ВСЕ ПРАВА СОХРАНЕНЫ. В настоящей книге содержится материал, охраняемый в соответствии с международными и федеральными законами и договорами об авторском праве. Любая несанкционированная перепечатка и использование настоящего материала запрещены. Без явно выраженного письменного разрешения автора никакая часть настоящей книги не может воспроизводиться и передаваться ни в какой форме с использованием каких бы то ни было средств, электронных или механических, включая фотокопию и запись, или же с использованием какой-либо системы хранения и поиска информации.
Поэзия сильна не голым смыслом, а ворожбой слов.
Г. Сомов
От Сомова о Сомове
Отец был хулиганом тела и мысли. И, соответственно, философствовал по-хулигански, как иконокласт. Он нырял в алкоголь реальности без акваланга догмы, не на поэтически короткие мгновения, а каждый раз окончательно, навсегда.
Выныривая, чуть очухавшись, он искал вечно новые формулировки понятого и, конечно, пару ушей, желательно связанных с парой «мозговых извилин», чтобы поделиться увиденным и усвоенным. Чем глубже он нырял в своё сознание, тем меньше у него оставалось собратьев по мышлению. Под конец, когда он прокурил свои лёгкие до ракового и рокового конца, он практически остался один.
Я, как экран для его философских и поэтических проекций, всё еще был на подхвате, и мы договорились, что я, когда будет время и не будет лень, попытаюсь организовать и опубликовать выводы его самопоисков.
Отец умер в 2003 году в Вашингтоне.
Отец разрешал себе чувствовать только тогда, когда он уставал думать. И чувствовал он стихами. Его поэзия — тематически — о том же самом, что и его проза. Но в отличие от прозы, его стихи «выдают» его обычно хорошо упрятанную эмоциональность.
Собирать его стихи приходилось, как говорится, по крохам. В отличие от других файлов, стихи не дублировались, не сохранялись повторно… Они ему были совершенно не нужны. «Никчемные фантики», — сказал бы он. И тем не менее именно эти стихи, на мой взгляд, раскрывают, как ворота, сознание Г. Сомова. В них и экзистенциальная агония-экстаз, и романтическая лирика, и метафизические попытки прорваться в неизвестное.
Жизнь отца можно выразить тремя словами: поступки, мысли, эмоции. Первую часть своей жизни он отчитывался поступками. Спросите — перед кем? Он и сам не знал, но действительно жил постоянно что-то всем доказывая. Знали мы — те, кто его окружал. Он отчитывался перед своим «чувством собственного достоинства». Это его выражение, его слова. И они обозначают нам гораздо более знакомое понятие — понятие эго. Вот перед кем он отчитывался поступками. Вся его активная жизнь — это поток реактивных реакций на реальных и нереальных врагов.
Да это и понятно. Его поколение — дети войны. Их отцы и матери либо не выжили, либо не выдержали. Страна, победившая нацизм, была психологически сломлена десятилетиями горя и сталинизма. Было не до детей. Они, дети, конечно, были нужны, но то, что было нужно им, — внимание и понимание, — было не нужно стране. Стране нужны были роботы, и она упаковывала страдающее сознание психологически осиротевших душ в октябрятские значки и пионерские галстуки. Оппозиционная гордость моего отца, которую он никогда бы не признал как таковую, была лишь неосознанной попыткой выжить под нажимом идеологического шаблона. На удивление, отец — журналист и член Союза писателей — умудрился прожить в Союзе без членского билета ни в Комсомоле, ни в Компартии. То есть ему удавалось хаять Советскую власть — косвенно, конечно, — через снайперский прицел фельетониста (он работал в Крокодиле), так и не засветившись политоппозиционером.
Позднее, когда он порядочно подзаработал на литзаписях и продаже хай-фая на черном рынке, он стал отчитываться мыслями. Опять с
