Оглавление

От автора к читателю

Дорогой читатель, прежде чем ты продолжишь наше путешествие, мне хотелось бы коротко напомнить свою позицию. Эта книга — художественное произведение, и её герои, их поступки и слова рождены потребностями сюжета, а не целью пропаганды чего-либо.

Хочу четко заявить: как автор, я не поддерживаю и не одобряю насилие, злоупотребление психоактивными веществами (алкоголем, табаком) или иные формы вредоносного поведения. Я убежденный сторонник традиционных семейных ценностей, и моя книга не является пропагандой нетрадиционных ценностей или иных идеологий, противоречащих этому убеждению.

Любые подобные элементы в повествовании служат исключительно для создания атмосферы или раскрытия характеров и ни в коем случае не являются примером для подражания или призывом к действию.

Благодарю за понимание и желаю вам приятного чтения

Глава 1

— ТН-951, готовьтесь к высадке.

Голос в канале связи звучал сухо, без тембра. Металлический щелчок, затем мягкое шипение гидравлики в грузовом отсеке. Огни аварийной подсветки, мерцающие кровавым алым, скользили по матовой броне, не оставляя бликов.

Единица ТН-951 стояла в центре отсека, пристёгнутая магнитными скобами к полу. Два метра десять сантиметров титанового сплава, полированной керамики и углеродного волокна. Контур не человеческий: массивные плечи со встроенными блоками пассивных радарных помех и активных орудий; торс, напоминавший башню танка, с выпуклыми панелями теплообменников по бокам; ноги, подобные опорам шагохода, с амортизаторами, способными погасить падение с тридцати метров. На спине, над трапециевидным силовым ядром, возвышались рельсовая направляющая для ракет и спаренный роторный гранатомёт.

Руки заканчивались боевыми манипуляторами. На предплечьях виднелись срезы для выдвижных энергоклинков. На правом плече жёстко крепился тяжёлый пулемёт калибра 12.7 мм с лентой, уходящей в бронированный короб на спине. Лицо отсутствовало. Вместо него — гладкая панель шлема, в центре которой горела единственная оптическая линза визора тусклым рубиновым огнём.

— Погодные условия в точке высадки: снежная буря, ветер двадцать метров в секунду, видимость менее пятидесяти метров. Температура: минус двадцать семь. Все каналы связи переведены в режим радиомолчания. Автономное функционирование активировано. Таймер до открытия люка: тридцать секунд.

Единица не ответила. Внутри каркаса, в коконе из амортизирующих накладок и нейроинтерфейсных игл, тело совершало автоматические, едва заметные микродвижения, синхронизируясь с системами костюма. Визор заливал лицо потоками данных: давление, заряд оружия, стабильность силового поля, карта с пульсирующей целевой точкой в семи километрах к северо-востоку.

Двадцать секунд. Пилоты в бронированной кабине впереди не оборачивались. Они везли особый груз.

Десять секунд. Магнитные скобы с шипением отстегнулись. ТН-951 сделал шаг вперёд, к круглому люку в полу. Тяжёлый шаг, от которого вздрогнула обшивка.

Пять. Четыре. Три.

На стене зажглась зелёная лампа.

Люк исчез. Внизу зияла чернота, разрываемая бешеными водоворотами снега. Свист ветра ворвался в отсек, заглушая ровный гул двигателей. Снизу не было видно земли — только хаотическая, ревущая буря.

ТН-951 шагнул в пустоту.

Падение предсказуемо управляемое. Реактивные стабилизаторы на спине и ногах рванули короткими, контролируемыми импульсами, ориентируя массу в пространстве. Визор переключился на инфракрасный и лидарный режимы, прорезая белую пелену. Земля проступила в виде зелёной, неровной сетки, стремительно приближаясь.

За две секунды до столкновения сработали основные посадочные двигатели. Огненная струя ударила в снег, превращая его в мгновенно испаряющуюся воду. Затем — жесткий удар.

Земля содрогнулась. Столб пара взметнулся на двадцать метров, рассеиваясь в буране. Ноги-амортизаторы поглотили кинетику, утопая в сугробе по колено. Системы отчитались зелёным: конструктивных повреждений нет. Температура ядра стабильна.

ТН-951 поднял голову. Визор скользнул вверх, пытаясь поймать силуэт носителя. На долю секунды в разрыве облаков мелькнуло чёрное, угловатое пятно, не отражающее ни радиоволн, ни магического резонанса. Затем его поглотила белая мгла. Связь оборвалась. Оставался только целевой маяк на карте и автономный режим.

Одиночество операции являлось рутинным, обыденным делом.

Машина вытянулась из ударного кратера, с глухим скрежетом вытаскивая конечности. Снег налипал на горячие плиты брони, шипел и таял. Визор сканировал периметр. Локация: удалённый район плоскогорья на севере Бергена. Данные совпадали. Лидар выстроил карту: заснеженная равнина, редкие, покорёженные ветром карликовые сосны, дальше — тёмная полоса леса. Буря выла, закручивая вихри. Видимость действительно не превышала пятидесяти метров. Идеальные условия для скрытного подхода и засады.

ТН-951 повернул массивный торс, ориентируясь по цифровому компасу в визоре, и начал движение. Его походка была нечеловечески ровной, механической. Каждый шаг — по колено в снегу, с характерным хрустом-шуршанием. Он не проваливался благодаря распределению веса и широким стопам. Скорость: десять километров в час. Оптимально для сохранения заряда и скрытности.

Первый километр прошёл в тишине, нарушаемой лишь воем стихии и скрежетом брони о ледяную корку. Системы сканирования работали в пассивном режиме, выискивая аномалии. Тепловых следов не было — буря и холод маскировали всё. Магический фон — нулевой. Радиоэфир — чистая статика. Казалось, весь мир свелся к белому шуму, красным цифрам интерфейса и монотонному движению вперёд.

На отметке в полтора километра визор выделил первый артефакт. Неестественной геометрической формы. В пятнадцати метрах слева, полузанесённый снегом, лежал обломок. ТН-951 изменил курс, приблизился. Манипулятор счистил наледь. Обгоревшая панель с маркировкой на эльфийском языке. Оборудование для манипуляции погодой. Примитивное, кустарное. Следы взрыва. Цель подтверждалась — база сепаратистов использовала подобные техно-магические генераторы для создания «контролируемых» бурь.

Машина бросила обломок, и он бесшумно утонул в снегу.

Движение продолжилось. Лес становился гуще. Чёрные, голые стволы, словно кости, проступали из белой пелены. Визор переключился на комбинированный режим, накладывая лидарную сетку на оптическое изображение. Видимость упала до тридцати метров. Тень от массивного тела ТН-951 колебалась в свете визора, удлиняясь и съёживаясь.

На третьем километре система раннего предупреждения выдала мягкий тактильный импульс через интерфейс. Вибрация в левой части торса. Пассивные датчики уловили слабейшее излучение. Электромагнитный всплеск, характерный для незаэкранированной энергоячейки или примитивного коммуникатора. Источник: впереди, примерно в четырёхстах метрах, в глубине лесного массива.

ТН-951 замер. Поза изменилась — стала ниже, готовой к мгновенному броску. Пулемёт на правом плече с тихим сервомоторным жужжанием развернулся в направлении угрозы. Сканирование усилилось. Визор выделил область, запустив узконаправленный активный импульс лидара. Волна вернулась, выстроив контуры.

Не деревья. Слишком правильные углы, скрытые под слоем снега и хвороста. Барак. Ещё один. Тепловые следы — слабые, размытые холодом. Шесть… восемь… десять биологических целей. Плюс два мощных, стабильных источника тепла — генераторы. Карта обновилась, наложив на местность схему предполагаемого лагеря.

Цель обнаружена.

ТН-951 отключил все активные системы сканирования. Отныне он полагался только на пассивные сенсоры. Скорость движения упала до пяти километров в час. Он стал тенью, огромным призраком, растворяющимся в метели и лесном полумраке. Снег заглушал скрип суставов. Титановые плиты, покрытые радиопоглощающим и маскировочным составом, почти не выделялись на фоне бури.

Расстояние сокращалось. Двести метров. Сто. Пятьдесят. Теперь можно было различить детали без приборов. Два длинных барака из гофрированного металла. Большая палатка с антенной на растяжках. Высокий забор из колючей проволоки, местами порванный и занесённый метелью. У входа — фигура в белом маскхалате, с автоматом в руках. Человек. Он курил, прикрываясь от ветра, его силуэт подрагивал от холода.

Машина остановилась в двадцати метрах, за толстым стволом поваленной сосны. Этого расстояния хватило. Визор зафиксировал цель. Система распознавания проанализировала позу, оружие, отсутствие магической ауры. Цель обозначена как «боец-сепаратист, низкий приоритет».

ТН-951 действовал по протоколу подавления укреплённой точки. Первый шаг — бесшумное устранение охраны.

Правый манипулятор плавно поднялся. Запястье развернулось. Из скрытого отсека выдвинулся цилиндр толщиной с палец. Малошумный пневматический блок. Неслышный в реве бурана.

Лёгкий звук, похожий на щелчок.

Часовой дёрнулся, как от судороги. Рука с сигаретой дёрнулась, тлеющий уголёк описал в воздухе дугу и погас. Человек сделал шаг назад, упёрся спиной в стенку будки, затем медленно, почти аккуратно, осел на землю. Из-под капюшона маскхалата, в лобной области, сочилась тёмная струйка, мгновенно облепляемая падающим снегом.

ТН-951 уже двигался дальше, обходя периметр. Визор отмечал тёплые фигуры внутри бараков, две у генераторов. Общее количество: десять живых целей. И одна новая — мощный, пульсирующий магический источник в центре палатки с антенной. Маг. Вероятно, координатор или специалист по связи. По оценке датчиков, едва ли не сильнейший из встречавшихся ранее.

Протокол предписывал нейтрализацию магической угрозы в первую очередь.

Машина подошла к проволочному забору. Не останавливаясь, она упёрлась в него манипулятором. Колючая проволока натянулась, звонко завизжала, и столбы, к которым она была прикреплена, с треском вывернуло из мёрзлой земли. Забор рухнул, бесшумно утонув в глубоком снегу. Звук потерялся в общем гуле бури.

ТН-951 шагнул на территорию лагеря. Его красный визор, наконец, попал в поле зрения другой цели. Из-за угла барака вышел человек, тащивший ящик. Он увидел чёрный силуэт, нависший над ним, и замер, рот открылся для крика.

Но не успел. Левый манипулятор, без выдвижения клинка, описав короткую дугу, ударил цель в грудную клетку. Раздался глухой, влажный хруст, смешанный со звуком рвущейся ткани и ломающихся рёбер. Человека отбросило на пять метров, он врезался в стену барака и замер, оставляя на обшивке тёмный, быстро замерзающий след.

Шум падения ящика был громче. Пластик треснул, что-то металлическое звякнуло.

В бараке сразу зашевелились. Послышались приглушённые голоса, оклик.

ТН-951 повернулся к двери. Его визор зафиксировал движение внутри — три тепловых сигнала хватались за оружие. Протокол приоритетов обновился: множественные враждебные цели в замкнутом пространстве.

Правый манипулятор поднялся. Пулемёт на плече рывком подался вперёд, приняв позицию для стрельбы. Лента дёрнулась. Дверь барака распахнулась. На пороге возникла фигура с автоматом.

Визор выделил её красным контуром, и ТН-951 открыл огонь.

Глухой, дробящий грохот пулемёта рассек вой бурана. Первая очередь ударила в дверной проём, превратив фигуру на пороге в кровавую массу, отброшенную внутрь. Стекла в единственном окне высыпались звонким дождём. ТН-951 не прекращал движения. Он шёл вперёд, к открытой двери, ведя огонь длинными, методичными очередями. Снаряды пробивали тонкие стены барака, как бумагу. Внутри смешались крики, вопли, звуки рвущейся плоти и ломающейся мебели. Тепловые сигналы на визоре дёргались и один за другим гасли.

Подойдя к самому проёму, машина прекратила огонь. Изнутри доносилось хрипение, стоны. ТН-951 наклонился, просовывая массивный торс в дверь. Визор осветил внутренность: нары, развороченные тела, лужи, черневшие на грязном полу. Один из сепаратистов, лишившийся ноги, полз к углу, оставляя за собой кровавый след.

Левый манипулятор выдвинулся вперёд. Из запястья с резким шипением выбросился энергетический клинок — синий, холодный. ТН-951 провёл им по горизонтали на уровне пола. Лезвие без сопротивления прошло через тело ползущего, через деревянные нары, через металлическую опору. Всё, чего он коснулся, разделилось на две аккуратные, обугленные по краям части. Стоны прекратились.

Визор переключил внимание на второй барак. Движение — тепловые сигнатуры пытались выбраться через запасной выход с противоположной стороны. ТН-951 развернулся и, не обращая внимания на хлюпающий под ногами снег, двинул вдоль стены. Его массивная форма заполнила узкий проход между постройками.

Двое бежали. Один обернулся, поднял оружие. Вспышка выстрела из автомата. Пули ударили в броню груди, оставив лишь белесые царапины на матовой керамике. ТН-951 не сбавил шага. Правый манипулятор снова поднялся. На этот раз выстрелила не пулемётная очередь, а граната из роторного блока на спине.

Взрыв раздался прямо перед бегущими. Огненный шар на миг осветил лес, отбрасывая гигантские, прыгающие тени. Оба силуэта исчезли в этом пламени, превратившись в обрывки, разлетевшиеся по снегу.

В этот момент из палатки с антенной вырвалась ослепительная вспышка. Огромный поток огня, которым маг поливал ТН-951, осветил всё вокруг. Подобный магический поток был способен расплавить любой материал. В проёме появился высокий орк худого телосложения, с седой бородой, одетый в военную форму. Он уже хотел ослабить поток, как вдруг увидел, что ТН-951 медленно надвигается на него, а пламя просто исчезает в радиусе двух метров вокруг его корпуса.

Орк вскинул руки, быстро сделал несколько жестов. Из кончиков пальцев ударили потоки молний, бившие во врага и в стороны. Их сила раскалывала сосны, оставляя на снегу чёрные, обугленные шрамы. Но ТН-951 даже не замедлился. Магии вокруг него словно не существовало. Синие разряды гасли, не достигнув брони, растворяясь в пустоте ночи.

Когда он приблизился к магу на расстояние чуть менее двух метров, того скрутило от боли. Он съёжился, судорожно сглотнул, затем вырвал прямо на сапоги. Едва он поднял глаза, полные непонимания и агонии, как ТН-951 схватил его манипулятором за голову. Металлические пальцы сомкнулись. Орк успел издать лишь короткий, хриплый выдох.

Голова лопнула под давлением. Кости черепа сдались с глухим хрустом. Манипулятор разжался, и тело рухнуло, бесформенное и влажное, на растоптанный снег.

Дальнейшая зачистка базы не вызвала проблем. Через двадцать минут на месте лагеря остались лишь трупы, тихий треск горящих обломков и всепоглощающий вой бурана.

ТН-951 выпустил сигнальную ракету в воздух. Зелёный огонь на миг разрезал пелену. Затем машина замерла в ожидании, неподвижная, как скала. Снег начал покрывать её плечи и шлем.

Спустя ещё десять минут в небе проявился силуэт. Военный джет, угловатый и бесшумный, призрак в метели. Он приземлился в пятидесяти метрах, выдув реактивной струёй огромный кратер в сугробе. Боковой люк грузового отсека отъехал с мягким шипением, изливая наружу жёлтый свет.

ТН-951 тяжело зашагал к нему, вошёл внутрь. Люк закрылся, отсекая рёв стихии. В отсеке воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь гудением систем корабля. Джет взмыл в небо, набирая высоту сквозь облака.

Внутрь, спустя минуту, вошёл капитан. Высокий берген, мускулистый, с густым бурым мехом, аккуратно подстриженным под военную форму. Его тёмные глаза без выражения скользнули по бронированному корпусу. Он отдал честь, движение чёткое, отточенное.

— Прекрасная работа, «Тишина».

Корпус ТН-951 отозвался серией механических щелчков и шипением стравливаемого давления. Панели на спине и груди разомкнулись, раскрыв сложный внутренний каркас. Из раскрытого кокона, отсоединив шлейфы, вышла девушка. Она была в обтягивающем полимерном комбинезоне тёмно-серого цвета, с капюшоном, снятым на плечи. Светлые, почти белые волосы были убраны в тугой, безупречный пучок. На лице — неизменное выражение глубокой усталости, что-то среднее между отсутствием и сдержанной болью. Она отдала честь, движение её руки было автоматическим, лишённым энергии.

— Задание выполнено.

— Отлично, Кейтлин. — Голос бергена был низким, бархатистым, но в нём не слышалось ни теплоты, ни одобрения. — Вы заслужили отдых. Возвращаемся на базу.

Он кивнул, развернулся и вышел из отсека, оставив её одну среди холодного металла и запаха крови.

Кейтлин Стоунвел, для всех остальных — агент «Тишина», медленно подошла к ближайшей скобе, прислонилась к ней. Закрыла глаза. В ушах ещё стоял немой гул, заменивший звуки боя. Внутри, под грудной костью, жила знакомая, тяжёлая пустота. Ожидание боли, которая не приходила. Лишь холодная, всепроникающая усталость.

Она снова посмотрела на цифры дисплея в отсеке. Потом перевела взгляд на свои руки, чистые, без единого пятна, и сомкнула веки, пытаясь не думать ни о чём. Она не думала о разорванных телах, не думала о лопнувшем черепе под стальными пальцами манипулятора. Она лишь в очередной раз проклинала свою судьбу, жестоко заставляющую её играть роль машины смерти вместо желанного покоя.

Глава 2

Шаттл пристыковался к башне базы «Вепель» с глухим стуком магнитных зажимов. Кейтлин Стоунвел вышла из грузового отсека первой, на полшага опередив капитана. Короткий коридор, затем лифт, движущийся вниз, в подземную часть комплекса. Они не разговаривали. Тишина между ними была плотной, осязаемой — бюрократически-бытовой. Она, просто груз, который сдали, он — ответственным за сдачу.

Лифт остановился на уровне «Ангар 3». Это была её зона.

— Завтра в девять, ангар пять, — произнёс капитан, не глядя на неё. — Новое целеуказание. Она кивнула. Дверь лифта закрылась, увозя его вверх, в мир нормальных звуков, запахов кофе и разговоров. Она осталась одна в длинном, слабо освещённом коридоре со стенами из голого армированного бетона. Воздух пах слабым, едким химическим ароматом очистителя.

Её путь лежал через три поста охраны. На каждом она останавливалась перед толстым смотровым стеклом, предъявляла к проверке чип, вшитый под кожу ниже затылка. На каждом посту дежурный-берген в бронежилете бросал на неё быстрый, невыразительный взгляд и нажимал кнопку, открывая тяжёлую гермодверь с шипящим звуком. Рядовая процедура. Никаких «здравствуйте», «как задание». Она была не человеком, а обычным ресурсом.

Последняя дверь вела в её личный блок. На табличке — лаконично: «ТН-951 / Агент Стоунвел. Доступ ограничен. Протокол изоляции 7-А».

Комната больше походила на нежилое помещение. Пространство три на четыре метра. По левую стену — стойка для костюма, сейчас пустая: техники обслуживали ТН-951 в соседнем чистом ангаре, используя дистанционные манипуляторы. По правую — голый стол из нержавеющей стали, прикрученный к полу, табурет, плоская, словно тюремная, кровать. И дверь в крошечную совмещённую душевую-санузел.

Кейтлин скинула потный полимерный комбинезон, бросила его в герметичный бокс для санитарной обработки. Стояла какое-то время посреди комнаты обнажённой, ощущая липкий холод бетона под босыми ногами. Потом медленно ушла в душевую включила воду.

Она подставила лицо под почти кипящие струи, пока кожа не покраснела. Мыла голову, тело механическими, резкими движениями, будто стирала с себя не только пот, но и остаточные образы: вспышку огня, искажённое болью лицо орка, хруст его черепа. Мыло было без запаха. Полотенце — грубым, серым, жестким.

Оделась в стандартный камуфляж армейского образца — тоже безликий, не её размера, слегка мешковатый. Время ужина. Но её не ждали в общей столовой. Для неё был отдельный, герметичный пищевой блок, встроенный в стену коридора. Она нажала кнопку, дверца отъехала. Внутри — подогретый лоток с безвкусной пастой из синтезированного белка, тушёными морожеными овощами и куском обогащённого хлеба. Пластиковая бутылка с водой. Витаминная таблетка.

Она взяла лоток, вернулась в свою камеру, села за стальной стол. Ела медленно, методично, не ощущая вкуса. Казалось, звук её вилки о пластик был единственным звуком во Вселенной.

После еды она подошла к единственному предмету в комнате, который не принадлежал армии. Небольшому, зелёному, потёртому шкафчику для одежды. Он стоял в углу, привинченный намертво к полу.

Кейтлин открыла его. Внутри висела её собственная, гражданская одежда: простые джинсы, пара свитеров, тёплая куртка. На верхней полке лежали две вещи. Первая — маленькая, тщательно собранная модель звездолёта из полированной латуни. Вторая — фотография в тонкой пластиковой рамке.

Снимок был не цифровой, еще отпечатанный на бумаге, уже пожелтевшей по краям. На нём трое. Она, лет восемь назад. Улыбка на её лице выглядела чужой, неумелой, но настоящей. Волосы распущены. Она обнимала мужчину — высокого, светловолосого, с ясными серыми глазами и шрамом над бровью. Роберт Стоунвел. Между ними, на руках у отца, сияла крошечная, пухлощёкая девочка с парой первых белых зубов в беззубой улыбке. Варда.

Кейтлин провела подушечкой большого пальца по стеклу, по линии его плеча, по радостной мордочке дочки.

Он был её сослуживцем. Пилотом скоростного джета-разведчика. И он родился без единой толики магии. Её аура не давила на него, не вызывала тошноты или мигрени. Для него она не была «Тишиной». Просто Кейт. Её странность свела их вместе в этом мире, построенном на чуде. Это была тихая, простая любовь двух людей, которые никому не мешали. Потом родилась Варда. И сразу — ещё в родзале — стало ясно. Девочка плакала не так, как другие младенцы, когда Кейт пыталась взять её на руки. Тихий, жалобный, болезненный плач. Педиатр-эльф, осматривавший ребёнка, побледнел и едва устоял на ногах, лишь приблизившись к матери. Диагноз был ясен: у Варды был врождённый, мощный магический потенциал. Наследие далёких предков по отцовской линии, дремавшее в нём самом, но ярко вспыхнувшее в дочери. Естественное состояние Кейтлин причиняло ребёнку физическую боль.

Их маленькая вселенная, построенная на взаимном утешении в странности, дала трещину. Роберт пытался шутить, находить решения. Он улетал в опасные рейды, страаясь заработать немного больше, возвращался, строил планы. Он говорил: «Мы справимся. Мы найдём способ. Она наша девочка».

Потом его не стало. Глупая, случайная техническая неисправность в верхних слоях атмосферы. Взрыв. От его тела, от того, чьи руки были для Варды единственной безопасной гаванью, остался лишь небольшой, обугленный кусочек плоти, найденный спасателями в тундре. Опознали только по генетическому сканированию, усиленному магией.

Он оставил ей двойное наследство: любовь, которая теперь жгла изнутри, как раскалённый уголь, и дочь, которую эта любовь калечила.

Кейтлин положила фотографию обратно на полку, рядом с моделью звездолёта. Достала одежду и закрыла шкафчик. Щелчок замка прозвучал громче, чем грохот пулемёта.

Она надела свой гражданский свитер, толстую зимнюю парку, шапку, варежки. Вышла из блока. Коридоры были пусты. Она поднялась на поверхность через отдельный, редко используемый выход — бетонную будку с тяжёлой дверью, открывающейся прямо в сугроб.

На улице стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь редкими одинокими фонарями, отбрасывающими жёлтые, дрожащие круги на утрамбованный снег. Мороз, острый и сухой, схватил за лицо. Минус тридцать, не меньше. Воздух обжигал лёгкие.

База «Вепель» не являлась городом. Только скопление низких, угрюмых бетонных коробок, ангарных укрытий и вышек с ретрансляторами, затерянное в бескрайней, плоской тундре. Никаких признаков гражданской жизни. Ни магазинов, ни баров, ни кинотеатров. Даже название было насмешкой — «Вепель» означало на старом бергенском наречии «зимний ветер». Здесь жили и работали военные, инженеры, учёные, занятые в особых проектах. И она.

У Кейт была машина — старый, но надёжный внедорожник, стоявший в общем гараже. Но она не пошла к гаражу. Она засунула руки в карманы, опустила голову от ледяного ветра и пошла пешком. Дорога к её дому занимала пятнадцать минут, тишины, холода и собственных мыслей.

Мысли эти были старыми, отполированными, как гладкие речные камни.

Вся эта работа, превращавшая её в машину для убийства, была вынужденной мерой. Цепочка простой, жестокой логики. Её дар делал её изгоем в обычном мире. Здесь, в этой ледяной пустоши, её странность была обращена в оружие. Она была нужна. За это платили. Деньги — единственная валюта, которая позволяла обеспечить Варде безопасность, питание, обучение у редких, толерантных к её состоянию военных преподавателей, дом с отдельной, максимально удалённой от матери комнатой. Это была сделка с дьяволом, где она отдавала свою человечность, чтобы её дочь могла оставаться человеком. Чтобы та, кто не могла вынести её прикосновения, хотя бы не знала голода, холода и страха перед миром, который боится и ненавидит её мать.

Она шла по пустынной, заснеженной дороге, и в голове, под вой ветра, звучал старый, почти забытый мотив. Она когда-то пела. В другой жизни, до армии, до Роберта, до Варды. В общежитии, на домашних вечеринках с давно забытыми друзьями. Ей говорили: «У тебя голос, Кейт. Ты должна петь». Это было неловко, но приятно. Ее единственный дар, который приносил другим радость, а не боль.

Но судьбе, видимо, было угодно иное. Не создавать красоту, а уничтожать её. Не исцелять, а калечить. Она стала ошибкой природы, аномалией. И если уж быть аномалией, то хоть полезной для чего-то большего, чем собственное прозябание. «Хоть на службе своей стране», — думала она, глядя на тёмный силуэт водонапорной башни, единственной высотной точки Вепеля. Но и это всего лишь ложь. Она служила не стране, а системе. Системе, которой был нужен её специфический ужас. И она была достаточно умна, чтобы это понимать, и достаточно сломлена, чтобы не сопротивляться.

Впереди, в конце прямой как стрела дороги, показались огоньки. Небольшой жилой квартал для семейного состава. Домики-коробочки, похожие на детские рисунки: треугольная крыша, квадратное тело, труба. В её окне, на краю посёлка, горел свет. Дежурный, тусклый. Варда, наверное, уже спала. Няня-автомат, которую Кейт купила на последнюю премию, должна была напоминать дочери о времени отхода ко сну.

Она замедлила шаг. Эти последние сто метров всегда давались тяжелее всего. Порог, за которым кончалась солдат-машина ТН-951 и начиналась мать, которая не могла обнять своего ребёнка. Она сделала глубокий, обжигающий холодом вдох, выровняла плечи и пошла к дому, к тому единственному месту во всём враждебном мире, где её ждали, несмотря ни на что.

Кейтлин толкнула тяжёлую утеплённую дверь, преодолевая сопротивление уплотнителя, и шагнула в узкий тамбур. Дома как обычно тихо. Только слабое гудение котла отопления где-то в глубине дома. Она сбросила на деревянную вешалку парку, шапку, сняла валенки, поставила их на специальный поддон для тающего снега. Дом пах старым деревом, слабым запахом воска для полов. Чистотой, в которой, словно, не было жизни.

Она сделала шаг из тамбура в прихожую, собираясь пройти на кухню, выпить стакан воды и, как всегда, проверить камеру наблюдения в комнате Варды на мониторе в зале.

И тут услышала звук.

Слабый, подавленный вскрик — короткий, резкий выдох, перехваченный болью. Он донёсся из гостиной.

Ледяная молния пронзила Кейт. Она замерла на месте, удары сердца отдавались в горле. Взгляд метнулся к разомкнутым дверям гостиной. Тусклый, мерцающий свет телевизора рисовал на потолке движущиеся цветные тени.

Она резко двинулась, почти побежала к проёму, и боль в голосе дочери обрела физическую форму. Варда лежала, скрючившись, на большом диване, укрытая пледом. Девочка дёргалась в полудреме, её лицо, освещённое синим светом экрана, было искажено гримасой. Её худенькое тело вздрагивало от каждого неосознанного импульса. Она засиделась перед телевизором, уснула, и аура матери, вернувшейся и подошедшей слишком близко, накрыла её волной тошнотворной, глухой боли, проникшей даже в сон.

Кейт отпрыгнула назад, как от удара током. Она отскочила в прихожую, за линию, которую мысленно провела когда-то на полу — условную границу безопасной дистанции. Она прижалась спиной к холодной стене, сжав кулаки, заставляя себя дышать ровно, сжимая своё поле, свою проклятую «пустоту» внутрь, к самому позвоночнику, пытаясь сжать невидимый радиус до минимума. Это было мучительно, как удержание неподъёмного веса на растянутых мышцах.

Стоны в гостиной прекратились. Судорожные движения под пледом затихли. Наступила тишина, нарушаемая лишь бессмысленно-весёлой музыкой из мультфильма.

Через минуту в дверном проёме появилась Варда.

Девочка была бледной, как полотно. Её большие голубые глаза, обычно ясные, сейчас стали мутными от недавнего сна и перенесённой боли. Длинные, светлые, как у матери, волосы растрепались и прилипли ко лбу и щекам. Она стояла, обняв себя за плечи, в пижаме с рисунком звёздочек, выглядела хрупкой и несчастной.

— Прости, дочка. Виновата, — голос Кейт прозвучал хрипло, сдавленно. В этих словах звучала вся её накопленная боль вины.

Варда лишь махнула рукой, отгоняя это ненужное извинение.

— Ничего. Я сама случайно уснула.

Её голосок был тихим, без эмоций. Не сердитым, не обиженным. Лишь очень усталым. Это было в тысячу раз хуже.

Она избегала смотреть прямо на мать, её взгляд скользил где-то по стене рядом.

— Привет, мам. Я пойду к себе в комнату.

Она развернулась, чтобы уйти. Её маленькие босые ноги зашуршали по половицам, направляясь в длинный коридор, ведущий в самую дальнюю часть дома — в её спальню и игровую, отделённую от материнской части двумя капитальными стенами и тамбуром.

«Не уходи. Останься. Просто посиди там, на диване, а я здесь, у двери. Мы можем помолчать вместе». Мысли пронеслись вихрем. Но Кейт не произнесла их вслух. Вместо этого, прежде чем дочь скрылась в коридоре, она выдохнула, вложив в слова всю накопленную за день, за месяц, за годы немую нежность, всю надежду, которая умирала и вновь тлела в её душе:

— Я тебя люблю, милая.

Слова повисли в воздухе прихожей. Варда не обернулась. Не ответила. Она просто исчезла в темноте коридора. Шаги затихли. Потом донёсся отдалённый щелчок замка её комнаты.

То ли не услышала. То ли, проснувшись в боли, не захотела отвечать. А возможно, её сознание всё ещё было в полусне, в тумане, где слова теряют смысл.

Кейтлин осталась стоять у стены. Она медленно сползла по ней, опустилась на корточки, уткнув лоб в колени. В горле стоял ком. Она сжала веки, заставляя себя не плакать здесь, на этом месте. Через несколько минут, собравшись, она поднялась, прошла на кухню.

Кухня была маленькой, стерильно чистой. Она открыла холодильник, взяла одну банку дешёвого, крепкого пива — единственное, что позволяла себе из слабостей. Не для удовольствия. Скорее, чтобы забыться и поскорее вырубиться.

Она прошла обратно в гостиную, обходя диван широкой дугой, и рухнула в старое кожаное кресло в углу, самое дальнее от места, где спала Варда. Телевизор всё ещё бубнил. Она взяла пульт, начала механически переключать каналы. Мелькали новости о подписании новых протоколов о разоружении, реклама магически-усиленных стиральных порошков, ток-шоу с участием политологов-орков. Мир, кипящий жизнью, чуждой ей.

Она открыла банку. Горьковато-холодная жидкость обожгла горло. Сделала несколько больших глотков, почти не чувствуя вкуса.

Пальцы снова нажали кнопку. И вдруг экран заполнился знакомыми, упрощёнными, нарисованными вручную образами. Старый, чёрно-белый детский мультфильм. О путешествии маленького лисёнка в поисках друзей. Музыка — наивная, чистая, с характерным потрескиванием старой плёнки.

Кейт замерла. Банка застыла на полпути ко рту. Этот мультфильм. Она знала его. Каждый кадр, каждую ноту. Его показывали по единственному государственному каналу в её детстве, в приюте. А потом… потом его любил смотреть её отец. Не родной, которого она не помнила. Тот, кто взял её, странную, тихую девочку, из приюта, пытаясь дать ей хоть какую-то семью. Он был простым слесарем, без магических зачатков. Они сидели вдвоём на потёртом диване в его маленькой квартирке, пахнущей и табаком, и смотрели эти бесконечные повторы. Он смеялся над глупым волком, она улыбалась, прижавшись к его боку. Её аномалия была ещё слаба, неразвита, и он, обычный человек, её не чувствовал. В те полчаса она была просто ребёнком.

И вдруг что-то внутри оборвалось. Давление, копившееся годами, сжатое в тиски военной дисциплиной, необходимостью быть каменной для дочери, леденящим ужасом на каждой операции, — всё это вновь прорвало тонкую плотину.

Первая слеза скатилась по щеке медленно, словно не веря своему существованию. Потом вторая. Потом они хлынули потоком, беззвучно, не искажая лица. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто сидела, уставившись в экран, не меняя выражения лица, по которому текли слёзы, горькие и солёные, как вода из глубинного источника, пробившего скалу.

Она ругала судьбу, которая взяла девочку с красивым голосом и превратила её в монстра. Которая дала ей любовь, а потом сделала каждое её проявление пыткой для любимого существа. Которая отняла единственного человека, рядом с которым она могла расслабиться, и оставила ей лишь фотографию в шкафчике.

Невозможность обнять дочку. Просто так. Взять на руки, когда та упала и разбила коленку. Прижать к себе, когда холодно или страшно. Погладить по волосам перед сном. Простые, ежедневные чудеса, доступные любому родителю на планете, для неё были запретными, отравленными плодами.

И то, кем ей приходится быть. Машиной. «Тишиной». Агентом ТН-951. Исполнительницей, чьи руки впитывали отзвуки чужих предсмертных хрипов. Она чувствовала, как эта роль въедается в неё, как ржавчина, меняя что-то в самой основе. Страх, что однажды она посмотрит в зеркало и не увидит там Кейт, а увидит только плоскую маску машины с пустыми глазами.

Эти слёзы. Они были её спутником почти каждый вечер. Тихими, тайными, выжимаемыми из себя в темноте. Казалось, за всю оставшуюся жизнь она не сможет выплакать все океаны слёз, что бушевали в ней за маской постоянного безразличия и военной выправки. Этот внутренний океан был бездонным, солёным, как воды северного моря, и таким же холодным.

На экране лисёнок благополучно миновал мост, заиграла победная мелодия. Банка пива в её руке была пуста. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя пустоту ещё более глубокую, чем прежде, и знакомую, тупую тяжесть за глазами.

Она не двигалась. Сила, покинувшая её вместе со слезами, так и не вернулась. Веки стали тяжёлыми. Мерцание экрана, знакомые образы детства, на которые больше не было сил смотреть, действовали как снотворное.

Так она и уснула. Сидя в кресле, с пустой банкой на коленях, под бессменный, убаюкивающий гул телевизора, в комнате, где повисло одиночество и медленно тающая в воздухе боль. Сон не был милостью. Лишь временное отключение. Завтра снова будет «ТН-951, готовьтесь к высадке». Завтра снова будет тоненький голосок из-за двери: «Привет, мам», бесконечная, вымощенная виной и холодной сталью дорога. Но сейчас, на несколько часов, ей было позволено не чувствовать ничего.

Глава 3

Утро принесло ломоту в костях. Кейт пришла в себя с ощущением, будто её тело собрали из ржавых, плохо подогнанных деталей. Шея затекла, отдавая тупой болью в затылок, спина ныла от неудобной позы в кресле. Холодный синий свет уличного фонаря пробивался сквозь открытые шторы, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе. Телевизор тихо шипел «белым шумом» на пустом канале.

Она медленно распрямилась, кости затрещали. Взгляд упал на наручные часы. Пять сорок пять. Ещё есть время добраться до базы, но нет времени, чтобы как следует привести себя в порядок, принять душ, смыть следы вчерашних слёз и пива. Ощущение липкой нечистоты кожи и спутанных волос было неприятным, но привычным. В её мире роскошь утреннего ритуала давно стала непозволительной.

Она вяло поднялась, прошла на кухню, на автомате включила чайник. И тут её взгляд упал на кухонный стол.

На чистой вытертой поверхности лежал листок, вырванный из тетради в клетку. Детский, немного неровный почерк: «Мама, доброе утро. Я в школу ушла пораньше. Зайду за Милли. Я оставила тебе кусочек запеканки». Рядом, на тарелке, прикрытой другой, такой же, действительно лежал аккуратный квадратик картофельной запеканки. А внизу записки было нарисовано маленькое старательно выведенное сердечко.

Кейтлин печально улыбнулась. Уголки её губ просто дрогнули, смягчив на мгновение жёсткую усталую маску. Это больше походило на луч слабого зимнего солнца, пробившийся сквозь толщу облаков. Несмотря на все сложности, на дистанцию, молчание прошлого вечера, Варда старалась. Она выражала свою любовь доступными ей способами: записками, рисунками, оставленной едой. Возможно, это была лишь игра, попытка поддержать мать, сделать вид, что всё в порядке. Но для Кейт эта маленькая бумажная частичка нежности была важнее всех наград и благодарностей от командования. Словно ниточка, связывающая её с миром живых, где существует «доброе утро».

Она быстро разогрела запеканку в микроволновке, выпила стакан крепкого, чёрного чая, съела завтрак, стоя у стойки. Еда была пресной — её вкусовые рецепторы давно притупились, — но она чувствовала теплоту и смысл, вложенный руками дочери.

Не переодеваясь, она накинула сверху парку, натянула шапку и ботинки и вышла из дома.

Погода ничуть не изменилась. Тот же леденящий до костей мороз, тот же плотный колючий воздух. Разве что стало немного светлее: из кромешной черноты ночь перешла в состояние угрюмых свинцово-серых сумерек, которые будут длиться до полудня. Снег скрипел под ногами с тем же безрадостным звуком. Она шла по знакомой дороге, и мысли её, обычно хаотичные по утрам, сегодня были приглушены усталостью и остаточным теплом от записки.

На КПП базы «Вепель» её пропустили без слов, наградив лишь кивком. Она прошла в свой подземный блок, намереваясь хоть умыться ледяной водой и попытаться привести волосы в порядок. Но едва она зашла в свою камеру, замигал индикатор на стационарном рабочем телефоне, вмонтированном в стену. Редкий, тревожный сигнал — короткие повторяющиеся гудки, означавшие срочный вызов на брифинг.

Кейт вздохнула, сжав переносицу пальцами. Жалость к себе, мимолётная и слабая, мелькнула в сознании: «Хоть бы душ принять дали». Но это было бессмысленно. Приказ есть приказ. Она сбросила верхнюю одежду на табурет и вышла обратно в коридор.

Присутствовать на брифинге лично, в общем зале, для неё было невозможно: её аура, даже в сжатом состоянии, вызывала бы у сослуживцев-магов, особенно чувствительных, физические страдания. Она была биологическим оружием, которое хранят в отдельном герметичном контейнере и достают только по мере необходимости.

Вместо этого она направилась в небольшой смежный с её блоком отсек — «Кабину дистанционного присутствия». Крошечная комната, освещённая холодным светом LED-панелей. В центре стоял простой стул перед компактным, но мощным монитором, снабжённым камерой высокого разрешения и чувствительным микрофоном.

Кейт села, включила систему. Аппаратура загудела, зажглись индикаторы. На мониторе возникло изображение главного зала для брифингов. Помещение выглядело просторным, с длинным полированным столом посередине и креслами по периметру. Стены украшали карты оперативных зон и флаги Бергена.

В зале уже собрались сослуживцы. Знакомые и не очень. Капитан Тьерген, массивный и неподвижный, как глыба, уже сидел во главе стола, изучая стопку бумаг и планшет с данными. Его бурый мех аккуратно подстрижен, форма сидела безупречно. Рядом — старший лейтенант, маг-грёз, Эйвор, эльф с острыми чертами лица и вечно напряжённым взглядом. Далее — пара бергенов из инженерного корпуса, человек — офицер связи, несколько других специалистов. Все они являлись профессионалами высшего класса. И половина из них обладали тем или иным магическим даром, от служебного до боевого.

На противоположной стене зала, на уровне лиц собравшихся, висел монитор. На нём они видели её лицо, увеличенное, чёткое, освещённое безжалостным светом кабины. Она видела, как некоторые из присутствующих, входя, бросали короткий невольный взгляд на экран и тут же отводили глаза. Не со страхом, а с лёгкой подсознательной настороженностью, как перед выходом в зону с повышенным радиационным фоном. Они знали, кто она. Знакомые по совместным операциям кивали ей едва заметно. Новые лица смотрели с холодным аналитическим интересом. Для них она была легендой, ходячим артефактом: «Тишина».

Капитан Тьерген не смотрел в её сторону. Он сидел погружённый в документы, его мощные пальцы с тёмными когтями медленно перелистывали страницы. Он дожидался последних подчинённых.

Кейт откинулась на спинку стула, стараясь дышать ровно, максимально сжимая своё поле, представляя его плотным шаром размером с грейпфрут у себя в груди. Это требовало концентрации, почти медитативного состояния. Любое её волнение, любой всплеск эмоций мог непроизвольно «распустить» ауру. В зал вошли последние двое — оперативники из отдела полевой разведки. Дверь закрылась. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием проектора и тихим гулом вентиляции.

Капитан Тьерген отложил бумаги. Медленно, с той величавой неспешной плавностью, которая была свойственна крупным бергенам, он поднялся на ноги. Его тень на стене казалась огромной. Все взгляды в зале, включая невидимый взгляд Кейт с экрана, приковались к нему.

Он обвёл собрание тяжёлым оценивающим взглядом. Его тёмные глаза, глубоко посаженные под массивным лбом, на мгновение остановились на мониторе с лицом Кейт, встретились с её взглядом через камеру. Он коротко кивнул в знак приветствия.

— Товарищи офицеры, — его голос, низкий и властный, заполнил зал, не нуждаясь в усилителе. — Отложим вступительные формальности. Ситуация требует предельной ясности и оперативности.

Он нажал кнопку на пульте. На большом экране позади него карта района сменилась крупным чётким изображением. Фотография, сделанная скрытой камерой или, возможно, перехваченная из гражданской базы данных.

На экране появилось изображение орка. С седой бородой, лицом, изборождённым глубокими морщинами и шрамами, подобными трещинам на скале. Кожа — серо-зелёного, болотного оттенка. Массивный квадратный подбородок казался высеченным из гранита. Из-под толстой верхней губы выступали два огромных клыка, желтоватых от времени, спиленных — знак воина старой закалки, презирающего городские условности. Волосы, коротко остриженные, цвета воронова крыла, без единого проблеска седины, что странно контрастировало с измождённым лицом и белой бородой. Одет в простую поношенную куртку из грубой ткани поверх тёмной рубашки. Выглядел как шахтёр или охотник, вышедший на покой. Если бы не глаза.

Узкие, пронизывающие, цвета тёмного янтаря, они смотрели куда-то за пределы кадра с концентрацией хищника, оценивающего расстояние до жертвы. В них не читалось безумия фанатика. Лишь холодная, выверенная до градуса ненависть и непоколебимая воля.

— Разведка наконец вывела этого призрака из тени, — продолжил Тьерген, его коготь указывал на изображение. — Торвульф, прозванный «Пастырь». Бывший полковник спецназа Грумгайна, ветеран трёх пограничных конфликтов, кавалер «Ордена Стальной длани». Уволен из вооружённых сил семь лет назад за неподчинение приказу о роспуске элитного подразделения. С тех пор — в подполье. Основатель и безусловный лидер движения «Наследие Грумгайна». Именно так они сами себя называют.

Он сделал паузу, дав информацию усвоиться. В зале стояла тишина. Лицо Кейт на мониторе оставалось непроницаемым, но её взгляд, казалось, впивался в пиксели изображения, пытаясь прощупать силу, исходившую даже от плоской картинки.

— Наша агентура и спутниковый анализ вчерашней ночи подтвердили его местонахождение. — Тьерген переключил слайд. Карта сменилась трёхмерной топографической моделью горного хребта на самой границе Бергена и Грумгайна. Граница была обозначена ярко-красной зигзагообразной линией. Почти на ней, со стороны Грумгайна, пульсировала красная точка.