лепестки вишни опадали от сотрясения воздуха, возникающего в силу человеческого восторга.

Так стрелки по очереди демонстрировали свое мастерство. Тут наступил черед самурая под номером 53 по имени Ситироемон Сакума. Кацуно, нетерпеливо ждавшая своего часа с натянутыми до последнего предела нервами, непроизвольно сжала рукоять кинжала, спрятанного у нее на груди.

Ситироемон медленно выехал на арену, низко поклонился своему господину и, тут же пришпорив коня, умчался на исходную для стрельбы позицию.

Поддавшись порыву, Кацуно вышла вперед и приняла стойку для нанесения удара своему врагу, когда тот подойдет к ложе почетных гостей. При этом она непроизвольно коснулась плеча своей госпожи, невольно отступила назад, но в следующий момент снова подалась вперед и заняла исходное для смертельного удара положение.

Ситироемон проскакал как молния, грива его лошади коснулась ограждения галереи, но прежде, чем девушка успела что-то сделать, умчался далеко, туда, где она не могла его достать своим кинжалом.

Не удержав возгласа сожаления, она провожала своего врага ненавидящим взглядом.

– В чем дело, Кацуно? – удивилась госпожа Сайто, возмущенная отсутствием должных манер у ее любимой служанки.

Совладав с собой, девушка натянуто улыбнулась и вполне рассудительно ответила:

– Великодушно простите мне мою неотесанность, госпожа! Я совсем забылась от восхищения участниками состязания.

– Ты на самом деле настолько горячо увлекаешься стрельбой из лука?!

– Да, моя госпожа, ничего больше я так сильно не люблю на свете.

– Странное увлечение для девушки! – произнесла госпожа, с любопытством разглядывая свою фрейлину. – Но ты, похоже, чересчур разволновалась: побледнела, глаза налились кровью. Голова не болит?

– Нет, ваша светлость, не болит, просто не спала всю ночь.

– Ты не заболела ли?

– Я чувствую себя вполне сносно, просто в ожидании сегодняшнего состязания мне не удалось заснуть.

– Вот уж какая страстная поклонница стрельбы из лука! – удивилась госпожа, а Кацуно покраснела, услышав в ее словах насмешку.

Представление разнообразных номеров программы потребовало неоднократного появления многих из лучников на арене, и среди них выступал Ситироемон. Каждый раз он проезжал далеко от Кацуно, нетерпеливо ждавшей удобного случая, но, к ее великому разочарованию, постоянно происходило так, что его лошадь оказывалась на противоположной стороне ристалища. И несколько раз, когда он приближался на удобное расстояние, конь мчал его так, что ничего сделать она просто не успевала. У нее появилась мысль о том, что враг ее узнал и проявлял необходимую осторожность. Она измаялась от нетерпения и страха и в отчаянии почти смирилась со своим поражением.

Состязания шли своим чередом, и вот наступил момент последней заключительной церемонии нанори, или объявления победителей. «Как же она будет проходить?» – подумала Кацуно. Она очень опасалась, что Ситироемон снова окажется на недоступном для нее расстоянии. Быть может, ей стоит выскочить на арену и попытаться поразить его в строю самураев? Нет, такая вылазка представляется чересчур рискованной, ведь если у нее не получится сразить врага, еще одного шанса ей больше никогда не представится. Но, с другой стороны, если она упустит нынешнюю возможность, получит ли она когда-либо новый шанс для мести? Времени на принятие решения практически не оставалось.

Пока Кацуно истязала себя сомнениями, началась церемония нанори. Принимавшие участие в состязании лучников самураи по очереди подъезжали к помосту с почетными зрителями, отвешивали почтительный поклон своему господину, называли свое имя и степенно удалялись. Медлить было нельзя, Кацуно приняла окончательное решение и приготовилась действовать.

Время шло незаметно, и день состязаний уже клонился к вечеру. Вишневый цвет все еще не покинул веток деревьев, радуя глаз в ярких лучах солнечного света, так как едва ощутимый ветерок не мог сбить нежные лепестки на землю. Некая расслабленность овладела всеми присутствующими в замке, и даже зрители ощущали признаки усталости от мероприятия. Только Кацуно все время оставалась настороже!

– Номер пятьдесят три!

Услышав приглашение, Ситироемон вскочил в седло и чуть замешкался, поправляя сбрую. Мельком взглянув на него, сидящего верхом в лучах солнца, Кацуно увидела, что его нарядили в прекрасно сидящее на нем кимоно, расшитое орнаментом с соловьями на ветках сливы. С луком и стрелами в руке, верхом на белоснежном коне, он выглядел весьма импозантным мужчиной, а бронзовый цвет его лица и густые бакенбарды только подчеркивали мрачную и воинственную внешность. Кацуно заскрипела от ненависти зубами.

Проскакав три раза вокруг ристалища, Ситироемон внезапно натянул поводья и остановил коня перед помостом для почетных гостей. Потом медленно приблизился к входу в галерею, отвесил низкий поклон и хорошо поставленным голосом произнес свое имя. В момент, когда он собрался удалиться, пришло время Кацуно исполнить задуманное ею возмездие. Скинув накидку, она на шаг опережала всех, кто хотя бы попытался ей помешать.

– Радостная встреча, Сакума Ситироемон. Перед тобой жена Хатия Цуда, которого ты подло убил! Ощути остроту чувства моей мести!

С этими словами она со всей силы вонзила ему в бок кинжал. Все произошло настолько неожиданно и такой силы удар она нанесла от отчаяния, что могучий мужчина, каким казался Ситироемон, рухнул из седла на землю.

– Вот тебе за Хатия! – воскликнула Кацуно и нанесла ему еще один удар, оказавшийся смертельным.

Белый лепесток, принесенный легким ветерком, опустился на окровавленный клинок кинжала, и некоторое время все те, кто стал свидетелем расправы над подлецом, застыли, скованные безмолвным ужасом.

VII

Сайто Досан, пребывавший в полном восторге от героического поступка Кацуно, задумал спасти отважную девушку, которой грозили большие неприятности после ее казавшегося ему опрометчивым убийства; но для него как самурая возникали противоречия с точки зрения соответствия всего произошедшего кодексу рыцарской чести. Нарушение этого кодекса возникало в силу двух причин; во-первых, он отказался выдать Ситироемона сёгуну Нобуюки, когда тот его об этом попросил; и, во-вторых, на нем лежало пятно позора из-за того, что простая женщина убила ратника, находившегося под его личным покровительством. Таким образом, он распорядился о самом строгом заключении под стражу преступницы, назначив самое тщательное круглосуточное наблюдение и охрану.

Теперь, когда Кацуно выполнила давно вынашивавшийся замысел и сообщила об этом своему господину Нобуюки, она больше ни о чем не беспокоилась. Девушка равнодушно ожидала приговора.

Однажды вечером она составляла букет из цветов глицинии, которые ей принес один из самураев, назначенных ее охранять, когда в ее комнату без предупреждения вошла госпожа Сайто.

– Ах, с каким же непревзойденным вкусом ты составила букет из этих цветов, Кацуно! – похвалила она затворницу. – Ты пришла в себя?

Девушка ответила госпоже милой улыбкой.

– Да, спасибо, госпожа; после того как я добилась своей цели, желать мне больше нечего, и я готова к любому повороту своей судьбы.

– Ты превратилась для нас всех в недостижимый образец женской преданности! Мое восхищение тобой не передать словами! Невыносимо смотреть, как носитель самой добродетели подвергается позору настолько длительного заключения. Я неоднократно просила своего супруга о твоем освобождении, но пока не добилась успеха.

– Спасибо вам за вашу доброту ко мне, но у меня нет ни малейшей надежды на обретение свободы, и я готова умереть.

– Твоя смерть никому не нужна, и я не собираюсь безучастно взирать на то, как твою жизнь приносят в жертву впустую. Послушай. – Она подошла вплотную и прошептала на ухо Кацуно: – Мне удалось найти предлог, чтобы услать твою стражу, и сегодня ночью, Кацуно, ты должна совершить побег.

– Нет, я не собираюсь убегать! К смерти я готова. Без Хатия жизнь для меня утратила смысл, а если его светлость прознает о вашем поступке, его гнев не будет знать пределов. Страшно даже предположить, что он тогда с вами сделает!

– Даже не переживай на мой счет. Мой господин вряд ли заподозрит меня в соучастии в устроении твоего побега, но даже в худшем случае он не станет меня убивать. Не думай обо мне, а беги на волю!

– Но, госпожа…

– Ох, какая же ты упрямая! Почему ты отказываешься от дальнейшей жизни? Кацуно, как твоя госпожа я приказываю тебе сбежать из заключения нынешней же ночью!

Видя, что ее госпожа не примет отказа, девушка смирилась с судьбой, и они приступили к планированию побега.

– Обретя свободу, Кацуно, как ты собираешься распорядиться своей жизнью?

– Постригусь в монахини и проведу свои дни в молитвах Будде ради успокоения души моего скончавшегося мужа.

– Похвальное намерение, но не очень умное! Разве у тебя не осталось любви к своим родителям? К своим родственникам и дому? Ах, прости меня, твои родители и братья живы? Я не хотела причинить тебе душевной боли. Но разве ты не видишь, что в таком случае нельзя посвящать свою жизнь одним только воспоминаниям? Кто продолжит твой пресекающийся род?

– Но, ваша светлость, я вышла замуж за Хатия…

– Да, да, но вы успели только лишь посвататься! Если бы ты на самом деле вышла замуж, тогда совсем другое дело. Сватовство ничего не значит. Никакая другая женщина не поставила себе целью жизни месть за убийство любимого мужчины. Свою неземную верность ты доказала героическим поступком. Легенду о твоей преданности будут передавать потомкам как образец для всех жен, как предмет восхищения и подражания. Но теперь, когда дело закончено, тебе предстоит еще немало свершений.

– Что вы ждете от меня, сударыня, каких свершений?

– Ты должна выйти замуж.

– Замуж снова!

– Нет, в первый раз. Ведь ты сама сказала мне, что никогда не была замужем за Хатия, поэтому никто не сможет упрекнуть тебя или назвать неверной женой, если заключишь брак с другим мужчиной. Даже Хатия в своем загробном мире одобрил бы такой брак.

Кацуно глубоко задумалась над предложением своей госпожи. А получалось так, что госпожа была права с точки зрения порядков общества, в котором она воспитывалась: ее долг состоял в предохранении своего рода от исчезновения.

– Вы правы, – произнесла Кацуно, все тщательно обдумав. – Если я вырвусь на волю, то обязательно выйду замуж. – При этом она вздохнула, так как сердцем оставалась с Хатия.

– Я верила в твое благоразумие. А теперь послушай, что я тебе скажу. Мой близкий родственник по имени Осуга Кацутака служит приближенным вассалом при правителе провинции Микава сёгуне Токугава. Так вот, он как раз присматривает себе жену. Ему всего лишь двадцать семь лет от роду, зато он уже отличился своей ученостью, храбростью, а главное, военными заслугами. Ему пророчат великое будущее, к тому же он обладает очень привлекательной внешностью, что выше всего ценится среди женщин! Ты выйдешь за него замуж? Я уже осторожно выведала у него на предмет вашего союза, и он загорелся желанием взять тебя в жены. Не отказывайся от такого выгодного предложения.

Кацуно хранила молчание в силу природной скромности, а также из-за слишком большой важности поднятого вопроса, требующего тщательного осмысления.

– Почему ты не отвечаешь? У тебя появились какие-то возражения? Уверяю тебя, Осуга даст тебе все, что пожелаешь; ты ничуть не пожалеешь, что вышла за него замуж. Он так храбр и начитан! Но в твоем случае самым важным представляется то, что, родив от него двух или трех мальчиков, ты сможешь выбрать одного из них в качестве наследника дома своего отца и продолжателя вашего рода.

– Я глубоко признательна вам за вашу доброту, сударыня. Я поступлю так, как вы советуете; вы мудрее меня и знаете, что лучше всего сделать.

– Полагаю, мы договорились? Ну и правильно, ведь ты у нас умная девушка, Кацуно, и ты достойна права на счастье, которое обретешь с Осуга. Но мы с тобой припозднились, а тебе уже пора в путь. Паланкин с десятью сильными носильщиками готов, и они доставят тебя к дому Осуги. Не хотелось бы тебя оставлять в такой момент, но придется. Прощай.

С этими словами госпожа Сайто вручила Кацуно письмо, адресованное Осуга Кацутака, и некоторую сумму денег, которые могли потребоваться в пути. Девушка приняла их с огромной благодарностью, попрощавшись со своей госпожой, направилась к потайным воротам, через которые совершила свой побег из замка, и безо всяких приключений добралась до места назначения.

VIII

Осуга Кацутака женился на Кацуно с полнейшего одобрения своего выбора самим господином Токугавой Иэясу, на которого произвел неизгладимое впечатление героический поступок этой девушки, тем более что он любезно пообещал ей свое всестороннее покровительство.

Услышав о таком исходе дела, брат Ситироемона по имени Моримаса Гемба, считавшийся прославленным воином, удостоившийся прозвища Гемба Тигр, стиснул от гнева и возмущения зубы, отправился к своему господину Нобунага, вкратце доложил дошедшие до него известия и попросил его немедленно предпринять соответствующие шаги, чтобы вырвать Кацуно из рук Иэясу.

– Если все оставить, как есть, – горячо продолжил он свою речь, – душа моего брата никогда не найдет успокоения, а я не смогу дальше жить в нынешних расстроенных чувствах. Я должен был вас об этом предупредить, мой господин.

– Угомонись, Моримаса. Что-то ты чересчур разошелся.

– Как все это произошло, мой господин! Просто себе представьте! Мало того что мой брат погиб от руки какой-то простой женщины, но ее, моего заклятого врага, взял под свою опеку влиятельный дворянин, и теперь я не могу тронуть ее даже пальцем! Если я оставлю все, как есть, грош цена моей репутации как воина. Если вы откажетесь от вмешательства, я сам пойду на переговоры с господином Токугава. По крайней мере, вы должны позволить мне так поступить!

– Если тебя настолько сильно волнует это дело, я подумаю, чем тебе можно будет пособить, – произнес неохотно Нобунага; держа свое слово перед собственным самураем, он отправил гонца к Иэясу с просьбой выдать ему Кацуно для расправы.

Иэясу охотно принял этого гонца, выслушал все, что тому поручил передать господин, и дал однозначный ответ:

– По правде сказать, я не разделяю мнения твоего господина. Я считаю Кацуно героической женщиной, и такие женщины, как она, в Японии встречаются очень редко. Откровенно говоря, поступок Ситироемона заслуживает осуждения. Я понимаю, что Кацуно не питала к нему симпатии, а Хатия, с которым она была обручена, пользовался большой благосклонностью своего господина, поэтому Ситироемон, движимый примитивной завистью, не достойной самурая, поджег дом счастливого соперника и подло убил его самого. По моему разумению, да и по мнению любого здравомыслящего человека, он в полной мере заслужил выпавшую на его долю кару и пал жертвой справедливой мести. Что готов привести его брат в оправдание подлого преступления Ситироемона? Его требование противоречит здравому смыслу! Представьте себе положение Кацуно! В память о мужчине, с которым она была всего лишь повенчана, она храбро отомстила за его смерть, покарав мощного ратника, да еще на глазах многочисленных свидетелей. Какая смелость! Она вполне превзошла ею многих мужчин! И эта героическая женщина обращается ко мне за покровительством, оказав великую честь своим доверием! И ты полагаешь, будто я вам выдам ее просто так? Не дождетесь никогда! Передай своему сюзерену, что Иэясу дорожит своей репутацией и что он категорически отказывается выдавать эту храбрую женщину ее врагам.

Что тут еще добавишь?! Все уже и так сказано. Гонец вернулся к своему господину и передал ответ, полученный на его требование. Нобунага признал его резонным, и даже вспыльчивый Моримаса не мог отрицать его справедливость. Но, упрямый и мстительный по натуре, он затаил злобу и втайне принялся вынашивать планы воплощения своих подлых намерений.

Прекрасным осенним днем Кацуно в сопровождении служанки прогуливалась по двору своего жилища. Очаровательная и прекрасная своим видом, она олицетворяла счастье довольной своей судьбой молодой жены. К западу от сада виднелись жилые помещения прислуги ее мужа, и звон тетивы лука, сопровождаемый свистом стрел, говорил о том, что его самураи упорно совершенствуют свои навыки в стрельбе. С востока усадьбу окаймляла кленовая роща, и красная листва этих деревьев рельефно выделялась на темно-зеленом фоне остальной растительности. Впереди или на юге простирались рисовые плантации, упиравшиеся в высокие черные сосны, обозначавшие окрестности деревенского алтаря. Картину оживляли мелкие пташки, сновавшие туда-сюда с нежным щебетанием.

Стоявшая на берегу садового пруда Кацуно беззаботно бросала корм карпу, приплывшему на ее зов, когда калитка, ведущая в сад, неожиданно распахнулась, и в нее вошла незнакомая пожилая женщина.

– Рада вас видеть, Кацуно-сан, хотя нет, я должна сказать Осуга-сан, – произнесла незваная гостья, отвешивая вежливый поклон.

– О-Тора-сан! – удивленно воскликнула Кацуно, крайне озадаченная таким неожиданным визитом. – Неужели это действительно вы? Я очень рада вас видеть, ведь давненько у меня не было такого удовольствия. Каким ветром вас сюда занесло?

– Совершенно случайным, – ответила престарелая женщина, улыбаясь так, будто на самом деле радовалась их встрече, и беседуя в самом примирительном тоне. – Шла мимо по переулку, бросила взгляд через забор и, к великому своему изумлению и радости, в саду узнала вас. Какой благополучный дом вам достался! Можно только позавидовать такой доброй судьбе!

Кацуно никак не отреагировала на сладкие речи старухи, зато отрывисто спросила:

– Как оказалось, что вы появились в наших краях? Переехали сюда жить?

– Это долгая история, – сказала О-Тора с плохо скрываемым волнением. – В нескольких словах не расскажешь. Сегодня мне надо идти дальше, но скоро я вернусь, и тогда у нас будет гораздо больше времени, я смогу поведать вам все. А пока мне остается только попрощаться.

– Где вы остановились?

– Недалеко отсюда… и скоро я снова приду… До свидания!

Старуха поспешила прочь. Кацуно провожала взглядом ее удаляющуюся фигуру с выражением смешанного удивления и сомнения на лице, когда внезапно из кленовой рощи прилетела стрела, просвистела мимо и, задев кушак девушки, вонзилась в сёдзи комнат самураев. Тут же поднялся какой-то шум, но прежде, чем удалось что-то предпринять, в спокойном воздухе засвистела еще одна стрела. Сообразительная Кацуно бросилась на землю, но ее встревоженная служанка не успела пошевелиться и осталась стоять во весь рост. К этому моменту к ним с громкими криками спешили молодые самураи.

– Злоумышленник прячется в кленовой роще, – крикнула им Кацуно. – Не дайте ему убежать! Поторапливайтесь!

С обнаженными мечами стражники бросились в рощу, раскидывая красные листья на своем пути.