18+

 

Paul Lynch

RED SKY IN MORNING

Copyright © 2013 by Paul Lynch

All rights reserved

Перевод с английского Максима Немцова

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

 

Линч П.

Небо красно поутру : роман / Пол Линч ; пер. с англ. М. Немцова. — М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2025. — (Большой роман).

ISBN 978-5-389-28672-6

Впервые на русском — дебютный роман современного ирландского классика Пола Линча, лауреата Букеровской премии 2023 года за роман «Песнь пророка», который уже называют «ирландским „1984“» и «новым „Рассказом служанки“». «Небо красно поутру» — это экзистенциальная панорама безжалостности человека и безразличия природы. В этом «трансконтинентальном вестерне, написанном мастером пейзажа и света» (Livres Hebdo), Колл Койл (отец героини «Благодати» Грейс Койл), совершив непредумышленное убийство, вынужден бежать из Ирландии на другой край земли, и через Атлантику и американский фронтир его неутомимо преследует демонический нарядчик Джон Фоллер, словно сошедший со страниц «Кровавого меридиана» Кормака Маккарти...

 

Неудивительно, что Линча сразу сравнивали с Кормаком Маккарти.

The Sunday Times (Ireland)

Один из величайших писателей современности.

Marianne

Книга написана в тональностях пышных и поэтичных, поэтому я наслаждаюсь ею не спеша, предложение за предложением. Ощущение истории у Линча — и громадных разломов в обществе, которые повлияли на всех до единого персонажей романа, — умное и грамотное, но в плане стиля он пошел на реальный и удивительный риск.

Колм Тойбин

Фразу Пол Линч выстраивает совершенно виртуозно, унаследовав этот дар у таких авторов, как Кормак Маккарти, Себастьян Барри и Дэниэл Вудрелл. За этим писателем имеет смысл следить — он застолбил себе собственный участок.

Колум Маккэнн (автор романа «И пусть вращается прекрасный мир»)

Классическое повествование, суровые люди, и призраки, что их преследуют, и времена, что их создали, мощно явленные, выписанные языком, требующим к себе внимания. Линч — бард, он склонен к хитроумному и вдохновенному выбору слов, у него собственные ритмы и угловатая, строгая музыкальность.

Дэниел Вудрелл (автор романа «Зимняя кость»)

От этой книги искрятся и пылают литературные синапсы. Выкованный в пламени своего собственного языка, нового и удивительного, Пол Линч дотягивается до корней, ветвей и кряжей всего — и развертывает знаковый шедевр.

Себастьян Барри (автор романов «Скрижали судьбы» и «Бесконечные дни»)

Как ответил Маккарти Фолкнеру, так и Линч предлагает ответ Маккарти, убедительней которого мы в литературе еще не видывали. Линч не жертвует ни жесткостью, ни угрозой, нагнетая эмоциональное давление, какое по временам едва ли не сокрушает. Линч — удивительный талант, колдовски владеющий языком и наделенный выдающейся художественной цельностью. Это работа мастера.

Мэтью Томас (автор романа «Мы над собой не властны»)

Изумительная, выразительная проза Пола Линча склоняется ближе к поэзии... Выдающееся достижение. Увлекательный сюжет излагается красивейшим причудливым стилем.

The Sunday Times

От этого чтения не оторваться... сочетание поэтического и жестокого. Здесь без стеснения используется чувственный аппарат XXI века для подрыва условностей «исторического» романа.

Irish Times

Выдающийся роман.

Irish Independent

Вы оказываетесь в руках молодого мастера, употребляющего слова с ювелирной точностью.

National Public Radio

Дебют настолько страстный — восхитительное переживание.

The Washington Post

Язык у Линча музыкальный, тугой, живой — и очень ирландский. Именно сочетание поэзии кошмара и захватывающей фабулы делает «Небо красно поутру» таким увлекательным, словно роскошная и ужасающая сказка о призраках. Вам захочется закрыть глаза и заткнуть уши, но окажется, что отвернуться от книги невозможно.

The Daily Beast

Один из самых поразительных дебютов года... узластая красота поэтической прозы....

The Toronto Star (books of the year)

Чудесно изобретательный язык и кинематографическое ви´дение... потрясающе оригинальный захватывающий роман.

Irish Times (books of the year)

По ощущению — классический американский вестерн... Линч — проницательный наблюдатель, а темы его стихийны и мощны: жестокость бытия, иллюзия выбора в фаталистической вселенной.

Publishers Weekly

Роман исключительной красоты.

Kirkus Reviews

Очередное подтверждение расхожей истины: ирландцы в самом, самом деле умеют писать. Как будто недостаточно тугой, язвительно лиричной прозы дублинца Линча, здесь это доказывает еще и напряженный, подводящий к откровению сюжет.

Library Journal

Выдерживает сравнение с «Трансатлантикой» Колума Маккэнна... проза прекрасная до изумления, стиль и тематика напоминают Кормака Маккарти. Это сильная штука.

Booklist

Линч пишет с поэтической чувствительностью, определенно испытавшей влияние великой традиции ирландской литературы, но вдобавок совершенно уникален в своем ритме и воздействии. Каждая фраза налетает на вас с тревожной неизбежностью сломанного локомотива... Литературные дебюты настолько совершенные исключительно редки.

The Canberra Times

Родилась звезда литературы. «Небо красно поутру» — эпическая повесть об убийстве, погоне и угнетении... живо нарисованная, красиво написанная и не сбавляющая темпа с самого начала. Это чертовски хорошее чтение — и от него по-настоящему рвется сердце.

Image

Роскошное и наглядное чтение... прекрасное и зачастую волнующее.

The Sunday Business Post

Опаляюще темный лиризм Линча отдает Кормаком Маккарти в его самом готическом изводе... В ирландской литературе появился исключительный новый голос.

MetroHerald

Мускулистый и цветистый, этот роман так и пышет пугающе наглядным письмом. Очень стильная книга, выводящая ирландскую прозу в совершенно иной жанр.

The Examiner

Очень щемяще... «Небо красно поутру» — чтение, от которого не оторваться. Мучительная, прекрасная книга.

Historical Novel Society

Завораживает. Пол Линч — писатель с отчетливым и вдохновляющим стилем. Ошеломляющий дебютный роман, «Небо красно поутру» — красиво написанная, увлекательная история. Этого автора ждет великое будущее.

The Book Bag

Мощный, лиричный роман. Линч еще и пишет прекрасно: вы будете ловить себя на том, что перечитываете отдельные фразы лишь для того, чтобы насладиться роскошной прозой.

Hot Press

Искусство рассказчика невероятно впечатляет, письмо поэтичное, болезненное и прекрасное одновременно... уникальное читательское переживание.

Le Figaro

«Небо красно поутру» вскормлен скорее мифическим, нежели историческим прошлым, а потому это роман современнее некуда. Все его ритмы и видения, его напряженность — из визуальной и кинематографической культуры нашего века. С его смешанными влияниями, разрозненной географией, которая приоткрывает начала Америки и современной эпохи, роман этот смешивает непримиримые временны´е пласты.

Le Monde de Livres

В письме Пола Линча есть некая лирическая и поэтическая лихорадочность, превосходящая всё, даже в самых ужасающих сценах. «Небо красно поутру» увлекает нас в такое странствие, что в конце пути у нас остается ощущение, будто все это нам приснилось.

Les Echoes

Изумительный первый роман, поразительно красивый, с нервным темпом, который приглашает читателя в незабываемое путешествие.

PAGE

Ясный и напряженный, как трагедия, роман открывает нам, что Пол Линч — невероятно талантливый ирландский писатель.

Trois Couleurs

Самый удивительный дебют года. Уже можно с полным основанием заявить: ирландская литература пополнилась одним из величайших талантов.

Lire

Новая ирландская гвардия не перестает поражать своей мощью и визионерством. В этот ряд следует немедленно добавить и Пола Линча: его дебютный роман — подлинный шедевр. Линч исследует суть человеческой природы с ярким лиризмом. Он уже предъявил читателю неповторимый голос — его галлюцинаторный реализм воплощен в завораживающей, гипнотической, чародейской прозе.

Le Temps (Switzerland)

Всё на месте в этом трансконтинентальном вестерне, написанном мастером пейзажа и света.

Livres Hebdo

Этот дебютный роман шума и ярости напоен темной поэзией. Полу Линчу суждено блестящее будущее.

Le Journal du Dimanche

Если коротко: здесь мастерство великого стилиста.

La Quinzaine Littéraire

Красота его письма, проникнутого лиризмом, ослепляет.

Elle

Язык у Линча богатый, сложный, лиричный и в то же время какой-то бешеный. Здесь уровень Кормака Маккарти, Сола Беллоу, Джона Бэнвилла, Колума Маккэнна, Владимира Набокова и подобных современных классиков.

La Croix

Как писатель Линч неповторим. Его стиль смел, грандиозен, он зачаровывает. Линч стремится воздействовать сильно, подступаться смело к масштабным идеям. Цитируя Мелвилла, он — из тех писателей, кто осмеливается «нырнуть» в самые темные глубины души, рискуя всем, ради того, чтобы всплыть с жемчужиной в руках. Линча сравнивают с Маккарти, Фолкнером и Беккетом, а некоторые относят его к ирландской готической традиции Стокера и Ле Фаню, но свежий, оригинальный дар, возможно, ни к чему немедленно определять в какую бы то ни было ячейку. Этот писатель уже успел обозначить свою литературную территорию...

The Sunday Times (Ireland)

Линч — выдающийся талант с завораживающим стилем, он в равной мере пронзителен и ослепителен...

Le Figaro

Проза струится, как хороший ирландский виски, и заставляет читателей впивать слова Линча; иногда она настолько поэтична, что читается так, будто это написано Джойсом.

RT Book Reviews

Некоторые из самых значительных литературных произведений первых десятилетий XXI века были созданы в Ирландии, а Пол Линч — один из ведущих представителей постмодернистского ирландского возрождения.

New York Journal of Books

Пол Линч — автор, для которого значимо каждое слово... еще одна возможность получить потрясающий урок веры в человечность.

La Libre Belgique

Романы Линча — творения художника. Линча занимают не только способы выживания... хотя рассказывает он о них захватывающе и убедительно. Прежде всего его волнует внутренняя борьба, что происходит в душе человека: как люди проявляют себя в экстремальных ситуациях.

The Sunday Times

Пола Линча по праву считают одной из литературных звезд Ирландии.

Hot Press

Зачастую персонажи Линча происходят из весьма специфической культурной и исторической среды, но сюжет вырывает их из привычного социального контекста и помещает в далекую от повседневности метафизическую область: пространство за пределами их культуры, и поэтому они кажутся оторванными от корней. И здесь его герои становятся объектами сложных размышлений о природе памяти, о самоидентификации. В то же время автор пытается уравновесить философскую составляющую описательной, уделяя пристальное внимание пейзажам, месту действия, физиологии. Линч выделяет и подчеркивает эти особенности и с поразительной четкостью провозглашает свои литературные интересы: вечные вопросы, способны ли мы забыть прошлое, хозяева ли мы собственной судьбы, и насколько наша душа выражается в нашем физическом бытовании.

The Times Literary Supplement

Пол Линч — один из величайших ирландских писателей наших дней.

Liberation

Есть множество выдающихся авторов, чей взгляд непринужденно пронизывает бесконечность, и главные из них — Вирджиния Вулф, Кафка, Борхес, Клариси Лиспектор. Хотя для меня Мелвилл, Достоевский, Фолкнер, Джозеф Конрад и Кормак Маккарти тоже ведут многосторонний диалог сквозь время. По видовой принадлежности этих писателей следовало бы назвать космическими реалистами. Ибо их отличает космический взгляд, способность всмотреться с высоты в человеческую муку, смятение и величие, удерживать в поле зрения не только стол, стулья и застольную беседу, но и фундаментальную странность нашего бытия — бесконечные пространства, которые нас окружают, вечные истины, которые формируют нас на протяжении веков. Взгляд этих писателей проникает в самые дальние уголки реальности и в самую суть того, чем мы являемся. Тайны мира остаются непознаваемыми, но космический писатель берет на себя труд стать их толкователем.

Пол Линч

 

 

Моим матери и отцу, Мэри и Пату

 

 

В личины чуждые богам пришлось облечься —
     В глуши пасут свиней.
В дубленых лицах звездчатые лики
     Сияют все сильней.

Æ [1]

ЧАСТЬ I

 

 

Черно было ночное небо, а потом кровь, утренняя трещина света на краю земли. От алого разлива яркие звезды тускнели, холмы выступали из тени, а облака обретали плоть. Первый дождик дня с беззвучного неба и та музыка, что извлекал он из земли. С деревьев сама собой соскользнула накидка тьмы, они потянулись, пальцы листвы задрожали от ветерка, красные и постепенно золотеющие лучи света зацепились за них. Дождик прекратился, и он услышал, как просыпаются птицы. Моргали они, и встряхивали головами, и разбрасывали песенку по небу. Земля, старая и трепетная, медленно повертывалась к восходившему солнцу.

Колла Койла скрутило от ярости, да только не мог он признать, что боится. Не первый час наблюдал с ужасом ползучее рождение утра. Вихлявое стекло гнуло карнарванскую зарю ручейками изменчивого пурпура, медленно отступала от стен онемелая тень. Под громадным навалом печали он не мог говорить.

Почти всю ночь пролежал он без сна, грезы вились мелкие и томительные, а потому на миг ему стало легче от пробуждения, но вскоре набежит вокруг него в темноте лужа ужаса, а сверху навалится и расползется по нему тяжесть. Он заворочался среди раскинутых рук и ног разгоряченных тел, дочка уютно свернулась у его локтя, грудь жены подпирала его. Он протянул руку к ее вздутому животу и прислушался к затягивающему приливу ее дыхания. Прибой на пляже Клохан.

Встал он так, чтобы не колыхнуть их, выскользнул, а потом сгреб дочурку пуховыми пальцами и подложил к материным объятьям поближе. Детка все равно проснулась, заморгала ему глазками осовелыми и закисшими, а он ей поворковал и провел большим пальцем по щеке, и веки у нее отяжелели и сомкнулись опять. Он посмотрел на тьму, безмолвно содержавшую очертанья его спавшей матери. В очаге сонные глаза тлели красно, и он потянулся к своим штанам, и влез в них, и снял со стула теплую рубаху, сунул руки в рукава и застегнулся, а затем направился к двери, башмаки оставив у кровати. Дверь тихонько всплакнула, и он поставил ее снова на задвижку, а сам встал снаружи. Карнарван пахнет промокшей землей. В воздухе слабо веяло солью, и он втянул ее, поглядел на свет, что чешуился серебром по темным водам бухты Тробега.

Он притопнул, и прошел по двору, и, открыв дверь в каменный хлев, пинком выпустил оттуда поросенка. Вали отсель. На него дремуче уставилась корова. Он зевнул, и протер глаза, и сел на каменную стенку, а пальцами пробежал по камням, зазубренно торчавшим так, словно свирепо сражались, прежде чем их выдрали из земли. Известняковый белый цвет дома при этом свете — индиговый, и он вдруг увидел себя ребенком среди грегочущих гусей, а отец его, расплескивая, штукатурит синюю глину.

Кости в земле. Кости тех, кто до меня. Не стану я так же, ей-же-ей.

Он глянул на дом и вспомнил, как пришли они — мужики отовсюду, из Карроу, из Эвиша, двое из Тандераги, явились в такую даль из любезности к его отцу. Громадины, вот как есть, лица намедненные и потрескавшиеся от солнца. Старик искрил руками, словно осколками кремня. Едва ль вообще когда улыбался он, а потому смеялось за него только его тулово. Взялись они за работу — строили из камней, поблескивавших от земли, отмытых дочиста. Поставили дом, затем нарезали дерну и опрокинули его, превратив в мясо на кости крыши. Мужики пили, и матюкались, и пели песни, покуда языки не стали у них лихорадочно заплетаться, и к первому утреннему свету не поковыляли они по своим домам в дальних поселках, а семейство не завалилось на солому перед открытым очагом, уж очень хотелось им спать.

Он сидел и прислушивался к утру. Ропот ветра, а от каменной стены — вой неистовой заунывной ярости. Он встал, и двинулся на этот звук, и наклонился, пока не разглядел полость, заплетенную паутиной, заплеванной росой и сияющей серебром, и взгляд его не упал на муху, сражавшуюся с плетеной хваткой паука. Жужжанье крылышек ее неистово, а стало еще яростней, и тельце у нее задергалось в уловленном исступленье, паук же накидывался сверху, покуда жизнь мушиная вся не вышла, только лапки мягонько подергивались, да и те потом затихли. Койл склонился ближе, и сунулся туда, и бережно потеребил насекомое кончиком пальца, но жизни в нем уже не было.

Он походил по двору, и увидел, как небо выстилается серой простыней, и постоял, думая о двух приехавших верховых. Досужей рысцой до вершины горки, а там встали у конца проселка. Громко окликнул их Джон Фоллер. Подошел к ним и картуз снял, увидев, что другой всадник — Хэмилтон. Глаза у Фоллера улыбались. С таким ростом чуть не нагибался над лошадкой. Слова его втыкались, как нож. Хэмилтон щерился красноглазо. Как будто тут что-то новое.

Надо было тогда сказать что-нибудь. Надо было в глаза ему глянуть. Стащить бы его тогда с той лошаденки. Вы чего это тут мелете, а? В каком это смысле нас выселяют? Вы ж знаете, от нас вам вреда никакого. А баба в тягости. Неправильно это, как есть неправильно. Да все равно б не послушал.

Кулаки его сжались, и что-то в нем вскипело, как белая лихорадка реки, пока гнев его не вспенился, и не прошел он на двор, и не вытащил топор, что щерился из полена, и не пошел дальше. По колеям от дома шел он, плечи огромны и горбились. Земля целовала росой, и холод ее немел у него на ступнях, а он хотел метнуть целую гору, небо сдернуть, разодрать голыми руками землю настежь, и вот резко свернул он и зашагал к тому месту, где стояли, сутулясь, деревья. Топор раскачивался злобными дугами, пока елка не раскололась и не упала, свежезазубренная, на землю, всю в игольчатой хвое, а сам он не сел, траченный, голова сникла, и сил сдерживать слезы не осталось.

 

Лицо он утер рукавом и двинулся вверх по склону обратно к дому. Очерк его матери — идет через двор, а вот и корова дает ей свое молоко. Он зашел внутрь, и сел на табурет между очагом и постелью, и глянул на жену свою Сару. Очи отлогие над низкими скулами. Лицо, сложенное для печали.

Ты мне всю ночь спать не давал, так вертелся, сказала она.

Ты спала ж.

Проснулась. Куда это ты сейчас ходил?

Дрова рубил.

К чему это?

Он поднялся к очагу. Огонь жив в сгребках, и он бережно подул. По зашипевшим угольям заскакала зола, и он ее разгреб и растопил, подложив мха, а тот защелкал и затрещал, пока жадно не взметнулось пламя. Он взял бруски торфа, и сложил их сверху, и посмотрел, как дым ластится к торцевой стене, чтобы сонно улечься наверху вокруг низких стропил, а потом провел рукою над пламенем.

Детка проснулась, и выбралась из постели, и подошла к нему. Он сгреб ее к себе на колени и пальцами оправил путаницу волос. Детка завозилась, и он снова опустил ее и нагнулся вперед, упершись локтями, а руками теребя себя за щеки. Сара за ним наблюдала. Лицо у него чащоба темной щетины, и как тенями глаза ему заливает так, словно робел он от света. Он заметил ее и покачал головой.

Открылась дверь, и мать поставила ведерко у стола, и запахнула на себе платок потуже, и опять вышла.

Они поели брахана [2] из деревянных плошек под плеск огня, комнату полнило молчаньем. Каждый по очереди смотрел на него, а он не отрывал взгляда от пола, потом же поднял голову и тихо заговорил. Тошнит меня, что вы на меня глядите так, будто я что-то должен сделать. Хер с ним, значит, сделаю.

Сара отставила плошку на стол. Койл встал. Костюм Джима там, в доме?

Мать на него глянула. Не. Тута он. А тебе зачем?

Пойду да парой слов перекинусь. Попрошу Хэмилтона оставить нас в покое.

Сара подняла голову. Никуда ты не пойдешь, сказала она.

В голосе ее теперь тревога, переуступает главенство его голосу, тихому и ровному.

Пойду-пойду. Схожу да вразумлю этого человека.

Сара встала и осталась стоять перед ним. Не пойдешь. Сам же знаешь, не из таковских он. Нету в нем никакого разума. Ты все только спортишь.

Он глянул на нее, не мигая. Хаханьки-ха, сказал он.

Она положила руку на плечо ему и посмотрела в глаза. Он уставился на нее в ответ, кулаки сжались до белых костяшек, а потом развернулся, и дернул дверь нараспашку, и встал там, дыша полной грудью. Они за ним наблюдали, детка с плачем вскарабкалась матери на колени, и они слушали, как он тихонько ругается.

Вот вошел он обратно и встал руки в боки, вперившись в жену, а она отказывалась на него глядеть. Из другой комнаты вышла старуха с костюмом через руку и протянула ему, а Сара сорвалась с деткой от стола. Дурень, сказала она.

Рот у его матери скривился, а глаза сощурились, как у кошки. Ох уж этот молодой Хэмилтон, сказала она. Так-растак его бодахову [3] башку.

 

Вышел он пешком под небом насупленным и неопределенным. С запада перла наковальня со срезанной спинкой, а на холмах далекая дымка дождя. Костюм он надел обтерханный по манжетам, и на нем были башмаки, хотя предпочитал он ходить босиком, а под касторовым картузом своим прослушивал замыслы разговора как мужчина с мужчиной, от которого все уладится. Вот послушайте-ка. Не-е. Я вам попросту говорю.

Он двинул по перевалу Толанда там, где мир сгустился в зелени, и вышел на реку, огибавшую всю его длину. Перешел ее вброд по хребту из камней, и широким шагом поднялся по склону сквозь расступавшиеся камыши, и отыскал проселок — шел он с мощью человека, нацеленного на что-то одно, а когда небо раскрылось, не остановился, проселок от дождя размяк, и башмаки его пачкались в мякоти под ним.

Небу еще было что дать. Дождь падал плотней, и он остановился под деревом и сгорбился на корточках. Картузом облепило ему голову, и дождь капал на лицо. Костюм испятнало темным, кожу холодило. Он слушал, как позвякивал полог листвы и раскатисто трещала сорока, и уловил взглядом птичку над собой, посмотрел, как порхает она по дереву, а лазоревый поясок ее сияет. Подле него безликие желтые диски скерды обихаживались шмелем толстым, как его большой палец на руке.

Дождик смягчился до мороси, и он закатал рукава и вновь двинулся дальше. Побеленную граничную стенку поместья на Мшистой дороге он встретил там, где свет был жидок и рассеян сквозь деревья. Дальше увидел он раскинувшееся имение. Земля раскрывалась вширь, и он зашагал в нее, тра́вы сиянье зелени, сад царство цветенья. Перед ним подле хлевов выстроились в ряд конюшни, и широкая спина дома свысока поглядывала на двор.

Койл натянул картуз пониже на глаза и направился к конюшням, тишина, вот только лошадь всхрапывает, и тут увидел брата своего на поле с мерином. Долгое братнино лицо сузилось, когда тот его заметил. Он стиснул челюсть и глянул через плечо, а Койлу начал сердитым шепотом.

Ты какого хера тут делаешь?

Койл не пошел навстречу шепоту брата, а вместо этого заговорил обычным голосом, тихо и ровно. Разбираюсь со всем этим, как и надо было.

Койл глянул, как брат его качает головой, размах его челюсти воздвигся пред ним, как препятствие. Вспышка в глазах и то, как сжался у него рот, и Койл уже увидел в нем лицо своего отца.

Этот ублюдок молодой где-то тут? спросил он.

Я ему оседлал. С собакой куда-то подался — ты погоди-ка, постой, сказал он.

Джим воздел руки, как будто это могло кого-то остановить.

Нигде годить я не буду. Поговорю с парнягой-то, а.

Не поговоришь.

Я уже решил. Это как есть неправильно.

Ты прав. Выселять вас как есть неправильно. Но если Фоллер увидит, как ты тут отираешься, хер ты что сделаешь.

Я про то, чтоб тихонько залечь, слышу с того дня, как слишком боялся и рот раскрыть.

Фоллер с его ребятками до тебя позже доберутся. Сам же знаешь, как оно.

Поглядим.

Ступай домой.

Койл улыбнулся. Хаханьки-ха.

Брата он оставил стоять онемело на поле и перелез через ограду, что неуверенно покачнулась под его тяжестью, и вышел на гравий подъездной дорожки. Камешки во влажности своей поблескивали, и хруст их под ногою, а затем пред ним красным восстала передняя дверь. Он потянул за колокольчик, и снял картуз, и сдернул листок вьющегося плюща со стены, покатал его, пока тот не испачкал ему большой палец. Дверь тяжко распахнулась. Перед ним встала домашняя служанка, волосы прилажены к черепу туго, а голубые глаза ударили в него таким взглядом, что она будто б читать могла его вот как есть.

Будьте любезны, мне нужно с хозяином поговорить.

В ответ от нее ничего, кроме взгляда в полный рост.

Передайте ему, это Колл Койл, сын Шемаса Койла.

Из-за женщины наблюдали укрепленные на стене оленьи головы с глазами-мраморками. Он на нее воззрился и подумал, будто в глазах у нее заметил движение, но потом она заговорила: Не можу вам ничем, — и навалилась телом на дверь, и закрыла ее. Койл миг обождал и позвонил в колокольчик опять, но дверь оставалась замкнута. Он поколотил кулаком в филенку и оторвал струнку плюща. Повернулся и обошел вокруг дома, встретился с бдительным взглядом горничной у двери в судомойню и брата своего нашел на конюшне.

Куда ублюдок, выродок этот поперся нынче утром?

Я тебе грил, иди домой.

Скажи мне, где он.

Брат вздохнул, а потом показал. Гортагор. Он обычно обратно в окружную едет по тропе Малыша Джо.

Джим провожал взглядом широкую спину брата, пока тот выходил с поля, а потом почесал себе челюсть и вновь обратился к лошади.

 

Хэмилтон пустил свою лошадь иноходью по сенной тропке, вившейся узко, собака ж его умелась вперед. Он поглядел в небо и на солнце в домовине туч, и увидел, что напряглось оно дождем, и позвал собаку, но той не видать было и не слыхать. По тропе, опутанной терном, он доехал до изгиба, а дальше приметил и гончую свою, и очерк человека на коленях.

Койл повернулся, когда увидел верхового, и встал посередь тропы. Картуз свой он снял и поднял руку, а когда всадник не остановился, пошел рядом с кобылой, и взялся за кольцо ее узды, и вынудил лошадь остановиться.

Хозяин, произнес он.

Всадник дал лошади шенкеля, чтоб двинулась вперед, но Койл держал животное крепко. Хэмилтон опустил взгляд и оскалился. Наваксенные сапоги да плисовые штаны, застегнутые в позолоту, и фалды расправлены у него за спиной, а вот глаза нестойко подернуты красным. Хэмилтон взял себя в руки, и взглянул на сапоги свои, и смахнул грязь тылом руки в перчатке. Койл поднял на него взгляд, уловил, как в дыханье человека доносится ему вчерашняя вечерняя выпивка.

Сэр, неправильно оно, то, что вы творите.

Гончая вертелась вокруг передних ног лошади.

Вы слушаете, сэр?

Мужчин начал окутывать легкий дождик, и Хэмилтон поерзал в седле. Глаза его выискали небо, и выискали собаку, и выискали они тропу дальше того места, где стоял этот человек. Он откинулся назад и вогнал пятки в лошадь, но Койл держал ее на месте, шепча тихие слова, чтоб сбить животину с толку, отчего глаза ее, как он увидел, заметались, а потом животное успокоилось.

Отпусти мою лошадь, произнес Хэмилтон. Второй раз просить не буду.

Пока вы со мной не поговорите, не отпущу, сэр.

Хэмилтон глянул на него, и его рука отыскала в кармане часы, и он посмотрел, сколько времени, и сунул их обратно, а затем сверкнула улыбка.

Если желаешь, чтоб твой брат и дальше на меня работал, лучше отойди.

Койл сглотнул и посмотрел на гончую, которая уселась глазеть, и тут небо распахнулось настежь. Каждый из них стоял так, будто к дождю они были равнодушны, и, хотя, возможно, так оно и было, Хэмилтон наконец не выдержал. Он перекинул ногу над крупом, и с силою слез с лошади, и с вожжами в руке вознамерился пройти мимо Койла. Тот же отвернул в другую сторону, вторично захвативши узду, лошадь занервничала, а двое встали друг против друга.

Я вас прошу меня просто выслушать, сказал Койл. Мой отец работал на вашего отца всю свою жизнь, — помер на работе этой, ей-же-ей. От нас вашей семье ничего, кроме хорошего. Брат мой тоже вот.

Отец твой помер от собственной дурости. А братец твой? Ну, тут ему конец.

Что такое?

Конец ему тут, я сказал. Всем вам.

Койл уставился в красные глаза его, и слова из него поперли жаркие и яростные. Проклятье на вашу душу, сказал он и плюнул в ноги этому человеку.

Хэмилтон воззрился на него, широко открыв глаза, а затем на губах у него возникла ухмылка.

Проклятье на мою душу? Да ты свою только что проклял. Это тебе я кости переломаю, это твоя шея треснет у меня на веревке. И я возьму твою жену, и вырежу из нее ребенка, и набью ее своим семенем, а другую соплячку твою, которую ты своим ребенком зовешь, возьму и скину с моста в мешке, и все вы в преисподнюю отправитесь.

В голове у Койла помутилось, и нутро его мира схлопнулось до тьмы, а рука оглыбилась. Ринулся он на человека перед собой, его кулак попал тому в челюсть, поддержанный весом всего его тела за ним. Лошадь взвилась на дыбы, и человека отшатнуло назад, пока не рухнул он на камни стены. Тихонько хлопнуло — то голова его разломилась на камне, и кость вдалась внутрь, из него хлынула кровь, а глаза его закатились, словно бы стараясь озарить зреньем тот пролом, затопивший дневным светом мир его, обратившийся во мрак. Из горла его донесся сиплый хрип, а из носа ручейками просочилась кровь и слилася с пеной слюны у его рта. Ноги у Койла подломились от этого зрелища, и он пьяно зашатался. Собака заскулила, а он взглянул на голову перед собою, продырявленную, как гнилой плод, на голову, поникшую вбок на плечо, и на коленях подполз к человеку, царапая протянутыми руками грязь, и поймал мозговое вещество того, вязко выливавшееся из проломленной кости, и попробовал запихнуть его обратно руками, тихонько поскуливая самому себе ох Иисусе.

 

Мягкий дождик со ртутного неба и земля безмолвная, как камень. Вода падала, бережно омывая все во владеньях своих, деревья и поля, каменный порожек и все еще сочившуюся кровь, ручейки, алым сбегавшие к раззявленной пасти радушной почвы.

Земля скривилась, а Койл встал на ноги, и укрепился на них, и заметил, что лошадь ржет, и увидел, что подалась она уходить. Он огляделся на поля и тропку, и медленно направился к ней, животному дикоглазому, и пошептал ей, успокаивая, затем гладя ее по телу, руки у него липкие и марали окровавленными потеками снежно-белую шерсть ее, пока не встала лошадь спокойно, а он затем повел ее обратно по тропе.

Умница девочка. Хорошая девочка.

Нигде тут лошадь не привязать, поэтому он обернул вожжами камень, а затем склонился к падшему человеку. Глаза его сузились, а потом взгляд его обратился к почве из страха чиркнуть по глазам трупа, незрячим луковицам, остекленело вперившимся в небо, и он схватился за лодыжки в сапогах и потащил тело, голова его без шляпы моталась из стороны в сторону, пока тело это не улеглось крестом на тропу. Он выпрямился, переводя дух, и оглядел землю окрест, сквозь марево линялую серость кварцитовых холмов и болота под ними, простершуюся золотисто-бурым, в хватке ее затаились притихшие столетья.

Он присел на корточки, и просунул руки трупу под мышки, и сцепил их, и воздел мертвый вес его себе на грудь, голова поникла да упокоилась у него на плече, и он пинал тащившиеся следом пятки. Танцорами-трупокрадами могли б они быть, с одеревенелыми конечностями под мелодию шептавшего ветерка, и, пятясь, он потерял равновесие. Лошадь нервно дернулась, и он рухнул наземь, все еще сомкнутый в объятье, а продырявленная голова уткнулась в него, и он отвернулся, а желудок его опустошился. Исусе. Он встал, и вытер рот рукавом, и начал сызнова, присев и тужась, покуда мертвец не встал, поддернутый, по стойке смирно, а потом он вновь нагнулся, и перекинул тело себе через плечо, и понес его к лошади. Труп уложил он поперек седла и посмотрел на сияющие сапоги мертвеца, затем склонился к бурьяну и выдрал горсть листьев щавельника и вытер о них себе руки. Повернулся и увидел, что за ним наблюдает черная собака.

Гончая Хэмилтона стояла поодаль, настороже подавшись вперед, хвост трубой, а глаза сужены и глядели не мигая. Койл топнул на нее, но взгляд свой собака не отвела. Он поискал глазами под ногами и подался к стене, где подобрал обломок камня. Вяло кинул его, камень отскочил в бурьян, а собака не сошла с места. Он подобрал еще один, видом что крупный клык, и вот он опасно отскочил перед гончей, и та убежала.

Койл приблизился к лошади, и взял поводья, и развернул животину, а когда снова глянул себе за плечо, собака вернулась. А ну пшла к окаянному. Койл вывел лошадь обратно через те ворота, в какие въехал Хэмилтон, и закрыл их, и поглядел на собаку, наблюдавшую из-за них.

Дождь прекратился, и он провел лошадь тропою под прикрытие деревьев, минутку постоял и послушал. Ох будьте, пожалуйста. Бодрый пересвист черного дрозда и все остальное — как и должно быть. Под сенью дерева срезал путь к холмам, неуклюжее это шествие, притихшее с обмякшим трупом, не положенным ни в какой гроб, кроме уклончивого воздуха, и обмыт он для погребенья своего лишь ихором из растворенных вен своих, а никаких плакальщиков, кроме этой черной собаки, нигде и не видать. Деревья расступились, и земля склонилась к Друмлишу, где подошли они к ручью, вода шуршала по камням, словно наблюдавшие шептуны. Лошадь он привязал и снял пиджак. Старый твид, ношенный и вытертый по краям, теперь настоялся на потемнелой крови. Он заметил, и выругался, и стукнул себя кулаком в челюсть. Дурила ж ты. Пиджак вымыл он в воде, и пятно ослабло, но осталось, и он его отжал и понес в руке, а потом повесил лошади в подпругу. Снова нагнулся к потоку, и черпанул пригоршни воды холодной и целебной себе в рот, и подвел лошадь и дал напиться ей, собака ж наблюдала из деревьев, а тело мертвеца свешивалось с лошажьих боков.

Они оставили реку и вышли на проселок, и Койл высунул нос из тени, и только-только сделал он это, до ушей его донесся колесный перекат, и он уловил взглядом, что из-за поворота слева медленно образуются какие-то очертания. Дыханье у него резко прервалось, и он повернулся и задом загнал лошадь в деревья. Из листвы наблюдал он за человеком, в котором узнал Харкина, чернолицего и бородатого: вел он мула и повозку к поселенью из белых домиков, что расселось дальше по дороге близ Миналека. Шествие это приближалось безо всякой спешки, Койл страшился глаз человека, тупо глядевших вперед. Лошадь зафыркала, и рука Койла дотянулась и обхватила ей морду, дабы успокоить животину, и сопеть она прекратила, и тут же человек тот оказался прямо перед ним, каждый шаг его — миг, растянутый во времени, словно вечность, в которой не жить ему. Иисусе, была бы прямо тут яма, так и забрался бы в нее. Дыхание его удавлено в глотке, но вот уж прошел человек мимо.

 

Изумрудная листва принялась редеть, и он вышел из-под укрытия деревьев в Минтикате, где земля сделалась мышастой. Стебли усыпанных цветками сорняков слабо лиловели по вересковой земле, и дождь падал холодно и непреклонно на эту топь, под низом черную и принимающую. По всему торфяному царству ни единой вехи для человека, и он шел, покуда не встретил сломанное дерево, белокостное и обугленное от давно отгоревшего пожара, когда в него ударила молния.

Тело он тащил с седла, пока оно не стекло под собственной тяжестью и не ударилось оземь так, словно кость треснула. Унылый взор старых холмов — наблюдателей события сего, да на ветерке дуновенье пота и крови. С неба слетела одинокая ворона-падальщица, вся в черном, посидеть на дереве. Бесстрастно поглядела она на это зрелище, обозрела бессловесный пейзаж и каркнула единственную ноту проповеди, прежде чем склонить набок голову и взлететь.

Койл присел на корточки, и сцепил руки с телом, и потащил его спиной к болоту, и повернулся, и руками покатил его вперед. Мертвые глаза крутнулись, затем утопли в темном саване воды. Он его подпихнул ногой и понаблюдал, макушка трупа слабо сияет, пока не слилась с пустотою воды. Он стоял, покуда тело не скрылось, и тут увидел, как из-за предела подает ему знаки одинокий сапог, и поднял он скелет палки из-под дерева, и дотянулся до пропасти, и подпихнул его. Буек этот остался, однако, маячить, и он подтолкнул его сызнова, но тот все равно держался на месте упорно. Дождь давил с неба все сильней. Он остался возле бочажины на коленях, земля промоклая, а глаза у него впали.

Не могу я перед собою прикидываться, никак не могу. Я это сотворил, вот и весь сказ.

Громадная тяжесть тучи откатилась назад, чтоб явить послабленье голубизны, а потом опять потемнело, и когда встал он и повернулся к лошади, никакого животного присутствия было уже не разглядеть на том пустынном участке болота, если не считать неумолимого взора гончей.

 

Сколько лошадь без всадника простояла на дворе незамеченной, никто сказать не мог. Она призраком вошла на конюшенный двор, глаза дикие, а бронзовая шкура пушится колючками. Белизна бабок ее заляпана грязью, а морда измазана кровью. Вызвали Фоллера, и тот пришагал из дому, черные сапоги сияют, а холодные глаза — в их бездвижном положенье улыбки. Вокруг лошади, бормоча, сгрудились работники, и кое-кто из них встревоженно поглядывал на человека в надежде, что он предоставит им какое-то заверенье или объяснение касаемо природы того, что лежало пред ними, но тот при виде лошади без всадника не проявил никакого чувства. В длинные ладони свои взял он голову зверя и посмотрел на алый гобелен, осмотрел плоть животного, нет ли где увечий, а когда ничего не отыскал, коснулся пальцем влажного вещества и заговорил себе под нос словами, что собравшимся были ясны, как день: кровь то была не лошадиная.

Джим стоял, вороша сено в сарае, когда в сумрак ступил работник.

Вернулась лошадь Хэмилтона, а всадника нету, да и кровь на ей, сказал он.

Джим воткнул вилы в сено и вышел наружу. Протолкался между людей, все крепче сжимая зубы. Руку положил он зверю на бок, и повыдергивал из шкуры колючки, и тихонько поговорил с кобылой. А когда развернул лошадь, увидел пиджак, свернутый под постромки, и нагнулся, и тут же узнал, чей это пиджак, и поразило его, казалось, громадной и мгновенной тяжестью. Толковали о поисковом отряде, а потом у плеча его возник Фоллер. Распоряжался он, не повышая голоса, после чего дотянулся поверх Джимовой головы, и взял пиджак, и развернул его. Расправил перед собою в воздухе, а потом зашагал к дому с находкою в руке. Люди отложили орудия свои и пошли к надворным постройкам за куртками, а Джим отвел лошадь в конюшню. Направил ее в стойло, и потер ей нос, и взял сена, и пристроил ей ко рту, и постоял, и походил взад и вперед, а когда вышел наружу, возле дома наблюдалось движенье людей. Он же направился в другую сторону, обнаружил, что ноги его бегут, и его пригнело чувством, что естественный порядок вещей соскользнул так, что уж и не поправишь.

 

Люди рассеялись веером вдоль той тропы, которую предпочитал Хэмилтон. Спереди медленно шел Фоллер, голова склонена, присматривался к знакам. Дерн был мягок и подавался под ногою. Где-то в миле от дома люди дошли до стенки и там посмотрели, как Фоллер склонился ко влажной земле, пробуя ее пальцами. Потом выпрямился и тихо заговорил с человеком по фамилии Макен, а тот развернулся — лицо истертое и надраенное, как сапожная кожа, да пустая глазница запечатана складкой плоти — и поманил в свою очередь еще одного из людей. Эти трое присели на корточки, и Фоллер показал на землю и суету следов. После чего встал и медленно пошел в другую сторону, и глаза его чиркнули по крови у стены, и кровавый разлив по траве, теперь уже размытый дождем. Он наклонился к камням и коснулся их пальцем. Макен тоже присел на корточки. Прочие остановились и стали смотреть. Фоллер показал на следы волоченья по траве, а потом выпрямился, и посмотрел на землю, и пошел, покуда не добрался до ворот и не остановился на полянке близ деревьев, где нагнулся и потрогал землю, и рука подцветилась кровью, а затем он свернул в ту сторону, и его двое пошли с ним вместе.

 

Уже падал вечер, когда люди ступили на болото. Дождь прекратился, и на вереске воздвигся столп солнца, словно бы утверждая свое право на эту равнину. Двое следовали за Фоллером, который то и дело нагибался ко мху, проверяя почву на следы, видя такое, чего не видели остальные двое, но те кивали друг другу, признавая способности третьего, сверхъестественные, говорили они, и позади него помалкивали.

Впереди, слышали они, лаяла собака, а затем возник и очерк гончей. Макен позвал ее, узнав, а от Фоллера ни слова, но взгляд его не отрывался от темного зверя, и он к нему направился, собака же лаяла увлеченно, словно в силах ее было заговорить непосредственно с исполинским человеком.

Позже, когда тучи перекатились и начала опадать темнеющая бледность вечера, они вытащили тело из трясины. Лошадь тужилась в упряжи своей, а засосавшая бочажина не желала выдавать тайну свою, цепляясь за труп, который медленно высовывался в каплющей своей черноте, на одинокий сапог накинута веревка.

Собака лаяла и вилась кругами между людей, стоявших у пепельного дерева. Воздух гудел от напряжения невыраженных взглядов, осознания уже того, что они, должно быть, имеют дело с убийством, а не с несчастным случаем, и шапки теперь долой из уважения к Хэмилтону, падшему их работодателю, у каждого мужчины, кроме Фоллера, кто шляпу свою оставил на голове и поодаль от мужчин присел на корточки с трубкою в одной руке и жестянкой в другой. Захватил щепотью немного табака и покрутил между указательным и большим пальцами, чтобы размять, затем примял его и терпеливо засосал в трубку, чтоб ожила. И лишь когда покойник лежал одеревенело на земле, подошел к нему и поднес руку к его лицу, бережно стирая слякоть с черт, на ресницы налип ил, а зубы замурзаны, и рот наполнен черною сочащейся жижей, и потер большим пальцем мертвецу по губам.

 

В доме Хэмилтона повисла тишь. Зажигали масляные лампы, шепотки вылетали не дальше дыханья оттого, что подступал Фоллер, пока шел через сени к восточному крылу дома. Галерея оленьих голов бесстрастно взирала, когда нарядчик вошел в гостиную, тени от рогов тускло цапали потолок.

Хэмилтон стоял перед огнем, и повернулся, и посмотрел на Фоллера. Был он бел и гол, только в кожаных шлепанцах да халате, болтавшемся неподвязанным, а в руках нянькал он чучело лисы. Фоллер потянулся зажечь масляную лампу и посмотрел, как старик шепчет животному на ухо.

То был один из Койлов, сэр, сказал Фоллер.

Хэмилтон прекратил шептать и поднял взгляд на нарядчика.

Что такое? спросил он. Голос у старика запинчивый шепот.

Ваш сын, сэр.

О, это. Понимаю. Вы с Дезмондом об этом проговорили?

Это Дезмонд умер.

Старик на него поглядел, не мигая слезившимися рыбьими глазами.

Понимаю. Жалость какая.

Лису он приподнял к лицу.

Не думаю, что мы станем по нему скучать, а, Лиска? Нам Дезмонд больше не нравился, правда же?

Фоллер подошел к серванту, и взял бокал, и налил себе скотча. Скрипнуло кожаное кресло, когда в него сел Хэмилтон, серая плоть пуза рыхло вывалилась ему на пах, и Фоллер посмотрел, как гладит он животное по голове.

Констебулярию я не впутывал, сказал Фоллер. Не намерен. И мое вам слово, я приволоку вам этого негодяя.

Хэмилтон склонил ухо к лисе, а Фоллер повернулся уходить, но старик снова поднял голову, и Фоллеру стало видно, что тусклый свет в глазах его оживился.

Лиска говорит, что ему хочется чашку горячего молока.

 

Она потянулась к нему, положила детку ему на колени — младенческая кожа теплая, и спеленатая детка с глазищами-блюдцами, и глядит снизу вверх на него, и палец его всею ручкой обхватила — самое малюсенькое чудесное живое существо из всех, какие он и видал-то когда, — и он тихонько запел детке на ухо мелодию странную в устах его, какую раньше не пел, но она ему явилась легко, словно он ее знал всю свою жизнь, и встал перед огнем он с деткой на руках, и тоже увидел лошадь, и потер ей морду ладонью, и она подошла и тоже ее погладила, и сказала слова, которых он не сумел разобрать, а потом у нее из ушей пошла кровь, мягкий плеск дождя по полу, и он ей сказал, чтоб осторожней с кровью, но она уже заструилась, падая на глину, и лицо у нее дикое, глаза немо вопят, а он на нее заорал и поднес руки свои к одному уху лошади, но потока остановить уже не умел, и она принялась на него кричать, и он теперь мог ее слышать, где же малявка, Колл, где ты малявку оставил, а он не знал, где оставил детку, и стоял, не ведая, ужас приковал его к месту, и он чувствовал, как сила ног его покидает, а лошадь смотрела на него горестно, и он задубел весь от холода.

Пробуждающееся его дыханье удушено немою тьмой. Нахлыв лесной прели в ноздри ему, и он упер глаза в беззвездную ночь. Тело его промокло и покалывало, а лежал он в лощинке, и затем сел, руки-ноги не гнутся, плечи колом после голой земли от холода. Башмаки подле него вымокли, а ступни подоткнул он под колени, и растер себе тело для тепла, проклиная потерю пиджака.

Скулу ему саднило, и он вспомнил, как брат его тем днем накинулся на него возле дома. Мужик в ярости. На глазах у Сары, а Джим его кулаком наземь свалил.

Тебя вздернут, сказал он.

Хрена с два. Никто ничего не знает, потому и не.

Ты совсем дурень, поди. Они твой пиджак видали. Ехать тебе надо.

Никуда я не поеду.

Не поедешь, так сгинешь, еще и не рассветет. Вали сейчас да схоронись где-нибудь. Ступай к Баламуту хотя б на эту ночь. Я присмотрю, чтоб за Сарой приглядели.

Ночь была тиха, и он прикинул, что уж давно перевалило за полночь, и в тишине этой слушал, как урчит у него в животе. Нащупал башмаки, и надел, и двинулся через лес. Шел дальше по тропе прочь от Карнарвана, руками обхватил себя, а под ногами земля темна, и все, чему суждено быть, обернуто в собственный свой мрак.

В лесу он услыхал движенье. Потреск веточек, и он замер как вкопанный. Поблизости шорох, а он не мог определить откуда, и дыханье у него прервалось. Он медленно опустился на корточки и присел, затаив во рту дыханье. Прислушался к тому, как в кончиках деревьев шепчет ветер, и услышал тупое биенье сердца у себя в ушах. Протянул руку к земле, похлопал полукругом по лесной подстилке, не подвернется ль годная палка, но зацепиться там было не за что, а шорох подобрался ближе, и он закрыл глаза, накрепко их прижмурил, а когда открыл снова и прислушался, в ночи ничего уже не было. Он ждал и сидел тихонько. В уме видел он свою жену, и детку свою, и детку, что ждала только сбыться, и подумал он обо всех неурядицах, что им перепадут, и встал он. Поглядел на гребень Бановена, урезанный черным, да на холмы, темно-безымянные за ним, и повернул назад к дому, туда, откуда пришел.

 

Росшая луна подмигивала ему сквозь деревья, и лес начал редеть. Дождь падал бусинами, и он съежился от него и надеялся, что уступит, но тот не проявлял подобного намерения, и его вскоре скрутило кашлем. Он наткнулся на тропинку и двинулся по ней почти безглазо, и, наверное, час миновал, пока не приблизился он к притяженью Карнарвана, к растущей его незнакомости, и встал под лиственницы, на которые взбирался в детстве, и воззрился на поле, которое, считал он, знает, а разница в нем, полагал он, была не в растянутой поверх него ночи, а в том, как он теперь на него смотрел, и он вышел на колею знакомую и пошел по ней. Темно на колее, темно под буком, вышел к излучине и встал, слушая ночь, что тиха была, запах земли и древесного сока, и дальше пошел он, вверх по склону, что подпихивал старую обваленную стенку, вечный звук камней, перевертываемых в потоке, камней, с которыми возился он ребенком, а потом унюхал он это, тяжесть его в воздухе, и потом пришел к нему и увидел то, что было домом его семьи, и лежал он перед ним в угольях.

 

Далече идти еще до рассвета, а человек Фоллера уж с ног валился. Устал он мокнуть, и от суматохи того вечера весь измотался, и ждал долго после того, как ушли они, хоть еще и озирался убедиться, что никто не смотрит, а потом взобрался на телегу. Поднял просмоленную парусину и убедился, что там сухо, и положил ружье обок себя, подоткнул немного соломы и лег спать. Во снах его, что пришли глубокими и многообразными, у него не отпечаталась фигура Койла, который подошел к дому дерзким обликом своим, да и не слышал он, как Койл пинал обугленные остатки того, что было домом его, в поисках костей, которых там не оказалось, и когда достиг он удовлетворенности, что так оно и есть, повернулся уходить, и тут увидел деткину ленточку, сложенную аккуратно в несколько раз там, где раньше была дверь, ленточку некогда беленькую, а теперь закопченную до серого, и подобрал ее, и подержал так, словно была она живою частью дочурки его, и сунул себе в карман, и пропал после этого в ночи.

 

В дверь забарабанили, а потом содрогнулась она от грома пинков, и, будто всосало ее громадным порывом ветра, слетела она с петель. Мужчины потемнили собою дом, а женщины визжали, дети хоронились головками под опекой их матерей, но Джим не промолвил ни слова. Мужчины схватили его и выволокли, бьющегося, из дому. Снаружи поставили его перед темным очерком Фоллера, чье лицо вспыхнуло на свету, когда Макен шагнул к нему ближе с плюющимся факелом, держа в другой руке секач для подрезки соломы на крыше, зубцы сияли, словно заточенные зубы. Фоллер взял факел и посветил им Джиму в лицо.

Показывай мудня, сказал он.

Джим поежился, но хватка на нем стиснулась, и он нахмурился Фоллеру, который в ответ сверкнул ему улыбкой. Подался ближе к человеку.

Нет? У нас тут кое-кто разговаривать не хочет.

Он схватил рукой Джима за воротник, и подтащил его к боку дома, и швырнул его наземь ниц, а сам зашел за него и вогнал колено ему в спину.

Веревку.

Из дома двое мужчин принялись выволакивать женщин наружу. Фоллер заорал им. Засуньте их обратно да закройте дверь.

Джима он захватил за руки, пока те неловко не изогнулись у него за спиной, разжал ему сопротивлявшиеся кулаки, пока не растопырились пальцы. Текуче обвязал одной рукой веревку вокруг обоих больших пальцев, а потом затянул творенье рук своих, сводя пальцы вместе. Он встал и за рубаху вздернул Джима на ноги. Подвел его к дереву, а потом смахнул с его рубахи пыль. Макен стоял обок и смотрел, как Фоллер накидывает веревку. Та извилисто обогнула древесный сук, и он натянул ее и отдал конец Макену, который подозвал еще одного из своих. Оба они взялись за веревку, и он им велел тянуть. Руки у Джимы неестественно вывернулись за спиной, вой из уст его, и связки рвались, покуда почва уже не встречалась с носками его.

Фоллер встал перед ним, затем подался ближе и заговорил.

Где мудень?

Голос его звучал тихо и знакомо, и они молча ждали, чтобы человек заговорил, а когда он не стал, Макен обогнул Фоллера и взметнул кулак подвешенному в лицо. Джим взвыл, когда тело его скорчило, а Фоллер повернулся и посмотрел на Макена так, что другие мужчины на шаг отступили. Фоллер постоял неподвижно, затем сунул руку в куртку и вытащил трубку. Посмотрел на человека, перед ним подвешенного, оскаленное лицо его мерцало при свете, и вытащил из куртки жестянку, и принялся сощипывать табак. Примял его в чашке трубки, и поднес мундштук к губам, и прикурил, и медленно затянулся, причем дым клубился в ничегошный тот свет.

Так, произнес он. Дай-ка я расскажу тебе кой-чего.

 

Бежал он, сердцем иззубренный и до кости промозгший, исступленно через поля, кустарник и терн драли ему одежду и глубже царапали тело, а он не замечал дождя, шипевшего на листве. Холод глодал его беззубо, но медленно утомляя, и думал он о теплом, об огне, на какой опереться, о чистом проблеске горячей пищи.

Он уже совсем вышел к тому месту, где стоял братнин дом, когда услышал сопенье стреноженных лошадей, и продвинулся еще чуть вперед, пока не донеслись тихие голоса. Вот грубый лунный свет, и он поглядел. Посреди раскинувшихся веером факелов собранье мужчин и среди них высь Фоллера, а он подобрался поближе, пока не разглядел фигуру под древесным суком, в двух футах от земли и вздернутую на веревке. Руки вывернуты назад к плечам, суставы, как видно, выкручены, а голова поникла, и тут он увидел, что человек этот подвешен за большие пальцы. На него налегали двое, говоря что-то, а в руке Фоллера он увидел очерк кровельщицкого секача, и лишь когда один из тех сделал шаг назад, увидел он лицо висящего и осознал, что это брат его.

 

Сверху навалились на него вопль ума и ночь, несущееся тело его сплошь локти и колени, старавшиеся отбиться от калечившей тьмы. Из пропасти скелетные пальцы деревьев старались ущипнуть его за лицо, пока бежал он от ужасов того, что видел, терновник, словно ведьмины когти, драл его за тело, и он сражался с ним в слепой ярости. Дыханье у него застревало колючками в груди на каждом вдохе осколком стекла, и все дальше вперед рвался он, сквозь кусты и подлесок, и вниз по крутому склону, пока что-то не поймало его за башмак и туго не прижало, а почва не потянулась к нему, и рот его не ударился жестко оземь. Боль, как опаляющая вспышка молнии, добела раскаленная, и гром грянул в ушах у него, и покатился он вниз по земле слабый и ни к чему не пригодный, пока не улегся оглушенный, дыханье лихорадочно, почва у лица влажная, и остановил его облик брата, свисающего с дерева, словно какой-то Христос, сломанный и озаренный среди теней, и увидел он облик Фоллера, человека, шагнувшего вперед с кровельщицким секачом в руке, орудье легко покручивалось между пальцами и большим пальцем, шагнул вперед к сломанному человеку, и тошнота сразила его, и сотрясся он глубоко от кашля. Держало его кашлем сколько-то, пока не мог он уже больше трястись, и лежал промокший во влажных объятьях горя, луна за ним наблюдала сквозь серую вуаль, а потом он вновь поднялся, взбираясь в пасть тьмы.

 

Дом Баламута стоял золотой в заре, одинокий светоч на перевале у вершины холма. Друмтахалла это место. Вообще никакое не место, а если и место, то и козе не годится. Ниже широко раскинулся лес Мишивин, все еще погруженный в ночь, куда Койл вернулся, идя одеревенело, покуда не добрался к старику под дверь. Постучал в нее кулаком и услышал царапанье босых ног, а затем дверь чуть приоткрылась. Зыркнуло глазное яблоко, а потом дверь распахнулась широко, и перед ним встал Баламут, маленький и квадратный, с лицом, вытесанным из камня так, словно сам он его вслепую и вытесывал, и протер глаза свои ото сна, чтобы понять, кто это тут.

Заходь, чего уж.

Баламут потыкал в сгребки и навалил на них немного растопки, и Койл на коленках подобрался к неохотному пламени руками. Баламут посмотрел, как дрожит он, и велел ему скинуть мокрое, а когда он так и сделал, бросил ему одеяло.

 

Баламут смотрел, как он спит. Бездвижность на лице его, что давала ему увидеть Койла мальчуганом, каким он в свое время был, тихую его сосредоточенность, что неуклонно преобразилась в то же лицо, что и у отца его. Темные пещеры глаз их, выдолбленные языком ветра. И пара их, когда умы их вцеплялись, упрямые, как льющий дождь. Выволакивал тело Койлова отца из реки Глиб. Сморщенное тело его, и жизнь из него давно ушла. Пришлось веревку на тело накидывать. Хорошо, что мальчишке не привелось ничего этого видеть. Даже то, что увидел он, уже скверно.

Он глянул в окно. Свет низкий, и дождь падает, как ропоток. Дождь, который ничего не знает, кроме притяженья земли. А земля принимает его тихо.

 

Койл проснулся и увидел, что Баламут на стуле у стены за ним наблюдает. Твердые слябы скул на нем.

Баламут кивнул. Голодный?

Голос его тих и знаком.

Ну.

Койл оделся в свое вогкое и вышел вслед за Баламутом наружу. Из торфяников, что скатывались вниз к лесу, поблескивая в занимавшейся заре, кулаками торчали камни. За домом крутой склон, и они пошли по нему туда, где паслись телушка с теленком. Баламут подошел к теленку, и пожелал ему доброго утра, и обвязал ему вокруг шеи веревку и затянул, как будто чтоб его задушить. Животинка встала, упершись ногами врозь, а вены у нее на шее набухли до толщины пальца, Баламут же шевелился споро и опытной рукою выхватил ножик, и поднес его к вене у основания телячьей шеи, и сделал надрез. Животинка уступила свою кровь — жидкость стекла в бадейку, что держал он другой рукой, а когда ее стало хватать, он протянул сосуд Койлу. Открытую рану сощипнул он большим и указательным пальцами и прижал края, а потом из пояса своего извлек булавку и протолкнул ее, все время тихонько разговаривая с животинкой и зашивая рану ниткой.

Кровь он вскипятил с овсянкой, и они поели начерненного рагу из треснутых мисок, а в голой каменной комнатке не раздавалось ни звука, кроме работы их челюстей. Закончили они, когда старик заговорил.

По виду в глазах твоих, я бы сказал, что ты чего-то натворил. Надеюсь, не пошел ты да не угробил кого.

Глянул в лицо перед собой, с черным под глазами от усталости.

Я собирался его только стукнуть.

Баламут вздохнул. Я тебя хорошо знаю, но, боюсь, лучше мне будет не знать ничего. Не ведаю, куда ты, но, если кому от закона сбегать, я б себе добирался в Дерри, где легче спрятаться.

Ни от какого закона я не сбегаю.

Тогда чего ж бежишь.

Так кой-чего еще.

Баламут и дальше не отводил от него взгляд, и Койл повернул голову. Фоллер со своими, сказал он. Джима они тоже скверно зацапали.

Старик выпрямился, и отставил миску, и вперил немигающие глаза прямо в человека помоложе, сидевшего перед ним.

Знаю я, что за человек это Джон Фоллер, и знаю, что творил он, как говорят, и, если там дело так и обстоит, от него не сбежишь. Поэтому я б тебе предложил распрощаться пока с этим местом и пуститься прятаться в Дерри, а то и еще дальше, насколько сможешь на юг, или же в Глазго переправиться ненадолго, потому что связываться с таким не стоит. Вовсе не стоит.

Я смотрел и ничего не делал, сказал Койл.

Когда Джон Фоллер мальчонкой был, известно стало в какой-то раз, что он бечевкой язык лошади обмотал да и вырвал его начисто с корнем.

Койл прямо посмотрел на него. Я к тебе только переночевать зашел. Сара на сносях. Еще одна малявка будет. Я возвращаюсь, вот чего.

Нравится тебе или нет, но разлуке быть. Если тебе семью подавай, так за ними всегда послать сможешь откуда-то еще, но вот если с Джоном Фоллером на тропе войны встретишься, от тебя мало что останется для жены-то.

Койл долго на него глядел. Ладно, сказал он. Я тебя слышу.

 

Что-то в жилище Баламута напоминало ему о доме, в котором вырос. Светом с пылинками припорашивало комод у дальней стены. То место, куда он стул свой ставил. Он подумал про тот раз, когда в дом влетела птица. Паника, бессмысленная в ее трепещущих крыльях. Рассказал о том Баламуту.

Сдается мне, то воробей был, хоть точно и не могу сказать. Мы с Джимом по полу от хохота катались. Птица билась обо все в комнате, посмахивала посуду глиняную с полки, в окошко врезалась, а ма на нее орала, и старикан наш за ней гонялся, погоди-ка, мы ее споймаем, вот ей-же-ей, тише давай, а ма знай себе орет: просто убей ее, будь добр, да с глаз убери. Он ее голыми руками поймал, так-то, лицо у него все пустое и сосредоточенное, дышал ровно, по шажку за раз, и птица ему сдалась, и он ее чашкой ладоней накрыл, только голова да клюв из его сомкнутых рук торчали. Вынес ее из дому да отпустил.

 

Солнце шло смутной дугою по шерстяному небу. Перед ним бескрайне расстилалась сырая умбра, охромевшие горбы гор в серебряной чешуе да та высокая морена, густеющая до сердитых голов черноты. Шагал он мимо безглазых скал, зелено-меховых и крапчатых от дождя. Одеяло Баламута на плечах, а в башмаках мокро, и окаянная почва вся промокла и в колдобинах, да еще и утыкана цветущим вереском, от которого никому никакого проку. Даже не знаю теперь, куда иду. Куда-то за Друмтахаллу. У этого места даже названия своего нету.

От ветра одежа у него на спине просохла, а в легких полно стало кашля, воздух из них выжимался, как из мехов, что всякий раз его останавливал, и саднил он потом весь, и едва держался на ногах. С запада, где он мог разглядеть Дунафф, морское побережье серебряной ниткой, лениво накатила низкая туча, и опустилась морось, а он прятаться не стал, ибо деревья были редки и далече друг от друга в этих проклятых краях. Остановился у ручья, и нагнулся к бурой воде, и набрел на то место, где овца улеглась помирать, падшие кости ее не потревожены, а череп щерится себе вверх, и немного посидел он, встретившись с этим пепельным безглазым сосудом, вневременным памятником той мимолетной жизни, кою некогда содержал в себе.

Ходьба стала его путем, и он не обращал внимания на голод, и смотрел, как земля отвертывает спину свою от солнца. Чистая тьма еще где-то в двух часах, а он уже не думал ни о чем другом, кроме как о еде. Холмы скатывались вниз, и в фиалковом свете углядел он сельский дом, слабо и тускло белый на ляжке горки. К нему и направился, пока не подошел близко, а потом пригнулся пониже и сорвал камышину пожевать. Понаблюдал и не заметил вообще никакого движения, но услыхал крики детворы из-за дома, и подождал. Сумерки настоялись покрепче, и он подкрался к домику и скользнул задвижкой, открывая дверь хлева. Спекшийся запах плесени и паутины, да высокий хребет торфа, да лошадь сопит. Он пошарил вокруг, нашел какой-то овес. До пояса ему высились тюки соломы, и он залез на них, и лег, и укрыл себя. Сон упал на него быстро, темный и без грез, а просыпался он время от времени под шаги снаружи и потом задремывал опять. Вот проснулся и понял, что кашляет, и закопал предплечье свое во рту. Перед ним медленно открылась дверь. Детка.

Туда, где лежал он, падал малый свет, и перестать кашлять он не мог, и она увидела, где он, и встала перед ним, все личико сплошь сопли и грязь, да в глазах бесстрашное любопытство. Повернулась и выбежала, и он проклял свою удачу и не шевельнулся, но фигурка вернулась к двери с еще одной. Первая детка подошла, и он поднял голову, и скорчил рожицу, и оттопырил ушли, а детка хихикнула, и он приложил палец к губам, и шикнул на нее, и улыбнулся, и она улыбнулась в ответ и тоже приложила палец к губам. Другая детка повернулась и пропала, и он понял, что теперь ему нужно уйти, но не успел и шевельнуться, как услышал снаружи шаги, и в дверях уже полный силуэт мужчины. Мужчина увидел чужака и выпустил вопль, что вышел полуприглушенным от страха и удивления, а когда Койл подскочил, человек потянулся к вилам у двери. Очерк перед мужчиной вскочил и свалил его наземь, биенье конечностей, и вот уж Койл выпрямился с вилами в руке. Подошел к лошади, и пошарил, нет ли седла, и нащупал его вслепую, и потянул за него. Что-то лязгнуло, когда оно упало, а от мужчины донесся слабый стон, и Койл бросил седло валяться там и вывел животину, которая, как увидел он, оказалась пони, и направил ее вокруг упавшего и вон из амбара. Затем остановился, и повернулся назад, и нагнулся над мужчиной, и взял его шляпу, валявшуюся на полу, и надел ее себе на голову.

Я тебе отплачу.

Он встал во дворе и сел верхом на пони с разбегу. Животина была кожа да кости, ребра впились в него, и он потуже сжал колени. Детка смотрела на чужака, но уже не улыбалась, и он почуял, как широко раскрытые глаза ее бурят ему спину, когда стукнул лошадку пятками и скрылся в вечерней тьме.

 

Всю ночь ехал он верхом на пони, руки сцеплены на тусклом тепле животины, ум соскальзывал в дремоту. Не было у него имен для тех мест, по которым путешествовал он, ибо не шествовал он ни по какому пути, человек, торящий собственную дорогу сквозь пустоши, по каким никого не заботило ступать, донеголское болото раскинулось свивальниками безразличья, насколько в потемках хватало глаз. Луна боролась с тучами, и медленным был труд ее в том нимбовом свете, животина нестойка на мху, изъязвленном ямами, и не проявляет ни малейшего намерения делать то, к чему ее понуждают. Заколдована, должно, ибо держала правее, а не прямо, или же давала понять, что сама себе хозяйка и намерена описывать некий громадный круг по неведомым вселенским причинам.

Луна скользнула за облачную стену. Вокруг него земля, скрытая пеленами нескончаемой черноты, как будто вывернули ее наизнанку, и глаза его надсаживались в немую пустоту, но за что было там зацепить глаз, холмы под накидками своими незримы, звезды все пали с небес в этом бесовском бессветье. Двигался он дале в надежде и решимости, а когда полило, крепче обнял животину и помолился, что едут они в нужную сторону. Пони сбавила ход, а затем и вовсе остановилась, и он пристукнул ее пятками по легким, и она вновь пошла, с неохотой переставляя ноги, а потом опять остановилась, и он с ней еще немного посражался пятками. Мир безмолвен, только лошадка дышит, да ветер вздыхает, да еще он костерит клятую темнотищу.

А потом луна выпросталась из туч, и в почти-свете сумел замерить он расстоянье от линии холмов, где они оказались, и насколько далеко сбились с пути. Пони по-прежнему вело правее, а он все гнул ее прямо, но ум у него отплывал, и его забирало сном, а потом он встряхивался, просыпаясь, и оказывалось, что лошадка возобновила свой странный правый ход.

Он костерил животину полубезумной, что и было правдой, а усталость начала сильней его гнести, поэтому в сон он проваливался всякий раз на подольше. Ломаным узором складывались осколки лиц и шептали, говоря на языках, каких он николи не слыхал, кроме как в уме человечьем, и ему удавалось не падать с животины, руки цеплялись крепко, но вот наткнулся он на загражденье и, вздрогнув, проснулся. Оказался на промокшем вереске, а пони в нескольких шагах. Он встал и подошел к животине, но удрала она иноходью, и он гнался за глупой тварью и поймал бы ее, кабы не бочажина, куда провалилась у него нога, а когда ногу он себе освободил и погнался за пони опять, та выказала собственные свои намерения, в кои не входил этот предполагаемый новый хозяин. Животина истаяла во тьме, а он распахнул глаза пошире, но видеть там было нечего. Его переполнила ярость, и он сызнова отругал животину и прислушался к движенью, но вообще ничего не услышал, кроме порханья мотылька, кружившего у самого его лица, ветерок вихрился порывами, и он повернулся и двинулся дальше пешком, борясь с позывом уснуть. Башмаки он снял и понес в руках, а чтобы согреться, пустился бегом.

К востоку пламя на окоеме, и по утреннему воздуху разбросало птичью трель. Местность клонилась книзу, и шел он по склону, покуда не набрел на тропу торфорезов. Немного погодя видны сделались деревня и густая купа деревьев.

 

Баламут примостился высоко на скальном карнизе в свете зари, читая окрестность, словно некая птица-невидаль, ссохшаяся и без перьев. Закурил трубку и пососал ее, потер глаза. С краю леса Мишивин явились они. Шесть темных очерков вынырнули из-за деревьев, а затем шестеро слились в три, когда люди, по его прикидкам, сели на лошадей. Он смотрел, как они гуськом подъезжают по гребню холма, и увидел, как шествие это ненадолго остановилось, когда вожак спешился и склонился к земле. Ветер тихонько пел по перевалу, и он посмотрел, как дым от трубки его кружит под ним, а затем пяткой ладони пригасил табак.

Некто внизу вновь сел на лошадь и поехал дальше. Баламут сунул трубку в карман и стал смотреть, как это шествие движется к нему. Ветер гнул кончики бурой травы, и очерки стали безмолвными мужчинами. Одеты были они к дождю, на спинах непромокайки, и обок каждого по долгому рылу мушкета. Два лица из них он не ведал, а вот первого мужчину признал по размеру его тулова и цилиндру, что был на нем, и присмотрелся он, как человек этот сидит верхом иначе, нежели другие, деля изящество со своею животиной. Баламут сидел тихонько и смотрел, как люди подъехали, и остановились у входа на перевал Друмтахалла, и свернули вправо и круто вверх на тропинку, что узко вела к дому, принадлежавшему, как он это знал, ему самому.

Взглядом проводил он спины людей, и глаза его уперлись в вожака, кто резко остановил лошадь, а затем выкрикнул, не поворачиваясь, голосом, ясно зазвеневшим.

Ты оттуль спустишься, старик.

 

Родилась я в непогодь, так-то, поэтому и ждешь такого. Нету неба такого голубого, что б не темнело, да и тучи не видала я, что б не несла в себе дождя. Так оно устроено. В последний раз видала я Колла в тот день, а потом той же ночью поздно его пришли искать Фоллер и его люди. День-то начался, как почти все они. Помню, бухта спокойная была насмерть, как будто ничего ее не тревожит, и я подумала еще, что́ за лето нам выпадет, повторится ль опять то прежнее, когда коровы все отупели в полях, всё из-за жары да слепней этих. Отупели все, ей-же-ей.

А после дождя дело было, так-то, и гляжу я в окошко, а там Коллов брат Джим по склону подымается сказать мне что-то нехорошее, а я вышла ему навстречу, а тут уж вижу, с ним и сам Колл. Я его и вовсе не приметила, а Джим как давай кричать да с ревом руками Коллу шею обхватил, и лицо у него при этом такое, будто он сам бес нечистый, весь красный да плюется. Никогда я прежде его таким не видала, а Колл ему ни слова не говорит, стоит просто, руки свесил да глядит на него мертвоглазый, глаза мертвые вот как есть.

Они как два разных человека были. Все те годы, что мы с Коллом гуляли вместе, да те несколько, что я за ним замужем была, и никогда я его таким не видала. Джим его наземь толкнул, а Колл встал, и тут ему вожжа под хвост попала, и они давай драться, а у меня дитё на руках да как давай плакать, и мне пришлось наземь ее поставить, подбежала к ним, так-то, но меня один из них наземь сшиб, не знаю который, а когда поднялась я, все уж и кончилось, Джим пошел прочь, руками за голову держась.

Никогда не забуду я Коллово лицо в тот раз. Кровища на нем, все грязью измазано, так-то, и остановился он и посмотрел на детку, что стояла и плакала у двери, да повернулся ко мне, и взгляд тот — ах, да мне по самому сердцу как бритвами полоснули. Взгляд у него такой я лишь раз прежде видала. Еще до того, как сошлись мы с ним, когда он был еще мальчонкой, — в тот раз, когда отец его убился и тело его выволокли из реки Глиб. Он лошадь спасти пытался, которую юнец Хэмилтон напугал да в воду загнал. Говорят, мальчишка напугал лошадь тем, что из пистолета выстрелил, с которым игрался. Колл сбежал, как увидал, что произошло, — глядел, как оно все творится, так-то, — и, говорят, в ту ночь домой так и не вернулся чисто от потрясения, ночь провел в лесу сам по себе, а потом пришел домой наутро, сам собою еще ж ребятенок был.

Поговаривали, Фоллер спустил бы тому мальчишке Хэмилтону с рук и убийство, от того никогда ничего хорошего не жди, так-то. А еще баяли, Фоллер ему больше папка, чем собственный его отец, что мать его, когда жива была, больше времени с Фоллером проводила, чем полагалось, но я про это ничего не ведаю. Фоллера, бывало, по многу месяцев кряду не было, и никто не знал, куда он отправился. А когда возвращался, мальчишка Хэмилтон за ним собачонкой бегал.

Знаю я только, что в голове у Колла то дело у реки так никогда и не закончилось. Он-то, конечно, всегда из кожи вон лез, лишь бы на Хэмилтона не работать, пускай даже для этого на целое лето уехать на заработки надо. И вечно ссорился с Джимом, чего это ему не зазорно в поместье работать. Но все равно Колл никак Хэмилтону поперек не шел. Не такой он был человек. Вообще не такой. И потому так сбило с толку, когда Хэмилтон захотел нас выселить. Так и не сумела я до причины докопаться.

 

Будь как дома, старик. Садись.

Фоллер взял стул от стола, и Баламут сделал, как велели, потянувшись к другому стулу с медлительностью в костях. Горло ему перехватило, а взгляд не отрывался от того, кто выпрямился перед ним на сиденье.

Скудный свет в комнатке, чтоб видеть. Баламут сощурил глаза и разобрал в тени у двери Макена, углядел, что у того единственный глаз уставлен на него, а у окна очерком стоял другой, чье тулово загораживало то немногое, что попадало сюда от света, человек, ему не знакомый, руки сложены под низко приспущенной касторовой шляпой.

Фоллер сидел, глядя на Баламута, уперев язык в нижнюю губу. Потом провел по усам, длинно нависавшим надо ртом, и улыбнулся.

А ты знал, старик, что ирландцы никогда городов не закладывали? Ни одного не заложили города. Спорить могу, что не знал. Но это правда. Сюда приходили датчане и норманны, сводили ваши леса. На тех росчистях они ставили все до единого ирландские города, что ныне существуют. Самим и строить их приходилось. Дублин, Уэксфорд, Уиклоу, Лимерик, Корк. За все это спасибо нужно сказать датчанам. Возможно, сам ты никогда их не видал, коли тут вот эдак застрял, старый валун на этой горке. Но могу тебя уверить, старик, датчане потрудились на славу. Особенно в Дублине. Ты ж Дублин повидал, Макен? Согласишься с тем, что это прекрасный город?

Человек у двери хмыкнул, а потом подошел к очагу и харкнул в него. Глаза у Фоллера теперь заплясали, а язык вновь упирался в нижнюю губу, и когда говорил он, голос его покачивался от веселости.

Датчане да норманны и дороги вам построили. Ирландцы никогда ни одной дороги не проложили. Только представь. Тысячи лет трюхали под дождем да по грязи, туда и сюда, взад и вперед, босиком, по колено в коровьем навозе. Медленно, должно быть, ходить было по этим вашим первобытным тропам. И никто ни разу не подумал обустроить дорогу. Вам и с этим помогать нужно было, а?

Фоллер повернулся к молодому человеку у окна и велел ему выйти к лошади и принести веревку. В комнатке посветлело. Затем он развернулся обратно и взглянул на старика.

Да и про строительство вы не сказать что много знаете. Жили себе в своих хибарах из глины да веток. Тысячи лет так жили. Но это же едва ль можно жизнью назвать, а, старик? Вам нужно было показать, как настоящую крышу над головой закрепить. Я все это к тому, что вами нужно руководить.

Фоллер встал со стула и склонился к огню. Взял кочергу и протыкал ею в торф, протянул к пламени руки и медленно их потер.

Как задумаешься об этом, старик, так хочешь не хочешь, а спросишь себя, что же ирландцы делали все эти годы. Вообрази. В каком бы состоянии вы были, предоставь вас самим себе. Вам и впрямь нужно над этим поразмыслить. Подумать о развитии житейских удобств. Что ж, я скажу тебе, что вы делали, старик. Стояли себе под дождем с коровьим навозом до подмышек. А мир ссал вам на головы. Ютились в своих промозглых лесах. Возились в своих деревянных хибарах. Крали коров друг у друга, а потом друг друга за это убивали. Это ж нельзя назвать цивилизацией, правда, старик? Нет. Думаю, нельзя.

Вернулся Гиллен, и закрыл за собой дверь, и подошел к окну, где туловище его задавило даже тот свет, что был. Фоллер уставился в слезившиеся глаза Баламута, увидел, что они осветились теперь чем-то иным, нежели то беспокойство, какое он заметил в них раньше, увидел, что это ужас, и посмотрел, как старик трет себе руки под столом. Снова уселся на стул, и голос его притих до шепота. Он подался вперед, словно бы одаряя старика доверием.

Нужно сказать, оно для меня никакого значения не имеет. Но ты ж усек уже. Я это к тому, что вам всегда нужна была помощь. Требовалось руководство. И знаешь что, старик? Я здесь как раз для этого. Направить тебя. Показать, что есть что.

Фоллер окликнул Гиллена и взял у него из рук веревку, положил ее на стол. Комнатка замолчала, только огонь себе потрескивал. Баламут отвернул голову от взгляда Фоллера и натужно кашлянул в ладонь. Затем тихо заговорил.

О чем это все? Ты настолько же отсюда, что и любой другой. Ни капли чужеземной крови в тебе.

Фоллер выложил руки плоско на стол и подался ближе к Баламуту.

Я не как ты, сказал он.

Поднял длинный палец и побарабанил им себе по лбу.

Я думаю не так, как ты.

Он встал и повернулся к своим людям.

Дайте-ка мне пару минут наедине со стариком. Я помогу ему, покажу то, что имею в виду под руководством.

 

Он подошел к речке, лопотавшей по камням, она падала и упокоивалась в заводи. Тело его отупело от голода, и он лег на бережок, ложе из папоротников ждало, развернувшись принять его, поникло под его тяжестью. Лежал он на боку и смотрел на воды, стеклянистые у берега, глядел глубоко в вихрящуюся заржавленную заводь. Ум у него проседал, ибо больше чего угодно хотел он спать, и он соскользнул в дремоту, успокоенье дальних голосов и прекращенье времени быть.

Проснувшись, он немного посидел торчком, размышляя, начал принимать то, что ничего уже не исправишь, и склонился над речкою, и окунул в нее руки. Быстрый холод, и он ополоснул им лицо, и протер глаза, и воззрился в заводь. Пошарил вокруг, и отыскал сломанную ветку, и содрал с нее мертвую плоть, и нашел камень, и заточил палку до пики. Перегнулся с берега, и затаил дыхание, и медленно пронзил поверхность воды, глаза не отрывались от жидкой тьмы. Подождал, и ничего не увидел, и начал подумывать о сне, и встал, и встряхнулся, чтобы проснуться. Походил по берегу быстрыми кругами, и похлопал руками, и опять облил себе лицо водой, а потом встал с пикой на колени ждать.

В поверхности увидел он себя, и бережно проткнул ее пикой, и увидел подле себя брата своего юнцом, вдвоем они склонялись и тыкали палками, а потом Джим вытащил к поверхности извивавшегося угря, и он теперь подумал о брате и поморщился. Почему я ничего не сделал? Мог бы что-то сделать. Мог бы дождаться и хотя б его срезать.

Он ждал и наблюдал, вода медленно вихрилась, а потом решительно вогнал вниз палку. Залегавший на ложе дна угорь стал сломлен, и его, супротивящегося, на сушу выволокли, гада изгибистого, сребробрюхого. Сбросил он его, красивого да жирного, клыки его цапали воздух. Тело намаслено и поблескивало, им существо встряхнулось от смятенья своего и ринулось к воде, как будто заработало какое-то соображенье поострее простого инстинкта, и он дернул его за хвост и закинул глубже на берег. Дотянулся, и сжал кулак на шее существа, и взял камень, и стукнул его. Форма головы держалась прочно, а вот тело ускорилось судорогами, и он сел на траву и смотрел, как жизнь его покидает.

Ножа разрезать нет, и никак не съесть, кроме как сырым. Он сел на валун спиною к деревьям и вонзил зубы в мясо. Плоть во рту у него жесткая и маслянистая, и жевал он ее медленно. А потом услышал, как за ним хрустит человек, тот, кто все это время за ним следил, и он потрясенно повернулся и уже изготовился бежать, угорь свалился у него с колен, но он заметил, что человек этот просто улыбается, и потому Койл поймал себя на том, что просто встал.

Чужак был невелик, макушка его едва доходила Койлу до груди. Голова у него казалась слишком маленькой для плеч, а уши слишком маленькими для головы, сидевшей на плечах гладко, как яйцо. Ухмылялся он кривозубо, а в руке держал суму.

Пытаетесь меня напугать? спросил Койл.

Не видал я раньше, чтобы взрослый человек так угря ловил, и уж точно не видал, что он его так ел, как вы это обустроили.

Огонь дома забыл, так-то.

Чужак повел головой и показал себе за спину, в лес.

Пойдемте со мной, если хотите его приготовить. У меня там домушка.

Койл встал и посмотрел, как чужак скрывается за деревьями.

Окликнул его. Мы возле Балликаллана?

Голос из-за деревьев донесся до него со смехом. Балликаллан? Сильно не туда забрели. Тута у нас Минадерри.

Я уж и вообще не знаю тогда, где я.

 

Тропа тропою не была. Чужак правил путь как бы произвольно, зигзаг шмыгающих ног замирал и встречался со мшистой подстилкой, где собирал он бурые грибы и совал их в суму. Койл шел за ним, угорь в руке ссутулился, и заходили они все глубже в лес, достигавший их свет слабнул, а речка уже слышалась глухо. Над головою птицы хлопали крыльями и усаживались, и он слушал, как парочка их ожесточенно щебечет, и ему было интересно, кто они, и он остановился и всмотрелся в ветви, а когда огляделся вновь, чужак пропал. Он двинулся дальше, но никакого человека там было не видать, и он вперялся в сумрак, лес не предлагал ни какой тропы, ни какого человечьего очерка. Он прошел дальше, и остановился, и повернулся, и посмотрел на угря, и откусил от него сердито, и стоял, жуя. Двинулся было обратно, откуда пришел, и тут услышал позади голос.

Больше не теряйтесь.

Койл повернулся и увидел, как чужак идет, а потом нагибается собрать грибов под деревом, а потом тот снова выпрямился и показал в ту сторону, куда Койлу идти.

Постой вы минутку спокойно, я б вас нашел.

Вокруг них потрескивал лес, небо процарапывалось. Они обогнули громадную поваленную ель, присвоенную мхом и гнилью, а за нею открылись маленькая росчисть и очерк домишки, полуудушенного зеленью. Он встал подле и кашлянул себе в плечо, а человек откинул щеколду и подождал, пока Койл не откашляется.

Тут человек забрел, с нами поест.

В воздухе тошно от стоялых кошачьих ссак, а из полутьмы уплотнилась молодая женщина. Стояла она собою кожа да кости, лет шестнадцати, не больше, голова слишком мала для плеч, как и у чужака подле него, а волосы лохматая поросль олененка. Койл стоял лицом исцарапанный и грязный, а она воззрилась на гостя, и взяла у человека суму, и вытряхнула из нее содержимое, воздух присыпало спорами. Чужак показал на стул, и Койл сел, а к нему подполз маленький мальчик и встал. Никакого страха в глазах у этого детеныша. Странный он. И тут детеныш потер себе нос и отвернулся играть с котенком.

Давайте-ка мне сюда этого угря вашего.

Койл взглянул на чужака. Ничего у него в глазах не видать. Что он прячет? Как движется, похоже на Мики Джобилли. Тот вечно повсюду шнырял, чтоб тебя ограбить. Человек извлек нож, и взял у него угря, и разложил того плоско на столе. Вогнал ему в голову гвоздь, и поднес лезвие ножа к шее под углом, и раскроил его напополам вдоль всего тела, а кишки швырнул посреди пола, где на них тотчас напрыгнули кошки.

Рыбье мясо он нарубил кусками и стер кровь и масло тылом ладони, а Койл подошел к огню и навис, его обнимая, и боролся с позывом к кашлю, но тот им снова овладел, а когда Койл докашлял, то понял, что пара за ним наблюдает. Девушка подкормила огонь, и угря приготовили в рагу, и Койл схватил плошку и поел водянистой пищи, а когда доел, спросил, нельзя ли ему немножко поспать, и чужак согласился, хоть день еще и был слишком юн.

Солнце медленно скользило вниз по небу, а когда пал вечер, чужак не сказал ни слова и позволил гостю остаться, ибо тот еще спал у огня.

 

Проснулся он в потерянных часах ночи, огонь уснул, а в доме тишь. Нужно убираться из этого места. Нужно поссать. Он изготовился встать и тут услышал стоны с другой стороны комнаты. Тихое шебуршанье соития, и глухой кряк чужака, а он тихонько отвернулся всем телом. Иисусе. Человек пыхтел, словно какое-нибудь животное, и он сколько-то пролежал, пытаясь не обращать внимания на звуки в комнате, пока не ощутил в груди щекотки, и постарался дышать легче, но приступ все равно на него напал. Он сел и глубоко закашлялся, пока весь не истратился и не рухнул обратно на солому, а звуки не перестал замещать шепот, а потом голоса смолкли, и он лежал без сна, задаваясь вопросом, сколько они еще будут друг к другу прислушиваться.

 

Чужака не было, в комнате только она, и он сел и сказал, что пойдет. Она ему сказала, чтоб не уходил и что она ему еды приготовила, и принесла ее в плошке. Овес теплый и размокший. Посмотрела, как он ест, а когда доел, подсела к нему. Между ними залив молчанья, а затем она к нему подалась. Замерз?

Он не удостоил вопрос ответом. Она принялась растирать ему спину, и он напрягся от ее касанья, и она передвинулась к его плечам, а рот подвела к его уху. Ляг со мной.

С тревогой он на нее посмотрел и заглянул ей в глаза, смягченье морского зеленого, а она вновь возложила руку ему на спину, но он, стряхнув, освободился. Отвернулся прочь неловко, а она встала, и обернулась лицом к нему, и ухватилась за подол своего платьишка, и вздернула его себе до плеч. Груди белые, как два ведерка молока.

Возьми меня, сказала она.

Верни платье обратно.

Она шагнула вперед. Можешь меня взять.

Не хочу я тебя брать.

Прошу тебя, сказала она.

Он от нее отвернулся, и она вновь попросила, а он вскочил на ноги, и схватил ее, и одернул на ней платье. Плетями рук она обхватила его за шею и попробовала поцеловать ему лицо, но он встряхнул ее, высвобождаясь, и толкнул на пол. Обернулся и увидел, маленький детеныш наблюдает. Мальчонка посмотрел на него злыми глазами, и подбежал к матери, и стал дергать ее за одежду, а когда она встала на колени, хлестнула мальчишку по щеке, и детеныш с воем убежал. Она села на табуретку и уставилась на Койла. Лицо ей пометила обида, а он покачал головой и направился к двери. Она его опередила и встала перед нею, теперь примирительно, прося его остаться, а когда он ответил нет, она сказала, что дождь идет, в такую мокрядь нельзя идти, и он посмотрел на нее, не понимая. Нет, сказал ей он, нужно идти, и попросил ее отступить, но она покачала головой, и он посмотрел на детеныша и вспыхнул, а детеныш взглянул на него со страхом, и он упер руки в ляжки и сел. Отсутствующе понаблюдал за огнем, согрел руки и посмотрел на кошек, разнообразно свернувшихся по всей комнате, а потом увидел, как и она садится, и воспользовался случаем, схватил одеяло и вскочил бегом, захватывая в руку дверную щеколду.

 

От дождя запахом мха стала затхлость. Протоптанная тропка прочь от дома, и он по ней пошел, а когда домик скрылся из виду, остановился у валуна и сел. Голову опустил в руки, потом вытер нос рукавом. Стрекот беседы каплющей листвы да стоялые кошачьи ссаки в ноздрях. Сумасшедшие зеленые глаза той девушки.

Немного посидел, чтобы все прикинуть, пока не услышал на тропе движенье. За деревьями разглядел он голову чужака, и услышал, как тот возбужденно говорит, и нырнул безотчетно наземь вместе с одеялом своим, и отполз подальше, покуда не спрятался за дерево, мох весь мокрый ему до колен. Услышал он шорох лошадей и, подняв голову, увидел троих верхами следом за чужаком. Носом зарылся он в землю, сердце лязгало, и затаил дыханье, пока люди гуськом двигались мимо, а он боролся с позывом бежать. Когда миновали они, он двинулся украдкой и подполз обратно к домику. Посмотрел, как люди молча спешиваются, и каждый привязывает лошадь к дереву, а чужак велел людям обождать и сам подошел к двери и открыл ее. Фоллер стоял руки в боки, когда чужак заходил в дом, и вот изнутри донеслись рев и женский вой. Чужак вышел, и размахивал он при этом руками, говоря людям, я велел ей задержать его там на всякий случай. Так и знал, что он кто-то.

Фоллер разглядывал чужака с совершенно постным лицом.

Вы мне все же заплатите? спросил чужак.

Ты не человек слова, ответил Фоллер.

Она обещала его задержать. Я вам показал, где он был. Должен быть где-то тут.

Так и показывай тогда.

Чужак пожал плечами, а Фоллер шагнул вперед, и тот человек попятился, пока не вжался в стену, а там выгнул шею к двери и выкрикнул. Давно ли он ушел?

Мужчины услышали всхлипы, и наружу вышла девушка с мальчонкой, цеплявшимся ей за колени, и ответила она, что лишь немножечко назад.

Фоллер посмотрел на девушку, и свысока посмотрел на чужака, и снова взглянул на девушку и увидел детеныша, и глаза его сузились. К нему повернулся Макен. Ну не по той тропе он пошел, на которой мы только что были.

Фоллер повернулся и показал. Гиллен, ступай назад по тропе. А ты, Макен, давай-ка погляди вон там.

Он оборотился к чужаку и посмотрел на маленький его рот, зубы вкривь да вкось, словно битые надгробья, да пара ушей на нем, каких не подобает мужчине. Пойдем-ка посмотрим, где это ты там его встретил.

Мужчина повел, и Фоллер за ним двинулся, и сказал ему, чтоб погодил, и закурил свою трубку, а затем уж пошел дальше. Встретили они речку, и Фоллер на миг опустился на корточки, а потом встал опять. Есть в человеке что-то крысиное, правда? произнес он.

Чужак посмотрел на него оцепенело, тупое лицо, говорившее о том, что он не знает, что и ответить на это.

Фоллер улыбнулся. Крыса, сказал он. Снует себе в грязюке. Вынюхивает норки да конурки. Объедки подбирает. Разносит болезнь. И вечно кормится. Вечно плодится. Плодится, аж не унять, не согласен?

Он затянулся трубкой, и тут понял, что она погасла, и вытащил коробок спичек, и вновь ее зажег.

Ты и сам тягу чуешь, разве нет? Тягу сношаться, даже такую, про которую природа постановила, что так быть не должно.

Чужак возил носком по грязи речного берега, избегая странного взора собеседника.

Не знаю я, мистер, о чем это вы.

Ох да еще как знаешь.

Фоллер воззрился на человека, как будто дожидался его слов, а тот ничего не ответил, и тогда Фоллер продолжил говорить. Человек любит воду, совсем как крыса. Не природный дом его, однако человека всегда тянет к воде. Это у него в инстинкте.

Чужак повернулся, словно б уходить, но оказалось, что его держат на месте эти чудны´е улыбчивые речи.

Ты когда-нибудь видел, как крыса плавает в воде?

Фоллер взирал на чужака, а тот ежился под пристальным взглядом его, и вот тогда Фоллер вытянул руку, сцапал его за шею и потащил.

Ты б решил, что она для такого родилась. Крыса. Но нет, знаешь. И все ж забрось крысу в открытое море, и она будет месить воду три дня, говорят. Я читал, что крыса может задерживать под водою дыханье на четверть часа.

Мужчина вырывался, и Фоллер остановился у реки и посмотрел на застойную заводь.

И впрямь, промолвил он. У крысы к воде инстинкт.

 

Он посмотрел, как трое расходятся в разные стороны, и остался сидеть, нахохлясь и не понимая, что́ ему делать. Нахер, сказал он. Встал и побежал, пригнувшись, к лошадям. Животные то были крепкие и лоснящиеся, и он огладил одну по собольему боку, начав отвязывать поводья от дерева.

Первый узел спал как шелковый, а вот второй вообще едва поддавался, и он принялся шикать на обеих лошадей, давайте ж, пшли, пшли нахер отсюдова, шипя сквозь зубы, и стал отвязывать третью лошадь себе, когда оборотился и увидел, что за ним наблюдает девушка.

Он глянул на нее умоляюще, а она не ответила ни слова, и они постояли с миг, пялясь, и тут она раскрыла рот и принялась кричать. Он тута, ей-же-ей, тута он.

Койл подбежал к ней и ладонью ударил ее по лицу, а она упала наземь на колени. Закрой клюв, сказал он. Все в то мгновенье было беззвучно, вот только морось тихонько роптала сама себе, а он посмотрел на тропы, по каким ушли те трое, и увидел, что лошади стали разбредаться, и тут же отскочил он от нее и помчался прочь среди деревьев.

Под ногами у него на бегу взрывался кустарник, кратко спотыкался он, цепляясь за змеившиеся корни, а земля колыхалась, и он подхватывался и продолжал бежать. Дыханье колотилось у него в груди, и тут увидел он мчащий очерк другого, под углом налетающий на него. Ощутил он, как тот человек все ближе, слишком уж близко, не убежать, и встал как вкопанный под деревом. Налетающий спех шагов, и лесная подстилка трещит, и храп дыханья того, кто пред Койлом, готовым к нему, отшатнувшимся незримо. Сбил он его наземь сбоку, и они упали поврозь. Встали глаза в глаза, скрюченные и сипящие. Он заметил переполох в светло-карих глазах Гиллена. Не больше восемнадцати ему. Надо б его поучить.

Накинулся он на него с кулаками. Парнишка возился с кремневым замком у себя на поясе, и Койл размахнулся и промазал, а юнец в ответ вогнал голову свою Койлу в грудь, пальцы посунул ему в глазницу. Койл отшатнулся от боли и двинул коленом противнику в пах, и юнец рухнул со стоном. Койл стоял, отдуваясь, руки в боки, и тут ясно увидел он ружье, юнец возился, чтоб отстегнуть его от ремня, и увидел он палку на земле, обугленную и зазубренную, как молния, что вся выгорела и рухнула с неба, и оказалась та у него в руках, и он ею размахнулся. Палка хорошенько пришлась юнцу по челюсти, разломилась у того на лице, полусгнившая, и ружье вместе с человеком своим рухнуло. Койл прыгнул на него, захватил ружье и замахнулся им, принялся бить второго в лицо, и тот ослаб под ним, одержимая ярость, пока Койл сражался дальше, и тут взглядом зацепился он за камень, и потянулся к нему обеими руками, и поднял его. Подержал камень подвешенно в воздухе, а потом увидел глаза другого, весь напряг жизни в них, чистый испуг, и остановился, и отбросил камень от себя прочь. Слез с юнца и встал.

Давай вставай.

Он протянул руку. Юнец шатко поднялся, и руки у него тряслись, а Койл тер себе подбитый красный глаз и озирался, ища свой картуз. Ты кто? спросил он.

Шеми Гиллен.

Куртку мне давай свою, Гиллен.

Тот снял и передал, и Койл сунул руки в рукава. Шляпу тоже. Они стояли и глядели друг на друга без единого звука, вот только стригли зазубренные ножницы обоих дыханий, а Койл озирался через плечо, поглядывая сквозь деревья. Дай мне самому уйти, сказал он. Я не шучу. Скажи ему, пошел другой дорогой.

Он обернулся уходить, но Гиллен окликнул, мол, погоди, голос у него до странного спокоен, и Койл повернулся и увидел, что человек этот смотрит на него искренне.

Не могу я так, сказал он. Он тебя найдет. Он как будто кровь твою по запаху знает.

 

Проворный очерк Фоллера быстро зрим от деревьев, и вот он уж на росчисти. Увидел девушку там, где та все еще стояла, и не остановился, а проследил взглядом в ту сторону, куда показывал ее палец. Она проводила его глазами, когда исчез он так же быстро, как и явился, и еще мгновенье постояла и поглядела на лесную тропу к речке. Из домишки приковылял детеныш со смятенным видом на лице и потянул ее за ногу, и она его отпихнула, и детеныш ушел прочь, надувшись. Остановился у двери и схватил за холку снежного котенка, а когда зверек его поцарапал, заплакал. Швырнул котенка в стену, и тот оправился при падении и шмыгнул в кусты, а девушка наблюдала за этой сценой и потом оборотилась к лесу, где увидела, как среди деревьев мечется одноглазый.

Она вошла в дом и не знала, что делать там, и вышла наружу и побродила, а потом вынырнул Фоллер с Гилленом и Макеном следом, у юнца плечи поникли, и он держался руками за свое избитое лицо. Фоллер остановился и огляделся. Где мои лошади?

Девушка схватилась, показала, бормотнула что-то испуганное. Фоллер пыхнул взглядом. Повернулся и взял с собой Макена идти искать лошадей. Гиллен остался неуклюже стоять. Можно водички попить?

Девушка вошла внутрь и вышла с чашкой. Рука у нее тряслась. Гиллен посмотрел на нее. Все будет ладно.

Фоллер и Макен вернулись с двумя лошадьми. Гиллен медленно взобрался на свою, и Фоллер на него посмотрел и повернулся к Макену. Дай ему свою непромокайку, сказал он.

Лицо у Макена сморщилось. Мне нужна.

Фоллер не отвел взгляда, и Макен пожал плечами, и снял куртку, и протянул ее Гиллену. Фоллер сел на свою лошадь и презрел девушку, которая уже стояла подле. Где он? спросила она. Где отец мой?

Фоллер мотнул головой другим, и Макен сел в седло, а девушка потянула Фоллера за сапог и спросила его снова. Что вы с ним сделали? Макен и Гиллен повернулись и посмотрели на Фоллера. Тот резко пнул девушку, и та, пошатнувшись, села задом, а потом уже приподнялась на седалищные свои кости, глядя на него снизу вверх. Фоллер насмешливо взирал на нее сверху. Выблядок, сказал он. Стукнул пятками лошадь свою в бока, и верховые выехали с поляны.

 

Ропот воды, и он шел за ним, пока не набрел на цветенье. Кустарник в дымке прозрачного света, а дальше поля дудчатой синевы. Колокольчики стояли, склонивши головы, словно безмолвно оплакивали собственный скорый уход или же память, какая пришла, пока распинывал он их красоту тех времен, когда видеть их было уже само по себе малым раем.

Он нашел речку, и склонился к воде, и увидел, как лицо его рябит на поверхности. Он меня выслеживает, ей-же-ей. Так и чую. Он зачерпнул воды и попил, а потом снял башмаки и вступил в реку. Теченье обхватило его, пенясь у колен, и он побрел дальше по воде. Расстояние прикинул где-то в фарлонг, а затем перебрался на другой берег и бегом пустился вполне ходко. Только пару миль осилю. Больше не смогу. Остановился, выдохшись, там, где вода собиралась в темные заводи и пенилась на порогах. За речкою увидел он откос, густо заросший утесником. Перешел вброд по блескучим камням и мягко выступил на берег, постоял, капая, и отряхнул с себя воду, и обулся, и взобрался на горку, тщательно стараясь не оставлять следов. Утесник цвел золотом, и он вглядывался в тернистые его объятья, а потом опустился навзничь и перевернулся в него. Места хватит только для тела его и не больше, камора, пахнущая землею и мускусом, да цветы, сладко благоухающие, и лег он так, и закрыл глаза.

 

День устоялся серый, все беззвучно, слышно лишь речку, гладкую и беспрестанную. Он ненадолго задремал и на несколько мгновений закашлялся, так громко, прикинул он, чтоб услышали его внизу, и где-то с час просидел, наблюдая, покуда не увидел, как вдоль другой стороны гуськом возникают очертания его преследователей. Фоллер во главе, и все, казалось, никуда не торопятся, и вот уж остановились неподалеку и спешились.

Он посмотрел, как Фоллер стоит сам по себе, а Макен с ним заговорил, пока Гиллен стоял у своей лошади. Макен вытащил из седельной сумки флягу Фоллера, и окликнул Гиллена, и швырнул флягу ему. Гиллен ее подобрал, и сходил к воде, и наполнил ее, и вернул. Фоллер подошел к своей лошади, и порылся у себя в седельной сумке, и вытащил свою бутылку, попил из нее, а когда опустела, передал ее Макену, который повернулся и швырнул ее Гиллену. Юнец подобрал флягу и кинул ее обратно, а Макен ее подобрал, и ринулся к Гиллену, и схватил его за рубашку. Мужчины сцепились, и Койл услышал, как Фоллер крикнул, чтобы прекратили, и Макен сходил к воде и наполнил бутылку, Гиллен же меж тем пошел и сел, скрестив ноги, подле своей лошади.

Койл посмотрел, как Фоллер сел наземь и набил себе трубку. В воздухе закружили шары голубого дыма, а потом Фоллер метнул взгляд на горку, задержал его там, как бы в недоумении, и Койл замер, и прикинул, что взгляды их встретились на добрую минуту, если б не защита утесника. Нахер бы ты пошел, а.

Фоллер встал, и принялся выбивать трубку о камень, и медленно взобрался на лошадь. Поправил на голове шляпу и заговорил со своими людьми, и Койл навалился на свое дыханье, пока те трое не уехали прочь.

 

Спать он лег под опекою дерева, завернувшись в уют сумерек. Когда проснулся, мир был плосок и темен, и он не припомнил, что снилось ему. Зубы у него стучали, а в животе урчало, и он принял себя в объятия и пустился в путь. Свет луны капризно скакал между облаков, а когда сиял ясно, набрасывал глубокий оттенок синевы. В тенях полей ощущал он испуг скота, слышал сторожкий топоток ног прочь от его перемещенья. Перебрался за канаву, что оцарапала ему ноги, и отбился от жгучей крапивы, и вслепую двинулся по изгибистой дороге. Против неба увидел он темную глыбу дома, едва зримого, и подошел по бугру к нему, и обогнул его, прислушиваясь к собакам. Там все было безмолвно и не видно никаких надворных построек, поэтому он двинул дальше, не желая беспокоить.

Земля вокруг него выположилась. Вдали справа от себя увидел он крошку света, медленно жиревшую во тьме, и прикинул, что это кто-то с фонарем. Постоял и подождал, покуда не пересек тот ему дорогу далеко впереди. Свет смуть супротив темной шири, и он посидел, наблюдая, пока свет не скрылся, а носителя его целиком не поглотило небытие, он же пустился в путь снова.

Отыскал он проселок, подымавшийся к дому, и пошел по обочине его, и обогнул дом сзади, где наткнулся на запах кур в курятнике. Их грубое гнездо обнаружил он под низкой деревянной крышей и стал нашаривать дверцу. Когда же полностью вполз туда, птицы неистово переполошились, но угомонились так же скоро, и он улегся в солому средь помета, и мух, и сброшенных перьев, и стало ему тепло.

 

Еще не утро, а он уж проснулся. День, не призванный петушком, и в серебристо-пурпурном свете он взялся нашаривать яйца, извлекал из них нутро, шелковистое и сырое, а потом наложил в карманы сколько уж яиц там осталось, и вышел наружу, и встретился со скособоченным взглядом псины. Животное поглядело на него с приязнью, и он почесал ему поседевшие уши и спросил, далеко ли он тут от Бункраны, и псина посмотрела на него, а затем ответила его ладони влажным щетинистым лизком. Он вновь начал путешествие свое, и псина сколько-то шла за ним, слушая, как он с нею разговаривает. Интересно, что б ты сделала на моем месте. Спорим, осталась бы там околачиваться, глотала бы пилюлю до конца. Ты-то существо поблагородней будешь.

Псина покрутила в воздухе хвостом и принялась вынюхивать обочину дороги, нашла след и двинулась по нему.

Надо было мне псиной родиться.

Держался он в стороне от дороги, не могу ж я так рисковать, и срезал путь через поля, а короткого ливня избежал под деревом. Никаких взглядов не встречал, и ничьи взгляды на него не падали, что уж там ему было видно, и шел он, пока местность перед ним уныло не поникла и не наткнулся он на мох. Струпья черноты средь бурого плетенья вереска, а он тащился дальше, одеяло у него в руке свернуто, и прошел он под призором крутого мышастого холма, и вновь полил дождь. Он натянул потуже шляпу, запахнул на себе непромокайку и двинулся по желобу проселка, огибавшего холм, выветренная колея виляла и засыпана была галькою овечьего помета. Дождь прекратился, и местность зарделась под вуальной мешкотностью дымки. Он видел, как с топью сражаются камни, и вдалеке на склоне высмотрел овец, и выглядывал он повсюду хоть какой-нибудь дом, и к полудню нашел один уединенный. Прошел по тропке к нему, смутный туман с копотью из трубы да повозка набекрень снаружи, и подступил к двери и постучал. Ответа не случилось, и он постучал еще, и откинул щеколду, и вошел. Стены пропитались торфяным дымом. Внутри никого, и под призором золы нашел он дремлющий огонь. Он на него накинулся, и разворошил к жизни, и огляделся в поисках растопки. Огонь вцепился в фашины, и он навесил руки над жаром на сколько-то, и просто стоял.

Во второй комнате располагалась кровать, а на комоде увидел он нож и провел пальцем по тупому заржавленному лезвию, да и сунул его в карман. Спички-«люциферки» [4] тоже, а еще посербал он старого рагу, оставленного в котелке подле огня, предварительно его разогрев, после чего сел в кресло и закрыл глаза.

Песий гав. Он проснулся и выпрямился. Прислушался еще, а потом встал, лай донесся уже откуда-то изблизи, и огляделся. Взял одеяло свое, и подошел к двери, и на щелочку приоткрыл ее. Пока вокруг никого, и он открыл дверь пошире, и выскользнул наружу, и закрыл ее за собой. Взглянул еще раз и увидел передовой отряд, черная собака топотала вверх по тропе с холма.

 

Овец разметало от его махавших рук, когда он за ними кинулся. Гонял сперва одну, потом другую, что ловко увернулась за валун, а потом он нацелился на ту, что была неповоротливей, и пустился за нею, ноги его чавкали в черной жиже, а животина металась туда и сюда. Вот он ее нагнал, и ухватился за нее, и оборол ее за шею, и повалил наземь. Она лежала, отдуваясь и не мигая, а он вынул из кармана нож и поднес его к горлу животины, начал с нею разговаривать шепотом, вот так вот, девочка, не так уж и плохо, а плоть ее сопротивлялась тупым натискам ножа, а потом вдруг поддалась, и животина взбрыкнула и успокоилась. Он так и остался ей шептать, как будто возлюбленной, а кровь пропитывала собою осоку и стекала во влажную почву, овечьи глаза стекленели, пока наконец не перестали видеть, и он не дал ей обмякнуть.

Он взялся за нож и принялся срезать руно, вспорол его вокруг копыт и прокатил костяшками пальцев между шерстью и мясом, покуда руно не свернулось навыворот трубою до самой шеи. Взял передние ноги и поломал их, а потом их отрезал, и свернул голову, и резал ее, покуда связки не натянулись, как будто б держались она за какой-то извод жизни, что некогда в ней была, и вот уж отделилась она, и руно он положил наземь и вырезал из него голову. Туша лежала фиолетово, и в ней все еще теплился жар, и он рубанул ей по середке, и вырезал филейную часть, и положил ее на траву. Склонился к останкам, подтащил, и подобрал их, и швырнул в топь за кустик вереска, и нагнулся, и вытер о вереск руки.

Хмурое небо спускалось встречь земле, а он зашагал с руном вокруг шеи и с мясом в руке, и отыскал начатки пещеры, скалу, не тронутую размывом дождей, да выступающий карниз козырьком над этим местом. Он разжег огонь, растрясший желтизну до синего света, и приладил возле него несколько палок. Приготовил мясо и поел обугленной плоти, и прикончил последнее яйцо, и взял руно, и влез в свалявшееся нутро трубы, налег на плечо косого камня и обругал дождь, что, раз начавши, херачил себе дальше.

 

Резчик свернулся под мешком, дремля, когда повозка, застонав, остановилась. Он услышал голос, тихо заговоривший с братом его, а затем повозка просела, и качнулась от нового веса, и с медленным скрипом ожила вновь. Он уперся пятками в доски, и застонал, и поднял мешок поглядеть на незнакомца, рези блесткого света в глазах, и увидел человека со спины, а потом лег обратно под мешок.

Проснулся он немного погодя, и поднял мешок от лица, и сел. Человек сидел боком, голова обернута одеялом, колени у подбородка. Резчик потянулся к бурой бутылке под боком, и зубами вытащил пробку, и хлебнул. Посмотрел на человека, а потом отхлебнул еще и снова посмотрел на незнакомца. Вытянул ногу и постукал ступней ему по локтю. Человек не шелохнулся, и он вновь его пнул, и человек сорвал с себя одеяло и зыркнул. Резчик широко улыбнулся ему и протянул бутылку. Человек мрачно глянул на него, затем дотянулся, и ухватился за нее, и хлебнул, и в груди у него что-то схватилось, и он отхаркнул содержимое. Потом он вытер рот под сиплый хохоток Резчика и вернул бутылку. Резчик посмотрел ему в лицо, все избитое и поцарапанное, глаза налиты кровью, и хихикнул. Ты с Баллимагана?

Человек пожал плечами. Не знаю, где это.

Резчик шало засипел. Только что в нем был. Это там, где ты сел. Тебя как звать?

Койл.

А меня Резчиком зови. А вот туточки у нас господин Виски.

Рановато вы на пару.

Резчик всосал в себя долгий глоток, и рот его чпокнул, расставаясь с бутылкой. Какая псина тебя укусила, сказал он.

Койл посмотрел, как человек этот свернулся зародышем, черные ноги торчат из-под мешка, котомка и башмаки возле головы. Обозрел окрестность в хилом солнышке, земля щербатая и смоченная прорастающими красками, проезжали они, встречаясь с пустыми коровьими взглядами от сбившихся в кучи стад, и он праздно пялился на них в ответ. Трюхали через городишки, безразличные к проезду их, но все равно поглядывал он настороженно и пригнувшись, на голову накинуто одеяло. Поселенья эти, казалось, вброшены в бытие, раскинулись по земле наобум, белые стены их облечены в дым-грязь и населены свиньями и каменными взорами старух в платках.

Резчик еще спал, когда пошел дождь, морось поначалу робкая, как будто нащупывала себе путь, а потом уж, уверившись, начала густеть. Резчик сел, и натянул мешок на голову, и жестом позвал Койла к нему присоседиться, и Койл стащил с головы одеяло, и свернул его в ком, и подвинулся к нему под мешок.

Тоже в Дерри? спросил Резчик.

Может, и да.

Вы уж решите, сэр.

Они смотрели, как отпадает от них вилявшая дорога, и видели дождь, и, когда Койл яростно закашлял в руку, Резчик ничего не сказал, но похлопал его по спине и велел хорошенько глотнуть из бутылки.

Качка телеги вогнала Резчика в дрему, а когда он проснулся потом, увидел, что Койла уж нет. Гневливый голос брата его за спиной да мир, накрытый туманом. По задам Инишоуэна проехали они, а теперь поравнялись с Фойлом. Вода приглушенно плескала в узкой бухте, и он сел подле брата и вперил глаза в исчезавшую дорогу.

 

Резчик увидел черную дверь таверны на причалах Дерри и втолкнулся в нее. Скелетные стрелки часов на каминной полке показывали половину третьего, и народу сюда набилось чуть ли не до разгула. Таверна была промозгла, свет слабо тянулся из окна, а за стойкой трудился один человек с тысячей запросов на его внимание. В воздухе, никуда не смещаясь, висел табачный дым, как будто некуда было ему двигаться, воздух и без того уже отягощен свежим потом тел и запахом других, давно миновавшим стоячую вонь, а в дальнем углу дверь распахивалась и закрывалась, исторгая пары´ застойных ссак. Бражники жались рядами по лавкам, а барахлишко их и бочонки свалены были у двери.

Резчик взял себе выпить и протолкался через залу с чашкой пива над головой, пока не добрался до задов. Углядел край лавки и молодого человека на конце ее и попросил его ужаться. Тот всего лишь мальчишка, клочок бороды да лицо сквалыжное и узкое, как у лошади, и повел он себя так, будто не услышал. Резчик подтолкнул его, и улыбнулся, и снова попросил подвинуться, но тот хлебал себе из чашки и отвернул от него голову. Слилась улыбка с губ Резчика, и он опять попросил юнца сдвинуться, а когда не получил отклика, повернулся и отошел, а потом взял и остановился. Повернулся, и двинул назад, и протиснулся всем своим весом на сиденье, оттопырив локоть. Места всем хватит, сказал он, а юнец сперва клюнул вбок, а потом вскочил со скамьи и выхватил нож. Резчик откинулся назад, широко расставя руки, и питухи вокруг них встали. Придержи лошадку-то, сказал он. Парнишка полоснул в предупреждении воздух лезвием, и его быстро перехватил кто-то еще, взял за шиворот и толкнул обратно на сиденье, произнося что-то примирительное ему на ухо. Затем человек этот повернулся и протянул руку Резчику, который стоял, хмурясь на юнца, и внимательно глядел на свое пиво, собравшееся лужицей на столе и капавшее с него. Человек перед ним с точно таким же лицом, что и у ножевого бойца, но гуще от возраста и бородатым. Сэм Ти звать, и ты только что познакомился с моим брательником. Извиняюсь за то, как он себя ведет.

Да ему только надо было, что подвинуться.

Человек повел рукой, словно бы отмахиваясь от происшествия, и протянул ее Резчику, чтобы пожал. Резчик посмотрел на руку перед собой, и неохотно взялся за нее, и кивнул на пустую свою кружку. Сэм ткнул брательника и показал на опустевшую посуду. В ладони его потанцевали несколько монет. Валяй, сказал он. Юнец, насупившись, отправился к стойке.

Сэм повернулся к Резчику и кивнул вслед брательнику своему. Он нализался хорошенько, так-то, и не разговаривает, поэтому за нас обоих я говорю.

Резчик сел. По мне, так Немой как надо слышит.

Слышит то, что хочет слышать.

Немой вернулся, и грохнул тремя пивами по столу, и сел, развернувши плечи.

В море идешь? спросил Сэм.

Резчик улыбнулся. Шел. Ну и туманище там.

Через стол седобородый дядька брюзжал мертвоглазо на погоду да на задержки из-за нее, на стоимость ночлега, кому-то еще, кто сидел, полуслушая, глаза слезились, тупо улыбаясь жирными глянцевыми губами.

 

Скрутка да хватка тумана, и вот уж дорога перед ним укоротилась. Он шел по ней, пока не встретилась она с Фойлом и с дорогой вдоль берега к Дерри. Не сразу понял он, что ее знает. То единственное путешествие раньше, с Джимом. Смех братнин. В тот раз они повезли телегу в Дерри с горой картохи. Битую старую клячу взяли, не спросив. Лет четырнадцать, должно, было. Бедный мой брат. И увидел он пред собою камень челюсти его и яростное житие в глазах.

Воздух мокр, и море за дымкою угрюмо. Молчанье неземное, только его шаги и слыхать, и тут донеслась до него наезжавшая сзади повозка, вот уж и чуть не наехала, и поглядел он, как возница, хорошо одетый, трюхает мимо его приветственной руки. Следующую остановил он, услышал, как едет, пораньше, старой клячей правит старик, и сказать ему нечего, только голову свою из песчаника склонил, мол, залезай, и Койл залез и сел за спиной у него, благодарный. Закутался в одеяло, и, когда они подъехали к обнесенному стеною городу, старик остановился и показал подбородком, что сворачивает, и Койл пожал ему плечо в благодарность. Соскочил с бортика и проводил взглядом старика и его клячу, которые скрылись в дымке, словно привиденье из его ума, что перестало быть.

Начало города отмечалось сутулыми зданьями, смутными в тумане, и улицы явились ему застланными и безжизненными. Вечер густел, и он застегнул куртку и подстроил глаза к сумраку. Дорогою шел он, пока не оказался на причалах и не увидел тусклый очерк стен, высящийся за нею, туман липнул к пакетботам, безжизненно приделанным к пристаням, вода неслышима, а суда безмолвны, лишь бимсы вздыхают. Он приблизился к одному и увидел фигуры моряков, куривших на палубе, придавленные отзвуки одного, засмеявшегося, а под ними сиял свечной свет из оконца однокоечной каютки.

Стоячей тенью высился пакгауз из красного кирпича, и увидел он фигуры призраками в дымке, люди горбились над пламенем костров в бочках, что смутно плясали вдоль края воды. Он прошел средь них и увидел, что они судовые пассажиры, еще не отбывшие, лица маячат бело и драно из тумана, мины вытянутые, а слов изо ртов у них вылетает немного. Увидел он женщину в платке, сидевшую на своих пожитках, и дитя у груди ее, вяло свисавшей, а другой ребенок сидел поблизости, и увидел он, что они одни. Мужчины сидели кружка́ми, праздные и загроможденные пьяными лицами, и он слышал, как беседуют они плоскими голосами, или не было там никакой беседы вообще, и видел детей, сидящих так устало, будто б туман сцедил из них всю жизненную силу.

В полупридушенном небе по-ослиному гоготали чайки, и кто-то подошел к нему, потянул за руку и взялся с ним разговаривать, и увидел он, что это женщина, лицо безотрадное и беззубое, а слова она размазывала, смердя виски, и протягивала руку ему, клянча. Он прошел по причалам к городу, высившемуся над ним, холод вползал ему под кожу, и остановился прокашляться, и сел на стенку. Мина того, кто сидел на поваленном набок бочонке, и понаблюдал он, как тот к нему поворачивается, плоть на лице у него выдолблена до кости, и на вид злобен, и Койл встретился с его пристальным взглядом, и человек тот отвернулся.

Смотрел он, как в сумраке шарит в поисках чего-то мальчишка с косоглазыми собаками, любознательно кружившими, шкуры у них свалялись, хвосты настороже. Мальчишка возился со старой доской, и появился другой мальчишка на добрую голову выше, и оттолкнул мелкого прочь от его находки, забирая деревяху себе. Мелкий мальчишка отбивался, вжав голову в плечи, а собаки вертелись вокруг них. Койл посмотрел, как широким шагом подошел к ним мужчина, отвесил мальчишке повыше подзатыльник, и тот мальчишка бочком отполз куда-то прочь. Мужчина склонился к доске, и поднял ее себе на плечо, и ушел с нею.

Начал глодать холод, и ноги у него в башмаках онемели. Он подул себе на руки и направился к костерку. Прошел мимо кочки человека, свернувшегося на земле, под тело подостлано пальто, и человек этот спал или пьяный был, или то и другое вместе, руки туго сжаты на горловине котомки с пожитками, а у костерка обнаружил безмолвных мужчину, женщину и кучу детворы. Спросил, нельзя ль ему чуточку теплом разжиться, и женщина ответила конечно, и они раздвинули ему проем, чтоб он сел. Детвора мусолила картохи на прутиках, черневших над языками пламени, а мужчина с женщиной тихонько ели. Женщина посмотрела на него темными глазами и улыбнулась долгими губами, а мужчина подле нее кивнул ему, лицо скрыто под низко надвинутой кепкой.

Койл опустился на корточки и подался ближе к теплу, огонь обжег ему ладони, и он их потер друг о дружку. Принялся кашлять, а когда закончил, женщина дотянулась до кого-то из детворы, и взяла у него из руки насаженную картоху, и передала ее пришлецу. Малец поворчал, а мужчина отдал ему свою палочку, и Койл взглянул на женщину и сказал спасибо. Когда пропеклась картоха, взялся он ее есть, пар прорывал кожуру, а плоть картошья жарко плясала у него во рту. Костерок начал гаснуть, и Койл предложил помочь найти дрова, и ушел с мужчиной, и двинулись они к зданиям. Койл у него спросил, намерены ль они так и спать под открытым небом, и мужчина ответил, что не рассчитывали они, что отход судна задержится из-за тумана, и сказал, что придется им устраиваться, как и всем прочим. Они пошарили на задах зданий, и разломали какие-то ящики, и навалили на руки себе охапки дощечек, и отнесли обратно к костру.

Некоторые детишки уже уснули, и Койл долго и глубоко кашлял себе в плечо, а женщина склонилась к мужчине и сказала ему что-то, и когда Койл докашлял, мужчина у него спросил, все ли у него в порядке.

Ответил он тихо. Сойдет.

Женщина вновь заговорила. Вы осторожней. Сегодня вам бы как-то под крышу забраться.

Он поднял на нее взгляд, попробовал разглядеть глаза. Порядок будет. Это просто кашель. Слыхал я и хуже, ей-же-ей.

Так-то оно так. Но помню я, у сестры моей был такой кашель.

Койл ничего на это не ответил, и женщина продолжила без спросу.

Помнишь холодрыгу. Десять лет назад. Как началась в январе, так до февраля и не сходила, и все просто обледенело. Кое-где по колено занесло, едва вообще ходить можно было из-за снега, а холод до костей пронимал, и мы собрать не могли ничегошеньки.

Мужчина рядом с нею согласно поддакнул.

Все топливо наше, что было, сожгли только за тот месяц и сидели дома, а отец холодину костерил, поля снаружи праздно простаивают, а он внутри рассиживается, костеря ребятят, поскольку нас тогда целая туча была. Потом однажды, недели через три после того, как началось, вроде как намек на оттепель случился — все стало малость оттаивать, и, помню, земля стала слякотной, и отец всех нас отправил наружу, и мы как давай рыться, ища в твердой земле все, что еще не пропало.

Женщина умолкла и посмотрела на маленькую девчушку, которая тянула ее за платок. Мать взяла малютку на руки и вытерла ей рукавом платья сопливый носик. Койл оглядел детвору вокруг костра. Тени темнили их спавшие личики. Один мальчуган проснулся и слушал материн рассказ. Давай дальше, сказал он.

Сестра моя была самой старшей из нас, сказала женщина. Энни почти двадцать сравнялось, а мне четырнадцать было. Околевали мы, и помню, руки у меня все посинели, а Джон, братишка мой меньшой, упрямый он оголец был. Говорит, клята будь эта работа, и собрался было обратно в дом, так мой отец его кулаком в поле повалил.

Много часов мы там бродили, а потом дождь леденеть начал и снова снег пошел, а отец, он-то никакого внимания, но Энни ему сказала, погляди на нас, и тогда только он велел нам внутрь возвращаться, а вот сестра, ей он велел остаться, и она ни словом не пожаловалась. Потом она на огонь чуть не села, уж так ей нужно было согреться, и наутро не смогла с кровати встать из-за кашля.

В тот день чуточку подтаяло, и отец, он ее опять встать заставил, а ей просто никак, и она ему так об этом и сказала, но тот оплеуху ей закатил да вытащил из постели. Она вернулась в поле вместе со всеми нами, и сипела да кашляла, а руки у ней опять посинели все от холода, и стало только хуже.

Тем вечером отец костерил ее вдоль и поперек, говоря, что это за дочь он себе воспитал, да что нету у него денег ей на лекаря, поэтому мы положили ее у огня и пеклись о ней. Только когда ей сильно хуже стало, а это поздно однажды ночью, и она всем нам спать не давала, и мы вокруг нее сидели, у нее жар дикий случился, да хрипела она скверно, и кашляла так, что нипочем было не остановить, и тут отец, он как давай ругаться и наружу вышел, и мы услышали, как он лошадь запрягает да костерит ее, и, когда вернулся он через несколько часов, с ним был лекарь.

Впервые видели мы лекаря. Казался он очень маленьким, бо мы думали, он будет высокий, и ни слова он не сказал, а только постучал сестре по груди, и послушал ей сердце, и снова положил руку ей на грудь, и все мы в лицо ему вглядывались, но на нем ничего не являлось, так-то, и ни на кого из нас он даже не смотрел. Джон у меня за спиной прятался, а потом лекарь прошел к двери и пальто надел и шапку, и сказал что-то отцу, но мы не услышали, что́ он говорит, бо разговаривали они тихонько, но мы увидели, как он кивает, и не знали, что этим сказать хочет, но потом позже тем утром, когда светло уже все равно стало, умерла она, а отец, он тоже через год помер.

Женщина притянула к себе девочку поближе и потерла рукою ей по волосам. В уме у себя Койл начал прикидывать, когда получше будет двинуть из Дерри на юг, и куда податься после этого, и сколько еще проведет он в бегах. И в уме у себя видел он образы того, как со всем этим разберется. Вернется да исправит то, что останется исправлять. Он сжал ленточку у себя в кармане и потер ее между пальцев, а женщина ее у него увидела, и он сжал ленточку ту в руке, когда женщина заметила.

 

Вечер измерялся чашками пива. Резчик встал, нализавшись, к стойке и увидел, как проталкиваются двое мужчин, один высился над всеми прочими, а другой за ним всего с одним глазом. Посмотрел он на них и отвернулся, что-то в том, как высокий держался да повадка его обшаривать взглядом лица всех в зале до единого.

Посмотрел он, как эта парочка подошла к стойке, и высокий снял цилиндр свой и положил его на доску. Трактирщик снял бутылку бренди и бутылку портвейна, и налил того и другого в стакан, и дал стакан высокому человеку, который взял эту смесь и подошел к огню, побалтывая содержимым. Нагнулся, и вытащил из ведерка черноносую кочергу, и положил ее на горевший торф. Подождал, затем вытащил ее, зардевшуюся. Поднес к губам, и сдул с нее пыль, и сталь взъярилась от внимания его дыханья, и затем он сунул ее себе в стакан. Тот задымился, и человек положил кочергу на место, встряхнул смесь и выпил.

 

Так холодно было ему, и сторожкость его притупилась, и он собрался с силами и вошел в таверну. Прошел трезвоглазо, покуда в каждой руке не оказалось у него по беспризорной кружке, и присел на корточки у огня, и выпил их. Тепло разлилось ему по животу, и голова у него начала легчать, и к нему подступил еще один человек, ноги враскоряк, в брюки свои напихан, и был он слишком пьян, не до беседы. Человек тот стоял с закрытыми глазами, опершись рукою на воздух перед собой, как бы стараясь тем самым не упасть.

Койл опустошил кружки, и встал, и вышел наружу, и отыскал еще одну таверну. Постоял как бы между прочим у стойки среди других забулдыг, и посмотрел, как пьют они, и рискнул, стакан без призора на столе, и он обернул его своей ладонью, а когда повернулся, понял, что его раскусили. Над гамом возвысился чей-то негодующий голос, и быстро-встал человек, но Койла там уж поминай как звали.

Он перепархивал по теням, подпиравшим спинами своими дверные проемы, и таился под пристальным взором женщин, пристававших к нему, подь сюды ко мне, эй, говорили они, щеки у них нагло красные, а тела покачивались от подь-сюдышной нежности. Из таверн кубарем вываливались мужчины, и он искал от них прибежища, покоробленный и усталый до кости, в парадном, укутанном одеялом тьмы, запах ссак висел в воздухе вместе с голосами, брякавшими из «Коровьего болота», до песни или крика горазды они были, не разобрать, ибо певец и крикун приближались едино, и он слышал, как они улюлюкали вверх по улице, и посмотрел, как пропинались они мимо, а потом мимо прошла молодая парочка и скользнула, хихикая и лапая друг дружку, к нему поближе, не заметили они, как он поднялся и хмуро зашаркал куда-нибудь еще, усталый и до ужаса одинокий, а улицы вокруг него притихали.

 

Он пошел за тем человеком. Понаблюдал сперва, как тот виснет на косяках двери в таверну, описывая ногою круги по булыжнику. А затем человек этот тяжко ссутулился в ночь, волоча за собою старый чемодан. Одет-то хорошо, да и лицо в завитушках двух седых бакенбард, что подымались чуть ли не до самых глаз. Он пер вверх по улице так, будто толкал перед собою незримый вес. Койл услышал, как сипит он себе да хихикает, и прислушивался к медленному топу его ног.

Газовые фонари лизали долгие тени на улице. Человека шатало, и застревал он на месте, и Койл делал шаг назад подождать под стенкой, смотрел, как тот роется в кармане, что-то ища, и вот увидел, что это носовой платок. Человек поднес его к носу, и дважды протрубил в него, и подался вперед, и пошел дальше, и потащил за собой свои пожитки. Громко запел он было, но слова мертво ссыпались из воздуха, как будто не мог поддержать их он сам по себе, требовался аккомпанемент, но никакого не находилось, и вот вновь остановился перевести дух, и оперся рукою о стену. Таким вот манером путешествовали они по бесплодной улице, останавливаясь и двигаясь дальше, а Койл всякий раз дожидался у него за спиной, а вот уж и следовал за ним по середине улицы, пока не уверился в том замысле, какой в нем вызрел.

Вправо отклонялся переулок, и человек свернул пойти по нему, и вот остановился снова, и выронил чемодан, и встал, расставя ноги, у стоп его начала разливаться лужа ссак, струйки мочи ветвились, затем сплеталась она, и сливалась воедино, и ручейком стекала по склону туда, где вверх бежал к нему теперь Койл, налетая сбоку плечом, которое сшибло человека с ног. Тот тяжко рухнул боком наземь, и из легких его вырвался храп дыханья, а Койл его перекатил. Ни слова против от человека, лишь тихий стон, смрад выпивки да кислого пота, и в лицо ему Койл смотреть не мог. Он пошарил ему по карманам, и отыскал бумажник, и вытащил изнутри банкноты, и высыпал монеты, и помедлил, и сунул единственную купюру обратно в бумажник, а тот впихнул снова ему в пальто, и огляделся, а потом встал и украдкой убрался вниз по улице.

Он свернул за угол, никакого понятия, куда идет, лишь бы найти, где переночевать. Услышал за собою отзвуки шагов и шел себе дальше, услышал, что шаги за ним не прекращаются, и остановился обождать у двери. Шаги замерли, и он двинулся снова, а потом услышал, как те продолжились. Он сунул руку в куртку и сжал в кулаке комочек банкнот, а потом остановился, и встал перед закрытым передом лавки, и подождал. На улице возник очерк мальца. Глаза что у загнанной в угол крысы. Койл посмотрел на него, когда тот проходил мимо, а потом малец остановился, и повернулся, и стоял так, вглядываясь. Койл посмотрел на него в ответ.

Я видал, что ты сделал, сказал малец.

Койл вытащил руку из кармана.

Ничего ты не видал. Пшел нахер.

Видал. Тот дядька на земле.

Ничего я не сделал, так-то.

Еще как сделал, и я это видал.

Койл посмотрел на мальца и выпустил слова висеть в воздухе, а потом кашлянул себе в плечо.

Пшел отсюда, покуда хлопот себе не огреб. У меня в груди болит и в голове болит. Недосуг мне срань от тебя терпеть.

Малец вытер нос тылом руки, а потом сделал шажок поближе, крысьи глазки его вперились.

Дай чутка.

В ухо я тебе дам, а сверх ничего не получишь.

Тогда расскажу, ей-же.

Койл рассмеялся. Кому это ты расскажешь в такое-то время ночи?

Есть люди, так-то.

Слушай, пострелик. Не хочу я тебе больно делать, и не буду.

Малец помолчал, а Койл вышел из дверного проема, и малец отшагнул назад. Койл прошел мимо него и двинулся вверх по улице. Брел он бесцельно, и в уме у него теперь ничего не осталось, кроме сна, а потом услышал он, что малец по-прежнему идет за ним, и медленно повернулся, и вздохнул. Голодный, как я. Подождал его и посмотрел мальчишке в лицо, увидел в нем жесткое упорство голода, и нырнул рукою в карман и уцепился там за монету, и швырнул ее назад вниз по улице.

Валяй, сказал он.

 

Лошажий фырчок, и воздух его поцеловал холодом, и он попытался растереться, вытянул ноги, но понял, что едва способен шевельнуться, члены его мертвецки мертвы, а когда он открыл глаза, показалось ему, что раннее утро, и он увидел подле себя Джима на тюке, все тело его облечено в тень, вот только яростный взгляд и видать, и Койл на него посмотрел, и взялся было заговорить, но не сумел подобрать слов, и боролся с собой, а когда отыскал силу, слова у него во рту стали чужими, звучали удушенными словами какой-то животины, ему чужой, и не тем они были, что хотел он сказать, а Джим печально посмотрел на него и опустил голову, а когда заговорил, Койлу не стало слышно слов, ибо то вовсе не слова были брата его, а к тому мигу звучали они уже где-то вдали.

Плеск воды, шлепнувший о жесткую землю, и тут он проснулся. Сарай освещен утренним солнцем, паутинное плетенье на потолке, да лошадь стоит безмятежно. Амбарные двери настежь утру, и увидел он, что мир вокруг все еще облечен в туман. Воздух полнится гомоном да пляской города в этом новом дне, а в груди у него щекотно, и он принялся кашлять в рукав.

Снаружи услышал он шаги и попробовал кашель прекратить, но тут из дымки нарисовалась фигура. Туманный очерк коротышки обрел пред ним плотность, по ведру в каждой руке, и человек этот поставил их наземь, завидя Койла. Вы только поглядите-ка, произнес он.

Койл посмотрел на него, и дядька почесал в затылке. Поди сюда, Мартин, да погляди на это вот. Человек показал. Громадой замаячил еще один, и тоже поставил ведерки, и вгляделся внутрь, и двое мужчин стояли так и разглядывали человека, вывалянного в соломе. Койл встал. Простите, что побеспокоил, сказал он. Не хотел я ничего дурного, ей-же-ей.

Мужчина ткнул большим пальцем себе за плечо, а потом покачал головой и улыбнулся. Давай вали.

 

Макен сам по себе сидел, черпая ложкой кашу внизу в таверне, когда к нему пододвинул свою плошку Гиллен. Утро, промолвил он. Макен хмыкнул. Гиллен ткнул пальцем в потолок и понизил голос до шепота. Откуда, по-твоему, Фоллер знает, где его искать?

Макен почерпал еще каши, затем взял чашку и выхлебал остаток чая в ней. Знает, да и всё.

Гиллен за ним наблюдал. В смысле, куча ж мест есть, куда человеку в бегах податься.

Макен облизнул ложку, затем отодвинул плошку от себя и встал. Куртку надел он, не глядя на второго, и после этого заговорил, уже выходя из-за стола. Бежать он может либо в одну сторону, либо в другую, сказал он. Он может отсюда выбраться, сев на судно, или же убраться из города на юг, через Епископские ворота, где его буду ждать я. Любой, кому всерьез надо отсюда драпать, насчет чего другого даже б не беспокоился.

Он уже двинулся к двери, когда его окликнул Гиллен. Эй, сказал он.

Макен остановился и полуобернулся. Чего?

Я знаю, что у тебя с глазом.

Пошел ты нахер.

Слыхал разное про то, что ты с тем человеком делал.

Гиллен рассмеялся и насмешливо поерзал в его сторону бедрами, а ошарашенный Макен резко развернулся и выхватил нож. Тошнит меня от твоей срани, сказал он. Он направился к юнцу, а Гиллен обежал стол с другой стороны и прыгнул к лестнице.

 

Оружие Фоллера жирно лежало на столе, словно какой-то разукрашенный зверь, слетевший неведомо на крыльях, плоть обоих стволов ярко надраена и изработана диковинными росчерками, а деревянное ложе все сплошь сборище животной резьбы, глаза и хвосты да пасти, поглощающие друг дружку так, что напоминало развертывающуюся живую картину зла. Рукоять заканчивалась головой зверя, какой-то мифической твари с клыками наизготове, словно бы чтоб пожрать руку стрелка.

Гиллен сидел в комнате над таверной, глядя, как тот разбирает пистолет. Обстановки в комнате было скудно, разве что две кровати, скамья да лежанка на одного, занимавшая другую стену. Он видел, как Фоллер вытащил его из кобуры, и подался вперед разглядеть получше, кремневый двуствольный пистолет, и посмотрел на свое собственное ружье, жалко лежавшее на кровати, кремневое одноствольное, сработанное из простого дерева и стали, хуже по всем статьям, не просто в стиле, а и по сути тоже. Он глянул на два ствола и проследовал взглядом до ударного механизма, огниво завитком вверх, словно ухо чего-то одержимого, и потом взгляд его тянулся, покуда не уперся в держателя этого оружия, не заметил Фоллерова глубокого дыхания: человек сосредоточен или, быть может, созерцает, ибо кому знать, о чем он вообще думает, а потом всякий раз чуть погодя подымал он голову и глядел в сальное окно.

Гиллен встал и тоже выглянул в окно.

Мы к причалам, стало быть? спросил он.

Фоллер и дальше разбирал себе пистолет так, будто человек с ним рядом и рта не раскрывал. Он отвинтил пластинку, и снял огниво, и положил его на стол, и вытащил ершик для чистки и бережно потыкал им в горловину пистолета, проводя им вверх и вниз, чтобы снять любой осадок пороха. Взял в руку ершик, и прочистил запальное отверстие, и протер огниво, и взял склянку, и смазал все детали. Гиллен слушал, как он дышит, да как стучат часы в коридоре, и прокашлялся.

Как это? спросил он. Заломил руки и снова положил их себе на колени. Стрелять, в смысле.

Вопрос повис в воздухе неотвеченным, а Фоллер склонил голову к окну и принялся собирать пистолет. С каждой деталью обращался он осторожно и внимательно, детали брались со стола по порядку и оглаживались длинными пальцами. Когда пистолет оказался собран, Фоллер поднял оружие, и полувзвел каждую камору, и повернулся, и обратил рабочий конец пистолета на лицо Гиллена. Молодой человек уставился в фыркающие полости оружия.

Ты никого не убивал, правда? спросил Фоллер. Пистолет он снова положил на стол.

Гиллен откинулся на спинку стула. Видал только.

Видал, как убивают?

Из ранца, висевшего на спинке стула, Фоллер извлек мешочек и положил его на стол рядом с пистолетом. Хотя ты для такого не годишься.

А вот и гожусь.

Ты из тех, кто полошится.

Фоллер посмотрел на него, и усы его поднялись так, что встретились с носом, ибо он улыбнулся. Из мешочка он вытащил сверток, в котором лежала коробка патронов, и положил ее на стол. Быть последним, что человек видит перед тем, как умрет, сказал Фоллер. Больше ни от чего не почувствуешь себя таким живым.

Это в каком смысле?

Фоллер поднял пистолет и нацелил стволы к потолку. Скусил патрон, и высыпал немного пороху на полку, и закрыл огниво, а остаток пороха высыпал в ствол, а после того подержал перед собой пистолет, любуясь им.

Миг что надо, сказал Фоллер. Быть единственным судьей этого человека на земле. Встречаешься с ним взглядом, и там такое понимание, с каким ничто не сравнится.

Глаза Гиллена отвлеклись на темное пятно, расползшееся по стене, и он выглянул в окно на редевший туман. В уме увидел он лицо Койла, возвысившееся над ним, и втянул воздух. Убивать дело грязное, сказал он. Нету в нем удовольствия.

Фоллер Гиллену улыбнулся. А тебе почем знать?

Молодой посуетился руками. Фоллер зажал между указательным и большим пальцами боеприпасы к пистолету, две пули толстые и округлые, как мраморки. Каждую опустил в ствол, и взял шомпол, и протолкнул пули в глотку пистолета, и встал, и вытянул руку, охвативши ею тушку оружия, и длинным большим пальцем поставил каждую камору на полувзвод. А после надел шляпу.

 

Койл бесцельно брел по городу. Ступни болели у него ужасно, как будто ноги очень старались, ей-же-ей, втянуть человека в землю. Туман теперь разрывался на волокна, обнажавшие рабочие шумы города, лязг карет и двуколок да лай мужских голосов. Он сунул руку в карман нагрести овса, и зерна осели у него на языке опилками. Он подошел к конской колоде, и быстро зачерпнул себе в рот воды, и пристальный взгляд проходившего благородного господина презрел.

Солнце набирало силу над мгою, а потом пошел дождь. Он потуже натянул шляпу, и застегнул куртку, и встал в дверях какой-то лавки. С каждой стороны окружали его вывески табака, и он увидел, как две женщины, пухлые и хорошо одетые, подошли к нему перед лавкой. Одна повернулась своим колышущимся двойным подбородком и глянула на Койла, полностью оценила его в том, что он такое, а он презрел взгляд ее и смутно вперился куда-то еще. Улицу коренастыми толстыми каплями принялся штриховать дождь, и он услышал, как заскрипела до звяка колокольчика дверь лавки да и закрылась у него за спиной. Наружу вышел человек и оглядел небо взад-вперед, а потом моргнул единственным своим глазом. Койл поднял взгляд и засек профиль Макена, и все тело его напряглось от такого зрелища, увидел, как тот медлит под маркизой, и вытаскивает из кармана газету, и принимается читать. Койл надвинул шляпу на глаза и ссутулился пониже в стенку, как будто здание есть то, во что можно ему влиться, меж тем как Макен стоял так, что Койла в его ограниченном поле зрения застило. Макен перевернул страницу газеты, и сложил ее, и поднес поближе к лицу, и опустил ее, и сунул руку в куртку себе, и посмотрел на хронометр из кармана. Брыластая женщина подалась к нему и спросила время. Почти одиннадцать, ответил он. Сложил газету и сунул ее в куртку, и повернулся к двум дамам, и кивнул им, и ушел, проталкиваясь вверх по улице. Койл приподнялся от стены и с минуту постоял, а потом пропихнулся промеж дам и поглядел, как Макен скрывается из виду. Что за херня, сказал он. Громкий ропот от одной женщины у него за спиной, и он повернулся и перешел дорогу.

 

Шел он против дождя, от него поля шляпы прикрывали, и не понимал, что ему делать. Дорога на юг, и к ней направлялся Макен. Какого хера, произнес он. Он шарахнулся от людей, толкавшихся вокруг, свернул в боковую улочку и остановился прокашляться. Кашель вкопался в него глубоко, опустошил его, вывернув наизнанку, и в уме у себя он увидел лицо Макена, одноглазое потрясенье его, а когда кашлять прекратил, все нутро у него болело.

Дождик смягчился, а затем и вовсе перестал, и шел он дальше бесцельно, не уверенный в том, куда это он. Прошел мимо мальчишки, опиравшегося о стену, углядел черты юнца с минувшей ночи и ускорил шаг, а потом осознал, что это не тот юнец. Мальчишка жевал, откусывая от толстого клина намазанного маслом хлеба, а в другой руке держал луковицу и от нее тоже откусывал, как будто была она яблоком. Койл сунул руку себе в куртку и понадежней зажал в кулак наличку, а из кармана вытряс овес, разбросав его по улице.

Шел он дальше, выглядывая какое-нибудь местечко, где можно скромненько поесть. Увидел какую-то лавку и остановился снаружи, заглянул в окно. Буханки хлеба с бурой коркой. И тут ощутил, как обхватывают его рукой, берут шею в замок, словно б намереньем было повалить его наземь, и в тревоге вывернулся. Дикоглазо поднял взгляд. Уперев руки в ширококостные свои бока, перед ним, улыбаясь, стоял Резчик, а потом станцевал для него быстрый танец. А я все думал, куда это ты подевался, сказал он. Идешь?

Койл пожал плечами. Хаханьки-ха.

Он пошел следом, оглядываясь через плечо. Резчик болтал себе, рассказывая, что пошел вот за едой и выпить, ну и башка у него на плечах непутевая. Койл дошел с ним до «Коровьего болота» и в кабак, и нервно пометался вокруг взглядом. Внутри разливались тени и было полупусто. Нечего тут бояться. Они сели перед плясавшим огнем. Две плошки супа с требухой, такого густого, что на нем можно было стоять, да две чашки пива, и Резчик болтал за них обоих. Сам себе хихикал, вываливал свои байки, россказни, накопившиеся с предыдущей ночи, что обрели пречудесные очертания, пока он излагал их, широко разводя руками, тем самым как бы наглядно показывая все их царство, а когда заканчивал рассказывать, хлопал себя по животу и от всей души хохотал. Койл себе потягивал из чашки и видел, что она грязная, и пытался изо всех сил слушать, но оказалось, что говорить в ответ ему трудно, а потом еще имелся факт, что все его тело слабло.

 

Миновал час-другой, и что-то тут не так. Горло ему стиснуло, в груди сип. Пиво перед ним нежеланно, сверху на него наваливалась, распухая, толпа, тьма в таверне стягивалась вокруг него, и он чувствовал, что ему нужно сбежать. Он встал из-за стола и обернулся. Метнул взгляд свой на дальний конец таверны и там встретился глазами с Фоллером, и взгляды их сомкнулись, проложили мост, связавший двух этих людей над головами всех остальных. И вот уж тот пропихивался сквозь толчею, на добрую голову выше почти всех прочих, руки его на плечах тех, кто мешал ему пройти, а он от них отмахивался всем своим весом, вылепив из тела своего сплошной напор. Койл повернулся и ринулся к задней двери, повозился со щеколдой, рука его тряслась, а дверь, она ему не открывалась, такая тугая, и он откинулся назад и пнул ее, и очутился лицом к узкому дворику, где мрачно смыкалась погода, с неба, все дававшего и дававшего, падал дождь, с неба, что никогда ни разу не было тем же самым с того дня, как родился он на свет, и все те дни, когда еще не рождался, однако небо это оставалось в точности таким же. И стук дождя, когда падал он наземь, заполнял мгновение это чем-то вроде покоя.

 

Город смыкался в сумятице дождя. Суета на улицах притихла, ибо люди искали себе отдохновенья, сбивались в дверные проемы и под свесами, где костерили погоду или прятались под каплющей холстиной рыночников. Они тоже с подозреньем оглядывали удиравшую фигуру Койла, прикидывали, что он там способен натворить, а едва скрывался он, как их привлекал вид еще одного, громады человечьей в погоне, тот едва ли вообще бежал, казалось, просто шел.

Койл свернул в мясные ряды и втолкнулся в толпу, у ног его взбухли вены потрохов и крови. Человек с ножом стоял, точа его о камень, щеки у него пылали, словно свежие красные отбивные, и взглянул он на Койла, поглядел, как всасывает он в себя мелкое дыханье, пока стоит у его прилавка, а потом вновь оборотился к камню своему. Койл торопился дальше, вился в жидкой толпе, мимо мясницких зазывов и омраморенных саркофагов висевших туш мяса, и направлялся он к Епископской улице и воротам, что выведут его на юг из города. Он оглянулся, и перед ним развернулась карета, а тут увидел он Макена, стоявшего на страже под аркой. Койл остановился посреди улицы как вкопанный, двое пацанят перед ним катали бутылки, и уставился на Макена, но тот сунул нос в газету, и Койл резко развернулся и побежал по узенькой улочке, где городская суета делала передышку в затененном ее безмолвии, и он подергал за латунную ручку на двери, и оказалось, что дверь открывается в неосвещенную пустую комнату, и он прокрался в нее и встал там.

 

Он посмотрел, как Резчик выходит из таверны, запрокинув от хохота голову, и двинулся за ним вниз по улице. Дождем сточило неотвязные пальцы тумана, и резко зашагало солнце. Резчик разговаривал еще с кем-то, когда Койл подкрался к нему сбоку, взял его за локоть, можно тебя на минутку, сказал он и повел того, недоумевающего, прочь по улице. Резчик помахал собеседнику и двинулся за Койлом, кто часто сторожко поглядывал себе за плечо.

Ну и горазд же ты убегать, сказал Резчик.

Мне твоя помощь нужна.

Денег я дать тебе не могу.

Мне надо, чтоб ты мне билет на судно взял. Я заплачý, ей-же-ей.

На которое?

На любое. Первое же, что отходит. Вот.

Койл вытащил комок купюр и вложил в руку Резчика пятифунтовую. Тот стоял, глядя на деньги. Разницу тебе. Койл закрыл человеку ладонь с деньгами. Просто сходи там в какую-нибудь контору и добудь мне билет на первое же судно, что отплывает. Мне все равно куда.

Где я тебя найду?

Возле вон того деревянного домика.

Резчик посмотрел на Койла и поднес руку к козырьку. Только ради тебя, сказал он. Раз уж вижу, что ты не из Баллимагана. Блядское местечко. Ни для кого оттуда ничего б и делать не стал.

 

Он сидел на ящике, прячась под стенкой краснокирпичного пакгауза среди бочек и ящиков, и горбился, закашливаясь. Куртка накинута ему на голову от косого дождя. Фойл уж избавился от тумана, и вода клонилась к северу приглашеньем. Он смотрел, как грузят пароход, потом тот отошел, а затем буксир повел его по реке. Слизневый след белой воды, а потом судно скрылось из виду.

Вокруг него крысиный визг, а одну наглую он увидел прямо перед собой. Она ссутулилась прямо вниз с бочонка сунуть нос ему в ноги, вытянувшись и выпрямившись, шкурка цвета мха. Черные бусинки глаз и хвост что дождевой червь, а Койл смотрел, как она обнюхивает грязь и рассыпанные зернышки, шершавый шорох коготков по коже башмака. Ты на меня смотришь, чудила? Человек и тварь с миг взирали друг на друга, а потом крыса исчезла.

Он посмотрел, как оживает «Мурмод». Видел, как всходят на борт чиновники, а вокруг судна принялась роиться толпа, глотать целиком и лошадь, и повозку, чтоб сгуститься в единый узел, что сбился в улей к сходням, над головами вздернуты ящики и бочонки, а маленьких детей несут на руках. Повсюду гомон ходебщиков, торгующих своим товаром, едой да питьем и прочими подобными удобствами, толпу обрабатывают стряпчие да менялы, да еще карманники, спорые на ногу.

Он прикидывал, что прошел час. Почти все с причалов взошли на борт, родня и друзья, и кто знает, кто еще, толпились на палубе и спускались в трюмы попрощаться, и никто из них, судя по виду, не желал оттуда уходить. Заточенный дождь прекратился, и он поднял голову и увидел, что гряда туч свивается от едва ль не черноты до белого, Фойл поблескивал на новом солнце. Он наблюдал, как чайки налетают на три мачты судна и спархивают на них, и соскальзывают вниз пошарить на причалах. Лошадь с двуколкой развернулись уезжать, а когда отбыли, он за ними увидел Фоллера. Высмотрел он его на дальнем краю толпы, где стоял тот с Гилленом, понаблюдал, как расхаживает взад и вперед, а потом толпа сдвинулась, и обзор ему загородили. Он вытянул шею разглядеть. Чтоб вас.

Разделенье средь тел, и тут Койл увидел спину Фоллера, тот шагал к пароходу, грузившемуся дальше по пристани. Перевел взгляд вниз на ногти свои, выколупал из-под них черную грязь, и пробежал рукою вдоль лезвия тупого ножа у себя в кармане, и немного посидел, раздумывая.

 

Гиллен посмотрел в исчезавшую спину Фоллера, повернулся и справа от себя увидел черный очерк матроса, пауком распялившегося в паутине фалов. Поглядел, как с судна сходит кучка детворы и рассыпается листвой пред красноглазой женщиной, которая повернулась и стала махать. И тут два чиновника поволокли с судна упиравшегося каблуками возмущенного мужчину. Тот встал на причале, и замахал кулаком, и так и стоял, оря. У сходен валандалась команда, и «Мурмод» почти готов был к отплытию. И тут Гиллен увидел, как к нему приближается Койл, человек с руками в карманах, и шляпа его, и голова низко, но он знал, как тот сложен, увидел, как протолкнулся он сквозь толпу, не поднимая головы, и взял прямиком к сходням, где его остановил чиновник, и Гиллен быстро глянул через плечо убедиться, смотрит ли Фоллер.

 

Фоллер стоял на другом краю причалов, наблюдая, как грузчики носят что-то на грузовое судно. Макена он мог видеть у другого судна. Он раскурил трубку, и пососал дым, и глянул на сгустки в небе, облака неуверенного смыва белого, и понюхал воздух, вдохнул запах хмеля и услышал скрип колесной оси. За спиной у него прогромыхала телега, каменотес на ней фальшиво насвистывал, а когда проехала она, он увидел, что на каменных слябах, наваленных сзади, сидят мальчик и девочка. Мальчик держал девочкину руку у себя на коленях, а когда увидел Фоллера, руку эту отпустил, и Фоллер уставился на него в ответ.

Фоллер подошел к моряку и приподнял шляпу, спросил, куда направляется судно. Глазго, ответил тот.

А пассажиров с собой берете?

Сегодня нет, ответил моряк. Полная загрузка.

Фоллер повернулся и увидел, как прямиком к ним обоим ковыляет хромой бродяга. Моряк его тоже увидел и отошел.

Хозяин. Давай, а, подкинь-ка нам табачку.

Фоллер посмотрел на этого типа, увидел, что в деснах у него разместилась горсточка зубов, глаза широко раскрыты в мольбе, а поврежденные на вид ноги обернуты в холстину, и затянулся трубкой, и выдул дым ему в лицо. Потанцуй за него, сказал он.

Человек скривился и заморгал.

Я сказал, танцуй.

Лицо бродяги опало, и он постоял недвижно, словно б вызывая из усталых костей некий запас сил, и повернул он голову и оглядел причалы за собой, и посмотрел на грузчиков, и увидел, что никто не смотрит. Втянув в себя воздух, он взялся танцевать, жестко спотыкаясь, от чего его неловко мотало, а голова недвижно смотрела вперед, и глаза уперты в человека, который ему это велел, а Фоллер улыбнулся ему в ответ сверху вниз, а потом затянулся трубкой и сказал, ты что-то душу совсем не вкладываешь. Бродяга вдохнул и затанцевал ожесточенней, танцевал он, морщась от хромоты своей, в бороде слюни, колени развертывали ноги, что худыми были и трачеными, а с почернелых стоп его распускались свертки тряпья, человек ковылял, и мотало его назад по пристани, а голова его запрокинулась к небу, он все вращался и вертелся.

Фоллер повернулся, и пошел обратно к Гиллену, и обнаружил его таким же, каким и оставил. На судно все уже сели, и разрозненная толпешка стояла, ожидая его отправления. Он посмотрел, как моряки закатывают швартовы «Мурмода» на палубу, и увидел, как начинают они поднимать якорь.

Он походил взад и вперед, и остановился, и спросил у Гиллена.

Не видать его?

Не-а.

Сходи к воротам да одолжи этому слепому ублюдку свои глаза, сказал он. Гиллен повернулся, и пошел, и украдкой глянул через плечо. Фоллер совал трубку в карман, а потом встал лицом к судну.

Фоллер походил там, вникая в то, что́ перед ним, а потом остановился руки в боки. Поглядел, как люди машут с пристани, и оглядел деревянный мост, перекинутый через Фойл, а потом направился к толпе. Подале на воде голодные вились вокруг рыбацкой лодки морские птицы. Он перевел взгляд вверх на «Мурмод», посмотрел, как колесный буксир натягивает канат, проброшенный с судна, а само оно скользит вперед в открытые воды. Еще раз взглянул на лица, выстроившиеся на борту, мужчины, женщины и дети, некоторые промокли от чувств, а другие не промокли и не машут они вовсе, а стоят с каменными лицами, и тут из толпы он выхватил одно лицо, профиль Койла, быстро шедшего через всю палубу, и Фоллер улыбнулся.

 

Люди собрали пожитки свои и покинули город верхом. Небо цвета пушечной бронзы, и дождь прижимал сверху их сидячую рысь, собираясь бусинами на непромокайках их, а Фоллер не замечал его на своем черном скакуне. Выехал он на север перед Макеном с Гилленом, которые тащились позади, у последнего лиловый синяк на лице, и сколько-то миль ехали они по дороге. С дороги свернули в Глендоа на вьючную тропу, и Макен понудил лошадь свою пойти рядом с Фоллеровой и спросил, куда это они направляются.

Надо мне повидаться с человеком.

Макен кивнул и скользнул назад, а отряд двигался дальше. Проехали обок леса, глотавшего свет, и миновали кузню, где приглушенным колоколом раскатывался бой по наковальне. Лязг прекратился, и из-за косяков выглянул бородач проводить взглядом спины всадников.

Опускавшееся небо и дождь падали неумолимо, и тут Фоллер принялся сбавлять шаг. Свернул на сужавшуюся тропу, протоптанную пешком, и двое поехали за ним следом. Под весом лошадей похрустывала осока, а местность раскрылась на топь, на посягавший окоем сутулых мышастых холмов, и вот они уже ехали по мху. Торфяники выстелены были бурым и желтым и усеяны одинокими белыми крапинами овец. Тачка для торфа уткнулась носом в бочажину, гния, и проезжали они мимо ободранных пятен вереска, разъятых торфяных откосов, вскрытых лопатой, как утесы в миниатюре, разрезанные пред морем колышущегося на ветру мха. К западу ледниковое озерцо, брошка серебра у низкой шеи холма. К северу дом, отдельный от всего, и они поехали к нему. Встретили чернолицую овцу, та стояла упрямо, а потом ускакала прочь с дороги, и дом предстал их глазам, и вот уж они подле него, место пусто и брадато зарослями, и проехали они мимо.

В холмы за ним въехали они, Гиллен угрюмо вперялся в спины мужчин. Увидел, как Фоллер остановился, и посмотрел, как тот вытащил трубку, и нагнал Макена, и пара их остановилась рядом с Фоллером.

Посидели молча под грядами неба, в ушах у них лишь шип дождя да пустые шепотки ветра.

Фоллер раскурил трубку, пососал ее и заговорил с трубкой, свисавшей изо рта.

Ты его видел, не так ли? произнес он.

Гиллен посмотрел на Фоллера, чей взгляд уставлен был вперед на глухомань, и взглянул на Макена, чья спина была к ним повернута. Сглотнул и поддернул себе голос.

Ты у меня спрашиваешь?

Слова юнца рассыпались в ветерке.

Фоллер произнес. Да, ты видел. Ты его видел и дал ему сесть на борт.

Слова схватили воздух вокруг Гиллена, стиснули дыханье у него в легких, и он огляделся.

Никто мимо меня не проходил, кого я не видел.

Слова выпали у него изо рта, покатились кубарем, не закрепленные уверенностью, и пали на мох, и растряслись прочь, дрожь в человечьем голосе изобличала правду того, что сказано. Теперь беседа, казалось, закончилась, и Гиллен завозился с поводьями лошади своей, да принялся насвистывать, бесцельная песенка полого безразличия, а Фоллер все сосал трубку да посылал дым долгими сквозняками достигать целые холмы и окружать их собою. Посмотрел он на Макена и кивнул ему, и Макен поправил шляпу, и захватил поводья, и понудил лошадь свою вперед ехать дальше. Гиллен сидел сзади, и ждал Фоллера, и видел, что не готов тот пока двигаться, и тут Фоллер повернулся к нему и кивнул, чтобы ехал он за Макеном, и Гиллен тронул лошадь свою вперед.

 

Усеяна топь была серебряными лужами дождя, что расползались, словно отметины какого-то зверя, рыскавшего в своей доистории, край болот старше ступавшей ноги человека и безразличный к таким скитаньям. Гиллен ехал на полпути между мужчинами и пристрастился поглядывать на небо, наблюдал за громадными серыми грядами его и сколком света, проломившимся сквозь небеса до столпа, отлитого в золоте на верхушке холма, когда пуля из Фоллерова пистолета вошла в левую часть его головы, траектория свинцового шарика расцепила половину его лица вместе с собою так, чтоб разбрызгалась она по топи, звук выстрела медленно догнал ее в ушах уже мертвого.

От лязга выстрела животина Гиллена поднялась на дыбы, мертвый вес человека обмякшего поймался упряжью над землей. Животное нервно затанцевало, затем успокоилось, и Макен обернулся поглядеть на тело своего соратника, свисавшее с лошади, и подъехал к нему, и перегнулся, и сплюнул. Медленно Фоллер перезарядил пистолет и вновь вложил его в кобуру. Посмотрел на Макена.

Мудак сел на судно, сказал он. Кивнул на тело.

Скорми его овцам.

 

Последний взгляд на землю, произнес голос. Койл вышел за остальными на палубу посмотреть, но судно окутывал туман. Нож он выбросил в море и посмотрел с палубы сверху, как судно прет по Фойлу, море сланцевая доска серого, оживленная дождем. Слезы свои он стер рукавом. Детка малая без меня. Вовсе не того я хотел.

Воздух на палубе висел тихо в рыкливом мраке, вот только моряки болтали за работой, а пассажиры стояли маленькими стайками молча. Напрягали они беременные взоры свои к только что оставленной суше, к этой земле, всю жизнь известной стопам их, к суглинку для поджатых пальчиков, к махине почвы, прикрепленной к земле и для ума незыблемой, разве что память снашивалась неуклонно, как море, но здесь вот не опереться им ни о какое плечо суши, ни на какой скальный бык, нет ни отороченного зеленью утеса, ни полей не видеть, а лишь размыв неопределенный серости, суша, море, все небо.

 

Когда была совсем девчоночкой, слыхала я рассказку о всадниках да всем сердцем своим желала, чтоб не было это правдою. Да только Мэри Крампси сказала, что правда, а она все знала, ей-же-ей, и вот я ей поверила. Она сказала, что такое много лет назад бывало, случилось с троюродной ее, которая жила возле Бинниона, и я после того все время думала, бывало, про это. Лежала ночью в кроватке своей, а если ночь была ветренная да окно громыхало, я боялась тогда, что это они за мною едут. Я, конечно, совсем несмышленой тогда была. Много времени прошло, пока я все это из головы своей не вытряхнула. В смысле, сама мысль об этом — что это они с тобой делать станут? Мне, помню, дюже интересно это было, только боялась я у кого-то спрашивать, а позже, как стала я взрослой женщиной, так все правильно и поняла. Знала, что́ это женщине мужчина может сделать.

Мэри говорила, что наезжают они шайкой на лошадях-то, и входят тебе в дом посреди ночи, и просто берут тебя, взваливают себе на плечо да увозят боком в седле в темноту. И отвозят тебя в какой-нибудь другой приход, где родня твоя больше тебя никогда не увидит. Говорила она, был случай, когда всадников поймали, та́к она про это и узнала. В тот раз с ее троюродной, Пегги Крампси, померла она уж, так-то — что там у ней было, ох, да кашель напал, — и спасли ее, потому что отец у ней соображал быстро. Возвращался домой с поминок, накачавшись по самые жабры, да застал их, когда они в дом заходили, а у него на дворе здоровенная дубина была, и он отбил ее от этих людей, ей-же-ей.

Когда думала я про эту рассказку многие годы после, страшно я боялась. Для меня то был худший извод ужаса. И только позже сообразила, чего они делать метили. Если мужчины, у кого нужда возникает, а я это точно знаю, как знаю, что иногда есть такие мужчины, что не женятся, и они эту нужду носят повсюду с собою, она в них только копится. Смекаю, что им надобно с нею что-то поделать. А доброта живет не во всех. Поэтому для меня в этом и получается какой-то смысл. Хоть ужасно и всякое такое, как есть, а я могу это понять, вижу я, что у такого есть причина.

Но вот чего умом своим охватить я никак не могла, так это почему нас выгоняют. Я потом спрашивала, и никто ничего мне сказать не мог. Никто не желал разговаривать, а те, кто желал, те говорили, что никто не знает. Мы ничего не задолжали, ей-же-ей, а земля ему эта все равно без толку. И тогда вот стала я спрашивать себя, не пошел ли Колл да не сделал ли чего-нибудь. А потом однажды, вскорости после того, как второй малец родился, я встретила Малютку Падди Доэрти, так он мне сказал, что мне надо сходить найти Бриди Батлер, которая Хэмилтонам домом правила. У нее уши на все повернуты, говорит, ничего такого нет, чего б она не знала. Если тебе кто и скажет, говорит, так это она и будет.