Оглавление

От авторов

Данный роман рассказывает о событиях XIX века и является первой из серии книг, повествующих о жизни и быте общества этого периода. Сюжет раскрывает деятельность общины скопцов на территории Российской империи, рассказывает о нравах и порядках, верованиях и жестоких ритуалах оскопления мужчин и женщин ради достижения призрачной чистоты духа и тела, с которыми столкнулся сыщик московской полиции при расследовании преступления государственной важности.

В книге наряду с вымышленными героями присутствуют реальные исторические фигуры, активно влиявшие на развитие общества XIX века. Однако авторы не дают им оценку, в отличие от выдуманных персонажей, они только констатируют их историческую роль и события, связанные с ними, импровизируя и предполагая их поведение в духе нравов того времени.

Роман изложен в двух частях: «Дело о секте скопцов. Часть I. Преступление» и «Дело о секте скопцов. Часть II. Наказание».

Авторы не ставили целью создание исторического произведения. Они сконструировали художественное временное пространство, в котором исторические сюжеты имеют прикладное значение для раскрытия замысла книги. В связи с этим степень ответственности за историческую ценность и правдивость книги весьма условна.

Авторы признательны и благодарны русским писателям и журналистам: Матвею Комарову, Владимиру Ивановичу Далю, Николаю Ивановичу Надеждину, Михаилу Александровичу Кальневу, Михаилу Евграфовичу Салтыкову-Щедрину, Владимиру Алексеевичу Гиляровскому. Труды этих замечательных людей помогли изучить нравы и события тех далёких времён и воссоздать прошлое.

Роман был отобран в «короткий список» на премию и экранизацию, из 1500 книг представленных жюри, на общероссийском литературном конкурсе: «Экранизация — 2022».

Посвящается Лежебокову Александру Васильевичу в знак признательности за давнюю дружбу и взаимное уважение.

Текст печатается в авторской редакции и пунктуации.

Пролог

В полутьме горницы деревянного дома с сенями, хозяйственной пристройкой и небольшим огородом, стоящего на одной из окраинных улиц Тулы, на кровати лежал человек с закрытыми глазами, укрытый тёплым стёганым одеялом. Он сильно дрожал, исподнее бельё и тепло зимнего одеяла не спасали от озноба.

Окна дома были закрыты дощатыми ставнями, входная дверь заперта изнутри на деревянную щеколду. Только на кухне имелось одно окно, неприкрытое ставнями, однако на нём висели плотные шторки, через которые свет практически не проникал внутрь.

Внутри избы было ухоженно и чисто. На кухне в углу стояла обычная крестьянская печь, а у окна — грубый стол со снедью, накрытой полотенцем, и кувшином скисшего молока. На стенах располагалось несколько шкафчиков под немногочисленную посуду.

Вдоль стен залы, на некрашеном полу, частично покрытом домоткаными половиками, стояли грубые лавки. А в красном углу, там, где обычно находятся иконы, располагались кордонные картинки на религиозные темы. Они изображали лики святых, однако почему-то с кинжалами, на белых конях и в белых одеждах до пят. Особо много было изображений ангелов с трубами, исполненных из жести неизвестным мастером. Убранство дома и вешалка с однобортным сюртуком чёрного цвета говорили о том, что живущий здесь человек занимается канцелярским, чиновничьим трудом.

Раздался тихий стук в дверь условной прерывистой дробью, с перерывами и паузами.

Человек откинул одеяло и прислушался, стук затих, но через минуту вновь повторился. Он встал с кровати и медленно, опираясь на стены, прошёл в сени, выполнявшим роль прихожей, а затем к уличной двери. Подойдя, ещё раз прислушался.

— Открывай, Ванечка, это я, Кормчий! — раздался голос с улицы.

— Сейчас, мигом, — ответил человек и отодвинул щеколду.

Дверь открылась, и в прихожую вошёл полноватый мужчина пожилого возраста. По виду гостя, одежде и золотой цепочке от карманных часов, свисающей сбоку, можно было сделать вывод, что он достаточно богат и обеспечен. На его высокомерном, но несколько женоподобном и обрюзгшем лице отражались забота, сострадание, искреннее внимание и неизвестные опасения.

— Ты один, милый Ванечка? — уточнил вошедший мужчина, назвавший себя Кормчим.

— А кому у меня ещё быть? — вопросом на вопрос ответил хозяин избы.

— Записку я получил, только сразу приехать не смог. Пойдём внутрь избы, расскажешь, что стряслось? Какая хворь тебя настигла? — сказал мужчина и прошёл в избу.

Как только гость повернулся спиной к Ванечке, мимика на его лице сразу изменилась. На смену заботе и состраданию пришло брезгливое и пренебрежительное выражение по отношению к хозяину дома.

— Страшно мне, и болит всё, не смерть ли меня ожидает из-за этой кражи, наказал меня Господь за неправедное дело, — заявил Ванечка, закрыв щеколду и вяло следуя за гостем.

Гость, не отвечая на вопрос, вошёл в избу, встал на колени напротив красного угла с картинками святых и начал что-то беззвучно шептать, осеняя себя крестным знамением.

Затем он встал и, посмотрев на хозяина избы, тихо заявил: «Не волнуйся, Ванечка, не переживай, милый мой голубь. Наши образы не оставят тебя в беде, верь им. Ложись в постель, рассказывай о беде».

Больной медленно и дрожа прошёл по комнате и лёг на деревянную кровать, укрывшись одеялом. На лбу появился обильный пот. Кормчий присел рядом с лежащим в изголовье, на табурете, в глубоких раздумьях.

— Говори, Ванечка, что случилось, милый мой, внимательно слушаю тебя, — заявил гость, вытирая пот со лба больного полотенцем.

— Батюшка Кормчий, что со мной? Почему я так плохо себя чувствую? Внутри всё жжёт как адский огонь, о котором ты рассказывал на радениях. Ноги и руки отказывают, голова разрывается. Ты же обещал, что этот порошок мне ничего дурного не сделает! — задал вопрос Ванечка в некоторой истерике.

— Не волнуйся, Ванечка, не переживай, милый. Наши образа помогут тебе, в них большая сила. Молись батюшке-искупителю Кондратию и верь в хорошее, сам не заметишь, как всё пройдёт. Помни наставления искупителей, только через труд и страдания можно к вечному счастью прийти, — заявил гость, встал и поклонился углу избы, где находились изображения.

— Плохо мне, Кормчий, не помогают образа. Боюсь умереть. Врача бы мне?

— Ты, Ванечка, не болен, просто переживаешь. Это всё у тебя от нервной горячки. Дело ты сделал нужное, для общины полезное, вовек тебя наши братушки не забудут, — ответил человек, внимательно наблюдая за больным.

— Скажи мне, Кормчий, зачем тебе эти бумаги, для какого дела? — уточнил Ванечка, судорожно облизывая обезвоженные губы.

— Для великого дела они нужны, Ванечка. С этими бумагами мы наше время приблизим, наши враги станут друзьями, а друзья — слугами нам. Появится армия в сто сорок четыре тысячи праведников и сотворит справедливый суд над грешным миром. Верь в это, не сомневайся, — ответил Кормчий.

— Верю! Однако доктор заводской приходил, присылали его с завода. Сказал, что болен я, только чем — не сказал. Обещал аптекаря прислать с настойками и лекарствами, помощь обещал. Что скажешь, Кормчий? Как мне быть? — задал вопрос больной, страдальчески заглядывая в глаза сидевшему возле него человеку.

На безбородом лице гостя ничего не отражалось, ни малейшей гримасы жалости или сострадания. Глаза Кормчего пытливо наблюдали за больным, как будто бы пытались оценить и определить, сколько же ему осталось жить на этом свете.

— Доктор, говоришь, приходил. Смотри, не давай ему себя полностью осматривать, помни о своей тайной печати. Я тебе нашего доктора приведу, общинного, вот он тебе и поможет. Заводского даже на порог больше не пускай. Аптекарю тоже не открывай, все они грешники. Только вред тебе принесут, милый мой Ванечка, — ответил Кормчий.

Вид его был задумчив. На лице на секунду появилась гримаса страха, которая немедленно сменилась на выражение лицемерной любви и заботы.

— Ох, батюшка Кормчий, как же хочется верить твоим словам. Не обманываешь?

— Как можно, Ванечка! Я же тебя с детства знаю, мы же родственники. Я твоим родителям обещал заботиться о тебе! Неужто ты не веришь? Да и слово учителей-искупителей наших спасёт тебя, я верю в это. Ты же печать очищения на себе носишь, она тебя от всякой болезни и горя спасёт. Блажен муж, не сделавший беззакония своей рукою. Дети прелюбодеев, как и семя беззаконного ложа, исчезнут, ибо ужасен конец неправедного рода. Верь, Ванечка, и спасёшься! — заявил человек, называемый Кормчим.

Когда он разговаривал со страдальцем, отвечая на его вопросы, на губах появлялась лицемерная улыбка сочувствия, невидимая в сумраке комнаты.

— Верю, Кормчий, верю, только невыносимо больно мне. А как там на заводе, никто не спохватился?

— Глупые они, грешники вечные, ничего не узнают. Головы у них мирские, без истинного учения и веры. Пойду я, а поздней ночью вернусь с доктором. Жди и не волнуйся, пусть с тобой останутся вера, моё благословение и дух общины. А где бумаги, Ванечка?

— Под столом, Кормчий, в корзинке, накрыты тряпьём, тебя ждут. Верю, жду и надеюсь! — с этими словами больной, не обращая внимания на гостя, впал в обессиленное состояние, а затем в болезненный сон, прерываемый всхлипами и стонами.

Мужчина впервые с некоторым сожалением посмотрел на него. Хотел накрыть вторым, лёгким одеялом, лежащим рядом, на табурете. Для этого он уже протянул руку, но затем отдёрнул и брезгливо отвернулся. Подошёл к образам-картинкам, постоял молча возле них, угрюмо взирая и беззвучно, одними губами, что-то произнёс несколько раз. Повернулся и прошёл к столу на кухне, заглянул под него и, откинув тряпьё, достал свёрток. Осторожно развернул большое холщовое полотенце, в которое что-то было завёрнуто. Посмотрел на содержимое — плотную пачку каких-то бумаг. Вновь завернул и осторожно забрал с собой.

«Как вовремя я приехал, этот дурень совсем обезумел. Ещё бы немного, и всё бы провалилось, вся задумка коту под хвост. Жаль его, конечно, но кто же ожидал такого. Надо срочно следы заметать, может, и в ночь сегодня. Ладно, не впервой концы в воду хоронить, и в этот раз всё будет как надо», — думал гость, следуя через избу к выходу.

Уходя, тщательно прикрыл входные двери деревянного дома, затворил калитку забора и вышел на улицу. Сел в экипаж и, внимательно посмотрев по сторонам, отдал приказ: «Трогай. Гони, но в осторожности».

Прошло некоторое время, Ванечка очнулся. Медленно встал, превозмогая боль во всём теле, осмотрел свои дрожащие руки и потное зябкое тело. Лицо передёрнула судорога страха и жалости к самому себе. Ковыляя, подошёл к переднему углу, где имелись образа.

«Как же больно! Все внутренности выворачиваются наизнанку. Кожа стала жёлтой, не стихает боль в животе. Невозможно глотать, болит горло. Всё болит, всё тело ломит. Нет ни одной части тела, чтобы не болела. Что же делать? Кормчий обещал, что всё будет хорошо, а на самом деле всё плохо. Нужен доктор, да где же его взять? Но он же обещал, что всё будет хорошо, и доктора обещал. Должен выполнить своё обещание, он же отец нам, он же тульский Кормчий», — подумал страдалец.

Затем Ванечка встал на колени и начал беседовать с картинками-образами, стоящими в углу. Он говорил вслух, по-своему молился, периодически корчась от боли. Так длилось некоторое время, но лучше от молений не становилось. Желание естественного испражнения организма заставило его отойти от красного угла, выйти из горницы и переместиться в дальний угол холодной прихожей. Там имелось отхожее ведро, предназначенное для этого случая. Дефекация не принесла облегчения. Страдалец развернулся и краем глаза посмотрел на результаты естественного процесса организма, на свои испражнения.

— Ой, ой! — закричал Ванечка от увиденного в ведре.

Лицо его передернулось от ужаса. Ведро дымилось, а сами испражнения светились в темноте.

«Как же больно. Где же учитель-Кормчий? Он обещал ночью приехать и помочь. Он сказал, что это дело нужно общине, что это не опасно. А что получилось? Я умираю! Нет, надо верить, Кормчий не обманет. Наступит ночь, и он приедет с доктором. Доктор поможет и избавит от болей. Но почему так пахнет чесноком? Я же не ел чеснок! Зачем я согласился на воровство? Вот моя расплата», — подумал Ванечка.

Внезапно он посмотрел на свои руки, на них образовались красные яркие язвы от запястий до плеч. Но это ещё не всё, язвы на руках светились в темноте слабым и неестественно бледным светом. Ванечку поразил страх, невыносимо заболел желудок, страшная боль пронзила голову и всё тело. Страдалец протяжно закричал и упал на пол с затуманенным сознанием.

Некоторое время в его голове, разрывающейся от боли, один за другим следовали образы, меняя друг друга. Вначале появились родители, взирающие на него из глубины небесных облаков, затем кресты на их могилах. Потом неизвестные люди в белых одеждах весело хороводили, веселились и пели. Затем хороводы людей сменились на бег по кругу волков и лисиц, противно и беспрестанно воющих и дерущихся между собой. Потом животные превратились в яркие огни, быстро кружащиеся вокруг человеческого тела, лежащего на полу в скорченном состоянии.

Сознание и душа окончательно покинули Ванечку.

Дело о секте скопцов. Часть I Преступление

Глава 1 Сыскная часть и преступный мир Москвы

Молодой человек тридцати лет, чистил оружие, любовно протирая каждую деталь. Это был Евграф Михайлович Тулин, бывший офицер российской Императорской армии, а ныне чиновник по особым поручениям сыскной части московской полиции.

Револьверов было два. Первый, Смита и Вессона, шестизарядный с укороченным стволом. Это оружие сыщик предпочитал применять в местах, где было много обывателей и публики. Благодаря укороченному стволу уменьшалась случайность поражения невинного человека. Второй — французский, системы Шарль-Франсуа Галана, Tue Tuе. В переводе — «убить-убить».

Евграф Михайлович находился в хорошем настроении от предвкушения встречи с начальником недавно созданной сыскной части Николаем Никифоровичем Струковым, с которым он находился в приятельских отношениях.

Тулин прибыл из Санкт-Петербурга только вчера. После покушения на императора он был откомандирован из Москвы на три месяца в северную столицу для помощи в проведении обысков и облав в отношении членов движений «Народная воля» и «Чёрный передел». Обе организации преследовали цели свержения монархии, однако разными путями. В «Народной воле» собрались оголтелые террористы по своим жизненным убеждениям. В «Чёрный передел» вошли более умеренные революционеры, считавшие главной формой работы с народом агитацию и пропаганду. Тринадцатого марта 1881 года Александр Второй выехал из Зимнего дворца Санкт-Петербурга в Михайловский манеж, где собирался присутствовать на разводе войск по караулам. После развода он изменил планы и маршрут движения, однако это не помешало террористам реализовать свой план. Около пятнадцати часов дня под ноги лошадей, запряжённых в карету императора, была брошена бомба одним из революционеров. От взрыва было ранено из свиты, конвоя и полиции одиннадцать человек, в том числе пострадал мальчик четырнадцати лет, случайно находившийся на месте взрыва. Сам император не пострадал. Охрана уговаривала государя покинуть место взрыва, но природное благородство не позволило это сделать. Государь подошёл к раненым, чтобы помочь им. В этот момент судьба настигла его второй бомбой.

Правящий дом Романовых и возмущённое правительство выработали решение об увеличении полиции, расширении её полномочий. Были приняты гласные и негласные меры по укреплению гражданского мира и спокойствия. Шли разговоры, что, несмотря на противодействие либеральных кругов, к концу года будут приняты государственные решения, направленные на подавление возможных революционных выступлений. В них предполагалось дать особые властные полномочия губернаторам и командующим округами. Общество присмирело, оно начинало понимать, какое непростительное и преступное действие совершило.

Власти действовали решительно и энергично. За очень короткое время все террористические группы были выявлены. Более восьмидесяти активных членов были задержаны, а пять из них повешены на плацу Семеновского полка. Более пятидесяти отправлены на каторгу. Различные сроки уголовного наказания получили и остальные.

— Ваше благородие, господин Струков приглашает! — сказал вошедший надзиратель.

— Что так рано? Шеф, как правило, в это время обычно занимается изучением докладов и донесений за прошедшую ночь. Сводки читает по всяким преступлениям, грабежам и другим неправедным событиям, произошедшим в белокаменной, — шутливо ответил сыщик. — Я вот револьверы ещё не дочистил. Что-то изменилось, пока меня не было? Отвечай, друг мой!

— Не знаю. У нас всё, как прежде. Начальник с утра был в настроении. Может, соскучился, три месяца вас не было.

— Ладно, не льсти! Знаю я тебя. Соврёшь — не моргнёшь! Иди, иди, сейчас прибуду.

Сыщик встал, собрал разобранные револьверы и положил их в верхний ящик стола. Затем, закрыв дверь кабинета, направился к Струкову.

«Не выдержал! Сам вызвал. Видимо, хочет заслушать по поездке в Петербург. Узнать столичные новости, а может, я грешен, в чем-то нарушил инструкции или уставы при сыске? Либо пришла петиция от прокурора или судебного следователя? Такое бывает часто, на всех не угодишь. То купец пожалуется, то чиновник!» — размышлял Евграф, следуя по коридору.

Помещение сыскной части состояло из кабинета начальника с приёмной, общего кабинета для чиновников по особым поручениям и канцелярии, совмещённой с адресным столом. В адресный стол приводились подозреваемые и совершившие преступления для опознания. Проходя через адресный стол, сыщик заметил, что там было шумно и многолюдно, несмотря на утро. Толстый купец с жалобой на ограбление сердито высказывал своё недовольство волокитой, связанной с заполнением формальных документов. Городской мещанин, видимо, с какой-то кляузой или доносом на соседа озирался по сторонам и прятал глаза от присутствующих по причине неполной потери человеческой совести. Пожилая барыня со страхом смотрела на оборванного и грязного обывателя, задержанного за преступление и доставленного в полицию. стол. Испугалась и забыла, наверное, зачем она здесь оказалась. Евграф не останавливаясь прошёл в приёмную, но оказалось, что у начальника находится какой-то высокий чиновник из военного ведомства.

«Ну вот! Сам вызвал и сам занят! А может, это по мою душу чин? В Петербурге задержанные лица все как один непросты! Дети сановников, дворян, богатых людей, все из семей сильных мира сего! Пожалуй, чтобы уйти от уголовных осуждений или затормозить дела, сейчас жалобы и ходатайства пишут, а их адвокаты усердствуют!» — подумал сыщик.

В ожидании своей очереди входа к начальнику сыскной части Евграф задумался о сложностях и трудностях исполнения полицейского долга.

Чины сыскных отделений были обязаны вести гласный и негласный надзор за преступниками и порочными элементами общества всех мастей и положений. Активно использовать всевозможное наблюдение в местах скопления праздно гуляющего люда — в театрах, церквях, на рынках, в торговых лавках, на базарах и площадях, в гостиницах и питейных заведениях, в общем — везде, где могло быть совершено преступление. В обязанности входило проведение расследований по лицам, заподозренным в нарушении законов Российской империи, в том числе — розыск имущества, на которое было наложено взыскание по долгам. Наведение справок о личностях, которые задерживались участковой полицией на предмет претензии по линии уголовных преступлений или отсутствия паспорта. Надзор полагалось вести секретно, тайно для обывателей и уж тем более — для преступников.

Внимание сыщиков должно быть обращено на все вредные и хитрые действия, которые остаются скрытыми от надзорных органов, на поступки лиц, навлекающих на себя подозрение образом жизни. Под особым вниманием следует держать происшествия и случаи, относящиеся к воровству или его попытке, обману, приёму краденых вещей на сбережение или в покупку, укрывательство подозрительных лиц, беглых и беспаспортных людей, составление подложных бумаг всякого рода.

Права чинов сыскной полиции были значительно выше прав обычных полицейских. Район деятельности сыскной части ограничивался пределами полицейского управления, в которое она входила, то есть города Москвы и предместий. Но по особым задачам с разрешения обер-полицмейстера Москвы расследования, дознания, негласные розыски возможно было проводить по всем российским губерниям.

Тулин стал сыщиком недавно. Став на эту стезю, прежде всего предметно изучил все инструкции и требования законов. Основными руководствами к действиям были Устав уголовного судопроизводства 1864 года и Устав о предупреждении и пресечении преступлений 1872 года. В них определялось, что сыскная полиция должна была при обысках и выемках действовать на основании решения суда по представлению прокурора или судебного следователя, который подчинялся прокурору. Это означало, что все необходимые сведения чины уголовного сыска собирают посредством розысков, словесными расспросами и негласным наблюдением, не производя ни обысков, ни выемок в домах.

Согласно этим документам, судебный следователь, прокурор или товарищ прокурора имели над сыскным чином огромную власть. Так, иной раз следователь или прокурор мог по прибытии вообще отменить все действия, которые были проведены до его посещения места происшествия. Казуистика и путаница полная! Пока всё это учтёшь и выполнишь, иной преступник все следы уничтожит, а может и в бега податься, матушка Россия — необъятная держава, ищи-свищи потом. Денег кому надо передаст на подкуп, тайные связи поднимет. Тогда всё, что делал долгими днями и ночами с риском для жизни, коту под хвост!

Поэтому сыскные чины постоянно хитрили! Например, ссылались на статью двести пятьдесят четвёртую. В ней было сказано, что можно провести допрос, если преступник мог не дождаться прибытия прокурора или судебного следователя по причине ранения или увечья. Хорошей статьёй для профессиональных уловок являлась двести пятьдесят вторая. В ней говорилось, что если следователя или прокурора нет на месте, то полиция сама может совершить дознание. Согласно этой статье, можно было задержать преступника, а затем послать за следователем. Пока тот доберётся до места преступления, можно было успеть допросить и обыск провести. Самой любимой статьёй была двести пятьдесят седьмая. Эта статья позволяла быстро задержать злодея, однако только в особых случаях. Если тот застигнут при совершении преступления или сразу после него, когда потерпевшие или очевидцы прямо укажут на преступника. Ежели на подозреваемом или в его жилище будут обнаружены следы преступного деяния, служащие доказательством преступления и принадлежащие преступнику. А также когда подозреваемый пойман вовремя или после побега, либо если он не имеет постоянного места жительства.

Сыщик предпочитал всячески извернуться, но сделать так, чтобы один из этих пунктов обязательно присутствовал. По-другому дело просто вести было невозможно, так как преступник на месте не сидел, сыскного чина не ждал, постоянно совершенствовался в своих воровских делах и разных криминальных навыках.

Москва наряду с Санкт-Петербургом, Одессой, Киевом и другими крупными городами притягивала к себе всех более или менее уважающих себя воров. После отмены крепостного права количество преступлений увеличилось в разы. Всё больше и больше происходило имущественных преступлений, грабежей, убийств с целью присвоения чужого добра. Свобода — она на то и свобода, чтобы для всех и во всём. Чины сыскной полиции должны были проводить и профилактику преступлений. Но на это не хватало ни сил, ни средств. Да и как её было проводить, если в одной только Москве были такие районы, которые были недоступны для надзора полиции. Каждый поход в эти злачные места тщательно готовился, как военная операция.

Особо выделялась московская Хитровка. В своё время этот участок земли выкупил генерал-майор Николай Захарович Хитрово и устроил там торговую площадь. Со временем эта площадь обросла ночлежками, трактирами с громкими и колоритными названиями: «Сибирь», «Каторга», «Пересыльный» и другими. Бывало, придёт какой сиделец, сбежавший с каторги в Москву тайно, так прямым делом туда, на эту площадь. Погуляет, поозорничает полгода или год и опять сядет.

На Хитровке царил мир нищих, бродяг, преступников всех мастей и национальностей. В прошлом году там открыли биржу труда, на которую прибывали безработные со всех уголков империи, чтобы найти работу. Многие из них, так и не найдя достойной, пополняли армию преступного мира, заканчивая пересыльным этапом и каторгой.

Преступное царство было чётко регламентировано по принадлежности и промыслу, а также личной матёрости. Так, иваны — это грабители и авторитеты у тюремных и каторжан. Храпы, или глоты, помогали иванам, брались за любую работу, если чувствовали выгоду, и были вторыми по авторитету после них. Игроки занимались азартными играми. Вернее, разводом на деньги и имущество пьяных и случайных лиц, веривших в собственную удачу. Огольцы, подрастающее поколение Хитровки, специализировались на мелких кражах с торговых рядов. Поездошники смело прыгали в экипажи и пролётки, быстро хватали у хозяев то, что плохо лежало, затем растворялись в толпе и переплетении улиц. Портяночники воровали по мелочам — шапку, вещицу какую-либо или корзинку со снедью. Ширмачи были способны аккуратно вытащить кошельки. Да так, что иной обыватель замечал это только, когда приходил домой или хотел что-то прикупить. Форточники умело забирались через форточки, затем открывали квартиру и выносили всё ценное имущество. Могли и вылезти обратным путем, предварительно передав самое ценное имущество пособнику. Ну и, конечно, марухи — цветы местной любви, так как без любви не мог обойтись и этот весёлый мир.

На Хитровке можно было купить всё что угодно. В том числе — и любого человека для любой преступной деятельности. Можно было и продать всё, что этой деятельностью добывалось или предполагалось к добыче заранее. Даже за несколько месяцев вперёд, о чём какой-нибудь обыватель и не догадывался, считая имущество своим. Причём совершенно напрасно, так как оно уже было продано, или проиграно в карты, или заложено.

Вторым опасным местом являлась Трубная площадь. Там находился известный публике своей печальной славой трактир «Крым». В этом месте можно было найти любого специалиста преступного мира. Первый этаж был отведён под торговлю, второй и третий — под ресторан, где гуляли шулеры, деловые люди и прочие весёлые и свободные от дел и требований государства люди. Но мало кто из обывателей знал, что под трактиром «Крым» находились ещё два трактира — так называемый «Ад», занимавший часть подвального помещения, и «Преисподняя» — располагавшийся в остальной.

В трактире «Ад» публика была посерьёзнее, обычный обыватель туда не заглядывал. Попытка пройти без надлежащих оснований для обычного человека могла закончиться увечьями или смертью. Ещё сложнее было попасть в трактир «Преисподняя», туда допускались по особым словам, по знанию в лицо. Там собирались основные вожаки преступного сообщества, разрабатывались новые большие криминальные дела, шла игра в карты по-крупному. На кону могли быть деньги в десятки тысяч. В этом заведении сеть ходов и подвальных помещений позволяла уйти от любой полиции.

Евграф в этих криминальных местах бывал несколько раз, но только с облавой. Ради профилактики и наблюдения — ни разу. Дело было очень опасным и требовало личного разрешения Струкова. Прежде чем решиться на такое, нужно было создавать систему подстраховок.

Свои особенности имели Марьина роща и Грачёвка. Там процветали воровские порядки, находили прибежище воры всех мастей. Но Грачёвка была особой, там были самые дешёвые притоны, собрались почти все самые прожжённые женщины легкого поведения под охраной знающих жизнь и преступный мир «котов» — сутенёров. Те не только эксплуатировали их по женской натуре, но и через них выискивали клиентов для ограбления.

Основное количество преступлений происходило в праздничные дни. Как правило, местные деловые люди готовили наживу, выбирали богатых и неосторожных купцов, мещан, замышляли мошеннические схемы. Приезжие ухари-налётчики захватывали эту наживу и в дальнейшем, естественно, делились с местными.

Все эти места были самой большой головной болью сыскной части. Все знали, что ворованное имущество и всевозможный преступный люд надо искать именно там. Только проникнуть туда было сложно, да практически невозможно. Если и заводился какой агент, то жил он, как правило, недолго и умирал не своей смертью, а с чьей-то помощью. Нетрудно догадаться, с чьей!

Глава 2 Пожар на Императорском заводе

Николаю Никифоровичу Струкову было пятьдесят пять лет. Ранее он служил частным приставом одного из семнадцати районов Москвы. Первым начальником сыскной части был назначен недавно и ещё не привык к должности.

В штате сыскной части было всего тридцать восемь чиновников, надзирателей и помощников на всю восемьсот тысячную Москву, с жителями и приезжими.

Тулин и Струков были знакомы около трёх лет. После ухода с военной службы в звании штабс-капитана Евграф был принят в управление московского обер-полицмейстера на должность, предусматривавшую присвоение статского чина титулярного советника.[1]

Через некоторое время его благополучно получил, что соответствовало его предыдущему армейскому званию. По долгу службы ему приходилось заниматься расследованиями уголовных преступлений. Часть города, которой руководил пристав Струков, была одной из самых криминальных и активных по части уголовных деяний, поэтому служебные встречи были нередкими.

Николай Никифорович родился в Малоярославце Калужской губернии. Карьеру свою сделал трудом и риском, самодурством и высокомерием не страдал. Струков имел статский чин коллежского советника, соответствовавший шестому классу согласно «Табели о рангах», в армейском звании — полковнику пехоты или гвардии, что требовало обращения: «Ваше высокоблагородие». Несмотря на то что чин самого Евграфа соответствовал всего лишь девятому классу и армейскому званию штабс-капитана, это не повлияло на человеческие отношения между ними, общались они без условностей.

Когда вновь образованное сыскное отделение возглавил Николай Никифорович Струков, он сразу завёл строгие порядки. Требовал от всех на службе и вне службы вести себя скромно и прилично. Быть уживчивым по отношению к товарищам, с публикой быть вежливым, предупредительным, готовым всегда помочь пострадавшим, в особенности — от действий злонамеренных лиц и всякого рода злодеев. Вознаграждения и подарки принимать от частных лиц, которым были оказаны помощь или содействие в достижении правоты, было запрещено. Бесплатно ходить в увеселительные учреждения, где обычно собиралась всякая праздная публика, если это не вызвано делами розыска, поиска преступников и всяких злонамеренных лиц, Струков тоже запретил. Бесплатно ездить на извозчиках можно было только на основе специальных служебных билетов и в целях служебной надобности. В отношении скромности, взаимоуважения, помощи попавшим в беду всё было понятно и предельно ясно. Однако в отношении вознаграждения и бесплатного посещения публичных мест, использования извозчиков всё было сложно. Уголовный сыск требовал растрат. Как посетить трактир с целью негласного наблюдения и не потратиться? Как быть на празднике в окружении публики с целью розыска преступника и представить билет в театр, приобретённый полицейским управлением? Как незаметно доехать до нужного тайного места, предъявив извозчику служебный билет? Никак!

Подобных поворотов казуистики было предостаточно. Поэтому все делали вид, что неуклонно соблюдают установленный порядок, но делали по-своему. Каждый крутился как мог.

Сам Струков ходил в форменной одежде, того же требовал от своих помощников по особым поручениям, за исключением работы по делам сыска, и с этим приходилось мириться. В остальном начальник был молодец, служащих от нападок прокурора оберегал и защищал, всячески заботился.

Пока Тулин придавался размышлениям, время прошло незаметно. Наконец-то дверь из кабинета начальника открылась, и из помещения вышел армейский полковник. Осмотрел строгим, надменным взглядом вставшего Евграфа, как бы оценивая на степень умелости и способности. С этой целью он даже остановился напротив него. Затем повернулся к Струкову, попрощался и ушёл.

— Заходи, Евграф Михайлович! Рад видеть! Я вначале вызвал тебя для отчета по поездке в Санкт-Петербург, но гость все планы перепутал и работы подкинул! Появился как снег на голову. Но, думаю, что за неделю управишься, — интригующее заявил он, пропуская Тулина перед собой в кабинет.

— Что за гость такой серьёзный и загадочный? На меня посмотрел, как купец на приказчика, — уточнил сыщик.

— Да, полковник из военного ведомства. С поручением от начальника главного оружейного управления. Вот поэтому и важный, на кривой козе не объедешь!

— Это и видно, штабной! — с сарказмом заметил Тулин.

— Сейчас расскажу. Давай чайку выпьем, недавно заварил свежего иван-чая. Сейчас модно говорить — копорского, для армейского гостя. А гость отказался! Ну и хорошо, сами выпьем!

Налив чаю обоим, Струков продолжил: «Так вот, дорогой Евграф Михайлович, в Туле большое происшествие! Дело какое-то тёмное, с большими последствиями. Что и как, гость не сказал. Скажу честно, обеспокоен лично начальник главного оружейного управления, и обер-полицмейстер в курсе событий. Скорее всего, через час или другой узнает и военный министр».

— Очень загадочно и интересно, — удивлённо заявил Тулин.

Отпив чаю, Николай Никифорович продолжил: «У них там произошёл вчера пожар в правлении завода. Ущерб малый, однако сам начальник Императорского завода генерал Василий Николаевич Бестужев вышел с ходатайством помочь ему в расследовании. Очень взволнован. И дело совсем не в пожаре, а в утере каких-то документов, имеющих весьма серьёзное значение для оружейного дела. Просит самого лучшего сыщика, непременно из Москвы. Кроме того, надёжного и порядочного, умеющего язык за зубами держать. Вот по этому вопросу полковник и приезжал. Распорядительную промеморию привёз за подписью начальника главного управления и обер-полицмейстера».

— И что там, в промемории? — уточнил сыщик.

— В этой самой промемории предписано оказать полное содействие главному оружейному управлению и тульскому заводу в лице генерала Бестужева-Рюмина. Своей сыскной части у них пока нет, и неизвестно, когда введут. Почему в полицию не обращаются, сказать не могу, может, тайну хотят сохранить? Отказать никак не могу, тем более, когда такие вельможи просят помочь! Согласен с моим мнением? — уточнил Струков.

— Согласен. Уважение и почёт нам завсегда нужны! Только здесь, в Москве, кто сыском заниматься будет? Я все понимаю, только в толк не возьму, причём тут пожар, похищенные документы по оружейному делу и наша сыскная часть. Где мы, а где Тула с оружейным заводом? Мы же должны заниматься только уголовными преступниками и всякими порочными деяниями в белокаменной, — уклончиво ответил Евграф.

— Не учил бы ты, Евграф, отца на рыбалку ходить! Я как могу обер-полицмейстеру отказать? При его активном содействии сыскную часть создали. Нам его расположение как воздух нужно, а он друг Бестужева, а тому сор из избы выносить не хочется. Обойдёмся как-нибудь без тебя. Три месяца прожили же как-то? Ох, и самомнение, однако! Не строй из себя кисейную барышню, не могу и не хочу, не дозволю! Поэтому собирайся и поезжай сегодняшним поездом, — несколько раздражённо заявил Струков.

— Что с командировочными, честно сказать, поиздержался в Петербурге. На что жить? Весь в долгах! А в Туле, возможно, розыск активно придётся вести! Опять же проживать где-то нужно согласно чину. Авторитет столичного уголовного сыска поддерживать.

— Поиздержался! Авторитет поддерживать! В долгах! — засмеялся Струков. — Ох и жук ты, Евграф. Небось на дам все деньги потратил. На Невском, наверное, дорого сейчас дам выгуливать? Не волнуйся. Командировочные получишь на неделю. Кроме того, генерал Бестужев обещал все затраты компенсировать сполна за счет завода. Выезды в Туле обеспечит личным извозчиком.

— Скажите, а кто в Туле начальник жандармского управления, и как с ним отношения строить? Что мне делать с прокурорским и судебным следствием, если придется действовать быстро и тайно? — уточнил Евграф, обеспокоенный предстоящим заданием.

— Жандармское управление возглавляет генерал Муратов Александр Иванович. Он там уже много лет, не одну собаку съел в своей работе. Человек сложный, всю жизнь в жандармском корпусе. Губернию в руках держит, там революционеров, всяких бунтарей особо нет. Спокойная губерния. Но хитёр, как лис. Приятельствуют с начальником завода, поэтому Бестужев всё решит, со всеми познакомит. Ну, и не мне тебя учить с твоим опытом, как вводить в заблуждение надзирающие органы при необходимости.

— Хорошо, — вздохнув, сказал Евграф. — Уговорили, ваше высокоблагородие. Есть в ваших словах могучая полицейская правда. Какие ещё особые начальствующие указания будут?

— Не юродствуй, будь осторожен в общении. Хотя Тула — город не перворазрядный, но знатных фамилий там много. Никогда не знаешь, на кого и на чьи интересы наткнёшься. Поэтому и особое отношение к тулякам! Много земель в губернии принадлежало ещё первому нашему царю из рода Романовых — Михаилу Федоровичу. Избаловал их и государь наш, покойный Пётр Алексеевич в свою бытность, упокой его душу, Господи! Поднялись да взлетели многие, — заявил Струков и перекрестился.

— А кого больше опасаться и избегать? — уточнил с улыбкой Евграф.

— Это уж тебе решать, если впросак попасть не хочешь. Там проживают и бывают в губернии семьи многих вельмож. Некоторые имеют прямой выход на государя. Шутка ли, после Петра Первого более трёхсот промышленников и купцов в серьёзные люди выбились. Со многими лучшими домами России породнились, в первых людях империи значатся и влияние на обе столицы имеют. Глаз да глаз за ними нужен, самовольны весьма!

— Что, так и передать генералу Бестужеву? Что за ним глаз да глаз нужен!

— Всё тебе хиханьки. Когда ты серьёзным станешь, одному Богу известно. Смотри, амуры не крути!

— Так это мне и нужно! Может, и женюсь как раз на какой-нибудь тульской княгине. Кривоногой и кривой! Но главное, чтобы деньги были, на то жалование, которое вы мне платите, скоро ноги носить будет нельзя! А по внешнему виду скоро с хитровскими обитателями сравняюсь. В трактир «Ад» в любое время пускать будут, — засмеялся Евграф.

— Не забывайся, титулярный советник. Это не я плачу, милостивый государь, и ты не приказчик у меня в лавке. Это тебе министерство платит! — подняв правую руку с указательным пальцем вверх, к потолку, сказал Струков. — Так что все претензии к министру. Пей чай, бывший штабс-капитан, и не шути так.

— Что касается твоих амуров, популярности у одиноких и обеспеченных дам, то все знают о твоих поклонницах. Пока сыском в Туле заниматься будешь, и мы от тебя отдохнём. Вернее, от твоих дам сердца!

— Неужели эти поклонницы беспокоят сыскное больше, чем все подозрительные и беспаспортные лица Москвы?

— Меня не беспокоят, а общество наше волнуется, судачит, о тебе слухи ходят как о Дон Жуане! Пока ты в Петербурге службу исполнял, ни одной не было на горизонте. Кстати, как они поживают? По-прежнему пирожками прикармливают?

— Николай Никифорович! Полно меня упрекать в том, в чём я не виновен и умысла никакого не имел. Дурь на дам напала, вот и взбесились почём зря!

— Хорошо, убедил. Однако собирайся и сегодня же выезжай, пока твои поклонницы не узнали, что приехал. Тебе все карты в руки, увидишь малую родину. Да и дело, я думаю, простое и нехитрое. Разберёшься в три-четыре дня.

— Хорошо, ваше высокоблагородие. Вы имеете дар убеждения, — улыбаясь, ответил сыщик.

— Два дня даю дополнительно на отдых. В том числе на поиск подходящей княгини, хромой и косой. Таких долго уговаривать не надо, сразу замуж выйдет, как только узнает, что ты с сыскной части. Итого почти неделя. Только смотри, чтобы потом самовары с чаем по ночам не предлагали в окна полицейского управления.

— Вот вам, Николай Никифорович, все неймётся. Вроде бы и закончили, нет же, опять вспоминаете старые истории! Все эти басни — полная выдумка болтливых и бездельных чиновников полиции. Я этих дам уже давно не видел и в их присутствии не нуждаюсь. От вдовы генерала съехал, когда в Санкт-Петербург был по службе направлен. А чтоб вы знали, Николай Никифорович, Дон Жуан — это придуманный герой! Вот был такой итальянский дворянин Мигель де Маньяра, у него действительно были победы у 640 итальянских, 100 французских, 231 немецкой, 91 турецкой и 1000 итальянских дам.

— Ты, я чувствую, такими темпами тоже скоро станешь Евграфом де Маньяром! — ответил Струков.

Дело в том, что Евграфу не везло с хозяйками съёмных квартир. Вернее, более чем везло, но по-своему. Переехав в Москву после военной службы, он вначале снял дешёвое жильё — комнату с обслугой и самоваром за сорок копеек в сутки. Прожив около года, Евграф понял, что Марья Ивановна, сорокалетняя женщина пятипудового веса, испытывает к нему явно не материнские чувства. Евграф появлялся в своей комнате редко, пропадая на службе, и вначале это явно устраивало хозяйку. Но вскорости всё изменилось. Вначале она предложила ему столоваться у неё бесплатно, из уважения к его службе. Евграф согласился. С этого всё и началось. Купчиха начала кормить его всё лучше и лучше, пытаясь угодить изысками купеческой кухни. Но этим дело не закончилось.

Через месяц стала приезжать в полицейское управление с пирожками, когда он не появлялся к столу. Тулин вначале избегал купчиху, но поняв, что это не изменит ситуацию, решил съехать с квартиры. Съезжал он под плач Марии Ивановны, которая упрекала его в бездушии и бесчеловечности. Злые языки шутили в полицейском управлении о том, что иногда они вечером видят плачущую тень купчихи, которая протягивала самовар и блюдо с пирожками то в одно, то в другое окно полицейского управления в поисках Евграфа. Не находя его, тень, страдая, вытирала слёзы подолом платья, а зимой — рукавом собольей шубы.

Второй раз он поселился в меблированной небольшой квартире доходного дома вдовы отставного генерала Корнюшина за семьдесят копеек в сутки, без столования и самовара, но с обслугой. Квартир всего было восемь. В одной, большой и хорошо отремонтированной, с отдельным выходом, проживала сама Анна Алексеевна с двумя дочерями. В остальных жила публика разная, но приличная — чиновники и отставные военные. Хозяйке, вдове генерала, было за пятьдесят. Она благосклонно приняла нового жильца, а когда узнала, что он служит при полицейской части, снизила квартирную плату сразу на десять копеек. Как потом понял Евграф, в этом был свой особый коммерческий интерес. После этого доброго подарка всем жильцам было рассказано о том, что он из полиции. Наверное, для того чтобы обеспечить в доме порядок среди жильцов. Все усилия Евграфа по сокрытию своей службы, а он приходил в квартиру исключительно в гражданском платье, не бравировал местом службы и родом деятельности, оказались тщетными. Но это было только начало.

Анна Алексеевна была женщиной строгой и педантичной, как положено вдове генерала, и имела двух дочерей. Одной было двадцать шесть, а другой — двадцать восемь лет. По обывательским нравам, уже начинали считаться старыми девами. Евграф ощутил опасность, когда его пригласили на вечерний чай к вдове, где ему представили обеих. Нельзя сказать, что они были дурны, совсем нет. Но свобода была ему дороже. Он начал избегать общения с хозяйкой дома. Через несколько дней она, как положено жене генерала, перешла в наступление. Однажды, возвращаясь домой, Евграф увидел её гуляющей с собачкой возле дома в слишком позднее время. В этот час прогулок раньше не было, увильнуть не удалось. Увидев его, вдова сразу пошла в атаку.

— Евграф Михайлович, милый, здравствуйте! Почему так долго? Не бережёте себя? А я знаю, почему вы так поздно возвращаетесь с работы, потому что вам просто одиноко.

— Да нет, Анна Алексеевна, совсем нет. Дел много, скучать недосуг, — ответил насторожившийся Евграф.

— Вы такой положительный мужчина! Занимаете достойную должность в полиции и потомственный дворянин. Так молоды, но уже титулярный советник!

Евграф от слов генеральши насторожился ещё больше.

— Вам просто одиноко, нет родного гнезда. Вам надобно жениться! Я же вижу, что одна из моих девочек вам нравится. Ну же, смелее, Евграф, решайтесь. Вы же смелый мужчина! — сказала она, строго смотря на Евграфа, так что даже собачка присмирела и тоже, как показалось сыщику, с укоризной на него посмотрела.

Он еле ушёл, сославшись на недомогание и усталость. Поняв, что наступление на его холостяцкую жизнь началось, решил немедленно искать новые апартаменты. Но он недооценил генеральшу. Новая атака началась к концу недели. Евграфа вызвал товарищ обер-полицмейстера Москвы и отеческим тоном пожурил за несерьёзность жизни, полное отсутствие ответственности перед Богом и обществом за создание семьи. Очень долго он рассказывал о порочности холостяцкой жизни, и Евграф понял, что вляпался, и генеральша ввела в бой резервы. Неожиданно судьба спасла его и от Анны Алексеевны, и от товарища обер-полицмейстера. Спасло его то, что он по служебной необходимости отправился в Петербург для оказания помощи местной полиции. Сам он квартиру не сдавал, не решился, направил младшего чина рассчитаться за проживание. Тот же забрал и вещи. Теперь он надеялся, что по прошествии трёх месяцев генеральша нашла новый объект для атаки. Забыла про него, но опасения так или иначе душу терзали.

— Давайте с Тулой закончим. Как съездил в Санкт-Петербург, всех ли народовольцев выявил совместно с коллегами?

— Как их всех переловишь! У них своя философия, которая помогает им выживать в любых условиях, да хоть революционера Нечаева взять, что он заявляет? Он проповедует, что у каждого идейного борца с царизмом должно быть под рукою несколько помощников, непосвящённых во все дела. Ими нужно умело пользоваться. На них нужно смотреть как на часть человеческого капитала, отданного в его распоряжение. Каждый настоящий революционер должен умно тратить этот запас. Когда товарищ попадает в беду, надо взвесить пользу, приносимую им, с одной стороны, и трату сил на его спасение — с другой. Как выгодно, так и поступить! Хочешь — и спасёшь, хочешь — и нет.

— И что же, их самих это пренебрежение к самим себе не сердит, не обижает и не унижает? Ты же на них насмотрелся в столице, на революционеров этих, что скажешь? — уточнил Струков.

— Нет, не унижает. Сами видите, покушение удалось. Исполнители, несмотря на угрозу смертной казни, нашлись!

— Покушение — это большие деньги и интересы многих богатых домов, сообществ, всяких сект. А философия — это мысли общества!

— Как хотите, рассуждайте, но к обществу они пренебрежительно относятся, хотя общество этого и не замечает, а отдельные члены, болеющие революцией, только хлопают в ладоши, не понимая, что их ждёт!

— Это ты опять о Нечаеве? Где ты этого понабрался, что, читаешь запрещённую литературу? — засмеялся Струков.

— Я много чего читаю для пользы дела, и запрещённую тоже. Да хотя бы опять же Нечаева взять. По его словам, общество состоит из разных категорий.

Первая — это те, кто обязательно должны быть осуждены на смерть. Причём, по его мнению, прежде всего, погибнуть должны именно те, кто наиболее опасен для революции. Чья смерть нагонит страх на правительство и общество.

Вторая — те, кто помогает революции своей глупостью и жадностью, доводя народ до крайностей поведения против власти.

Третья — личности без мозгов, но со связями, властью и большими деньгами. К ним отношение особое. Нечаев советует их шантажировать, овладев их грязными секретами, а потом доить как дойных коров.

— Дальше угадаю сам. Четвёртая — всякие карьеристы, которых можно использовать в своих целях. Пятая, и самая лучшая, они сами — главные разрушители. Но тоже, наверное, по категориям: болтуны и лидеры террористов. Причём болтунов необходимо поймать на каких-то тайнах и скомпрометировать, чтобы возврат к обычной жизни для них был невозможен. Так? — уточнил Струков.

— Почти правильно! Откуда знаете?

— Опыт, милейший, опыт. А что про дам-с данный революционный философ говорит? Как их делит по категориям? Обычно их делят по красоте, деньгам и уму! — поинтересовался Струков.

— У него совсем другой взгляд на женщин, у него их три группы. Первая — глупые, но с возможностями в обществе и высоким неоправданным самомнением. Ими можно пользоваться как третьей и четвертой категориями мужчин. Вторая — преданные, способные, но не дошедшие до истинного понимания общего дела, их он приближает к пятой категории. И, наконец, последняя — настоящие товарищи, принявшие всем сердцем дело разрушения общества.

— Ладно, устал я от твоего напора и твоих категорий. Пусть их жандармское управление изучает. Результат каков, удалось искоренить заразу?

— Не уверен, они очень хитры и умны. Линия поведения у них очень простая. Проникнуть во все сословия и присутственные места, затаиться и ждать сигнала для действий, потихоньку разрушая систему внутри. Сколько их, этих революционеров, и где они засели, никто, кроме них самих, не знает, — доложил сыщик.

— Жалко государя, какие реформы провёл! Отменил крепостное право, провёл финансовую, земскую, судебную и военную реформы. Да много чего сделал! И вот тебе благодарность народа, смертельное покушение, — вздохнул Струков.

— Я с вами согласен, меня не убеждайте! — ответил сыщик.

— Ладно, хватит о них, пусть жандармское с ними разбирается. Нам до себя дел много. О себе надо подумать, расскажи, как там у них в сыскном?

Евграф с удовольствием перешёл на новую тему разговора.

— Видите ли, Николай Никифорович, само существование санкт-петербургской сыскной части с 1866 года создало особую школу сыска, которой у нас пока нет. Но я уверен, что под вашим руководством обязательно будет!

— Не льсти старику, не поможет тебе! Но продолжай, очень интересно! — заявил Струков с довольной улыбкой.

Евграф продолжил: «В Санкт-Петербурге накоплен огромный опыт, знания передаются от старших к младшим. Раскрываемость — половина преступлений, а то и больше. Наши соседи активно привлекают негласных агентов, которых у нас пока почти нет. Эти агенты есть везде: в гостиницах, трактирах, на постоялых дворах, вокзалах, базарах, банках и торговых рядах, местах проживания и работы проституток. Да и сами проститутки иногда поставляют информацию. В общем, везде, где есть возможность. Через этих агентов и получается информация о членах шаек. Кроме того, налажена система доносов, справок от различных лиц, преследующих свой корыстный интерес, сбор слухов через дворников и швейцаров. На каждого чиновника по особым поручениям замыкаются три надзирателя, каждый надзиратель имеет до десяти агентов и двадцати осведомителей. Кроме того, у чиновников по особым поручениям свои агенты и свои осведомители для контроля надзирателей».

Евграф не стал говорить о том, что начальник имеет своих агентов и осведомителей для наблюдения за чиновниками по особым поручениям. Он подумал, что незачем старику знать такие тонкости сыскной работы, а то ещё надумает внедрять их у себя, возьмёт всех под колпак, в том числе и Евграфа. Он и так непрост. Не зря занял эту должность.

— А кто же у них негласными агентами работает? Денег-то на это немного отпускается. Кто ж головой рисковать будет бесплатно? — спросил Струков несколько удивлённо.

— Когда как, Николай Никифорович, кто за совесть, кто из мести, кто по принуждению, кто за прощение мелких грехов и преступлений. Кто за вознаграждение, а кто — назло соседям и товарищам по службе. Они всех слушают да привечают для пользы дела. Из всего этого вороха информации выбирают главное и нужное в данный момент.

— Значит, всё по-прежнему. Или на голой вере, или на человеческой подлости, — задумчиво заявил Струков.

— Самое главное, что в Петербурге есть лаборатория, которой ещё нет нигде в России. Эта лаборатория может исследовать орудия и предметы преступлений, жидкости, припасы, документы и многое другое.

— Ну и зачем это баловство новомодное?

— Не скажите! Например, лабораторная экспертиза может дать ответ, есть в пятне на одежде кровь или нет? Человеческая это кровь или животного, женская или мужская. Был отравлен пострадавший, или умер сам. В общем, многим может помочь для расследования.

— Ну, а ещё что нового у северян?

— Ещё имеется хорошая картотека фотографий преступников и личных данных — роста, веса, особых примет, ну и всего другого, что позволяет опознавать преступников при повторном совершении преступлений ими. Для розыска лиц применяются розыскные листки, которые раздаются всем заинтересованным. Активно используются телеграммы в губернские города для ускорения розыска. Нам надо тоже немедленно создавать свою картотеку. Да всего сразу не расскажешь. Я подробный отчёт подготовил, в канцелярии оставил для вас.

— Да, нам этот опыт надо перенимать, иначе как работать. Ладно, поезжай, время не терпит. Хоть и приятно с тобой поговорить, новости петербургские узнать, но надо дело делать. Я тоже поеду нынче к обер-полицмейстеру, денег просить. Обещал он мне на развитие сыскной части. Да и к окружному прокурору надо заехать, доложить ему по планируемым облавам на Хитровке. С Богом! Поосторожней там в Туле. Если помощь понадобится, могу пару служащих в твоё распоряжение откомандировать, — закончил разговор начальник сыскной части.

— И вам, Николай Никифорович, удачи. Если что, телеграфирую. Честь имею, до доброй встречи! — сказал Евграф, встал и, откланявшись, вышел.

Глава 3 Московские тайные гости. Секта

На одной из московских улиц расположился богатый трёхэтажный дом купца Непогодина Артемия Афанасьевича. Несмотря на вечер, окна особняка горели огнями. Каждые десять минут к дому подъезжал новый экипаж. Из различных колясок высаживались дородные гости купеческого вида, в хорошей одежде, со слугами и без них.

Далее они в сопровождении встречающего их дворецкого входили в богатый дом. Там снимали верхнюю одежду, головные уборы в просторной прихожей и проходили в большую гостиную с камином.

Интерьеру гостиной мог бы позавидовать любой дворянский особняк с богатыми историческим наследием, звучной фамилией и древним гербом. Окна были украшены тюлевыми, кружевными занавесками. Возле стен, обшитых панелями из дуба, стояли мягкие диваны, декорированные бронзой и перламутром. Стены украшали многочисленные фотографии в дорогих и красивых рамках, большие зеркала. В центре комнаты стояли небольшие круглые столики со стульями вокруг них. На каждом из них имелось угощение — соки в красивой стеклянной посуде, небольшой самовар с чайными чашками, варенье и сладости. Между столиками сновали слуги, предлагающие гостям угощение.

Были они как на подбор — молодые, от двадцати до двадцати пяти лет, высокие, щеголеватые, с тонкими голосами и женоподобными лицами. Прибывшие гости тоже были похожи друг на друга манерой поведения, телосложением и общими чертами безбородых, широких лиц с дряблой кожей.

Однако одежда была дорогой и безукоризненной, так как шилась у лучших портных. У всех присутствующих имелись золотые часы-луковицы и массивные перстни. На шеях были повязаны белые платки, обозначавшие чистоту помыслов и жизни.

Первым делом по прибытии в дом гости по одному проходили для конфиденциального разговора в кабинет хозяина особняка, поднимаясь на второй этаж по специальной лестнице. При каждом был свёрток, видимо, с деньгами. Задерживались они там ненадолго, затем спускались вниз, в гостиную. Для того чтобы очередь не нарушалась, гостей сопровождали специальные слуги, приглашающие их на аудиенцию.

В гостиной дорогие немецкие напольные часы пробили девять часов вечера. Дверь кабинета широко открылась. Вышел сам хозяин дома, купец Непогодин, и начал гордо и торжественно спускаться по лестнице к общему собранию

Было ему около шестидесяти лет. Вся Москва знала о его богатствах и больших доходах. Денег на обустройство общественных мест он не жалел, поэтому числился в известных благотворителях. Лицо его, безбородое и дряблое, с обвисшими щеками, выражало саму любезность и радость от встречи с давними товарищами. Руки были заведены за спину, отчего большой живот казался ещё более огромным.

— Все в сборе, рад, рад! Ещё раз здравствуйте, милые мои голуби, уважаемые купцы. Прошу ваше степенство отужинать. В столовую, друзья мои, братушки, в столовую. Там и обсудим все общие вопросы. Всё уже накрыто, всё ждёт вас, други сердечные, — громко заявил купец первой гильдии и пригласил жестом гостей в следующее помещение.

Гости степенно прошли в столовую. Спокойно, с чувством высокого достоинства, заняли места без разделения по чину. Видимо, все они были равными между собой. Хозяин не присел, но занял центральное место во главе.

Большой стол на десять человек был заставлен различными блюдами. Здесь были рыбные паштеты, различная холодная рыба, соленья, белые грибы в сметане, пирожки, ананасы, дыни, персики и многое, многое другое. Только мяса и мясных продуктов не было. Красиво возвышались дорогие сосуды, только не с вином, а с чистой водой и напитками. Все сели, и установилась тишина.

— Братушки-братики, белые голуби мои ненаглядные, предлагаю вспомнить батюшек наших главных. Селиванова Кондратия Ивановича, Шилова Александра Ивановича, которые не умерли, а вознеслись на небо. Прочесть наставления их, — нараспев провозгласил Артемий Афанасьевич.

Гости встали и приготовились слушать. Лица у всех собравшихся были серьёзны и высокомерны. Слуги, сновавшие по столовой, замерли там, где кто стоял. В доме наступила тишина.

Артемий Афанасьевич оглядел присутствие и начал говорить с глубоким чувством переживания, нараспев, то повышая, то понижая голос: «Завещал наш Великий Кормчий, белый голубь, Кондратий Иванович, о жизни и вере в своих заповедях. Все их знают, да давайте вспомним вновь некоторые слова нашего искупителя.

Во-первых, живите чистотой и работайте со страхом, радуйтесь с трепетом и осторожностью. Завистников много, и они везде.

Во-вторых, будьте готовы к наказанию за грехи, учитель всё видит. Принимайте наказание нашего учителя-искупителя за благо. Имейте между собой искупительную любовь, веру друг другу, делитесь советами. Верьте учителю-искупителю, он говорил: «Где любовь, там и Бог. Где совет, там и свет».

В-третьих, бойтесь женской лепости и не заглядывайтесь, братия, на сестёр, а сёстры — на братиев. Удалите ключи ада, данные мужчинам в наказание, и жизнь ваша станет святой и сладкой. Ибо присутствие похоти и желания является грязным.

В-четвёртых, не входите в праздные разговоры. От этого не столько душе подмога, сколько внутреннее смятение и тревога. Поэтому при беседах надо со страхом и трепетом нашу службу и веру продолжать. Так надо от чужих людей молчать, как будто бы в гробу лежать.

В-пятых, не за лепостью умом своим бежать, а чистотою мыслей думы украшать. Как говорил и завещал наш Великий Кормчий: «Лепость человеческой душе пагубна». Лепость, яко вселютейший змей, всю вселенную пожирает, к вере не подпускает и от веры отвращает. Мучили и лютовали над нашим учителем. В городе Туле распинали его, голову сургучом обливали. В других местах, тюрьмах и ссылках, издевались над плотью его, а он ради нас страдал. Сто тюрем обошёл, а нас нашёл и к вере привёл. Будем, братики сердечные, верны ему. За дело наше верное не страшитесь ни темниц, ни кандалов. Тайн наших никому не рассказывайте, тому и учеников своих учите. Помните всегда — при ходьбе поворачивать направо, если в этом необходимость имеется. Так как наше дело правое, а если не получится, то замолить такую ошибку как можно скорее нужно. В этом большой смысл укрыт. Вина не пейте, мяса не ешьте, мирских песен не слушайте, ругательных слов не произносите. Имени дьявола не говорите. А уж если необходимость будет, заменяйте это имя словом «враг». Отвечайте, братушки, как учителя велели».

Общество, находящееся за столом, громко пропело:

«Прости нас вся небесная сила, прости земля, прости солнце, простите звёзды, простите озёра, реки и горы, простите все стихии небесные и земные. Мы, заграничные воины небесного царя, постоянно, днём и ночью, исполняем волю учителей-искупителей».

— Приглашаю к столу. Друзья, братушки мои, предлагаю начать с ушицы из стерлядки. Вносите угощения для дорогих гостей, разлюбезных наших белых голубей, — приказал слугам хозяин после совместной скороговорки.

Гости одобрительно зашушукали, слуги засуетились. Внесли уху в фарфоровых супницах, разлили по тарелкам.

— Вино нам в тягость. Не наш это напиток, а срамных людей, жизнью обиженных. Давайте за Кондратия Ивановича и Александра Ивановича поднимем чистой водицы и изопьём. Они, конечно, в другой жизни видят, как их знания в души людей вошли и закрепились. Пусть их души спокойно покоятся, а учение и вера процветают, — громко сказал хозяин дома, и поднял высоко над собой красивый хрустальный стакан с водой.

За ним все присутствующие гости подняли бокалы и, пригубив воды, дружно закричали: «За Кондратия Ивановича и Александра Ивановича поднимем чистой водицы и изопьём. Пусть их души спокойно покоятся, а учение и вера процветают».

Затем гости присели за стол и начали угощаться. Некоторое время все молча и сосредоточенно кушали хозяйское угощение. Слуги сновали тихо и уверенно, подливая уху, убирая пустые тарелки, подливая воды и соков, меняя полотенца на коленях присутствующих. После ухи прозвучал новый тост.

— Братушки разлюбезные! Потом, за чаем, обсудим наши беды и радости, пути и дороги. Спасибо за веру, которую вы в людях сеете. Придёт время, и армия в сто сорок четыре тысячи соберётся и придёт. Придёт и наведёт порядок на нашей земле, будет вершить праведный и честный суд. Давайте, братушки, вспомним всех неправедно отправленных на каторгу и посаженных в тюрьмы. Но мысли наши и мечты сбылись. Нет больше государя Александра II, погиб, поражённый праведной бомбой. Много он нас преследовал, но время его закончилось. Все вы знаете, что с нашей помощью и нашими деньгами свершилось правосудие на земле, — радостно заявил Главный Кормчий, купец Непогодин, и призвал вновь пригубить бокалы с водой.

— Позволь, Главный Кормчий, стих прочесть про Великого Кормчего, Кондратия Ивановича. Не откажи, — попросил хозяина один из присутствующих.

— Читай, читай, родимый. Спасибо, что помнишь, — с лицемерной улыбкой заявил Непогодин.

Купец с большим животом и покрытыми маслом завязанными на затылке волосами встал и тонким голосом, со слезами на глазах прочёл:

«Благослови наш Искупитель,

Сударь Батюшка родимой!

Колоколь твой зазвонити,

Птицу райскую сманити,

Про твои страды велики,

Горючи слезы пролити;

Как тебя, наш Искупитель,

Били-мучили Иудеи;

А все злые фарисеи

Не дали места в России.

На твою пречисту плоть

Налетали чёрны враны,

Наделали многи раны,

Отослали в дальни страны,

Во Иркутскую губерню…».

Не договорив полный текст стихов, он сел на свое место, горестно заплакав.

Большинство общества одобрительно зашумело в поддержку, выражая одобрение, но некоторые улыбнулись, пряча презрение в уголках губ.

— Спасибо тебе, Кондратий Михайлович. Пусть на орловской земле такого не произойдёт. Пусть вера убеления всегда будет процветать. А жеребцы мирские пропадут пропадом. Давайте за это и выпьем водицы, — заявил Артемий Афанасьевич и вновь призвал всех пригубить бокалы с водой.

Насытившись, гости вальяжно развалились на мягких стульях. Слуги быстро убрали со стола ненужную снедь, накрыли по-новому. Появились вычурные сладости, чай и сладкие напитки. Компания приступила к серьезному разговору. Беседу вёл хозяин, Артемий Афанасьевич.

— Вот что, братушки! Начну я с наших дел. Надо принять общие решения, как нам в разных местах единую волю общины проводить. Как приблизить наш праздник и праведный суд над пропащими людишками-жеребцами. Хочу сказать, братушки, что новые осветлённые приходят и принимают печати, проходят огненное крещение. Однако мало их, мало мы трудимся. Надо бы подумать и больше денег вкладывать в крестьянских деток. Давайте назначать разъездных агентов из самых лучших братушек. Пусть ездят по сёлам и деревенькам, рассказывают крестьянам о нашем процветании. О веровании нашем, призывают прекращать грехи, принять огненное крещение, побороть плоть человеческую. Особенно надо деток в истинную веру приводить, тогда и община будет молодой и вечной. Денег надо давать отцам и матерям. Если они не хотят в истинную веру убелиться, тогда пусть детей отдают. А вы им деньги за это. Что скажете, братья? — уточнил купец.

— Правильно ты, Главный Кормчий, говоришь. Верно советуешь! Я уже так и начал у себя в Калужской губернии делать. Двух братьев назначил, денег дал. Сами они лицом пригожие и румяные, одеты красиво. Образованы и говорливы, люди им верят. Но аккуратно надо дело делать, полиция не дремлет, вначале присмотреться, приглядеться нужно, понять, чем дышат, чем живут. А потом уж и предлагать вечную жизнь и чистоту. Только огненное крещение не в сёлах проводить надо. Если погибнет такой малец, беда будет. Или денег надо будет дать в десять раз больше, или вообще полиции выдадут, а тогда каторга. К себе надо вывозить, в тайные места, там и убелять, привлекая сведущих лиц, и сразу под корень. Если удачно проходит, то приживаются эти бывшие крестьянские детки. Родителей и не помнят, а что им помнить-то, стол сытый, одежда справная. В поле работать не надо, — встав, высказался один из гостей.

— Вот, прислушайтесь, братья! Так всем делать надо. Чем больше ваши корабли в губерниях, тем больше в империи флотилия! Может, есть ещё какие советы? Кто желает сказать слово мудрое? — уточнил Артемий Афанасьевич.

— Есть, батюшка Главный Кормчий. Я вот что у себя во Владимирской губернии делаю. Один наш брат специально на ростовщичестве служит. Тем, кто в долгах и расстройствах хозяйства находится, предлагает принять первое убеление, частичное лишение ключей ада. Многие соглашаются, а где первое лишение яиток, там и второе. Потом приглашаем новиков, недавно лишённых мужских причиндалов, на радения. Такой человек посмотрит, посмотрит и решится на полное убеление. Так как всем известно, нет удесных близнят и греховного ствола, нет причинного места, нет и греха. За это мы его долги прощаем. Или выкупаем эти долги у неправедных и денег на своё дело даём. А чтобы всё получилось в коммерции и в торговле, брата-наблюдателя ему приставляем на год-два, — поделился своим путём привлечения в общину владимирский купец.

— Вот, братья, вам и путь! Молодец, настоящий ты Кормчий, — удовлетворённо похвалил выступавшего Непогодин, — кто ещё поделится мудростью?

— Можно я? — заявил рязанский Кормчий.

— Говори, Иван Михайлович, говори. Будь добр, сердечный! — поддержал хозяин дома.

— Мы, батюшка Главный Кормчий, вот как делаем. По солдатикам смотрим, они же служивые, поэтому бедствуют. Тяжело им, горемычным, служба, лямка солдатская тяжёлая. Хочется им отдушину иметь. Приближаем мы их, подкармливаем, семьям помогаем деньгами. Они к нам и отходят. Многие уже оскопились, первую печать на себя наложили. Уверовали в нас и наши помыслы.

— Это правильно. Ещё покойный учитель наш Александр Иванович Шилов пример нам показал хороший, когда в ссылке в чужой стороне был. Он смог одним праведным словом унтер-офицера, который его охранял, в веру обратить и тут же убелить. Лишить его греха плоти. Там, в Шлиссельбургской крепости, многим повезло из рук самого Александра Ивановича веру почерпнуть. Человек десять он подверг огненному крещению, а то, может, и больше. Ни власти, ни надзор остановить праведное дело не смогли. Надо все возможности использовать. Учитель наш, Кондратий Иванович, за свою долгую и праведную жизнь сам собственноручно больше ста человек огненному крещению подверг.

— Как в Орле, Кондратий Михайлович? Как у вас дела идут? Много ли новых членов на корабль вошло? Поделитесь, поучите всех. Может, полезно будет кому из присутствующих? — спросил купец Непогодин.

— Что касаемо солдат, займов и крестьянских детей, то у нас на это работа налажена. Но у нас, батюшка, ещё и два постоялых двора имеется. Мы, конечно, очень осторожно себя ведём, но всё же умудряемся корабль пополнять. Девок красивых мы наняли на обслугу вместо половых. Вначале долго с ними беседовали, к истинной вере приобщали. Смогли, приняли они огненное крещение первой печати. Теперь привлекают молодых да ретивых. Тех, которые больны лепотой женской. Пообщаются с месяц, другой с девицами, а потом и соглашаются на первое огненное крещение. Оно-то плотскому не особая помеха. Где первое, там и второе, через грех к святости идём. Вот так-то, батюшка! — ответил орловский Кормчий.

— Это не по правде учения. Это отступление от заповедей братушек и искупителей, Селиванова и Шилова, — заявил один из приглашённых.

— Что ж тут неправильного? Всё правильно, если новые члены прибывают в круг корабля, — ответил Артемий Афанасьевич, — а скажи, Кондратий Михайлович, как проводите крещение? Много ли гибнет людей?

— Нет, батюшка, немного, за этот год только одного похоронили. Умер, не приходя в себя. Человечек у меня появился, веру принял. Немного в медицине понимает. Огненное крещение проводит быстро и чисто. Заживает плоть что у мужиков, что у баб. При этом настойки всякие использует с ядовитыми грибами, волчьей ягодой, болиголовом. Иной человечишка заснёт, а проснётся уже на пегом коне.

— Молодцы! Берите пример, братья, с голубей орловских. Я тоже поделюсь московским знанием. Скупаем мы все воровские вещи из драгоценных металлов, для этого специальных скупщиков держим. Переплавляем через наших ювелиров и продаём жеребцам мирским, доход хороший. Монеты старого чекана за бесценок скупаем, а затем на серебро их. Цена в изделии в два раза, а то и в три против покупочной возрастает. Посмотрите у себя, кто такой порядок не завёл, может, подумать пора об этом.

— У нас в Костроме давно так, — заявил один из гостей-купцов.

— Вот видите, Илья Прокопович давно своим умом дошёл до разумной мысли. Да, братья, нам осторожными быть нужно. Дам я всё же наставления вам, хотя уверен, что и сами всё знаете. Однако напомню всё же. С чужими, жеребцами и кобылицами, надо таясь себя вести, в свои дома да в душу не пускать. Собак держите, да и ворота на замке. Ставни особо открывать не нужно, мирской человек-жеребец всегда на чужое добро с завистью посматривает. Меж собой ссоры сразу пресекать, а то иной раз свой, общинный братушка из-за злобы или обиды пакость может задумать и сделать. Женщины, принявшие веру и огненное крещение, под надзором должны быть. Баба, она завсегда баба, язык впереди ног бежит. Осторожней с властями, вспомните уважаемого моршанского купца Птицына. Всё у него было. Денег куры не клевали. Общество признавало и наградами баловало. Но жена одного из братушек, известного своей любовью и преданностью вере, предала его. Три девицы, которых он ввёл в веру, родителям рассказали, а те тамбовскому губернатору донесли. Не помогли ни расшитый золотом мундир бургомистра, ни регалии почётного жителя и гражданина, ни деньги, пожалованные на благотворительность. Понаехали враги из жандармского управления, и где он сейчас? Умер в ссылке, на каторге. Пострадал безвинно за веру и огненное крещение. Деньги все потерял, хозяйство разрушилось. Как завещали наши учителя, богатство наше наследовать должны только те родственники, кто принял веру и имеют печати. Если нет таковых, пусть наши братушки, завещают всё духовным братьям по вере. Детей меньше заводите. Говорите братьям о том, что от них одно разорение, учите слабых и заблудших. Так наши батюшки-искупители Кондратий Иванович и Александр Иванович нам завещали. Чужих детей для нашей веры хватит. Молитв ничьих не читайте, а когда в церквях бываете, не слушайте, и братьям с сёстрами наказывайте. Помните, нет геенны огненной, и нет терзаний после смерти.

Ещё долго беседовали гости за столом, обмениваясь новостями. Много было высказано советов и пожеланий. Наконец-то вечер начал подходить к концу. Все темы были изложены и переговорены. Артемий Афанасьевич встал и подал знак сидевшим, разговоры затихли.

— На этом наше собрание предлагаю окончить. Всем спасибо за оказанную денежную помощь, всё пущу на развитие нашего дела, да на подкуп властей. Предлагаю, братушки, остаться ночевать у меня, под каждого комната подготовлена. Под каждого слуга имеется. Если нет желания оставаться, то мои экипажи стоят у ворот. А на дорожку или на отдых давайте нашу любимую песню-стих послушаем в исполнении нашего молодого братца. Именно ту, где говорится о нашем батюшке Кондратии Селиванове и его встрече с императором Павлом Первым. Не послушал он искупителя, вот и умер насильственной смертью, — закончил Артемий Афанасьевич и подал знак слугам.

Вошёл молодой парень в хорошей одежде и, сосредоточившись, начал петь тонким голосом кастрата:

«А Царь сердцем встрепенулся,

На отца он ужаснулся.

И заплакал, затужил,

Всё собранья нарушил.

Послал скорого гонца

Отыскать своего отца:

Чтоб представить бы в столицу

Со иркутской со границы.

Скоро это сотворил,

К отцу двери растворил.

Он вошёл со бурным духом

И сам гордо говорил:

«Сотвори волю мою!

Теперь я имею власть:

Возведу тебя на трон,

Отдам скипетр и венец,

Если только мой отец».

Наш Батюшка Искупитель

Глаголил слово с высоты:

«Что греху я не отец,

Разорить пришёл в конец:

Чистоту буду любить,

Грех хочу весь погубить;

А во праведной семье

Буду в трубушку трубить,

Всех поставить, утвердить!».

Последнее четверостишие присутствующие за столом пропели вместе с певцом, встав и положив руки на плечи друг друга. Пропели трижды, тонкими фальцетами, раскачиваясь из стороны в сторону. Затем певец продолжил:

««А царь жёстко осерчал,

забыл первой свой начал:

Затворил он крепко двери.

«Не хочу быть в твоей вере;

А за этот за смешок

Пошлю в каменный мешок!».

Наш Батюшка Искупитель кротким гласом провестил:

«О! Я бы Павлушку простил!

Воротись ко мне ты, Павел,

Я бы жизнь твою исправил».

А Царь гордо отвечал,

Божества не замечал,

Не стал слушать — и ушёл,

да покоя не нашёл.

Наш Батюшка Искупитель

Своим сердцем воздохнул,

Правой рученькой махнул:

«Пади, земная клеветина,

К вечеру твоя кончина!

Я изберу себе слугу, Царя Бога на кругу,

А земную царску справу

Отдам кроткому Царю.

Я всем тронам и дворцами

Александра благословлю:

Будет верно управлять,

Властям воли не давать…».[2]

Последнее четверостишье опять подхватили гости и вновь, встав, вместе пропели три раза. Затем, степенно простившись с хозяином, убыли в дорогие московские гостиницы, чтобы, отдохнув, с утра убыть по домам: Ярославскую, Владимирскую, Рязанскую, Орловскую, Калужскую, Тульскую и другие губернии. В гостеприимстве и экономии денег они не нуждались, все были очень богатыми людьми. Хозяин проводил всех, поцеловал на прощание, обнял. Гости грузно и медленно закинули тучные, обрюзгшие тела в экипажи. Безбородые кучеры с провисшими щеками бодро заскочили на козлы. Не мешая друг другу, получив приказ от клиентов, начали разъезжаться по улицам Москвы. Хозяин, проводив всех, вернулся в столовую. Остался только один из гостей, терпеливо дожидавшийся Непогодина, старший общины из города Тулы. Главный Кормчий присел к нему за стол, внимательно заглянул в глаза.

— Давай, братушка, поговорим по душам. Всё ли получилось, что обсуждали раньше? — уточнил Артемий Афанасьевич у ожидавшего его гостя.

— Всё получилось удачно, как и задумывали. Бумаги у меня. Поможем нашим братьям в изгнаниях и искупителей наших вытащим из ссылки. А многих и из тюрем удастся освободить. Деньги тоже готовы, кому передать? — уточнил оставшийся гость.

— Хоть и уговаривал я тебя не делать этого, умолял, но ты сам решил и сам всё сделал. Опасность великая в это деле, костей можем не собрать. Боязно очень, но уж коли всё исполнено, посмотрим, как воспользоваться. Прямой шантаж правительства не применить никак. Много больше врагов наших, чем друзей. Но аккуратно попробуем, а если не получится, то передай вместе с деньгами все эти бумаги курьеру от братьев из Румынии. Там сейчас самая активная борьба разворачивается. Глядишь, и придёт из этой страны огненное крещение на всю нашу державу. Но если что — меня не марай, иначе всё большое дело враз погибнет.

— Боишься, Артемий Афанасьевич? За деньги опасаешься или за жизнь свою? — уточнил гость, сердито нахмурившись.

— Нет, не за деньги и не за жизнь, а за наше общее дело волнуюсь. Если полиция прознает про эти дела, не сносить нам головы, всех под корень изведёт. С государством шутки плохи, — раздражённо заявил Непогодин.

— Ой, лукавишь, Артемий Афанасьевич, ну да ладно. Хорошо, так и сделаю, как ты сказал. А что, уже известно, когда Великого Кормчего выбирать будут? — уточнил гость.

— Зачем тебе беспокоиться об этом, живи спокойно. Может, сам желаешь стать Великим или Главным Кормчим? — подозрительно уточнил Непогодин.

— Куда уж мне. Рылом не вышел, — ответил тульский Кормчий, злобно сверкнув глазами.

— Оставайся на ночлег, у меня всё готово, — предложил хозяин дома.

— Нет, не останусь. Поеду в гостиницу. Завтра с утра дел невпроворот. Надо встречи провести по коммерции. Так что давай прощаться, Артемий Афанасьевич. До доброй встречи вновь! — ответил гость на любезное предложение хозяина.

— Как знаешь, — облегчённо ответил хозяин дома.

Было видно, что этого кормчего он не любит, и поэтому решение гостя ночевать в гостинице пришлось хозяину дома по душе. Гость степенно собрался, попрощался с хозяином и в сопровождении слуги вышел из дома к ожидавшему его экипажу. Артемий Афанасьевич, дождавшись ухода последнего гостя, прошёл к себе в кабинет. Закрыл дверь на замок.

Подошёл к шкапу, открыл дверцу и достал из тайного места открытую бутылку дорогого белого вина, Шато Дикем от вин Бордо. Налил себе дополна в высокий красивый фужер и сразу выпил. Затем с удовольствием посмотрел на девять кучек денег, лежащих ровными рядами в шкафу. В каждой было не менее ста тысяч. Его предприятие под названием «скопческая ересь» давало отличный доход и позволяло влиять на многие губернии в центральной полосе, да и по всей России. А в друзьях у него имелись министры, генералы, судейские и даже члены Сената. Налил ещё и снова залпом выпил.

«Покуда людская глупость не извелась, будем жить и процветать. Глупость и невежество тёмное иногда получше всех мануфактур и заводов денежки приносят. Коль попал какой крестьянин аль мещанин или купчишка в общину, то обратно после огненного крещения ему не выйти. Никому он такой не нужен, кастрат, одним словом. Вот и остаётся у него только один соблазн — деньги копить и приумножать. И нам, таким, как он, Главным Кормчим, толику отдавать за спокойствие от властей и возможности хорошей коммерции», — с большим внутренним удовольствием подумал Артемий Афанасьевич Непогодин, купец первой гильдии и почётный московский житель.

Затем он вновь налил в бокал вина, но не по края, как ранее. Бутылка закончилась. Подошёл к шкапу, взял новую. Открыл и долил до краев. Присел на дорогой кожаный диван и отпил немного из бокала.

«Больно уж самостоятелен последний из гостей, своенравен. Давно уже в общий котёл не платит, под всякими предлогами свою линию гнёт. Не задумал ли чего? Может, сам желает Главным Кормчим стать? А что, устранит меня и станет, денег у него много. Надо бы поосторожней с ним. Усилить охрану нужно, чем чёрт не шутит! Скоро на общий сход-корабль собираться надо, на юге будет проходить. Их, Главных Кормчих, всего-то двенадцать. Надо будет обсудить один вопрос. Может, пора уже забыть немного про этих шутов-плутов, основателей-искупителей, Селиванова и Шилова. Выбрать нового Великого Кормчего. Пусть кто-нибудь из двенадцати при жизни с небес спустится и станет Великим. Может, самому попробовать? Нет, мороки много и рискованно, такого власти точно не потерпят. В каторгу угонят, и деньги здесь не помогут. Но выбрать такое человечище, искренне тянущее лямку веры, обязательно надобно, чтобы дело процветало!» — с этими мыслями Артемий Афанасьевич спокойно допил вино и прилег на диван, подложив под голову удобную подушку.

Через минуту он заснул, и снилась ему красивая обнажённая женщина.

Глава 4 Извозчики и воры

Выйдя от Струкова, Тулин прямиком направился в свой кабинет и принялся собираться. Времени до отправления поезда на Тулу было совсем немного. Часть личных вещей находилась в служебном кабинете, остальная — в гостинице.

Новой квартирой по приезде из Санкт-Петербурга он ещё не обзавелся, помня свой несколько неудачный предыдущий опыт по найму жилья. В этот раз он решил подойти к этому вопросу более осторожно, боясь провокаций охотниц за его свободой. Поэтому пока ночевал в недорогой гостинице недалеко от полицейского управления. Сыщик взял всё необходимое, в том числе уложил в саквояж револьверы, накладные бороды, усы, другие приспособления для грима. После этого уточнил задачи подчиненным надзирателям. В целом сборы были недолгими. Выйдя из полицейского управления, Евграф поймал извозчика и выехал на вокзал, надеясь приобрести билеты и сегодня же убыть в Тулу. Пока ехал, вспомнилась недавняя история. Накануне его поездки в Санкт-Петербург вёл он интересное дело. За один месяц в сыскную часть обратились четыре купца с жалобами, что их ограбили прямо в экипаже извозчика. Сюжет ограбления везде был примерно похож.

Некие молодые и наглые люди, обычно двое, запрыгивали в экипаж незадачливого купца и под угрозой оружия одного из грабителей отнимали бумажник и саквояж. После ограбления, пока купец начинал орать от страха и унижения, жалея своё добро, исчезали в ближайшей подворотне.

Все купцы были известные и уважаемые в своих губерниях граждане. Один из Орла, двое из Калуги, один из Тулы, временно проживавшие по торговым делам в Москве. Расследование поручили Евграфу, под особый контроль это дело взял лично окружной прокурор.

В Москве было около десяти тысяч извозчиков, содержащих коляски. Коляской назывался открытый экипаж с откидным верхом. Разновидностями коляски были брички, дрожки, пролётки, линейки, фаэтоны и ландо. Городские извозчики разделялись на «ванек», «лихачей» и «живейных» — это среднее между «ваньками» и «лихачами». Кроме того, извозчики были легковыми и ломовыми, то есть грузовыми. Рабочий день начинался с шести утра и продолжался по пятнадцать и более часов в сутки. Лошади работали через сутки, а извозчик — каждый день. Днём час поездки стоил примерно шестьдесят копеек, а ночной час — девяносто. За ожидание платили особо, по договорённости. Согласно требованию градоначальника Москвы вблизи дорогих гостиниц, мест присутствия, трактиров, театров стояли особые, лакированные экипажи с красивыми лошадьми.

«Ванькой» назывался, как правило, бедный, полунищий крестьянин, приехавший на заработки в столицу из ближайшего уездного города губернии. Лошадь у него была плохенькая, сбруя и экипаж скудные, а жизнь — и того хуже. Каждый день его обирали городовой и хозяин извоза, у которого он держал постой. Клиенты у него были небогатые, и только ночью ему удавалось заработать, но с риском для жизни, в том числе катая «деловых» людей. «Ванька» за поездку брал от тридцати до шестидесяти копеек, с «деловых», конечно, больше — за риск. «Лихач» был в другой категории. У него, как правило, были хорошая молодая лошадь и щегольской экипаж на пневматических шинах — «дутиках». Он работал на себя, мог выбирать между клиентами того, кто был ему выгоднее. На таких экипажах ездили офицеры, кавалеры с дамами, богатые купцы. Подобные экипажи выбирали и авантюристы различных мастей, им было очень важно обмануть бдительность купца или какого другого богатого человека, подчеркнуть своё финансовое положение. Нанимали их «деловые» люди, для того чтобы быстро покинуть место преступления. Трудиться «лихачи» начинали с обеда и до утра, с мыслью поймать достойного клиента, искателя ночных приключений, кутежа или разврата, покидающего с дамой ресторан, трактир или театр. Особо ценились экипажи с откидным верхом, так как в них отдыхающие господа с дамами могли не бояться взглядов публики. Такие экипажи нанимали на всю ночь. «Лихач» работал по-крупному, поездка стоила до трёх рублей, а то и выше. В среде «лихачей» наиболее ценились «голубчики», имевшие на своих экипажах наборы колокольчиков, приятно звеневших при езде, развлекающих звоном клиента в коляске, заодно отпугивающих публику. Такие обычно начинали поездку выкриком: «Эх, кони-голуби, не подведите, с ветерком прокатите!», — или что-то похожее.

Занявшись поиском грабителей купцов, сыщик сначала изучил письменные описания двух преступлений, которые были составлены ранее, до передачи дела ему. Затем побеседовал с двумя из купцов — теми, которые ещё не уехали из Москвы после ограбления, а остались в белокаменной, надеясь вернуть свои деньги. Проведя эту несложную работу, он понял, что все ограбления похожи. К сожалению, купцы, занятые своей коммерцией, были невнимательны и не могли рассказать некоторые детали ограбления: особые приметы извозчика, лошади и экипажа, смутно помнили номера извозчиков — каждый их них имел свой номер на экипаже и на спине.

Описание извозчиков в случаях ограблений показывало, что их одежда ничем особым не отличалась от общепринятых норм. Во всех случаях они выглядели стандартно, как было установлено распоряжением городской управы Москвы.

Извозные носили на голове форменный невысокий цилиндр с пряжкой, на ногах — высокие сапоги, обязательным элементом одежды был желтый кушак. Только в одном случае кафтан был красный, что означало извозчика первого разряда. В трех случаях — синий, что в свою очередь означало второй разряд. Видимо, синий кафтан из-за экономии денег приглянулся жадноватым купцам более красного, так как поездка по второму разряду была значительно дешевле. Все купцы жили в двух первоклассных гостиницах. Орловский и тульский — в «Славянском базаре», что на Никольской улице. Калужане — в «Париже», что на углу Тверской. Поездки у всех четверых были схожими, гостиницы — вокзал. Но места ограбления были каждый раз новые, однако всегда рядом с большим количеством проходных дворов.

Вначале Евграф попытался разыскать извозчиков по указанным номерам. Сыщик немедленно проверил номера, указанные купцами. Выяснилось, что под ними работали заслуженные «лихачи», не вызывающие подозрений, положительно характеризующиеся обществом извоза и публикой. Имеющие стоянки возле дорогих трактиров и извозные книжки в полном порядке.

Сыщик понимал, что, несмотря на дружбу отдельных извозчиков с «деловым» людом с Хитровки или из каких-то других мест, настоящие извозные на такое откровенное преступление не осмелятся. Скорее всего, в ограблении участвует шайка поездошников под руководством какого-то авторитетного «ивана». У него возникла мысль проверить, не было ли какого хищения месяцем ранее в трактирах, которые посещали извозчики, для того чтобы поесть и покормить лошадь. Или на постоялом дворе у хозяина, который давал и лошадь в прокат, и место для ночлега.

С этой целью Евграф проверил все учётные книги в полицейском управлении и выяснил, что кража была. Украли хороший лакированный фаэтон ночью от трактира, оставив лошадь на месте привязи. Хозяин в это время находился в трактире. Это событие наталкивало на мысль, что извозчики в этих ограблениях не участвовали, а краденый фаэтон давно уже перекрашен и переделан. Фаэтонов в Москве больше тысячи, как узнать, какой краденый, а какой нет?

С лошадью сложнее, её могли узнать на улице, в трактире или на постоялом дворе, поэтому лошадь не тронули. Это только кажется какому-нибудь обывателю, что лошадь или собака неузнаваемы. На самом деле каждая лошадь имеет свою морду и особые отличия, повадки. Евграф решил действовать «на живца», так как другого способа не видел. Не будешь же сверять жетоны или проверять извозные книжки у каждого из нескольких тысяч извозчиков, которые занимаются развозом клиентов от гостиниц Москвы или из других присутственных мест. Он подумал, что поездошники грабят не простых купцов, а тех, кто с большими деньгами уезжают из Москвы, а для этого нужно было им иметь своих людей в обеих гостиницах. На этом после доклада Струкову и решили сыграть.

Легенду продумали до мелочей. В её основе значился купец, который был должен получить деньги за ранее проведённую удачную сделку. Время захвата грабителей выбрали утреннее. Местом проведения облавы на банду определили Малую Никитскую. Она находилась между Большой Никитской и Гранатным переулком. Там, возле церкви Георгия Победоносца, можно было заблокировать выезды со стороны Большой Никитской и Гранатного переулка очень быстро и просто. В то же время можно было сидеть в засаде вблизи места предстоящего задержания незамеченным и скрытым от лишних глаз. Струков план утвердил, но с изменениями, настоятельно потребовал не рисковать так открыто и бесшабашно. Поэтому купцов решили сделать двух.

Евграф стал купцом-«модником», создав представление, что он сын богатого купца из Нижнего Новгорода, который не имеет счёта деньгам и достаточно легкомыслен в поведении. Отцом назначили пожилого сыскного надзирателя Егора Егоровича Кротова.

Его вид не требовал изменений. Круглое лицо с большой бородой с проседью, седоватые прямые и густые волосы на голове, нависающие над глазами строгие и толстые брови, проницательный, тяжёлый и жёсткий взгляд, кряжистая мощная фигура с короткими и широкими кистями рук подходили под образ купца полностью. Похожих семей было предостаточно. Отец в такой семье носил старое русское платье, а сын был «модником», наряжаясь по европейской моде. От отца постоянно пахло табаком, а сын пользовался духами.

Поселиться вначале решили в «Славянском базаре». Деньги собирали со всего сыскного отделения, так как на такие затеи бюджет не был предусмотрен. Можно было бы, конечно, получить деньги на операцию от обер-полицмейстера, но для этого полагалось исписать несколько прошений. Кроме того, имелось опасение, что в конце концов кто-нибудь продал бы эту тайну на Хитровку, там она, распространяясь с огромной скоростью, нашла бы свои «уши» в уголовном обществе.

Поселились в хороших, дорогих номерах. «Отец» остался в номере, а «сын» пошел кутить в ресторацию при гостинице. Евграф много не пил, но болтал много, стараясь привлечь к себе внимание, расширить круг знакомств. Особенно много разговаривал с официантами, выходя покурить в курительную комнату. Демонстративно доставал дорогие и модные папиросы фабрики Мангуби, предлагал их желающим. Окружающим он рассказывал одну и ту же историю, но каждый раз по-новому. О том, что за поставку соли в Москву с нижегородской ярмарки должны они с отцом получить большую сумму денег. Когда его спрашивали: «Сколько же денег?» — он широко открывал глаза, и многозначительно говорил, что это тайна, но гораздо больше, чем любой министр за два года зарабатывает.

К закрытию ресторации за ним пришел «отец», который, как и заведено было в подобных семьях, имевших сыновей-лоботрясов, расплатился за молодого повесу. Добротно дал на чай официанту и практически взашей вывел «сына», игравшего золотую купеческую молодёжь, в номер гостиницы. На следующий день переехали в гостиницу под названием «Париж» под предлогом того, что «отцу» стало стыдно за своего «сыночка», и он опасается за его болтливый язык. С этой целью с утра перед переездом уже Егор Егорович беседовал с официантами в ресторации «Славянского базара» и прочим обслуживающим персоналом. В ходе разговоров задавал им вопросы, о чём его сын-лоботряс разговаривал вчера, какие секреты, не дай Бог, выдал публике? Уточнял, как тот себя вёл и не опозорил ли купеческую семью. При этом качал головой и жалел себя, рассказывая, сколько сил вкладывает в своего «сына», чтобы обучить торговому делу. Сыщик надеялся, что он и надзиратель сделали все, чтобы молва о купце с сыном-глупцом, приехавших в Москву за деньгами, распространилась в гостинице.

В «Париже» поступили по-другому, в ресторацию пошли вместе, но создали впечатление, что теперь отец не отпускает сына от себя ни на шаг. Спиртного пили мало, сидели недолго. Но в курительной комнате Евграф вёл себя по-прежнему, особенно он начинал рассказывать свои истории, когда туда входили люди из обслуживающего персонала для уборки. Егор Егорович весь следующий день потратил на расспросы у персонала гостиницы, как доехать до Малой Никитской и как там найти церковь Георгия Победоносца. Когда его спрашивали причину поездки, он всем объяснял, что должок там у него имеется. Выезд за деньгами наметили на следующий день на семь утра, для чего поручили служащему гостиницы нанять хорошего извозчика до улицы Никитской и обратно.

Утром в установленное время, к радости Евграфа, стоял экипаж, подходящий под описание. На козлах сидел извозчик в синем кафтане, тоже соответствующий описанию, предоставленному ограбленными купцами. Рядом для прикрытия стоял кабриолет, где кучера играл агент сыскной части Лёшка Мурзин. Как только они тронулись, он с одним из агентов, обозначавшим пассажира, последовал на некотором расстоянии от них. На улицу Никитскую ехали быстро, Москва была пустая, публики было мало. На Никитской к ним подъехал экипаж, из которого вышел переодетый полицейский и передал сверток, якобы с деньгами, долго и громко извиняясь за просрочку денег и доставленные неудобства. Прощание после передачи денег шло длительно и с заверениями всеобщего уважения и дружбы. Приглашениями посетить должника в его родном доме на Ордынке. Должник уговаривал выпить водочки и познакомить молодёжь в целях соединения капиталов. Кротов играл как в театре — обижался, ругался, грозился, крестился, но в конце концов приглашение принял. На взгляд сыщика, сцена была сыграна безукоризненно. Сам он продолжал изображать глупого купеческого сына, то бестолково улыбаясь, то обижаясь, то кривляясь, когда разговор зашёл об объединении капиталов, то есть предстоящей женитьбе. Как только они взяли сверток, после отъезда должника сели в фаэтон, якобы намереваясь выехать в гостиницу, к ним быстро подбежали двое воров. Цель у них была явно очень простая — этот свёрток отнять. Но грабители были встречены двумя пистолетами.

В это же время с двух сторон на улицу уже въехали экипажи с сыскными чинами. Были задержаны двое грабителей и подручный, переодетый кучером. Несколько позже — и двое официантов, по одному из каждой гостиницы, которые снабжали информацией Хитровку. Деньги, ценные бумаги, саквояжи с вещами были возвращены купцам, но не полностью — за минусом растрат в ресторанах и гостиницах. Не вернули и часть денег, которые воры уже успели потратить, но купцы и этому были несказанно рады.

Вот в таких раздумьях сыщик подъехал к станции. На Курско-Нижегородском вокзале билеты во второй и третий классы уже были распроданы, пришлось потратиться и взять за восемь рублей билет в первый класс на поезд дальнего следования Москва — Курск, в смешанном вагоне «микс».

Хотя служебные поездки для выполнения заданий полицейского управления оплачивались только во втором и третьем классах, это поручение оплачивал оружейный завод, поэтому Евграф решил не церемониться.

Он вошёл в поезд рано, как только начали запускать пассажиров. Двухцветный вагон был новым и современным. С 1879 года по требованию ведомства Министерства путей сообщения Российской империи все вагоны имели свой цвет: первого класса — синий, второго — жёлтый или коричневый, третьего — зелёный, а четвертого — серый. Вагоны смешанного типа красились в два цвета, соответствовавшие классу. Сыщик ещё помнил, что в семидесятых годах ему пришлось съездить в Санкт-Петербург с секретными документами, донесениями и поручениями командования, в период войны с турками на Кавказе, тогда вагоны первого и второго классов были несколько другими. В них для размещения пассажиров имелись диваны, которые предоставлялись на двоих человек. Конечно, никто не хотел ложиться рядом с незнакомым человеком, поэтому приходилось спать полусидя, укрываясь или верхней одеждой, или шарфами. Обычно вместо подушки под голову приспосабливали саквояж или одежду. Сейчас же в купе имелся огромный мягкий диван, напротив стояли кресла, весело сверкало зеркало. Внутренняя отделка отличалась изысканностью расшитых занавесок, полированного красного дерева и инкрустацией.

Глава 5 Поезд Москва — Курск

Когда Евграф вошёл в вагон, там ещё не было ни одного пассажира. Кондуктор указал нужное место, и сыщик расположился в купе. Достав из саквояжа шестой том книги графа Толстого «Война и мир», взятый с собой, он начал читать.

Однако, прочтя несколько страниц, отложил книгу. Дорога в Тулу навевала воспоминания. Невольно вспомнились обучение в тульской военной гимназии, годы военной службы на Кавказе. Мысли текли плавно и спокойно, переживания, которые он перенёс, сейчас казались нереальными. Тем не менее память сама выдавала события далёкой давности.

Евграф Михайлович считал себя туляком отчасти. Кроме рождения и обучения в Тульской губернии, его с Тулой ничего не связывало. Судьба сыщика не жалела, но и не бросала. Он родился в старинной дворянской семье. Отца практически не помнил. Будучи на военной службе, батюшка погиб в одной из многочисленных турецких войн Российской империи XIX века. Семья значительно обнищала, то и оставалось, что дворянское положение, которое не давало ни денег, ни особых привилегий, да небольшой дом вблизи усадьбы Астебное Тульской губернии.

Матушка, женщина строгих правил, замуж больше не вышла, несмотря на предложения поклонников, а когда Евграфу было десять лет, скончалась. По всем правилам жизни ничего хорошего обнищавшего сироту в жизни не ждало. Так бы и мотаться ему по родственникам и везде считаться лишним ртом. Однако, сделав его несчастным, судьба подарила первую удачу и перспективу в жизни. Ему повезло. Благодаря патриотическому порыву дворянства решено было в Туле создать учебное заведение для небогатых, но подающих надежды мальчиков из дворянских семей. В канцелярии губернатора был разработан проект устава создаваемого учебного заведения и представлен для рассмотрения и утверждения императору Александру Первому. Решение было положительным.

Известный тульский промышленник Андрей Родионович Баташев пожаловал вновь созданному училищу большой двухэтажный дом с подвалом на набережной местной реки, в живописном месте. В дальнейшем училище стало кадетским корпусом, затем военной гимназией, а к 1870 году было закрыто за ненадобностью.

Вначале Евграф несколько лет учился в военной гимназии. Затем, после её закрытия, продолжил обучение в Александровском пехотном училище в Москве, проучившись в нём два полных года. По окончании училища, в 1872 году, был выпущен по первому разряду с присвоением звания подпоручик. Получив от государства военные знания, форму, револьвер, шашку и бинокль был направлен в действующую армию.

Судьба его привела в Крымский 73-й пехотный Его Императорского Высочества Великого князя Александра Михайловича полк. В роте, в которую он прибыл, было 226 солдат и офицеров, и состояла она из четырёх взводов. Каждый из взводов состоял из четырёх отделений под командованием унтер-офицера. Кроме того, в роте имелись горнисты, сигналисты, барабанщики, носильщики, кашевары, рабочие по кухне, вольноопределяющиеся и четыре денщика.

Офицеров было четверо, штабс-капитан — командир роты, поручик, исполнявший обязанности заместителя командира роты и двое подпоручиков, одним из которых и был Евграф.

До 1876 года служба проходила в нескончаемых дежурствах по охране станиц, сопровождении различных обозов, освоении новых территорий, обустройстве укреплений. Постоянно происходили стычки с непокорными и гордыми горцами. Служба была интересной, один день не был похож на другой. Кавказ затягивал своей необычностью и неповторимой красотой, традициями взаимоотношений, красотой мест, своим укладом службы и воинской жизни.

Незаметно прошло четыре года. Евграфу было присвоено звание поручик. В 1876 году запахло войной. Полк был передан в состав Эриванского отряда с расквартированием в губернском городе Эривань. Губерния состояла из семи уездов и большого количества волостей и поселений, в которых проживали более восемьсот тысяч жителей. Все говорили о приближающейся войне с турками за Балканы. Евграф посчитал, что если война случится, то она будет одиннадцатой войной России с Турцией. Более шестидесяти лет Россия воевала с Османским султанатом. Одну войну от другой иногда отделяло чуть больше двадцати лет. Но думать об этом было особо некогда.

Рота в составе полка готовилась к войне, совершала многокилометровые марши, располагалась на ночлеги лагерем, готовила оружие, припасы, тренировалась действовать в атаке.

Вскоре Эриванский отряд получил приказ овладеть населенными пунктами Баязетского санджака, губернии в Османской империи. В апреле Крымский 73-й пехотный полк перешёл границу в составе Эриванского отряда и направился к небольшому городу Баязет. В составе полка выдвинулась и пехотная рота, в которой исполнял свои обязанности поручик Евграф Михайлович Тулин. По данным вышестоящих штабов и лазутчиков-пластунов, против Эриванского отряда могло действовать до десяти тысяч человек при пятнадцати орудиях. Силы турецких войск находились в разных населённых пунктах. В самом Баязете имелось не больше двух батальонов пехоты и шестидесяти всадников. Всего около тысячи семисот человек с шестью орудиями.

Узнав о приближении русских войск, турецкий гарнизон спешно покинул город. Губернатор Баязета спас только свой гарем и движимое имущество. Жители встречали русских солдат хлебом и солью. Рота Евграфа расположилась в цитадели, бывшем дворце одного из сановников Османской империи, Исаак-Паши. Город напоминал лабиринт с одноэтажными домами азиатского типа и примыкавшими к домам заборами. Двухэтажных домов было совсем немного. Имелись три армянские церкви, две мечети на шесть тысяч жителей. По окраинам расположились прекрасные сады. В городе задержались недолго, около недели, затем в составе основных сил двинулись на запад Османской империи, вглубь Турции. В крепости был оставлен уменьшенный гарнизон в составе одного батальона пехоты и сотни казаков. Боевые действия в дальнейшем были незначительными, всё больше отличались перемещениями войск и захватом мелких населённых пунктов. В мае всё изменилось. Командование Эриванского отряда приняло решение усилить гарнизон Баязета и две роты Крымского полка прибыли в крепость.

В полночь шестого июня начальник гарнизона собрал всех офицеров на военный совет, на котором после общего обсуждения было принято решение провести дальнюю рекогносцировку главными и наиболее боеспособными силами гарнизона. В них вошла и рота крымского полка. До зари отряд в составе четырёх рот пехоты, трёх сотен казаков, четырёх сотен милиции выступил из Баязета по направлению Байской дороги. В авангарде и по флангам двигались казаки, в тылу милиция, в середине — пехота. На расстоянии примерно семнадцати вёрст от крепости произошла первая встреча с противником. Курды появились неожиданно, но казаки, не страшась, атаковали отряд противника. Стычка закончилась перестрелкой казаков с врагом. Противник отошёл, прошли ещё версту, противник не мешал.

Вдруг Евграф увидел, как впереди по всему горизонту пространства, свободного от гор, на расстоянии взгляда появилось большое количество конницы, которая стремительно приближалась. Конница начала обходить отряд справа и слева, не уменьшаясь по фронту. Курды неслись с криками, и ветер доносил их истеричные и продолжительные устрашающие крики. Стало страшно, Евграф услышал команду штабс-капитана: «Отходим, братцы, отходим, братцы!».

Рота начала отходить назад по направлению к крепости, отстреливаясь и на ходу перезаряжая оружие. Показалось, что ущерба противнику от стрельбы нет. Тулин тоже стрелял, сейчас лучше было стрелять, чем не стрелять. Выстрел в противника вызывал какое-то спокойствие в душе. Курды продолжали приближаться, воинственные вопли становились всё ближе. Стало понятно — ещё половина часа или час, и отряд будет окружён. Уже начали появляться убитые и раненые. Через час отступления отряд оказался окружённым с трёх сторон.

Курды начали стрелять с фронта и с флангов. Появилось ещё больше раненых и убитых. Евграф делал своё дело, то, что ему предписывал устав, командовал и стрелял, отгоняя от себя страх за собственную жизнь. Количество раненых и убитых всё больше увеличивалось. Казаки авангарда и те, которые находились по флангам, вынуждены были спешиться и раствориться в пехоте.

Офицеры и солдаты устали, отступление длилось более часа, уже прошли больше двадцати пяти вёрст, наступало безразличие. Курды нападали, выискивали самых слабых в передних шеренгах и рядах, безжалостно рубили. Огонь не прекращался, а количество нападающих увеличивалось. Казалось, что отряд никогда не вернётся в крепость, весь погибнет в отступлении. Солдаты вели себя героически, стреляли, отбивались штыками, тащили убитых и раненых.

Мужество было высоким, сильные поддерживали слабых, а слабые заряжались смелостью от бесшабашных. Но Господь спас остатки служивых, отступающие увидели всадников на конях. Вначале показалось, что это турки, но кто-то из казаков крикнул: «А ну, братцы, дадим этим с… жару. Милиция идёт!».

Милиция сходу столкнулась с курдами, и началась сечь. Прибывшие дрались храбро и смело, но даже невооружённым взглядом было видно, что среди них много молодёжи. Смелой, отважной, но не обученной. Защищая отход раненых и пехоты, они гибли, но гибли и курды.

Многие группы противника начали искать пути отхода, трусливо избегать встречи в бою, не желая связываться с неизвестно откуда появившимися милиционерами. Евграф, как и другие офицеры, начал поторапливать солдат, и отступление ускорилось.

Это был милицейский отряд Эриванского конно-иррегулярного полка во главе с командиром полковником Исмаил Ханом Нахичеванским. В отряде было всего около пятисот всадников. Атака отряда милиции спасла отряд Баязета. Около двух часов отряд Исмаил Хана сдерживал противника и практически весь погиб в бою. Много потеряли товарищей и казаки.

Отступающие растянулись почти на две версты и наконец-то вошли в крепость. Раненых вынесли всех, судя по количеству тех, кто вернулся, — две трети от первоначального отряда были или ранены, или убиты. Пальба вокруг крепости продолжалась, стреляли курды и турки, стреляли в спины из-за укрытий местные жители, которые решили поддержать курдские отряды. Обстрел крепости продолжался весь день. Затем крепость была обложена с трёх сторон, и началась осада. Постепенно уменьшались рационы воды и продуктов. Осада продолжалась почти месяц.

Евграф с горечью вспомнил все те тяготы и лишения. Каждый день хоронили солдат и офицеров, не хватало воды и еды. Порция воды к концу осады равнялась одной столовой ложке на человека. Когда один раз за всё время прошёл дождь, воду набирали во все посудины, даже в форменные сапоги. Чтобы выжить, ели молотый ячмень, приготовленный для лошадей.

К концу осады забили несколько оставшихся артиллерийских лошадей. Вода была рядом в ручье, который находился в шестидесяти шагах, но турки завалили его трупами людей и лошадей и держали под перекрёстным огнем. Редко кто из смельчаков, рискнувших добыть воды, возвращался живым…».

Раздумья Евграфа внезапно прервались. Поток старых воспоминаний остановил вошедший в вагон пассажир, привлекающий взгляд своей вычурной одеждой и внешним видом. Сыщик решил уделить ему внимание, а затем и всей публике, собирающейся отправиться в путешествие в этом вагоне. Для этого он пересел ближе к проходу коридора и решил внимательно рассмотреть всех входящих с целью тренировки своей наблюдательности.

Пассажир был не обычным. На вид этому человеку можно было дать около шестидесяти лет. На излишне полном теле был надет серый дорогой сюртук из блестящей шерстяной ткани с тремя маленькими застёжками-пуговицами, обшитый по отвороту лацкана блестящим шёлком по современной моде.

Жилет под сюртуком был штучным, тоже шёлковым, с красивым тиснёным узором и перламутровыми пуговицами, а под ним виднелась атласная, вышитая по вороту косоворотка. Из бокового кармашка жилета выглядывала толстая золотая цепочка карманных часов. На голове был надет дорогой картуз из люстрина, шерстяной ткани с хлопком. На ногах весело поскрипывали «крюки» — сапоги, у которых головка составляла единое целое с сапогом. Головки подобных сапог специально вытягивали на фабриках, а между подошвой и стелькой вшивалась прокладка из бересты, для того чтобы было слышно, как сапоги скрипят при ходьбе. Это означало, что новомодная обувь была заказана у серьёзных мастеров и за немалые деньги. Как положено пожилому человеку, сапоги он носил без каблуков, что тоже было расточительством.

В руке пассажир держал саквояж из дорогой кожи с белыми, отдающими серебром застежками. Всё в этом человеке говорило о хорошем достатке и уверенности в жизни. При входе строгие глаза на морщинистом безбородом лице подозрительно осмотрели кондуктора и пространство вагона. Он поприветствовал Тулина независимым кивком головы и прошёл на свое место через коридорчик вагона, сев через два купе от сыщика. Евграф вспомнил о своем потрёпанном саквояже и улыбнулся.

«По виду богатая купчина, с претензиями к моде! Возможно, держит большую коммерцию в Туле или Курске, а возможно — в Орле», — сделал вывод Евграф, ещё раз внимательно осмотрев попутчика.

В вагон снова вошли. Новых пассажиров было четверо: двое мужчин с дамами, хорошо одетые и солидные в поведении, весело переговаривающиеся друг с другом. Дамы выделялись своей чопорностью, показным самодовольством. Как только компания пассажиров расселась на местах первого класса, дамы живо начали обсуждать всевозможные покупки, не обращая внимания на Евграфа и сопровождающих.

Мужчины, скорее всего, были чиновниками среднего ранга. Они в разговоре не участвовали, создавая ореол серьёзности и важности, свойственный людям, не достигшим в полном объёме признания общества, но очень желающим всемерного уважения. Скорее всего, на поездку в этом дорогом вагоне их уговорили жёны, которые теперь радовались комфортной поездке и покупкам. Их места располагались через два купе перед тем, в котором находился Тулин, но звонкие разговоры были слышны и через стенки, пользуясь этим сыщик некоторое время прислушивался к разговорам соседей.

«Обычные обыватели с мещанскими замашками. Теперь половина города будет знать, что они ехали в первом классе, а мужья, наверное, сидят и молча подсчитывают убытки. Не по чину следуют», — подумал сыщик, сделав вывод по новым пассажирам.

Следом за ними вошли барыня с небольшой собачкой и дамой-компаньонкой, какой-то невзрачный господин в потасканном сюртуке и двое священников. Все они прошли во второй класс и не вызвали у сыщика познавательных эмоций.

Следующий вошедший пассажир, одиннадцатый по счёту, сильно удивил Евграфа своим поведением. В вагон шумно ввалился молодой подпоручик в новой военной форме, введённой несколькими месяцами ранее, что свидетельствовало о недавнем окончании офицером военного заведения. Мундир был ладно подогнан по фигуре, а сам подпоручик красив молодостью и статью. Однако поведение офицера желало лучшего. Следуя по вагону, он шумно отчитал кондуктора за пыльную ковровую дорожку и несколько мятый, по его мнению, форменный мундир. Затем, гордо осмотрев попутчиков и не соизволив поприветствовать ни одного из них, прошёл на своё место.

«Выпускник этого года, получил назначение в периферийный полк, не совсем доволен распределением, вот и строг к кондуктору. Скорее всего, немного пьян и возбуждён, обмывал с друзьями свой отъезд из Москвы. Очень молод, поэтому свои переживания скрывает за показной строгостью и дерзостью к обществу», — подумал Евграф, и его внимание переключилось на нового пассажира.

Через три минуты после молодого офицера в вагон вошла милая мадемуазель, не старше двадцати четырёх лет. Она была приятно сложена, прекрасные черные волосы спиралями окаймляли очень нежное и светлое лицо. На милой головке надета изящная дорожная шляпка «бэби» с небольшой вуалью. Красоту усиливали пухлые губы и синие озорные глаза. За ней следовал носильщик с багажом. Евграфу несказанно повезло — место девушки располагалось в том же купе, где уже расположился сыщик.

«По всем внешним признакам, это очарованье относится к кисейным барышням. Интересно, куда она следует, в Тулу или Курск?», — подумал сыщик, исподволь, разглядывая новую попутчицу.

Он прекрасно знал о процессах, волнующих современную золотую молодёжь. В России полным ходом шел социальный диалог, затрагивающий отношения полов. Старое мышление о месте женщины в обществе, где ей отводилась роль быть «при муже», постепенно менялось. Дамы хотели быть самостоятельными личностями. Если раньше женщины не ездили в поездах без сопровождения мужчин, теперь это стало общепринятым. Представительницы прекрасного пола все чаще осваивали профессии стенографисток и секретарей, учительниц и акушерок, телеграфисток, делали успехи в коммерции. Уже давно существовали высшие женские курсы в крупных городах. Всё больше женщин оказывались втянутыми в революционную деятельность.

В восьмидесятые годы количество женщин, участвующих в борьбе с правительством, находящихся в оппозиции к власти, увеличивалось. Примером являлись такие неординарные личности, как Софья Перовская, пережившая двадцатилетнее заключение в Шлиссельбургской крепости, Вера Засулич, стрелявшая в петербургского градоначальника генерала Трепова.

Более ста женщин проходили по процессам, связанным с подрывом государственной власти. Однако это не приводило к некоей легкости знакомств, к огорчению мужского общества. Женская половина начала делиться на «кисейных барышень» и «нигилисток». Последние подчеркнуто отрицали все нормы в одежде и поведении, отличались полным отрицанием всего женского. Стриглись коротко, курили, носили черные платья или другую неженственную одежду. Их костюмы напоминали мужской гардероб. Они стремились к образованию, науке, катались на велосипедах, гуляли где хотели и с кем хотели. Посещали лекции и мечтали стать вровень с мужчинами во всех профессиях и управлении государством.

Хотя в его обязанности не входил политический надзор за обществом, Евграф неоднократно пересекался с подобными дамами, в том числе и при расследовании уголовных преступлений. Но был и третий тип девушек из хороших семей, активно развивающих себя, познающих прогресс, но не выходящих за нормы поведения. Они умудрялись соблюдать грани приличия и быть современными.

Сыщик заметил, что из вещей у прекрасной незнакомки присутствовали небольшой саквояж и коробка с модной итальянской шляпкой. Эти вещи нёс носильщик. Сама девушка держала в руках милую дамскую сумочку, журнал, книгу и конфеты с фирменной надписью: «Товарищество Абрикосова. Утиные носы». Конфеты были одними из лучших в Москве, Судя по классу вагона и багажу, мадемуазель не испытывала недостатка в средствах.

Он встал и поклонился, девушка ответила лёгкой улыбкой. Мадемуазель заплатила носильщику, который аккуратно расположил багаж, и присела на своё место. Не снимая шляпки, взяла книгу в красивые нежные руки и погрузилась в чтение.

Поезд медленно тронулся, набирая ход. Застучали колеса, мимо проплыл железнодорожный перрон. Пользуясь тем, что он находился напротив очаровательной пассажирки, Евграф внимательно рассматривал незнакомку.

Судя по автору, который был написан на обложке книги, мадемуазель была совсем неглупа. Это были стихи Шелли, английского поэта, считавшиеся достаточно хорошими и современными. В своих стихах он ярко передавал образы природы и жизни людей, стремился к светлому и доброму. Евграф любил этого поэта, но по-своему, ему нравилось некоторые из его стихов цитировать дамам. Действовало безотказно! Помогало сблизиться и перейти грани холодности в отношениях. Любая девица после этого сразу начинала считать его человеком тонким и романтичным, имеющим душу мечтателя и философа, и это очень радовало. У него зародилась мысль затеять небольшую интрижку, не выходя за черты светского общения.

Евграф считал себя довольно привлекательным мужчиной. Имея рост выше среднего, благодаря постоянному занятию гимнастикой и физическим тренировкам он был строен и хорошо сложен. По крайней мере, так говорили женщины. Он придерживался современной строгой моды в причёске и ношении бороды, предпочитая стиль «а-ля пуританин». Данный стиль предусматривал боковой пробор, отсутствие усов и короткую аккуратную бороду. Однако усы он носил, так как многие друзья и знакомые дамы утверждали, что так он выглядит гораздо мужественнее.

Для поездки в Тулу был надет новый английский костюм, недавно пошитый у знакомого портного. Пиджак и брюки, дополненные белой сорочкой, сидели на нём безукоризненно.

Пока Евграф раздумывал о возможности завязать знакомство с очаровательной незнакомкой, у него появился конкурент.

Раздался звонок колокольчика из купе, где располагался молодой офицер. Затем второй и третий, но кондуктор, видимо, занятый другими пассажирами, не торопился по вызову. Возможно, это разозлило подпоручика. Возможно, была другая причина, но офицер вышел из купе и направился по коридору в поисках потерявшегося кондуктора. Проходя мимо Тулина и мадемуазели, читающей книгу, он остановился как вкопанный, поражённый очарованьем девушки.

Видимо, наблюдая вокруг себя только гражданские лица, он решил действовать с напором. Стукнув каблуками, подпоручик пафосно и развязно произнёс: «Сударыня, позвольте представиться, подпоручик Матвей Лисицын. Могу предложить компанию! Давайте прочтем вашу книгу вместе! Возможно, вам так же скучно, как и мне?»

«Это первое, что пришло в пьяную голову. Откровенная и безграничная глупость. Видимо, больше ни на что не способен», — подумал Евграф, наблюдая попытку офицера завязать общение с пассажиркой.

Однако вслух не промолвил ни слова, сделал вид, что это действие его не касается. Незнакомка молчала. Скорее всего, обдумывала, каким образом ответить, не оскорбляя офицера.

Через минуту молодая особа, внимательно оглядев подпоручика Лисицына, произнесла: «Прошу прошенья, но я занята, вы же видите это!»

После своих слов она продолжила чтение. По её лицу было видно, что навязчивая любезность её раздражает и причиняет неудобства. Не желая понимать, что попытка познакомиться ни к чему не приведет, подпоручик достал дорогие папиросы «Бабочка» с полуобнажённой дамой на коробке. Затянувшись дорогой папиросой, он продолжал навязчиво осматривать девушку.

Вообще-то курили везде и всюду. Это считалось модным и безвредным занятием. Курили в ресторациях и на приёмах. Курили в салонах и кабинетах. Курили женщины и мужчины. Высший сорт папирос стоил шесть копеек за десять штук. Второй и третий — значительно дешевле. Но в данном случае вагон был некурящим, да и поведение подпоручика было хамским. Евграф сам не курил и не одобрял этого занятия, категорически отрицательно относился к курящим женщинам. Да и по правилам хорошего тона мужчина не мог курить в присутствии женщины без её разрешения.

Подпоручик не желал успокаиваться и решил продолжить беседу: «Большое спасибо за ответ. Ради Бога, извините за беспокойство. Но хотелось бы узнать, сударыня, почему вы одна? Не смогу ли быть вам полезен? Я в Туле проездом, останусь в городе на несколько дней перед убытием в полк. Имею желание отдохнуть, не смогли бы посоветовать, где я могу применить себя? В какой гостинице остановиться?»

Соседи, весело разговаривающие за стенкой купе, замолчали, в вагоне воцарилась тишина. Конечно, общество не стояло на месте, пределы дозволенного расширялись. Но хамство оставалось хамством. Правила поведения никто не отменял, и они гласили, что женщина должна быть скромна и сдержана в поступках, поведении и словах. Если по отношению к ней возникала бесцеремонность, тогда она должна была найти в себе силы её пресечь. В том же месте, где мужчина проявляет бестактность, при невозможности это сделать — немедленно покинуть это место. Мадемуазель молча закрыла книгу и отвернулась к окну, всем своим видом показывая, что разговор ей крайне неприятен.

Подпоручик, несмотря на молчание дамы, продолжил: «Вы, я смотрю, не курите? Напрасно, сударыня! Сейчас в Москве все уважающие себя женщины из хорошего общества курят. Это поднимает настроение! Найти общее во взаимоотношениях! Хотя, понимаю, развитие общества ещё не дошло до провинции! Тула ещё долго будет жить по старым традициям! Жаль, сударыня, очень скучно!»

Поведение становилось всё более хамским, нарушались все приличия и нормы. Девушка не знала, как себя вести с подпоручиком и как поступить при его бестактном поведении.

Евграф чувствовал, что переживания и волнения переполняют её. Лицо девушки несколько покраснело, красивые губы приобрели строгое очертание, взгляд стал настороженным и напряжённым.

Подпоручик этого не замечал. Будь он трезв, возможно, никогда бы не вёл себя так недостойно по отношению к даме. Но он был немного пьян и просто веселился. Кроме того, молчание пассажиров вокруг поднимало его в собственных глазах.

Тулину надоел этот выскочка. Даже если представить, что его попутчицей являлась бы не столь очаровательная особа, он всё равно на основании своих убеждений, как порядочный человек, должен был остановить зарвавшееся поведение молодого офицера.

«Надо прекращать это хамство, недостойное дворянина. А она очаровательна и интересна! Хотелось бы начать с ней разговор, завязать беседу, но теперь это практически невозможно, этот молокосос всё испортил», — подумал Евграф.

Однако прилюдно оскорблять офицера не хотелось. Возможная свара между ним и подпоручиком не добавляла ему авторитета в глазах общества и очаровательной незнакомки. Надо было хитрить.

— Господин подпоручик! У меня есть личный вопрос, прошу уделить несколько минут. Окажите небольшую любезность, проконсультируйте меня по ряду вопросов военной службы! Пройдемте в тамбур, составлю вам компанию, если угостите папиросой! — заявил Евграф.

Не ожидая реакции офицера, сыщик встал и прошел в конец вагона, будучи уверен, что подпоручик примет приглашение на беседу. Покидая купе, Тулин заметил, как незнакомка, внимательно и дружелюбно посмотрела ему вслед. Следуя по коридору, сыщик наблюдал краем глаза, что подпоручик Лисицын следует за ним в двух шагах.

Они вошли в тамбур, первым — Евграф, а за ним и подпоручик. Запахло вином и папиросой, которую не прекращал курить молодой офицер, бравируя перед публикой и Тулиным.

— Слушаю вас, что вы хотели узнать о военной службе? Извините, не имею чести быть знакомым, — развязно заявил подпоручик, свысока посмотрев на Евграфа.

— Должен сделать вам замечание за недостойное поведение по отношению к даме, другим пассажирам, находящимся в вагоне! Хотел бы вас попросить умерить свой пыл и привести своё поведение в порядок.

— Кто вы такой? Представьтесь, милейший! Вы мне, офицеру, указываете, как себя вести. Какое дело до моего поведения, я вызову вас на дуэль! — заявил офицер, сердито посмотрев на собеседника.

— Хорошо! Как вам будет угодно. Я сейчас представлюсь, но прошу внимательно послушать всё, что будет сказано, в особенности подумать о последствиях, — ответил Евграф, сдерживая своё возмущение.

— И чем же вы собрались меня удивить? Выбором дуэльного пистолета? — ответил, нагло улыбаясь, подпоручик.

Евграф спокойно ответил: «Я, милостивый государь, титулярный советник Тулин Евграф Михайлович. Чиновник по особым поручениям московской сыскной части. Бывший штабс-капитан 73-го пехотного Крымского пехотного полка. Мы с вами только с большой натяжкой находимся в равных положениях. Конечно, дуэль возможна, но не при вашем желании, а только при моём! Принимать решение о дуэли могу только я, но вызов принят! Оружие выбираете вы, можете найти меня на тульском оружейном заводе в любое время. Пробуду в городе около недели, всё это время в вашем распоряжении. Однако, если сейчас не перестанете ставить даму в неудобное положение, я просто, без всякой дуэли, набью вам морду, а потом буду ждать вызова по всем правилам! Подобное поведение недостойно, предлагаю немедленно его изменить и более не докучать даме. Считаю, что настоящий дворянин может и извиниться».

Видимо, решительность и спокойствие Евграфа повлияли на подпоручика и несколько отрезвили его. Возможно, повлияла принадлежность Тулина к знаменитому и известному Крымскому полку, который прославил себя боями за крепость Баязет. Армейские офицеры всегда с некоторым пренебрежением относились к полиции, но здесь был иной расклад. Пыл подпоручика поубавился, на лице появились красные пятна. Он стоял молча, не зная, как поступить.

— Честь имею! — заявил сыщик и покинул тамбур.

Евграф вернулся в купе, спокойно сел на своё место. Настроение было испорчено из-за потери возможности знакомства. Теперь попытка начать беседу могла быть трактована как очередная назойливость по отношению к девушке, а он этого не хотел. Незнакомка, по-прежнему читая книгу, ничем не выдавала своих мыслей, только губы ответили ему чуть заметной улыбкой. Скорее всего, она поняла суть происходящего и была благодарна неожиданной помощи. На душе Тулина несколько полегчало.

Ему не впервые приходилось защищать честь женщины, но почему-то в этот раз ему было особенно приятно. Через несколько минут вернулся подпоручик.

— Прошу извинить меня, сударыня! Мне кажется, я утомил вас! Видит Бог, без злого умысла, — заявил он, вновь заглянув в купе.

Очаровательная попутчица грациозно кивнула головой в знак прощенья, и офицер немедля покинул купе.

«Очень хорошо получилось. Он не так глуп и плох, как я думал. По сути, подпоручик просто перебрал вина. Выкинь его из купе, устрой свару, и у того не останется выбора. Или дуэль, или смерть от собственной руки», — подумал Евграф.

В своих способностях Тулин не сомневался. За ним был опыт длиною в девять лет службы на Кавказе и войны. Ему, чиновнику по особым поручениям сыскной части, не с руки было убивать молодого, хоть и несколько развязного офицера. Тем более, следующего в полк. Возможно, даже и не дворянина.

Дело в том, что ещё несколько лет назад было принято решение об обучении в кадетских корпусах и училищах детей купцов, почётных граждан, гражданских чиновников за плату. Евграф уже навоевался, настрелялся на Кавказе, а этому подпоручику только предстояло стать настоящим офицером. Евграф задумался о сути дуэли, удаче и невезении дуэлянтов.

Неожиданно нахлынули мысли: «Вот Александр Сергеевич Пушкин, самый известный дуэлянт Санкт-Петербурга, более двадцати восьми раз вызывал на поединок разного рода недоброжелателей! Часть этих дуэлей была отменена, часть состоялась. Это только из известных случаев, о которых судачила столица. Смелый человек, не терявший чувства самообладания ни при каких обстоятельствах. Все знали, что господин титулярный советник Пушкин был замечательным стрелком, постоянно упражнялся с железной тростью, держа её подолгу в руке для тренировки. Как известно, очень много стрелял из пистолета, нарабатывая навыки. Он с десяти шагов попадал в игральную карту, но судьба перевернула всё по-своему.

В 1837 погиб от руки Георга Карла де Геккерен де Антеса, офицера гвардейской тяжёлой кавалерии. Он якобы выстрелил в Пушкина не на пятом шаге, как полагалось, а на четвертом, вследствие чего опередил Пушкина в выстреле на долю секунды. А от кого погиб? Погиб от руки мужа Екатерины Гончаровой, сестры своей жены.

Хотя де Антеса выслали из России в наказание, лишив всех чинов и званий, но опять же, судьба распорядилась иначе. Он сделал блестящую карьеру во второй Французской империи, став офицером Почетного легиона. Затем командором Почетного легиона и пожизненным сенатором Франции. Злые языки говорили, что он очень доволен жизнью, считая, что, если бы не дуэль, так бы и остался в далёкой русской губернии командиром полка с большой семьёй, без особых средств к существованию. Вот и не думай о судьбе после таких примеров».

На ум пришла старая сказка-притча: «В древнюю старину жила славянская сказочная волшебница — Макошь. У неё было две сестры. С правой стороны сидела Доля, с левой — Недоля. Не покладая рук, на священном веретене пряли они человеческие судьбы. У сестры Доли нити человеческой жизни были полновесные, яркие, золотистые. У Недоли — блёклые, готовые оборваться в любой момент. Когда Макошь пряла очередную часть жизни человека, они по очереди касались нитей полотна. Так и определяли периоды жизни людей, когда и сколько удачи и радости, а когда — сколько неприятностей.

От Доли и Недоли зависели счастье и успех. Но не все так просто! Волшебница отворачивала свой лик от тех людей, которые опустили руки, теряли надежду и устали от жизни. Она покровительствовала только тем, кто боролся за свою жизнь до конца. Тем, кто не сдавался. Если человек не сдавался, она посылала Долю. Если человек ослабевал и не хотел бороться, то она посылала лихо и несчастье, то есть Недолю. Славянская волшебница Макошь считалась хозяйкой судьбы. Красивая сказка, так что от судьбы не уйдёшь!»

В России дуэли проходили постоянно, но их количество было совсем незначительным. По статистике полицейского управления, в московском военном округе с 1876 по 1881 год произошло всего шесть дуэлей, в которых участвовали один военный чин и пять гражданских дворян Москвы. Конечно, могли быть и неофициальные, но это уже пахло убийством. Во время своего царствования Пётр Первый запретил дуэли. Воинский артикул, принятый в 1715 году, гласил, что казни через повешенье заслуживал не только тот, кто выжил, но и погибший на дуэли. Однако, в реальной жизни никто за это наказан не был.

Императрица Екатерина Вторая продолжила борьбу против иноземной традиции, издав в 1787 году манифест «О поединках». В нём говорилось, что если дуэль заканчивалась бескровно, то за организацию незаконного деяния участники наказывались большим штрафом в казну государства. Если встреча закончилась гибелью одного из участников, то выживший преследовался как виновник убийства и ссылался в Сибирь. Но и этот манифест почти полностью остался на бумаге. Наказания применялись редко, в большинстве своем — или ссылка на войну, или огромный штраф.

В Европе русскую дуэль считали верхом жестокости и варварства. В России редко дрались с применением холодного оружия, все больше на пистолетах.

В Европе стреляли с тридцати шагов, а в России — с десяти. Иногда, по решению самих участников, дистанция доходила и до трех. Имелось несколько основных правил, которые сводились к следующему. Дуэль могла быть только между равными. Это означало, что если не дворянин вызывает дворянина на дуэль, то дворянин не может принять вызов. В свою очередь, дворянин мог вызвать человека ниже себя званием на поединок только по решению суда чести. Суд рассматривал и принимал решение, достойно ли лицо недворянского происхождения подобной чести от дворянина.

Оскорбления определялись тремя видами. Первой степени — это оскорбление против самолюбия конкретного человека. Второй — против чести и достоинства. Третьей — это удар, пощёчина, любое действие, связанное с применением физической силы.

На самом деле граней между этими степенями практически не было. Первая степень могла моментально превратиться во вторую или третью. Выбор оружия оставался за оскорблённым, но это право распространялось только на один вид оружия, который не может быть изменён в ходе дуэли. Особо определялось всё, что связано с нанесением оскорбления женщине. Оскорбление в отношении женщины её не касалось, но ложилось на честь имени её защитника. Выступить на защиту достоинства дамы могло любое постороннее лицо, находящееся в этот момент на месте, где произошло оскорбление. Ну и, конечно, муж или родственник, Правил было много, но основные согласовывались секундантами.

Незнакомка продолжала читать книгу со стихами, Евграф решил взять на некоторое время паузу, а к концу пути найти повод для разговора. Не заметив, Евграф задремал. Проснулся, когда уже подъезжали к Туле. Девушка уже пила чай и продолжала читать, но уже не книгу, а литературный журнал «Отечественные записки».

Журнал печатался в Санкт-Петербурге и считался не очень благонадёжным. В нём в разное время публиковались Николай Некрасов, Денис Давыдов, Михаил Лермонтов, Иван Тургенев, Михаил Салтыков и многие другие известные писатели и поэты, отличавшиеся критикой в адрес правящей власти.

Евграф с удовольствием читал произведения этих авторов, публикующиеся в этом издании, но предпочел не говорить об этом вслух. Офицер сыскного отделения не имел права поддерживать сочинения против подрыва самодержавия, нарушающие основы общества.

По обложке было видно, что она читает журнал №1 за 1880 год. В этом номере была опубликована сказка Салтыкова «Игрушечного дела людишки». Публикация этого произведения вызвала большие обсуждения в обществе. Сказка была занятной, в ней описывался мастер кукольных дел Изуверов, который создал кукол, похожих на людей. Сам мастер считал людей за куклы. В этой сказке содержалась революционная мысль о том, что большинство людей не имеют своего «я», живут по тем правилам, которые им предписаны обществом и правительством. Эти люди-куклы порождают вокруг себя много злобы и несправедливости, не принося пользы. По мнению этого мастера, куклы лучше людей, их хотя бы в коробку можно уложить. А человека-куклу в коробку не уложишь. Вот он и приносит окружающим одни горести и страдания.

«В России много чего читают — газеты, книги иностранного и русского издания, но барышни должны, как правило, читать женские романы, а не сказки крамольного Салтыкова. По-видимому, либералка с новыми взглядами на жизнь. Если может позволить себе прилюдно читать полузапрещённый журнал, не боясь надзора жандармского управления, значит, мадемуазель из очень обеспеченной семьи, возможно, из семьи знатных дворян. Таких полицейский надзор не трогает», — подумал Евграф, думая о варианте знакомства.

Наконец-то он решился завести беседу, а заодно узнать, куда направляется девушка.

— Извините, мадемуазель. Позвольте представиться, если вам будет угодно, Тулин Евграф Михайлович. Следую в Тулу по делам службы. Вижу, вы читаете господина Салтыкова, я тоже им увлечён, очень способный писатель. Хотел у вас спросить, из любопытства, правда ли, что он некоторое время проживал и служил в Туле? — уточнил Евграф с глубоким уважением, обратившись к незнакомке.

Она прекратила читать, внимательно оглядела Тулина и с милой улыбкой, не без небольшой язвительности, ответила: «Господин Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин не совсем благонадёжен, несмотря на свой престарелый возраст. Об этом знает вся Россия. Говоря об этом человеке в лестных тонах, вы или показываете мне, что вы тоже неблагонадёжный человек, или являетесь представителем славной жандармской части. Хотя, судя по вашему благородному поступку, я, возможно, ошибаюсь со вторым предположением. За ваше благородство вам искреннее спасибо. Если вам интересно, куда я следую, отвечу, в Тулу. Но поверьте, я не настроена на беседы с незнакомым человеком.

После этого девушка вновь принялась читать журнал, не обращая ни малейшего внимания на Тулина.

«Она очень умна. Да, действительно господин Салтыков был уволен в полную отставку с резолюцией императора Александра II на его служебном деле, которая звучала примерно так: „Уволить этого беспокойного человека как чиновника, проникнутого идеями, не согласными с государственной пользой“. Вся его деятельность находится под негласным контролем жандармского управления. Но мне от этого не лучше, возможность отношений пресечена бесповоротно. По крайней мере, сейчас, но не будем сдаваться. Нужно разыскать эту очаровательную особу в Туле и всё начать сначала. Если, конечно, позволят дела службы», — подумал Евграф.

Эта мысль его несколько успокоила. В Тулу прибыли во второй половине дня, ближе к вечеру. Барышня аккуратно убрала журнал, собрала вещи. Вновь с интересом посмотрела на Евграфа и пошла к выходу. Он тоже начал собираться в недоумении от взгляда девушки.

«Всё-таки нельзя понять женщин, эта милая девушка то осекает разговор, то даёт повод для возможных отношений. Может, мне этот взгляд померещился. Надо будет посмотреть — кто её встречает? Потом можно будет навести справки об этой особе», — подумал Тулин.

Глава 6 Тульские карманники

Вокзал был деревянный, с красивой резной отделкой по внешнему фасаду. Выйдя на перрон, Евграф постарался нагнать незнакомку, никак не желая терять возможность познакомиться с милой барышней. Для этого решил аккуратно обогнать медленно идущий поток пассажиров. Это удалось, и в дальнейшем он не терял её из виду, двигаясь на некотором удалении. Молодая особа шла по перрону с красивой грацией, и многие мужчины провожали ее восхищенными взглядами.

Евграф был влюбчив. Первое желание познакомиться всегда покоряло его с ног до головы. Но вдруг непроизвольно Евграф заметил, что заинтересовавший его пассажир, по виду купец, резко остановился, наткнувшись на впереди идущего по перрону человека, одетого как мещанин. Столкнувшись, оба начали выяснять отношения. Причем основным скандалистом был тот человек, который являлся виновником произошедшего. Этот мещанин размахивал руками и громко о чём-то говорил. Возможно, упрекал купца в неповоротливости. Во время перепалки к спорящим вплотную приблизился паренёк лет четырнадцати, бедно одетый. Доли минуты хватило, чтобы он быстро, двумя пальцами правой руки, попытался достать из правого кармана пиджака купца бумажник.

Но попытка провалилась. Купец быстро повернулся, и рука мальчонки соскочила с проема кармана. Неудачный воришка, по-видимому, ничего не украв, бросился бежать. Мещанин, на которого наткнулся купец, тоже моментально скрылся. Посмотрев вслед то одному, то другому, купец смачно плюнул на перрон и пошел дальше на вокзальную площадь. По пути к нему присоединился встречающий, с подобострастием подхвативший кейс, судя по одежде — приказчик. Прибывший пассажир передал кейс и, не останавливаясь, начал что-то строго ему выговаривать.

Сыщик профессионально все понял и оценил. На вокзале работают карманники, по-иному, обнимальщики и трясуны. Все очень просто — один толкает, обнимает, а другой — ворует кошель из сумки или кармана. Профессиональный интерес сыграл свою роль. Оставив попытку знакомства с попутчицей на другое время, Евграф изменил направление своего движения и, ускорив шаг, последовал за пареньком.

Преследуя его, он старался двигаться быстро, в то же время не привлекать к себе внимания со стороны пассажиров, идущих по перрону. Паренёк повернул от вокзала в левую сторону, завернул за угол какого-то склада. Евграф последовал за ним. Как только он миновал угол здания, ему предстала картина, вызывающая жалость.

Тот самый человек, на которого наткнулся купец, по-видимому, старший карманник, схватил мальчишку за правую руку, развернул к себе и несколько раз ударил. На лице паренька появились вначале слёзы, а затем и кровь.

— Ну что, зверёныш, что старшим уркам скажем? Как пустые придём? — громко заявил карманник. — Какой ты трясун, даже лепень подрезать не смог.

Сделав паузу и отдышавшись, он опять ударил. Паренёк пытался вырваться, но у него не получалось. Понимая тщетность своих попыток, он весь сжался, готовясь принять новую порцию ударов. В руке он держал скомканную купюру кредитного билета. Видимо, это все, что успел вытащить из кармана у пассажира.

«Ловок, однако! Всё-таки что-то украл!» — непроизвольно подумал сыщик.

Карманник быстро выхватил купюру из руки мальчишки и замахнулся снова. Было видно, что издевательства приносят ему удовольствие. Евграф, быстро выскользнув из-за угла, схватил его за руку и нанёс удар в область живота. Противник взвыл, сломался, упал на колени. Затем боком отполз в сторону, оперся о землю левой рукой, не выпуская из правой купюру. Вначале медленно, а затем быстрее и быстрее начал двигаться от Евграфа в сторону. Видя, что тот не желает его преследовать, карманник встал и начал убегать, оглядываясь и молча грозя кулаком. Сыщик подошёл к пареньку, взял его аккуратно за ворот рубахи и приподнял к себе.

— Кто ты будешь? Где живёшь? Кто родители? — спросил Евграф, не обращая внимания на слёзы мальчонки. — Отвечай, иначе сдам тебя городовому.

— Меня никуда не надо сдавать, барин, я сирота, и дом мой — вокзал, — нагло ответил начинающий мелкий карманник, вытирая слёзы и размазывая по лицу кровь.

— Зачем воруешь?

— Я не собирался воровать, барин! С чего вы, барин, это взяли? Показалось вам! Ей Богу, я просто шёл и натолкнулся на этого купчину. Это на меня напали, избили, ограбили! — сказал паренёк, уже успокаиваясь.

— Ох и хитрец! — с улыбкой заявил сыщик.

— Спасибо, барин! Спасли сироту! Господь вам поможет! Дай Бог здоровья! Вы благородный! Не то, что некоторые, у нас за такую босоту, как я, никто и не заступится! Спасибо вам, барин! Спасли сироту! Спасибо вам, барин! Спасли сироту! Господь вам поможет…

Евграф понял, что если парня сейчас не остановит, тот и дальше будет повторять одно и то же. До тех пор, пока не поймет, что хватка ослабла. Поняв это, тотчас попытается улизнуть. Этот хитрый ход молодых воришек известен давно, его использовала вся малолетняя босота России.

Паренька было жаль. Хотелось помочь мальчонке отойти от тёмного дела! Да и глаза и уши всегда нужны в сыскном деле! Но Евграф знал, что никакие разговоры и убеждения не помогут, подзаборная улица уже создала определённые манеры поведения и мышления у паренька. В этом случае можно привлечь его только уважением к нему, деньгами и собственным примером.

— Стой! Хватит болтать. Слушай внимательно. То, что ты — мелкий воришка, мне объяснять не нужно, я сам из полиции, не проведёшь! Но обойдёмся без городового. Предлагаю тебе честный договор и работу. Сейчас я тебя отпускаю, но ты не сбегаешь, будем честно договариваться о наших делах. Согласен? — заявил сыщик, аккуратно встряхнув паренька за ворот рубахи.

— Согласен, барин, — заявил парень.

После этих слов Евграф отпустил ворот рубахи. Мальчишка сразу отошёл на два шага, но сбегать не стал, остановился, держа своё слово. Внимательно оглядел случайного защитника.

— Говори, барин, какой такой может у нас с тобой быть договор? Как между курицей и лисой? Тыж из лягавых. А я честный шкет! Не верю я тебе! Чем ближе к барину, тем ближе к плетям!

— Это ты молодец, про барина правильно подметил, — засмеялся Евграф. — Я тебе хочу вольную работу предложить! Помощник мне нужен, я по делам здесь! Мне глаза нужны за тем, на кого я укажу. Может, записку кому отправить незаметно для чужих глаз. Будешь исправно дело делать, я оплатой не обижу.

— Я тебя, барин, понял! Бархатный ты весь, а жальце у тебя есть! Тебе, баре, агент нужен, только каждая собака в своей шерсти ходит. Мне своих сдавать негоже! Мне потом уши отрежут и холодец из них сделают, — с этими словами паренёк отошёл ещё на один шаг от Евграфа.

— Ладно, дело твоё! Только я тебя за товарищами агентить не прошу. Я в этот раз не по этому делу, мне надо за благородными присмотреть, а благородные тебе не друзья. Твои вокзальные подмастерья мне не нужны, их всякий городовой на вокзале знает. Я по другим делам, поважнее. Лови! — Тулин вытащил рубль, бросил в воздух в направлении паренька, который умело и ловко подхватил его на лету.

— Благодарствую, барин!

— Если надумаешь со мной честный договор иметь, приходи к правлению оружейного завода послезавтра, часам к девяти утра. Получишь задание на целый день. Вечером, если исправно да с умом всё сделаешь, получишь и оплату. Как зовут, величают тебя?

— Гладка шёрстка, да коготок остёр! Хитёр ты, барин, да может, человек ты и хороший? Леший вас, московских, знает! Пашкой меня зовут, кличка — Солдатик! Батька солдатом был на войне. Под крепостью Баязетом от турка сгинул, за царя да матушку Россию воевал! Бумага пришла такая с войны, — грустно добавил мальчишка. — Подумаю я, но обещать не буду. За рубль спасибо! Бывай, барин. Оружейный, значит?

— Я был под Баязетом, воевал там раньше, может, и батьку твоего знавал. Как его звали, величали? — задумчиво уточнил Евграф.

— Брешешь, барин?

— Зачем мне брехать тебе, сам посуди? — ответил Евграф.

— Батьку моего звали тоже Павлом, а фамилия Афанасьев, — удивлённо ответил паренёк.

— Нет, не знавал, к сожалению. Но всё равно, теперь мы с тобой как друзья. Если что — обращайся, я здесь, в Туле, с неделю жить буду. А кто это тебя избивал за неумелое воровство? — уточнил сыщик.

— Это Яшка, он никто! Просто старше меня, вот и выкобенивается. Подожди, чуть вырасту — я ему верну всё с прибытком и с приварком! А насчёт дружбы, я подумаю. В нашей артели и среди уличных пацанов никто с барами не дружит. Но ты не похож на обычных куркулей-богачей, человечный ты. Посмотрим, жизнь покажет. Я живу как свободный ворон, куда захотел туда и полетел, — немного помолчав, зло ответил паренёк.

Ни слова не говоря, развернулся и, не прощаясь, уверенно припустился бегом в проходы между складами, прочь от вокзала. Видимо, от радости полученного рубля, по дороге громко напевал пословицы и поговорки: «Коли в Туле ты кузнец, значит, всюду молодец! Когда тульский молот бьёт, кто-то чудо выдаёт! Оружейный наш хорош, пушку сделает за грош!»

«Да, малый не промах! Может, пригодится в сыске. Да и, может, получится его вытащить из карманного дела и спасти от тюрьмы. В дальнейшем на оружейный или ещё куда пристроить. Сначала на вокзале поворовывать будет, а потом и до грабежей и убийств дойдёт. Там и каторга светит. Жаль мальчонку, тем более — отец его младшим чином на войне сгинул. Жаль, не помню такого солдата», — подумал Евграф, прислушиваясь к скороговоркам Пашки.

По профессиональной привычке он оглядел место событий. На земле остался лежать помятый визитный билет. Был он без излишков и вензелей, но напечатанный на хорошем картоне.

Сыщик поднял его, прочёл: «Магазин-лавка в Туле. Бакалейная торговля. Лучшие колбасы. Карамель. Крупы. Масло. Мука. Заготовки и многое другое. Кузьма Кузьмич Платинин. Купец второй гильдии. Хозяин. Киевская улица, дом четырнадцать».

«Вот и ясно, что за пассажир следовал со мной в поезде. Кузьма Кузьмич Платинин, купец второй гильдии собственной персоной. Богат для своего положения, не скромничает, как все. Не по достатку живёт, видимо, фигура в Туле, благодетель и помощник городским властям», — подумал сыщик.

Евграф положил визитный билет в карман. Затем вышел из-за складов и направился к привокзальной площади, с некоторым сожалением думая о том, что, конечно, милой барышни на площади уже нет.

Как только сыщик вышел на привокзальную площадь к месту стоянки извозчиков, томившихся в ожидании хорошего клиента, к нему подошёл человек в гражданском платье, несколько моложе его самого. Несмотря на то что договорённости о встрече не было, видимо, его ждали.

Выправка незнакомца соответствовала чиновникам, которые когда-то были на военной службе. Встречающий был подтянут, одного с сыщиком роста, безупречно одет согласно светской моде. Придерживался стиля «а-ля Каракалла», как у римского императора Каракаллы, — короткие кудрявые волосы на голове, небольшая кудрявая бородка и тонкие усы.

Лицо его было весёлым и жизнерадостным, взгляд — задорным и хитрым. Создавалось впечатление, что все действия, в том числе и встреча гостя, развлекают его и наполняют жизнью. Что-то неуловимое в его чертах напомнило Евграфу о прекрасной незнакомке, следовавшей в поезде.

— Не вы ли будете титулярным советником Евграфом Михайловичем Тулиным? — спросил подошедший.

— Да, это я. Что вам угодно?

— Пётр Владимирович Брежнёв! Помощник по особым поручениям при начальнике императорского тульского оружейного завода главного артиллерийского управления, генерале от артиллерии, Бестужеве-Рюмине, — несколько высокопарно представился встречающий.

Затем улыбнулся и весело добавил: «Очень рад вас видеть! Генерал ждёт, не будем задерживаться! Я уж думал, что вы не приехали. Все пассажиры уже давно вышли и разъехались, а нашего гостя всё нет и нет. Пойдемте за мной, вон к тому экипажу с важным кучером».

Евграф не стал делиться с новым знакомым своими приключениями. Просто последовал за ним. Пока они следовали к экипажу, стало понятно, что Брежнёв — коренной туляк, так как говорил он с местным диалектом, напоминавшим южнорусские говоры. Он практически не выговаривал звук «г», а менял его на мягкий звук «х». Поэтому некоторые фразы сразу позабавили сыщика, дав хороший настрой первой встрече.

Евграф от этой привычки давно избавился и даже не помнил, как. Видимо, в связи с тем, что уехал из Тулы в раннем возрасте. Но произношение слов подобным порядком совсем не портило общение. Наоборот, даже добавляло какой-то провинциальной самобытности и доброты. Буквально через несколько минут сыщик привык к выражениям спутника и забыл про эти изъяны речи.

Извозчик ждал. Пролётка была явно заводская, в хорошем содержании. Кучер с бородой, уверенный в себе, сидел на козлах как генерал в кабинете. Он создавал впечатление человека строгого, важного, выполняющего работу, необходимую обществу, которую кроме него выполнить никто не сможет.

— Евграф Михайлович, какие у вас планы на сегодня? — спросил встречающий.

— Давайте к цыганам в хороший трактир, непременно с дамами! Погуляем хорошенько. Утром к генералу. Я всегда так работаю!

Увидев широко раскрывшиеся глаза чиновника, Тулин засмеялся и сказал: «Не пугайтесь. Шучу! Совершенно никаких личных планов. Знакомых здесь нет, мне совершенно нечем занять себя, в том числе и вечером. Постараюсь как можно быстрее выполнить задание, для которого прибыл в Тулу. Вечером поселюсь в какой-нибудь тихой гостинице, недалеко от завода и без рестораций. Для того чтобы спокойно спать и не мозолить глаза местным сплетникам. В этом надеюсь на ваши рекомендации, а что предлагаете вы?»

— Генерал Бестужев ждёт вас! Ждёт немедленно, очень обеспокоен! После разговора с ним определимся с дальнейшими действиями. Прошу присаживаться и поедем! Здесь недалеко.

— Тогда зачем спрашивать? Или это тульская традиция? Меня предложение вполне устраивает. Едемте к генералу.

Первым присел в пролетку гость. Подождав, когда тот удобно расположится, Пётр Владимирович тоже разместился. Экипаж тронулся. Разговор продолжился.

— Что у вас случилось? В чём такая обеспокоенность и важность? Что за пожар? — уточнил Евграф.

Но представитель завода не ответил на заданный вопрос. Промолчал, как будто не расслышал, но в то же время начал рассказывать о местных обычаях и достопримечательностях с живостью и интересом, как будто это его интересовало гораздо больше, чем заводские проблемы.

— Как наш вокзал, не правда ли — хорош? Это наш новый, лет тринадцать назад построили, старый вокзал был в Заречье, часть города так называется. Лес для вокзала хороший использовали, поэтому выглядит достойно. Вначале хотели начать каменный строить, да не получилось по деньгам. Якобы потратились наши купцы накануне строительства дюже сильно, вот и отказали губернатору в средствах на каменный.

Посмотрев на недоумённое лицо Евграфа, продолжил: «Большие капиталы в Москву и Санкт-Петербург отвезли, на подкуп. Говорят, что, когда в 1864 году принималось решение о строительстве Московско-Курской железной дороги, мы в плане не стояли. По первоначальному проекту дорога должна была обойти Тулу стороной, на Калугу и далее на Орел. Но купцы и промышленники, занимавшиеся продажей зерна, каменного угля, оружия и другими промыслами, всем миром взялись за дело. Никто не знает, сколько денег отвезли в Москву и Санкт-Петербург, но проект изменили. Так Тула обрела свою железную дорогу. Если бы не они тогда, сейчас бы вы к нам на перекладных летели.

Когда построили вокзал в 1868 году здесь, в этом захолустье, тоже всё изменилось. Раньше на месте вокзала были только ватная фабрика и склады, да цыганский табор обитал, в общем, дыра дырой. А сейчас здесь и круглый сад для прогулок, и столовая с трактиром. Всё, что нужно пассажиру и обществу. Земля в этой округе подорожала, многие богатые люди дома строят именно здесь. Это место становится модным».

— Вот бы никогда не подумал, сколько козней связано с простым железнодорожным вокзалом, — ответил Евграф.

— И я бы не подумал, пока знающие люди не рассказали. Кстати, о вокзале! Сейчас у нас новый весёлый рассказ гуляет по Туле. Послушайте. На перроне Курского вокзала в Туле стоит высокомерная тульская дама. Стоит, высоко задрав нос. А рядом с ней два чемодана. Мимо проходит скромно, но с достоинством одетый мужчина с большой бородой. Дама просит занести чемоданы в вагон и платит за эту работу гривенник. Мужчина с благодарностью принимает гривенник. Уважительно кланяется и возвращается на перрон.

Соседний пассажир по вагону удивлённо спрашивает у дамы: «Знаете, кто это был?»

Дама отвечает: «Нет, я не заметила. Да и не смотрела на этого носильщика».

Попутчик — с чувством юмора, рассказывает ей, что это был граф Лев Николаевич Толстой собственной персоной.

Дама бросается к выходу, выбегает на перрон. Подбегает к писателю и, стыдливо извиняясь, говорит: «Лев Николаевич, извините, ради Бога, простите меня, глупую, не узнала, верните уж гривенник».

Лев Николаевич совершенно невозмутимо смотрит на эту глупую даму и без тени улыбки отвечает: «Нет-нет, сударыня, не отдам и не просите. Я его честно заработал».

Оба пассажира экипажа весело рассмеялись. Кучер тоже веселился, слушая разговор молодых людей. Это было видно по его хмыканью и активно дрожащей от смеха спине.

— У нас в Туле очень весело! Трактиров и питейных домов много. Все они в рост идут на грехе человеческом. Для каждого сословия свои, по доходам. Богатеют на пьянстве и кураже. Рабочих много, почти сорок фабрик да заводов. Рабочий люд, зарплату получая, лучшую её часть оставляет в кабаках. Пить начинают в субботу, после расчета у хозяина. Продолжают отдыхать в воскресенье. Некоторые и понедельничают, и вторничают. К работе приступают аж только в среду, а то и в четверг. От пьянства происходят драки, да и убийства бывают. Бьются насмерть. Оно ведь как, шатающейся корове — где сена клок, где вилы в бок! — продолжал рассказывать Пётр.

— А когда же работают на заводах, если постоянно пьют? — удивлённо уточнил Евграф.

— Работают знатно, по шестнадцать-восемнадцать часов в день! Вот и всё упущенное время наверстывают. Всё, что положено, любую продукцию выпускают к сроку. Хозяева их прощают и особо не ругают. Все довольны: и хозяева, и рабочие. Поэтому у нас здесь бунтов со времён мятежника Ивана Исаевича Болотникова не было, и надеемся — не будет.

— В Москве тоже трактиров не избегают. В белокаменной знаете, как купцы говорят в шутку: «Пей, да людей бей, чтоб знали, чей ты сын!» — с улыбкой ответил Евграф.

— У нас тоже купцы не отстают. Вот недавно, в воскресенье, один заезжий купец то ли из Калуги, то ли из Орла, на Миллионной улице устроил весёлую потеху. Это улица ведёт на чугунный мост, на выезд в сторону Москвы. Нагулявшись в ресторации где-то на Литейной улице, побил достойно посуды да зеркал. Потом нанял трёх извозчиков. Посадил в две пролетки афанасьевых девок — наших дам легкого поведения, цыган.[3]

Сам сел в третью, кучера выгнал и начал устраивать гонки версты на три, от пересечения улицы Литейной с улицей Миллионной, до Чугунного моста и обратно. Но катался не просто, а норовя сбить случайный люд.

Дурил так больше часа, так бы и не остановился, пока кого-нибудь не покалечил или лошадей не загнал. Но к радости народа городовые в воскресенье находятся в полной готовности к наведению порядка. Девок и цыган остановили сразу, они плохого и не делали, только за ним ездили и песни пели. Но за самим купцом гонялись долго. Когда поймали да скрутили, лёжа в луже, он злобно смотрел на народ и кричал на городового: «Ты моему нраву не перечь, все куплю новое, зачем г… беречь».

— А как же местная власть на эти безобразия реагирует? Неужто прощает и не наказывает?

— Почему не наказывает, наказывает! Строго спрашивают! За такие шалости поручат ему сделать большой благотворительный взнос для общественных дел. Купцу наука, а народу польза.

— Чем ещё интересна ваша губерния занимательным и поучительным?

— Вы в первый раз в Туле? — спросил Пётр.

— Нет, не в первый. Я здесь родился, затем учился в Александровской кадетке. Однако покинул Тулу давно, ещё в юном возрасте. Особо жизнью губернии не интересовался. Хотя, признаться, мне это не безразлично, — ответил Тулин.

— Что вы говорите? Это очень интересно. Постараюсь в дороге рассказать вам как можно больше о городе и публике.

— Как вы, наверное, знаете, у нас проживало и проживает много интересных людей, — с уважением и истинной гордостью сказал Пётр Владимирович, — вот, к примеру, статский советник Михаил Евграфович Салтыков! Был у нас в Туле управляющим казённой палатой лет пятнадцать назад. Как рассказывают старожилы, заслужил к своей персоне почёт и уважение и вечную память образованного народа.

«Опять Салтыков, у них, похоже, вся Тула читает его нравоучительные сказки», — подумал Евграф, но вслух ничего не сказал, продолжая с интересом слушать говорливого собеседника.

Пётр продолжил: «Приехал из Москвы в 1866 году. Меньше года послужил управляющим казённой палатой, шуму навел знатного! Если кто плохо докладную представил, он его и в шкуру, и в гриву. Ногами топает, кричит, чернильницами бросается, глядь — того и пришибёт ненароком чиновника. При нём крысы канцелярские как мыши стали, боялись его страшно! Как в сказке, чудеса в решете, дыр много, а вылезти негде. Зажал он всех наших богатых отцов города жёсткими тисками. Сам лично проверял — все ли пошлины да сборы направлены в казну. Ремесленников и всяких людей дела защищал, а взяточников и мздоимцев не любил.

С нашим губернатором Михаилом Романовичем Шидловским они вначале были друзьями, чуть не в обнимку ходили. Играли в пикет, каждый день встречались. Весь город знал: где генерал-майор Шидловский, там и действительный статский советник Салтыков, и наоборот.[4]

У нас ведь в Туле генералов можно по пальцам пересчитать, а если считать, так одной руки хватит. А поводом для обид бывших друзей стало заседание, которое проходило в служебной квартире губернатора. Он всех на утреннее присутствие собрал, но сам на час или два опоздал. Так вот, господин Салтыков при всех присутствующих чинах сказал губернатору, что его опоздание на общее присутствие — это невежество по отношению к собравшимся и значительное свинство. Он Салтыков, управляющий казённой палатой губернии, а не холоп и не мальчик, чтобы ждать милости прибытия такого большого чина, как Михаил Романович. Хотя губернатор был тоже крикун хороший, но виду не подал, промолчал. Видимо, генеральскую гордость спрятал, не хотя ссоры.

Вроде бы на этом присутствии всё обошлось без дальнейших ссор и скандалов. Но вечером, при очередной встрече в каком-то присутствии, какая-то муха опять укусила действительного статского советника Салтыкова, а может, он почувствовал слабину у губернатора. Михаил Евграфович продолжил указывать губернатору на его ошибки в управлении губернией. А дальше ещё интереснее. На вечернее присутствие губернатора явился ещё один наш уважаемый гражданин города, городской голова Николай Никитич Добрынин. Явился не в настроении, на присутствии начал устраивать словесную перепалку с полицмейстером по поводу его воровства овса и сена для своих личных нужд. Того самого сена, которое город отпускает для содержания губернских пожарных лошадей. Началось тут — «Бей сороку, бей ворону».

В общем, скандал пошёл, взаимные оскорбления, только лишь драки не было. Говорят, что Михаил Евграфович тоже масла в огонь подлил своими высказываниями в адрес губернатора и его стиля руководства губернией и публикой, особенно по поводу пьянства чиновников в различных кабаках и незаконных уборок улиц с привлечением полиции. Дело в том, что генерал-майор Шидловский Михаил Романович до назначения губернатором раньше был командиром Волынского полка и считал, что одна из задач полиции — заставлять хозяев домов и дворов убираться на территориях, примыкавшим к домовладениям. Дошло до того, что губернатор закрыл присутствие по причине возбужденного состояния его членов. Перед закрытием начал выговаривать Салтыкову в резкой форме за его высказывания в утреннем и вечернем собраниях.

С этого дня начались генеральские войны на потеху всему городу. В кляузах победил Михаил Романович! Добился того, чтобы господина Салтыкова с этой должности убрали. Говорят, что лично государь-император, в то время Александр Второй, принял данное решение. Однако и Михаил Евграфович оказался непрост. Как говорится в старой русской поговорке: «Шалишь, кума, не с той ноги пошла».

Создал господин Салтыков о губернаторе долгую народную память, написал на него такие сатиры, которые всю Россию уже давно веселят!»

— Да, такой интересной истории я не слышал. Удивительные подробности! — улыбнувшись, ответил Евграф.

— Читали сочинение господина Салтыкова: «История одного города»?

— Не читал, но слышал! — ответил Тулин.

Евграф все произведения этого прекрасного писателя читал и был о них высокого мнения. Однако, как и в поезде при разговоре с незнакомой очаровательной пассажиркой, решил не сознаваться в этом. Непристойно чину полиции интересоваться произведениями неблагонадёжных граждан империи, тем более признаваться в этом первому встречному, хотя и помощнику по особым поручениям при начальнике императорского оружейного завода.

— Очень зря! Прочтите обязательно! Это про нашего бывшего губернатора, Шидловского Михаила Романовича, и наш город Тулу в том числе. Это произведение не приветствуется, но у нас все, кто просвещён, читают и смеются. Автор, конечно, сам и про себя там написал, тоже был не подарок для подчинённых чиновников казначейства. Однако наше губернаторство прославил от души. Господину Салтыкову хватило девять месяцев пожить в Туле, и он смог написать такой шедевр литературы. А если бы он побольше прожил и послужил в казённой палате? Что было бы с нашей городской публикой?

Сюжет от говорящей головы градоначальника, описанный господином Салтыковым в «Истории одного города», особо мне нравится. На память для вас зачитаю: «Градоначальник безмолвно обошёл ряды чиновных архистратигов, сверкнул глазами, произнёс: „Не потерплю!“ — и скрылся в кабинете. Чиновники остолбенели; за ними остолбенели и обыватели».

Или вот такие сюжеты: «Новый градоначальник заперся в своем кабинете, не ел, не пил и всё что-то скрёб пером. По временам он выбегал в зал, кидал письмоводителю кипу исписанных листков, произносил: „Не потерплю!“ — и вновь скрывался в кабинете». «Проснувшись, обыватель мог видеть, как градоначальник сидит, согнувшись, за письменным столом, и всё что-то скребёт пером. И вдруг подойдёт к окну, крикнет: „Не потерплю!“ — и опять садится за стол, и опять скребёт».

— А вы, Пётр Владимирович, я гляжу, смутьян и бунтовщик. Народоволец с опасными взглядами! Как же вас терпит генерал Бестужев, или он разделяет эти предпочтения? — обратился Евграф к собеседнику с улыбкой, не то в шутку, не то всерьёз.

— Да нет, Евграф Михайлович, какой я смутьян? Я за сильную государственную власть, но без дурости и самодурства! Просто уважаю талантливых людей, к которым относится и господин Салтыков! Кроме того, я люблю хорошую шутку, а в его произведениях их достаточно. Господин Салтыков вообще-то был в разное время чиновником по особо важным поручениям при Министре внутренних дел, вице-губернатором в Рязани, в Твери. Вышел в отставку в чине статского советника, что соответствует званию генерал-майора согласно «Табели о рангах». Насколько я осведомлён, сейчас трудится для журнала «Отечественные записки», что в Санкт-Петербурге, полностью разрешённого правительством.

— Да, вы правы. Я пошутил, уважаемый Пётр Владимирович. Продолжайте, не кипятитесь. Право, вас интересно слушать! — сказал Евграф, видя, что вызвал обиду у собеседника.

Он не стал говорить ему, что журнал находится под негласным контролем полиции, периодически изымаются целые выпуски этого издания.

— А вы слышали о таком произведении господина Салтыкова, как «Дневник провинциала в Петербурге»? Прекрасное произведение, он написал его о жителях уездного города Алексин. Одна только фраза чего стоит: «Все притворялись, что у них есть нечто в кармане, и ни один даже не пытался притвориться, что у него есть нечто в голове».

Ну и другое: «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». На мой взгляд, одно из самых удачных произведений. В этом произведении упоминается наша река Упа. Читали? — уточнил Пётр Владимирович.

— Слышал, конечно, но, к сожалению, такие сочинения господина статского советника Салтыкова не читал, — вновь слукавил сыщик.

— Мне очень нравится сама манера изложения сатиры! Действительно же, у нас некоторые высокопоставленные чиновники, кроме узких знаний по службе, больше ничем не интересуются. Закостенели в своей служебной безграмотности. Стали сдерживающим барьером развития прогресса и общества. Без слуг и помощников сами уже и расписаться не могут. Мне вот нравится, как это подчеркнул господин Салтыков в беседе двух генералов: «Как нет мужика — мужик везде есть, стоит только поискать его! Наверное, он где-нибудь спрятался, от работы отлынивает!»

Истории продолжались, Пётр Владимирович не умолкал ни на минуту.

— Так вот, когда нашего уважаемого управляющего казначейством господина Салтыкова обворовали на нашем железнодорожном вокзале, он на присутствии у губернатора заявил: «Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства».

Евграфа поражали память и знание собеседником такого обилия пословиц, поговорок, событий, различных историй, близких к жизни всех слоёв общества.

Сыщик опять вспомнил о своём приключении и подумал: «Видимо, этот вокзал с момента его начала работы стал прибежищем карманников. Такие, как молодой воришка Пашка, теперь подросли и новых мальцов втягивают в преступный расклад».

Вновь вернулась мысль о милой незнакомке, и он прикинул, каким же образом попытаться разыскать прекрасную даму, следовавшую с ним в одном вагоне. Задача была сложной. Не будешь же посещать все публичные места или спрашивать у случайных людей.

— А что же сейчас тульский губернатор представляет собой, как местное общество о нём отзывается?

— Ныне у нас с 1878 года губернаторствует Сергей Петрович Ушаков. Тайный советник и почётный гражданин города. Много для города и губернии старается сделать, правда, за чужой счёт. Меценатство расцвело, купцы и богатые промышленники деньги не жалеют для общества. Умеет он их убедить! Вот недавно известный купец первой гильдии Игнат Козьмич Платонов отдал под общественную лечебницу свой дом. Да за свой счёт и переоборудовал.

Год назад купец Красноглазов был награжден орденом Святого Великомученика Равноапостольного князя Владимира IV степени за то, что пожертвовал двадцать пять тысяч рублей на открытие в Туле приюта для неимущих граждан. Да много таких благодетелей, долго перечислять. В общем, губернатор не сидит на месте. Человек добрый и весёлый, ночью его никто в окнах не видит сидящим за письменным столом! Из окон крики «Запорю» и «Не потерплю» не раздаются, — с уважением ответил Брежнёв.

— Мне кажется, что вы, Пётр Владимирович, знаете всё про Тулу. Если так, тогда скажите, а откуда пошло название города? — спросил Евграф.

— Всё, да не всё! Но знаю много. А вы, что ж, не знаете? Какой же вы туляк тогда?

— Я тоже знаю, но хотел бы сравнить. Может, вы что нового расскажете, — ответил Тулин.

— Хорошо, но вначале моя версия, затем ваша! Откуда пошло название? По-разному говорят. Народ одно, умные и учёные — другое! Но я придерживаюсь следующей версии. В давние времена правил Золотой ордой хан Жанибек, одиннадцатый хан Золотой орды. Как полагается настоящему хану, своё место на троне расчистил путём уменьшения своей родни. Для начала убил двух старших братьев: он был младшим сыном, и трон по обычаям был ему не положен.

Однако в дальнейшем в своё правление был мудрым ханом, активно поддерживающим и укрепляющим религией свой ханский престол. При нём было построено много мечетей, активно развивалось мусульманское учение. В то же время хан не мешал развитию в Московии и православия! А почему? Мы с вами поймём чуть позже! В поход на Русь он ходить не любил, видимо, растратно было для ханской орды. Денежно, куш небольшой, а волокиты много. Но один раз всё-таки дошёл до городка Алексина, в шестидесяти верстах от Тулы, но не грабил, людишек смертным боем не бил и в полон не брал. Только забрал дань, попугал народ, да и ушёл с войском обратно.

Огромную власть над ним имела его мать, ханша Тайдула, которая помогла войти ему на ханский трон и простила убийство братьев. Сама она возглавить орду не могла, так как не принадлежала к Чингизидам. Кроме того, по обычаям Золотой орды женщина не могла править. После того как Жанибек утвердился во власти, он подарил матери один из улусов. Именно тот, где сейчас располагается город Тула. Поэтому есть притча, что Тула названа в честь великой ханши Тайдулы.

Но это ещё не всё! Ханша Тайдула заболела от старости глазами и практически ослепла. Приказала она явиться в орду московскому митрополиту Алексию, прослышав о том, что он совершает чудеса по исцелению, и Бог всегда слышит его молитвы. Но пригрозила при этом, что если тот не явится, то огнём и мечом хан Жанибек опустошит русские земли. Митрополит не посмел подвергнуть родной народ верной гибели и направился в орду совершать чудо, надеясь на Бога. Молился он денно и нощно, и чудо свершилось. Ханша выздоровела, и зрение вернулось к ней! Митрополит вернулся в родную землю. Да не просто вернулся, а с правом охранного ханского ярлыка для православных церквей и снижением постоянной дани для русских земель. Кроме прочих даров, вручены были ему перстень с драконом и право на посольскую ордынскую землю в Москве. На этой земле затем была построена церковь Архистратига Михаила. Как вам такая история?

— Занятно. Я слышал версии явно проще! Например, что на языках тюркютов, то есть татаро-монголов, имеется слово «Толум». В переводе — «оружие». Имеется и слово «Тула», в переводе — «брать силой, отбирать, завоевать». Получается, что название города пошло от слов «Толум» или «Тула».

— Ваша версия, Евграф Михайлович, более проста, нет романтики. Очень скучно и не патриотично! — с улыбкой ответил Пётр.

Евграф промолчал, переосмысливая всё услышанное. Экипаж следовал по одной из центральных улиц Тулы размеренно и степенно, как следовало экипажу такого значительного предприятия, как тульский Императорский оружейный завод! Кучер управлял важно, строго поглядывая на проходящий по обочинам и тротуарам люд, подчёркивая всем видом статус государственного завода.

«Малый неглуп! Надо бы к нему повнимательнее присмотреться. Возможно, будет очень полезен. Подскажет про внутренние нравы и порядки. Кроме того, его шутки допустимы и поднимают настроение», — подумал Евграф.

Пока Евграф с интересом слушал помощника заводского начальника и осматривал родной город, незаметно доехали и до завода.

Глава 7 Начальник Императорского завода

Добравшись до места, вошли в здание правления. Брежнёв предъявил пропуск заводскому сторожу. Было заметно, что Петра Владимировича все хорошо знали, а может, и побаивались. Пропуск проверили для порядка, все служащие в заводских коридорах приветствовали его с глубочайшим уважением.

Находившийся в приемной начальника завода дежурный чиновник встал и доложил, что его высокопревосходительство генерал от артиллерии Бестужев-Рюмин ожидает гостя и просил пройти немедленно по прибытии. Тулин и Брежнёв незамедлительно вошли. Посреди кабинета стоял сам начальник завода в аккуратно пошитой генеральской форме, стройный, подтянутый, с раздвоенной бородой, удивительно умными и проницательными глазами. По виду ему было лет сорок пять, может, чуть больше.

Генерал быстро осмотрел прибывшего гостя, на мгновение обменялся взглядом с помощником по особым поручениям и вновь остановил свой взгляд на Евграфе. По выражению лица, видимо, остался доволен. Поверхностный осмотр рабочего места генерала, который успел провести сыщик, говорил о строгости и пунктуальности хозяина. Всё лежало на своих местах, каждая вещь или предмет интерьера соответствовали своему предназначению. Над большим письменным столом висел портрет императора Александра III Александровича в полный рост. Одну стену частично занимала библиотека. На другой стене находились выставка образцов оружия, выпускавшегося на заводе в разное время, а также фотографии в рамках. В углу стояла красивая изразцовая печь. Кроме основного рабочего стола, в некотором отдалении, имелся другой — с четырьмя стульями. Присутствовал и диван, возможно, для дружеских бесед и встреч хозяина кабинета с друзьями.

— Тулин Евграф Михайлович, бывший офицер российской императорской армии в звании штабс-капитана, ныне чиновник по особым поручениям сыскной части московской полиции, титулярный советник, — представился сыщик.

— Прошу вас, присаживайтесь. Очень благодарен вашему начальнику сыскной части, что не отказал в просьбе! Рад, что вы кадровый офицер армии, а это многое значит для меня, буду больше вам доверять, если честно. Как-нибудь, когда захотите сами, расскажите, почему покинули службу. Дело, по которому вы прибыли, не терпит отлагательств и касается секретных интересов империи! Для ответа на многие вопросы у нас нет подходящих специалистов, да и нужен человек, который не знаком местному обществу. Необходимо скрытно и аккуратно провести расследование.

— Благодарен за оказанную честь, ваше высокопревосходительство, — ответил Евграф.

— Поймите меня, Евграф Михайлович, город у нас небольшой, поэтому все про всё и всех знают. Иногда и того, чего не было, припишут и обсудят. Мне хорошо вас рекомендовали. Я предлагаю сразу перейти к делу и произошедшему событию! Затем готов ответить на вопросы, дать необходимые пояснения. Всё остальное — устройство в гостинице, предоставление рабочего кабинета, необходимых регламентов, извозчиков и денег — обсудите с Петром Владимировичем, моим помощником, — заявил генерал.

— Полностью согласен! Готов оказать любую посильную помощь, для этого и прибыл.

— Как вы, наверное, знаете или догадываетесь, наш Императорский завод — это промышленная жемчужина России. Он был создан по велению великого императора Петра I. Во время войны с Наполеоном заводские мастеровые отремонтировали и изготовили более пятисот тысяч ружей. Сейчас занимаемся выпуском одноствольного и двуствольного стрелкового оружия, в том числе центрального боя. У нас трудятся более пятнадцати тысяч мастеровых. Наши рабочие имеют особый статус, многие старшие оружейные мастера изготавливают оружие для императорского двора. Это оружие — произведение искусства, смею заверить! Такие художественные экземпляры в качестве подарков Его Императорского величества расходятся по Европе. Многие корпуса реконструированы. У нас имеются две паровые машины, на которые выведено более ста станков. Сейчас мы занимаемся разработкой совершенно новой винтовки для нужд армии. При производстве функционирует оружейная школа, обучающая оружейных мастеров для нужд частей войск. При необходимости я дам указание познакомить вас с начальником школы, генералом Страховым. Не помешает знакомство и с начальником инструментальной мастерской Сергеем Ивановичем Мосиным. Всё это я рассказываю, для того чтобы вы понимали серьёзность и масштабы наших дел и необходимость нашего завода для государства Российского. Вы ранее знали об этом? — уточнил Василий Николаевич.

— Я догадывался! Кто же в России не слышал о тульском оружейном заводе. Но такой информации, конечно, не имел, — скромно ответил Евграф.

— Но это ещё не всё! Сейчас я расскажу вам то, что является секретом. Это известно только малому кругу лиц! И не только на заводе, но и в России! Если вы согласны, то придется подписать документ о неразглашении государственной тайны. В случае её разглашения будете подвергнуты уголовному наказанию. Информация очень важна и очень секретная!

«Это уже опасно. Вот в сферу высоких государственных интересов вторгаться не хотелось. Однако я попал, это не уголовные дела расследовать, здесь и каторгой может светить, и разжалованием. Но выхода нет», — подумал Евграф, на минуту задумавшись.

Помощник по особым поручениям положил на стол заранее приготовленный документ, расписку о недопущении государственной измены.

На документе имелись гербы России, степень важности и печать оружейного завода. В нём излагалось следующее: «Мне, подписавшемуся под данным документом, известны Уложения Российской империи о наказаниях уголовных и исправительных.

А именно разделы: «О преступлениях государственных», «О государственной измене и преступлениях против народного права».

Мне известно, что государственной изменой признаётся: «Умышленное предательство государства или какой-либо части оного другому государю или правительству. Побуждение подданным российским иностранной державы к войне или иным неприязненным действиям против России. Сообщение с этим же намерением государственных тайн иностранному прави­тельству. Способствование неприятелю в военных или других враждебных, против отечества или союзников России, действиях:

— через явное участие в таких действиях; советом, открытием тайны, сообщением иных каких-либо сведений о расположении и движении войск, о состоянии армии, о средствах нападения или обороне, оказание помощи неприятельским лазутчикам (шпионам);

— препятствование успехам российского оружия или союзников Рос­сии.

Мне известны наказания за государственную измену, заключающиеся в лишении всех прав состояния и смертной казни, конфискации всего родового и благоприобретенного имущества, заключении в тюрьмах и на каторгах согласно степени преступления. Я согласен с условиями и принимаю их в здравом уме и памяти.

Подписка дана в присутствии генерала от артиллерии Бестужева-Рюмина, начальника Императорского тульского оружейного завода».

Текст расписки, которую представил после слов генерала его помощник, был очень серьёзен. Он грозил крахом всех надежд в случае любой ошибки в ходе розыска. Весёлость и простота помощника по особым поручениям исчезли, как только он приступил к исполнению служебных обязанностей.

Евграф подумал и о помощнике, и о ситуации: «Не прост малый, службу знает! Хитёр, дружба-дружбой, а служба-службой! Если что-то не получится, или невольно секреты будут утеряны при розыске, никто не станет разбираться — кто виноват? Обвинят не генерала Бестужева, а меня! Да, попал из огня да в полымя! Молодец, господин Струков, удружил, так удружил! Но деваться некуда, от моего решения ничего не зависит, откажусь — останусь без должности и положения в обществе».

Евграф ещё раз внимательно посмотрел на документ. Подумал и медленно подписал, заполнив пустые графы своей фамилией, чином и должностью.

С этим разделом «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» Российской империи он был уже знаком в Санкт-Петербурге, когда подвергал допросу бунтовщиков и цареубийц из «Народной воли». Там им в вину вменялось нарушение «Уложения» по отделению первому: «О преступлениях против Священной Особы Государя Императора и Чле­нов Императорского Дома». Теперь вот приходится самому подписывать расписку по отделению второму, которое по тяжести оснований к обвинениям не легче предыдущего. Увидев подписанную расписку, генерал повеселел и сразу перешёл к делу.

— Прикажите принести самовар, Пётр Владимирович. Я распорядился, чтобы он был готов к вашему приезду. Посидим по-дружески, без чинов и званий. Дело общее, государственное, — приказал генерал.

Пётр удалился для выполнения распоряжения.

Генерал продолжил свою речь: «Завод активно сотрудничает с Военным министерством, Военной разведкой и Министерством иностранных дел. Несмотря на то что после 1863 года Министерство иностранных дел перестало быть основным звеном в изучении новых изобретений, открытий по военной части, производства и мануфактур в других государствах, тем не менее оно активно продолжает работать в данной области».

Генерал замолчал и сделал паузу, ожидая помощника с чаем. Пётр внёс в кабинет три чайных прибора, заварник для чая, небывалый по художественному исполнению самовар и коробку конфет под названием: «Товарищество Абрикосова. Утиные носы». Самовар был чудный, миниатюрный, литра на три. Евграф с удивлением посмотрел на самовар и конфеты, вновь вспомнив купе вагона.

— Александр, старший из промышленников Баташевых, на именины подарил! Действительно, красоты необыкновенной, мельхиоровый, а чай в нём необычный, сказочный! Самовары у нас в Туле под каждым кустом делают! В селе Барсуки, в местечке Осиновая гора, да почти в каждом селе по округе в двадцать верст. Чтобы хороший самовар сделать, надо двенадцать операций провести. Баташев — самый знатный самоварщик, более десяти фабрик самоварных держит. А конфеты эти я очень люблю, с любой оказией из Москвы выписываю. Иногда близкие друзья привозят, — сказал Бестужев, видя удивление Тулина.

Помощник налил всем чаю, открыл конфеты, присел рядом за стол. Было видно, что в этом кабинете он свой, и от него секретов нет. Хозяин кабинета медленно отпил чай, наступила пауза.

«Этот чиновник по особым поручениям пользуется уважением генерала. Свой в этом кабинете, ох не прост, как показалось на первый взгляд!» — отметил в своих мыслях Евграф, внимательно наблюдая за действиями Бестужева и Брежнёва.

— Продолжим? Если вы, Евграф Михайлович, не против! По ходу разговора будем наслаждаться чаем и конфетами. Пока есть возможность, а то вскорости, если мы не решим одну серьёзную загадку, то все вместе будем пить чай из кедровых шишек в Сибири! — отпив чаю, сказал Бестужев, нисколько не улыбнувшись.

— Вы военного министра, Петра Семёновича Ванновского не знаете?

— Не имею чести быть представленным, — ответил Евграф.

— Он недавно назначен военным министром, с момента вхождения на престол нашего государя Александра III. В своё время был начальником штаба у государя на турецкой войне, когда тот командовал отрядом и был ещё Великим князем. Пётр Семёнович — человек жёсткий и весьма требовательный, властный. Своих приказов никогда не отменяет, а за нарушения и просчёты карает, не считаясь с чинами и званиями. Вот поэтому наша перспектива в случае нераскрытия загадочной тайны весьма плачевна.

Помолчав некоторое время, Василий Николаевич продолжил разговор: «Так вот, неделю назад специальный курьер привез из Санкт-Петербурга, из канцелярии военного министерства, пакет с чертежами нового вида оружия! Это пулемёт, который не требует ручной перезарядки и имеет высокую скорострельность. До шестисот выстрелов в минуту производит, а стреляет винтовочными патронами.

Лично управляющий военным министерством, генерал-адъютант Пётр Семенович Ванновский наложил резолюцию. Суть её в том, чтобы изучить данный материал и доложить в трехмесячный срок о возможности применения. У нас была информация, что подобной работой занимается в Америке изобретатель Хайрем Стивенсон Максим. Я не знаю и знать не желаю, как в руки военной коллегии попали эти чертежи и описания пулемета. Но знаю и другое, что в Европе подобного оружия ещё нет! У нас данные чертежи хранились в чёрной комнате. Так называется специальное помещение для хранения совершенно тайных секретов и информации, документов особой важности. Они исчезли, вернее, сгорели вместе с другими документами».

Бестужев, посмотрев на удивлённое лицо сыщика, внезапно встал и начал нервно ходить по кабинету. Подошёл к окну, некоторое время смотрел на улицу, затем сказал: «Продолжим, господа. Если у вас, Евграф Михайлович, будут вопросы по ходу моего рассказа, задавайте, не стесняйтесь! Разрешаю для пользы дела и расследования. Так вот, данное небольшое помещение располагается на втором этаже, имеет оконце для проветривания, обстроенное решётками с внешней и внутренней сторон. В него даже ребёнок пролезть не сможет.

Комната имеет две двери, обитые железом, несколько замков. Величина этой комнаты — не более трёх шагов в длину и ширину. Извините, это мы так, оружейники, говорим, привыкли на прицелах шаги ставить, вот и всё остальное в шагах меряем. За комнату и документы отвечает один и тот же чиновник. При его отсутствии заходить имеет право только лично начальник завода, то есть я! Но только в присутствии трёх лиц канцелярии с обязательной записью в особой книге. Случилась беда — это секретное помещение сгорело.

Вернее, не комната сгорела, а все документы сгорели! Двери выломали и пожар потушили. Но пока выламывали две крепкие, обшитые железом двери, всё, что там находилось, выгорело. Особо ценного в этот период там не было, кроме данных чертежей. Поработать с ними никто не успел, но и не должен был! С этими документами право имел ознакомиться только Сергей Иванович Мосин, наш ведущий мастер-оружейник, начальник инструментальной мастерской! Да и только на второй день по прибытии курьера, согласно моему решению. Получается, что эти документы могут быть полностью утеряны! Я приказал до вашего прибытия помещение не убирать. Возможно, вы захотите ознакомиться с ним, посмотреть, что осталось после пожара».

Воспользовавшись паузой генерала, Евграф задал вопрос: «Ваше высокопревосходительство, сегодня понедельник. Значит, чертежи были доставлены в Тулу в прошлый четверг. В субботу с ними должен был работать начальник инструментальной мастерской, Мосин, но, к сожалению, он их не видел. И в этот же день, в субботу, они сгорели! Я правильно вас понял?»

— Именно так! В субботу завод не работал, не работало заводоуправление, тем не менее пожар случился.

— Каким образом у вас ведётся делопроизводство по секретным документам? — задал ещё один вопрос сыщик.

— Наша система делопроизводства ничем не отличается от делопроизводства в военном ведомстве. Имеется специальный чиновник от первого отделения министерства. Он учитывает секретные пакеты и секретные документы в специальной учётной книге для пакетов. Там же записываются время, номер пакета, кем направлен и кем доставлен. Секретные пакеты вскрываю лично, проверяя на исправность сургучную печать. Изучаю, затем передаю специальному чиновнику для организации тех указаний, которые отданы на специальном листе, то есть моей резолюции. В данном случае мною наложена резолюция с разрешением ознакомиться с документами только Мосину и никому более. Чиновник, ответственный за хранение документов, в день пожара отсутствовал по причине выходного дня.

— Странно, очень странно, — заявил сыщик.

— Если тоже так считаете, попрошу ответить мне, случайность это или злой умысел? Для этого нужно тщательное расследование. Для этого вы и прибыли. Указания об обеспечении всем необходимым, в том числе деньгами, отданы. Предлагаю со следующего дня приступить к работе, не волнуйтесь о местных властях и надзирающих присутствиях, жандармском управлении и прочих. Все вопросы по мере их поступления я решу, не стесняйте себя в действиях, но соблюдайте тайну.

— Именно так и планирую. Сегодня поселюсь в одной из гостиниц на ваш выбор, обдумаю полученную информацию. Утром начну работать. Проведу опросы, осмотрю помещения, далее будет видно. Прошу отдать указания о выделении мне с завтрашнего дня отдельного кабинета. Кроме того, полагаю, что необходима сказка, с какой целью я нахожусь на оружейном заводе.

— Очень хорошо, некоторые указания я уже отдал. Пётр Владимирович в вашем полном распоряжении, в остальном он введёт вас в курс дела, — ответил Бестужев.

Евграф позволил себе задать ещё один вопрос: «Ваше высокопревосходительство, имеется ещё один очень важный момент. Вы же знаете, что пресечением революционной деятельности и агентуры иностранных государств занимается отдельный корпус жандармов. В Туле жандармским управлением руководит генерал-майор Муратов, как он посмотрит на мою деятельность? В том числе, если я буду совершать действия, поднадзорные ему? Кроме того, я должен согласовывать свою деятельность с прокурором, судебным следователем. Мне необходимо полное взаимопонимание с их стороны».

— Ранее я вам ответил. Повторюсь, во-первых, считаю, что никто пока не имеет оснований полагать, что пожар и утеря чертежей — это деятельность революционеров или иностранной агентуры. Полагаю, думать об этом рано. Во-вторых, на соблюдение секретности в этом деле получена санкция военного министра и министра внутренних дел, генерала графа Игнатьева. У меня имеются необходимые донесения военному министру и промемория от него. В-третьих, ваше ведомство выбрано не случайно. Отделение создано недавно, и утечка информации исключена, а полномочий и прав более чем достаточно. Поэтому давайте попытаемся разобраться быстро и не будоража различные ведомства. При наличии недоразумений я в вашем распоряжении, как уже говорил, и смогу их уладить. Это вас устроит? — несколько раздражённо ответил генерал.

— Вполне, ваше высокопревосходительство.

— Вот и хорошо! Жду вас послезавтра во второй половине дня на доклад. Да, и ещё! — продолжил он вслед выходящим молодым людям. — Евграф Михайлович, прошу впредь обращаться ко мне только по имени и отчеству!

Выйдя из здания заводоуправления, оба молодых человека, втянутых в расследование, молча сели в заводскую пролётку, ожидающую их. Каждый думал о своём. Направились в гостиницу.

Брежнёв начал разговор первым: «Давайте обсудим наши дальнейшие планы, предлагаю следующий вариант. Сейчас мы поедем в оплаченную заводом квартиру по улице Посольской, рядом со Спас-Преображенским храмом. Генерал приказал поселить именно там, недалеко от центра города и завода. По распоряжению начальника, правление завода постоянно содержит эту квартиру для уважаемых гостей. В том числе и для различного рода проверяющих и надзирающих. Вы согласны?»

— Почему бы и нет. Согласен, — ответил сыщик.

— Весь трёхэтажный дом в стиле модерн принадлежит нашему самому сладкому фабриканту Василию Романовичу Гречихину, пряничному королю.

— Я слышал, что пряники дают большой доход? — сказал сыщик.

— Ещё какой, тем более у нас. Нет бани без веника, нет Тулы без пряника! Наши деловые люди при решении вопросов коммерции всегда презентуют пряники, самовары да искусно сделанное оружие, для того чтобы добавить в скупые коммерческие переговоры весёлость и доброжелательность.

Всем гостям Тулы предлагают подарки, опять же состоящие из того же перечня, тем самым поднимая известность этих товаров. Гречихины — это самые маститые производители, они больше десяти международных пряничных выставок выиграли. Их пряники завоевали грамоты, серебряные да золотые медали без счёта. А самому Василию Гречихину за такие успехи в пряничном деле даже перстень от императора пожалован. Мысль у него есть — затмить всех пряничников в мире! Построить такой пряничный дом, в котором можно жить и продавать пряники. Поставить его в самом Париже, на центральном месте! Так что тульский пряник — это наша визитная карточка.

— А что с моей легендой пребывания в Туле и на заводе, что порекомендуете? — уточнил Евграф.

— На заводе уже всем сказано, что прибыл проверяющий ревизор из инженерного департамента. Завтра экипаж прибудет к восьми. Кабинет я предоставлю свой.

— Почему из инженерного? — спросил сыщик.

— Специально из инженерного! Для того чтобы вас не раскусили. Чиновники артиллерийского департамента у нас гости частые, а инженерного — нет. Поэтому их у нас не знают. Тем более правление сейчас ведёт переписку с инженерным департаментом по размещению малого заказа.

— Понял, хитро задумано! — не без ехидства ответил Тулин.

— Какие ещё будут указания и распоряжения? Вы же к цыганам хотели? Можем устроить! — вполне серьёзно, как показалось Евграфу, уточнил Пётр.

— Цыгане — это заманчиво! Но не сегодня, давайте для начала выспимся. Спасибо за гостеприимство и светские беседы, — с улыбкой ответил Евграф.

Прибыв к месту размещения, сыщик попрощался с сопровождающим. Взяв свои вещи, поднялся по отдельной лестнице на второй этаж, в квартиру, предоставленную ему правлением завода.

Глава 8 Опрос свидетелей. Чёрная комната

Утром следующего дня, прибыв в заводоуправление, Евграф начал свою работу с разговоров с очевидцами пожара. Вначале опросил начальника караула по охране завода, а потом и весь караул. Затребовал для изучения личное дело чиновника, отвечающего за секретную комнату. Пригласил его самого на беседу на тринадцать часов. Попросил Петра найти Сергея Ивановича Мосина и уточнить у него, когда тот может прибыть на беседу, чтобы не отрывать его от дел по заводу.

Пётр Владимирович находился при сыщике постоянно. Все распоряжения и просьбы Евграфа выполнялись благодаря ему незамедлительно. В ходе дознания были опрошены штатные чины пожарной охраны и лица, помогавшие им, так называемые добровольные пожарные. Картина событий несколько прояснилась. Возгорание заметил дежурный чиновник канцелярии, который проходил мимо дверей комнаты. По его словам, вначале он почувствовал запах гари, а затем увидел еле-еле проникающие через щели в двери струйки дыма. Он немедленно вызвал пожарную команду, оповестил караул, поднял дежурного посыльного и направил его к генералу Бестужеву. Всё происходило во второй половине дня. Так как завод имеет особое производство, имелась и своя пожарная команда, которая прибыла достаточно быстро. Долго пришлось повозиться с дверями. Когда их взломали и потушили огонь, стало ясно, что все бумажные документы сгорели. Достаточно было подойти к сгоревшим папкам, как они превращались в пепел. Пол и потолок успели сильно закоптиться. Но так как они были обиты железом, а стены сделаны из кирпича, ничего опасного для всего здания не произошло. Вот только шкаф, стол, стулья успели сильно обгореть. Всё это говорило о большой температуре огня. Но всех полностью опросить не удалось, так как несколько участников тушения пожара почувствовали недомогания и получили выходные отгулы.

Завод охранялся по периметру постами гарнизона местных войск от караула по охране завода и заводского арсенала. Только со стороны реки Упы постов не было, там выделялся пеший дозор, так как ни справа, ни слева завод обойти было нельзя.

Опрошенные солдаты караула в один голос твердили, что ни в день пожара, ни в ночь, предшествующую ему, ничего возмутительного не видели. На проходных завода посторонних лиц не задерживали, ничего подозрительного не замечали. К сожалению, в ходе опроса не возникло ни одного подозрения, ни одной зацепки для выяснений обстоятельств пожара.

Сыщик решил поручить унтер-офицеру, отвечавшему за охрану завода, Павлу Кудинову, некоторое исследование. Он был начальником караула в этот день. Евграф после допроса унтер-офицера попросил Брежнёва узнать о нём мнение начальника оружейной школы. Отзыв генерала Страхова был положителен, подчинённых держит крепко, принимал участие в военных действиях с турками. Церковь посещает постоянно, женат. Живёт в Заречье, в оружейной слободе.

— Что вы скажете о начальнике караула Кудинове? — спросил сыщик у Брежнёва.

— Что скажу? Полностью согласен с генералом Страховым. У нас сравнительно недавно, после войны на Кавказе. По ранению направлен к нам в местные войска дослуживать по причине того, что местный житель. Родственники где-то недалеко проживают, из мещан. Звание заслужил героизмом и отвагой, пользуется уважением, хороший семьянин. Живёт в Заречье, как уже известно. Там большая часть заводских работников проживает. Так со времён Петра повелось. А что, он ещё не был на допросе?

— Я его вначале всех опросил, на скорую руку. Потом сверил его показания с показаниями остальных участников события, они не расходятся. Унтер-офицер клянётся за каждого своего подчиненного Богом! Сам был в первых рядах, когда разбивали двери и тушили пожар. Создал у меня хорошее впечатление, на допросе был спокоен, на вопросы отвечал обстоятельно. Его поведение, внешний вид внушили мне доверие и уважение! Сейчас собираюсь более предметно поговорить. Если он такой положительный служака, почему нам его вслепую к поручениям не привлечь? Всё равно он свидетель пожара и многое уже знает. Что скажете?

— Согласен с вами. Давайте с генералом Страховым, начальником школы, и решим, пусть в наше распоряжение на неделю откомандирует. Этот вопрос я урегулирую, — ответил Брежнёв.

Раздался стук в дверь. Еле заметно прихрамывая на правую ногу, вошёл Кудинов. Унтер-офицер внешне был высок, крепок в теле. Строгие черты лица выдавали в нём человека сильного характера.

— Вызывали, ваше благородие? Вроде я всё вам в прошлый раз, с утра, рассказал.

— Вызывал. Присядьте, Павел Фёдорович. Хотел с вами ещё раз обсудить, как случился субботний пожар. Извините, ради Бога, что второй раз вызываю, опереться не на кого. Хочу вас привлечь к расследованию.

— Не в обиде, ваше благородие! Дело непонятное, сложное!

— Что ещё можете добавить по пожару?

— Да нет ничего нового. Никто и понять не может, как это в закрытой комнате пожар вдруг случился? Беспокоятся все караульные, волнуются. Какое наказание нам светит? Вроде бы не виноваты мы, но как генерал рассудит?

— Не беспокойтесь. Передайте, что к вам претензий нет. Сказали мне, что воевали на турецкой? Где, в какие годы, не расскажете? — обратился к Кудинову Евграф.

Унтер-офицер немного помолчал, посмотрел на Евграфа и начал рассказывать: «Про войну говорить не люблю, но вам расскажу. Пришлось мне сражаться в составе Ахалцыхского отряда, в который вошли силы нашего пехотного полка. Полк сформировали как раз накануне войны с турками. Всю компанию я прошёл вроде бы без урона для жизни и здоровья! А дела были у поста Адлер, да ещё в разных местах. Но Бог миловал, только царапины и стёртые в кровь ноги. А вот в 1879 году в составе батальона принял участие в Ахалтекинской экспедиции под руководством генерал-лейтенанта Лазарева против текинцев. Лазарев в походе умер, командование принял генерал Ломакин. При штурме крепости Геок-Тепе, что стоит в Туркестане, потеряли почти пятьсот служивых. Там я и ранен был в обе ноги! Крепость не взяли, вернулись мы восвояси не солоно нахлебавшись. Я, правда, уже не шёл, на повозке обратно доставили. Нога до сих пор прихрамывает. По случаю тяжёлого ранения был списан из действующей армии. Награждён светло-бронзовой медалью „В память русско-турецкой войны 1877—1878 года“. Вот и весь мой рассказ».

Евграф тоже был награждён этой медалью, но серебряной. Награда была имперской, государственной, просто так не давалась. Серебряной медалью награждались служивые за оборону Шипкинского перевала, крепости Баязет. Светло-бронзовой — те, кто участвовал хотя бы в одном бою. Бронзовой медалью награждали тех, кто так или иначе принял участие в войне.

— Так мы с вами почти однополчане. Я в чине поручика служил в Эриванском отряде, из состава пехотного Крымского полка, — с удивлением воскликнул Евграф.

— Не может быть, ваше благородие, — растерялся Кудинов. — Вот так встреча, где Тула, а где Турция? Так ваш же полк в Баязете стоял, досталось вам! Рассказывали, что вы не только коней съели, но и все растения и природную живность истребили в крепости. Погибших много было и пропавших без вести тоже немало.

— Всё так, Павел Фёдорович, всё так. У меня есть к вам предложение, — заявил сыщик, посмотрев внимательно на унтер-офицера.

— Какое, ваше благородие?

— Пётр Владимирович попросит генерала Страхова освободить вас, Павел Фёдорович, от обязанностей по должности. Нам нужно помочь. Как на это посмотрите?

— Готов! Ставьте задачу. Отдавайте боевой приказ, — не задумываясь, бодро ответил Кудинов.

— Тогда слушайте. Не привлекая никого из подчинённых, сами пройдите по берегу реки со стороны оружейного завода, по обоим берегам. Опросите рыбаков, мальчишек. Может, кто-то замечал необычное накануне пожара. Возможно, лодка приставала к берегу со стороны завода. Вы человек опытный, разберётесь. Только попрошу никому не рассказывать о поручении.

Унтер-офицер задачу воспринял как выражение доверия. Обещал немедленно приступить к выполнению. Немного замявшись, попросил разрешения доложить начальству о том, что он будет выполнять поручение столичного чиновника.

— Да, будьте добры, сегодня доложите. Это очень правильно, субординация превыше всего. А коль мы однополчане, то жду в любое время и по любому вопросу. Не церемоньтесь.

— Благодарствую, ваше благородие. Вот так случай, вот так встреча! — не успокаивался Кудинов, восторженно повторяя при выходе.

Евграф некоторое время посидел молча, находясь в воспоминаниях о службе на Кавказе. Размышления нарушил вошедший чиновник. Он доложил, что помощник делопроизводителя Иван Фремов на службу не вышел. Сыщик посмотрел на часы, время подходило к половине первого.

— Что будем делать, Пётр Владимирович? Помощника делопроизводителя этого, Фремова, на службе нет! Комнату я осмотрел. Комната как комната, требует ремонта. Документы сгорели, восстановлению не подлежат. Свидетели пожара ничего вразумительного сообщить не могут. Поэтому этот Фремов нам очень нужен. Может, хоть он что-нибудь прояснит.

— Предусмотрел я эту ситуацию. На всякий случай заранее направил по адресу проживания служащего, в Оружейную слободу, заводского врача. Он должен прибыть в течение часа в правление и сообщить о состоянии здоровья Фремова.

— Очень хорошо! — с уважением ответил сыщик.

— Кроме того, отдал распоряжение приготовить вам личные дела Кудинова, Фремова и других участников этой неясной ситуации. Предлагаю изучить. Да и Сергей Иванович Мосин обещал вскорости быть.

— Полностью согласен. Пожалуй, последую совету и приступлю к изучению информации об этих людях. Будьте любезны, пригласите Мосина на чай. На обед не поеду, времени нет. Посижу с Сергеем Ивановичем за чаем, поговорю, тем и буду сыт.

— Я тоже составлю вам компанию. Интереснейший человек, с ним поговоришь — и в библиотеку можно не ходить! — ответил Пётр и вышел.

Тулин приступил к изучению личных дел. На заводе имелись специальные материалы на каждого работника, объединённые в дела. Такой порядок был заведён уже давно в связи с созданием архивного дела при каждом ведомстве. Но записей о Фремове было немного.

Родился он в 1858 году. Был уроженцем села Верхние Кучки Моршанского уезда Тамбовской губернии. В шестидесятых годах родители переехали в село Алешня Алексинского уезда Тульской губернии к родственникам, там же и похоронены. В городе Алексине учился в трёхклассном училище. Родители работали у купца Лугинина на полотняной фабрике. Сам же после смерти родителей переехал в Тулу, где по ходатайству всё того же купца был устроен на оружейный завод. Проживает в Оружейной слободе на улице Безымянной в съёмном доме.

Кроме того, в деле имелось описание достоинств и недостатков Фремова, составленное начальником канцелярии. Из этого документа следовало, что он человек скромный, богобоязненный и регулярно посещающий церковные службы. Не пьющий, не женатый по причине бедности.

С людьми, имеющими вольные мысли, знакомств не поддерживал. Заслуживал пятнадцатирублёвого денежного содержания в месяц. Недостаток был один — избегает общения и людского внимания. Ничего подозрительного в личном деле не было. Недостаток был скорее преимуществом для подобной должности. Всё как у всех. Живёт бедно, еле сводит концы с концами, за службу держится.

«Образование невысокое, на взятку денег не накопить, а значит, карьеру не сделает. Так и будет служить вечно в делопроизводстве. Уволится, когда время придёт по старости и болезни, как прежний делопроизводитель», — подумал сыщик и отложил документы в сторону, взявшись за дело унтер-офицера Кудинова.

— Евграф Михайлович, я заказал чаю и свежих пряников прямо с производства, сейчас посыльный доставит. Сергей Иванович с минуту на минуту будет, вместе почаёвничаем. Заканчивайте утруждать себя, отдохните! — весело заявил Пётр, войдя в кабинет.

— Пётр Владимирович, у меня к вам просьба. Мне, право, неудобно, но расскажите прежде, кто таков этот Сергей Иванович? Как себя с ним вести? — ответил сыщик и положил дело унтер-офицера на дальний край стола.

— Что знаю, то расскажу. Шесть лет назад Сергей Иванович прибыл на завод после окончания Михайловской артиллерийской академии на должность помощника начальника инструментальной мастерской. В прошлом году назначен начальником. Сейчас работает над созданием отечественной магазинной винтовки на базе австрийских ружей. Находится в чине капитана. Предан своей работе, решителен. Не останавливается ни перед чем в достижении своей цели. Влюблён в жену сына местного помещика Арсеньева, Варвару Николаевну. Это двоюродная сестра Ивана Сергеевича Тургенева, писателя. Арсеньев развода не даёт, поэтому Сергей Иванович неоднократно предлагал дуэль. Тот писал кляузы начальнику завода, дуэли отменяли, а Мосина сажали под домашний арест.

Всё дело в том, что просит Арсеньев за потерю репутации и предоставление развода пятьдесят тысяч рублей. На такие деньги можно купить несколько деревень, их у Мосина, конечно, нет. Но если новую винтовку изобретёт, то будут, и все его планы воплотятся в жизнь. Дед его из воронежских крепостных, отец участвовал с восемнадцати лет в войне с турками, за особые заслуги был произведён в дворянство. Вот, пожалуй, и всё.

Принесли самовар и пряники, расставили на столе. Вошёл крепкий красивый офицер чуть старше тридцати лет в капитанском мундире гвардейской конной артиллерии. Умное красивое лицо украшала ухоженная борода. Необыкновенно проницательные глаза бегло осмотрели присутствующих. Евграф и Пётр приподнялись со стульев и уважительно поприветствовали гостя. Затем Евграф представился.

— Чем могу быть полезен, господа? — спросил Мосин.

— Сергей Иванович, хотел с вами познакомиться для уяснения важного дела. Затем уточнить несколько вопросов по секретным документам, которые сгорели. Ваше мнение очень важно для меня, — ответил Евграф, приглашая гостя к столу.

— Отчего же не побеседовать. Тем более — с хорошими людьми и за хорошим чаем, — ответил гость, присаживаясь за стол.

— Хотелось бы послушать ваше мнение о нужности для армии этого пулемёта. Насколько ценность этих чертежей высока? — спросил Евграф.

— Что могу сказать? К сожалению, я этих чертежей не видел, но должны быть действительно интересны. Я давно наслышан об американском изобретателе, Хайреме Максиме. Он предлагает использовать энергию отдачи оружия, которая ранее не использовалась. За счёт повышения скорострельности можно обеспечить полёт пули до тысячи метров. Насколько я знаю, над пулемётом он начал работать ещё в 1873 году. На мой взгляд — это оружие будущего, если будет заказ правительства, мы сможем и сами разработать подобные механизмы. Пока это не особо интересует императорскую армию.

— Почему, это же новое в оружейном деле? — уточнил Евграф.

— С удовольствием объясню. Вот сейчас мы работаем над тем, чтобы превратить винтовку из однозарядной в многозарядную, тем самым повысить скорострельность. Это несколько важнее на данное время. Пулемёт — это хорошо, но каждому служивому его не выдашь. Винтовка многозарядная положена каждому солдату, это повысит боеспособность армии, а также спасёт и его жизнь. Император — сам участник последней войны, в бытность свою Великим князем командовал отрядом против стотысячной группировки турецких войск. Он понимает, как действует солдат на войне, и что ему нужно в первую очередь. Я думаю, что те реформы, которые государь начал, приведут к увеличению резервов для войны. Кроме того, говорят, что сроки службы в армии сократят, но численность увеличат. Тогда большее количество народа отслужит в армии, что в свою очередь приведёт к большему количеству обученных военному делу людей в государстве, повысит мобилизационную готовность к войне. Для того чтобы получить полную отдачу от разного рода воинских частей, государь уже определил, что будет увеличена кавалерия за счёт драгун и казаков. Господа драгуны могут действовать в пешем и конном строю, так же и казаки. Опять это означает, что нужно надежное многозарядное оружие, которое можно применять как в пешем бою, так и в кавалерийской атаке. Вы же знаете, что государь в своем манифесте после вступления на престол определил? То, что первостепенная задача — это поддержание порядка и власти, обеспечение повсюду русских интересов и строжайшей экономии. Все нововведения должны рассматриваться через оценку стоимости, но не в ущерб боевой мощи армии и флота. Для этого нам также необходимо надёжное, многозарядное оружие каждому солдату. Также нужны новые хорошие порохи, говорят, что над этим уже работает статский советник, профессор Менделеев.

— Получается, что применение пулемёта — это слишком дорого для нас? А в других армиях это изобретение закрепится или нет, как на ваш взгляд?

— Вот именно, дорого и неэкономично! Для других государств тоже дорого. Но, несомненно, чертежи имеют огромное значение. Многие могут интересоваться этим изобретением. Возможно, и продать его можно за хорошие деньги. Всяким сумасшедшим может быть интересно как способ реализации больного воображения. Я уже об этом сказал ранее. Будущее покажет, не ко времени пока этот пулемёт. Ну что, ответил я на ваши вопросы?

— Вполне, Сергей Иванович, спасибо вам, что нашли время нас просветить, — ответил Евграф.

— А вы как думаете, этот пожар случаен или нет?

— Думаю, что всякое бывает! Но для того чтобы понять, случайность это или умысел, разобраться нужно, — уклончиво ответил сыщик.

— Если чем могу быть полезен, то всегда к вашим услугам. Пряники хороши. А вы, Пётр Владимирович, давно ко мне не заходили. Не желаете в цеху с фартуком походить как настоящий оружейник?

— Увольте, Сергей Иванович. Какой я оружейник. Я ничего не умею по оружейному делу.

— Ну, смотрите. Если оба надумаете, приходите, буду рад. Как очаровательная Ольга Владимировна? Преподаёт?

— Преподаёт в женской гимназии. Вы же знаете, она настроена прогрессивно, не желает жить по-старому, за вышиванием.

— Вот и молодец! Не сидит как клуша, запертой. Сама развивается и людям помогает! Молодец, что прогрессивная. До хорошей встречи. Надумаете — жду. Времени нет, в цеху дожидаются! — с этими словами Мосин встал и вышел, попрощавшись с обоими.

Убытие Сергея Ивановича, который сослался на большое количество работы, было очень кстати. Как только он вышел, приняли доктора, отодвинув недопитые чашки с чаем и остатками пряников.

Доктор представлял собой неторопливого, вальяжного пожилого человека среднего роста, с благородной сединой. Наверное, он весьма редко испытывал человеческое волнение. Работа приучила его к человеческим страданиям. Волнение с годами ушло, осталось только сострадание к больным людям. После приглашения он неторопливо присел за стол, достал свои записи.

Осмотрел обоих чиновников из-под очков, откашлялся и наконец-то начал излагать свои мысли: «Наш больной мается заболеванием кишечного тракта. Плохой стул, головная боль, периодическая рвота, сухость слизистой оболочки полости рта. Мучает постоянная жажда, жалуется на боли в области сердца. Имеет очень урезанный пульс и желтушность кожных покровов. По его словам, бродячая собака укусила его за палец, палец покрылся язвой. По его словам, это и явилось причиной заболевания, но мне пока симптомы этой неизвестной болезни ни о чём не говорят. Состояние длится третий день, сегодня во второй половине дня стало лучше. На пальце действительно имеется язва, которая, возможно, привела к подобным последствиям. Я прописал ему необходимые лекарства, рассказал, как необходимо их применять».

— Скажите, доктор, с кем проживает больной, и когда ожидать выздоровление? — уточнил сыщик.

— Живёт в доме на улице Безымянной, что примыкает к улице Дульной. Когда я там был, то не заметил домашних. Думаю, что мои рекомендации помогут. Возможно, он сможет выйти на службу через день-другой. Что касаемо вашей просьбы, Пётр Владимирович, по поводу осмотра двух рабочих, которые почувствовали недомогание после тушения пожара, сообщаю. Завтра направлю к ним одного своего знакомого аптекаря, проживающего в конце Миллионной улицы, недалеко от них, Кузьму Елисеича. Он же посмотрит и Ивана Фремова. Денег дал, расписку взял, отдам в канцелярию. Мне ездить в ту слободу не с руки, только в одну сторону больше часа. Вёрст семь в два конца. Все ваши просьбы выполняются, милостивый государь, вы уж доложите о нашем хорошем взаимопонимании его высокопревосходительству генералу Бестужеву. Буду вам премного благодарен! — с сердитостью посмотрев на Петра Владимировича, заявил доктор.

— Обещаю, доктор, обязательно доложу генералу, — ответил, улыбнувшись, Пётр.

— Если я правильно понимаю, лечение за счет казны завода?

Пётр Владимирович утвердительно кивнул.

— Отлично. Вот и всё. Я, пожалуй, откланяюсь.

Доктор медленно встал и вышел, не попрощавшись.

— Странный он какой-то, — заметил Евграф.

— Уела попа грамота. Завод большой, врач один. Он только из-за моего распоряжения поехал. Поэтому и сердит. Цену себе набивает, когда просит, чтобы перед начальником завода его работу отметили.

— Надо ехать к этому помощнику делопроизводителя домой! Опросить, а то ещё умрёт ненароком, тогда вообще все концы этой тёмной истории пропадут. Другого выхода нет, поеду на Безымянную-Дульную. А может, он и есть главный виновник пожара? — принял решение сыщик.

Раздался стук, дождавшись разрешения, вошёл Кудинов. Сыщику показалось, что он некоторое время стоял возле дверей.

— Ваше благородие, всё осмотрел, следов лодок или подозрительных предметов не обнаружено. Да и откуда им взяться? Мы постоянно осматриваем территорию. Может, скажете, что искать? Тогда и искать проще будет.

— Спасибо, Павел Фёдорович! Если ещё будут поручения, я вас найду. На сегодня достаточно. Отдыхайте или вернитесь к службе по чину. Нам в поездке в Оружейную слободу на Безымянную улицу Павел Фёдорович не пригодится? — уточнил Евграф у Брежнёва, когда Кудинов вышел.

— Нет, я сам вас сопровожу, не могу отменить приказ его высокоблагородия генерала Бестужева везде быть с вами! Сейчас август, проехаться в экипаже — самое милое дело. Тулу покажу. Красивых дам на прогулках посмотрим, на Миллионной улице их пруд пруди. Да и просьба у меня есть к вам, помочь выбрать пистолет. Приобрести желаю новый, ещё один, — с улыбкой ответил Пётр.

— Новый, второй? А какой у вас уже имеется?

— У меня старенький револьвер Гольтякова, пятизарядный. Нашего, тульского, производства. Давно хотел приобрести более новой конструкции, да всё времени не было. Я вижу, вы человек бывалый, вот и поможете мне выбрать. На Миллионной, по пути нашей поездки, как раз есть хороший оружейный магазин, — ответил Пётр.

— Помогу, с удовольствием. Гольтяков — оружейник знатный, к сожалению, я не знаю его истории. Принёс ему этот револьвер коммерческую выгоду или нет? — заинтересованно спросил Евграф.

— Конечно, причем достойную. Николай Иванович — талантливый человек! Из образования всего церковно-приходская школа и обучение ремеслу на оружейном заводе. В общем, почти никакого, но самородок! Вначале открыл собственную мастерскую по производству охотничьих ружей и самоваров, затем сконструировал револьвер. Потом получил привилегию на изготовление и продажу своих револьверов офицерам армии и гражданскому обществу. Получил звание оружейного мастера с правом ставить на своих изделиях императорский герб. Затем даже стал даже поставщиком двора греческого короля Георга. Два дома имеет в Туле, оружейную фабрику на Госпитальной улице, самоварную — на Георгиевской. Правда, поставки в армию револьверов сейчас прекратились. Наше военное ведомство решило иностранное закупать, но револьвер в обществе пользуется уважением. Недорого и надёжно.

Вызвали экипаж. Вышли из правления и направились в Оружейную слободу. Миновали двухсторонний мост, соединявший центр города с Заречьем. По ходу движения Брежнёв продолжал знакомить Тулина с историями городской жизни.

— Три года назад этот мост отстроен «Обществом металлических заводов» в Петербурге. По заказу губернатора изготовлен и доставлен вместо Ямского моста через Упу. Как видите, двухсторонний, с дорожками для пешеходов. Народ называет мост Чугунным. Великих денег стоит. Специально до сих пор жители посмотреть на него ходят. Наша гордость, не хуже, чем в столице! — пояснил Пётр, видя интерес собеседника к этому сооружению.

Въехали на Миллионную. Улица впечатляла богатством домов, ухоженностью фасадов. Всё, как в лучших кварталах Санкт-Петербурга и Москвы. По улице стояли красивые двухэтажные и трехэтажные дома, поражавшие воображение коваными фонарями, навесами, лестницами и перилами.

— Здесь у нас уважаемые граждане Заречья проживают! Большинство — богачи-миллионщики. Купцы, промышленники, разбогатевшие удачливые мастеровые. Как у нас говорят: «Им сам чёрт ребёнка в люльке качает». Дома здесь каменные, улицы облагорожены тротуарами, бойко идет коммерция. Опять же, от жён и общества здесь спрятаться можно, погулять вволю! Ресторации пользуются успехом. Предлагаю в одну из них на обратном пути и заехать, называется «Хива». Кухня там хорошая, кормят добротно и недорого, — предложил попутчик.

На улице прогуливались разодетые дамы в сопровождении кавалеров. Возможно, совмещая прогулки на свежем воздухе с покупками в многочисленных лавках. Евграф и Пётр остановились у оружейного магазина, вошли внутрь. Магазин был богат выбором оружия. Хозяин торговал не только своим оружием, но и привезённым из Европы и Америки.

В России, в отличие от многих других стран, оружие мог приобрести каждый благонадёжный гражданин империи, но имея на то разрешение градоначальника. Увидев возможных покупателей, немедленно подбежал услужливый приказчик.

Поклонился, представился и сразу же задал вопросы: «Что угодно таким знатным господам? Оружие, боеприпас, хорошее охотничье снаряжение?»

— Давайте посмотрим, что у вас нового из личного оружия? Какие образцы можете предложить? — спросил Пётр.

— Образцов у нас предостаточно-с! Вот, пожалуйста, револьвер Галана, самовзводный и улучшенный. Обычный Галана — карманный. Есть ещё меньше, под красивым названием «Бэби». Вот Галана с длинным стволом, очень модный в Европе и называется «Галана спортивный». Имеются улучшенные револьверы Кольта и Лефоше. Наш тульский образец прекрасной оружейной мысли, револьвер Гольтякова. Пользуется успехом, стоит всего пятнадцать рублей, его очень признают господа офицеры. Револьверы Смита и Вессона тоже в цене, но стоят значительно дороже. Дуэльные пистолеты и пистолеты прошлой эпохи. Есть всё, что вам угодно будет спросить. На чём остановитесь, господа?

— Покажите нам Смит-Вессон, — попросил Евграф.

— Прекрасный выбор, очень современная модель. Ёмкость магазина — шесть патронов, ускоренная перезарядка, возможен к применению в рукопашной схватке. Опять же вес небольшой. Дельный стрелок может поразить из него человека на сто шагов, лошадь — на двести шагов. Всего семнадцать рублей, да ещё рубль за амуницию и патроны, — с умилением предложил приказчик.

Убедившись, что покупатели определились с выбором по поводу приобретения оружия, приказчик уточнил с глубоким почтением и уважением: «Имеется ли свидетельство на ношение оружия?»

Брежнёв предъявил разрешение, в данном документе было написано: «Предъявителю сего, графу Петру Владимировичу Бобринскому-Брежнёву, состоящему на службе чиновником по особым поручениям при начальнике Императорского оружейного завода, разрешено ношение при себе оружия с патронами. Гербовый сбор уплачен».

Евграф прочитал свидетельство одновременно с приказчиком. В его глазах появилось огромное удивление! Прав был начальник Струков, когда предупреждал, что в Туле на каждом шагу значительные фамилии. Граф весело улыбнулся произведённому эффекту, попросил упаковать оружие. Забрав покупку, они вышли из магазина.

Глава 9 Божество утренней зари

Приобретя оружие, решили немного прогуляться по улице Миллионной, на этом настоял Пётр. Тулин согласился, времени было достаточно. Хотелось немного развеяться после душного кабинета в правлении завода и тряски в экипаже. Евграф вначале решил, в силу своей деликатности, не расспрашивать о сути графства Петра Владимировича, но потом мнение изменил. Всё-таки решил уточнить, в чём здесь тайна?

— Пётр Владимирович, вы имеете графский титул?

— Да, я наследственный граф, но графства у меня пока нет! Надеюсь завоевать, как только найду подходящее. Обязательно сделаю вас, Евграф Михайлович, своим главным помощником, тоже графом. Тем паче, ваше имя сочетается с этим званием. Будет очень красиво звучать, граф — Евграф! Давайте об этом как-нибудь позже, за стаканом хорошего вина. Согласны? — весело заявил Пётр и засмеялся.

Евграф не удивился тайне, давно уже дворянство было разным. Кроме почётных титулов у некоторых не было ни гроша за душой. Жизнь не по средствам приводила к упадку знати. На первое место выходили промышленники и купцы, умевшие делать деньги, в отличие от дворянского сословия. Пётр был не похож на сноба со звучным титулом, прекрасная военная выправка, хорошее образование, весёлый нрав. Всё это говорило о человеке новых норм поведения, далёких от кичливой высокомерности, свойственной многим представителям знатных фамилий.

«Какая разница, граф он или нет? Для меня всё едино, главное, что с ним просто, тем более он неплохо справляется со своим поручением», — подумал сыщик.

— Так что, согласны или нет? — уточнил Пётр.

— Согласен, конечно, с вином оно всегда сподручнее. Но это потом, а сейчас давайте подведём совместный итог, — задумчиво заявил сыщик.

День выдался тяжёлым. Опросы, беседы прошли бесконечной чередой, утомив ум. Необходимо было осознать всё, что было услышано, и обсудить результаты. Это он и решил сделать.

Евграф начал обсуждать проблемы по дороге к экипажу: «Что мы с вами имеем, уважаемый Пётр Владимирович? Особенность пожара в том, что никто не знает и объяснить не может, почему комната загорелась без участия людей. В это помещение никто не входил больше суток. Проникнуть в неё незаметно для других чиновников правления завода невозможно. Осмотр места пожара и территории берега реки, куда выходило единственное окно комнаты, тоже ничего не дал. Вызывающих подозрение улик нет. Повода подозревать караульных нет. Фремов — человек по документам благонадёжный, служит на заводе давно, отзывы положительные. По кабакам не ходит, пьяным его никто не видел. В Бога верует, в заводской церкви постоянный прихожанин. Устраивался на завод по протекции известного купца из города Алексина, владельца парусной мануфактуры. И получается, уважаемый Пётр Владимирович, что надо завтра докладывать генералу, что всё нормально, и этот случай пожара — просто трагическая случайность. Но что-то подсказывает мне, что это не так. В „Уложении о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи“, за умышленный поджог дома или строения виновные могут подвергаться лишению всех прав и состояния, ссылке на каторгу на срок от восьми до десяти лет. Но это не останавливает преступников. Бывают разные ситуации и такие прожжённые ухари, которые что угодно придумают. Самые ушлые используют бикфордов шнур. В моей практике был один такой. Бывший служивый, инженер, применивший изобретение английского кожевника Уильяма Бикфорда 1830 года».

— И что он сделал? — с интересом уточнил граф Бобринский-Брежнёв.

— Расскажу. Этот умелец смастерил восьмиаршинный шнур наподобие бикфордова. Заполнил сердцевину верёвки порохом собственного рецепта. Заранее протянул его к сену в конюшне в одном поместье под Москвой. Поджёг шнур, отлучившись по естественной надобности от компании. Затем вернулся к хозяевам дома. Когда конюшня загорелась, он был при них, играл в карты. Таким образом, у него было полное алиби. Пока восемь аршин шнура горело, да загорелось само сено в конюшне, прошла почти половина часа. Когда хозяева со слугами бросились тушить разгоревшийся огонь, хитрец умыкнул дорогое ожерелье, да и бросился всем помогать. Весь грязный, в порванной одежде, был почитаем хозяевами как герой — спаситель лошадей. Долго мы искали ожерелье, о котором хозяева вспомнили только на следующий день. Так бы и не нашли, если бы жадность его не подвела. Продал на Хитровке краденое ожерелье, о чём стало известно нашему агенту. На этом мы его и взяли.

— Чего только нет на нашей русской земле, каких только прохвостов не встретишь! Но здесь нет мотива, да и технической возможности поджога нет. Но вопрос — как загорелась комната на следующий день, после того как в ней работал служащий, действительно, важен необычайно, — задумчиво ответил Пётр Владимирович.

— Я об этом тоже постоянно думаю, — признался Евграф. — Но ответа у меня нет. Все чиновники на оружейном известны давно. Насколько я понял, все благонадёжны. Иначе жандармское управление уже многих под себя подмяло бы. Оружейники — люди воспитанные, богобоязненные, одно слово — государева опора. Давайте уже ехать. Немного развеялись и хватит.

Улицу Дульную нашли сравнительно быстро, она представляла собой относительно новый ряд деревянных одноэтажных домов. Старые дома чередовались с новыми, между ними имелись места, ждавшие своего времени для застройки. В сторону Спасской церкви, стоящей на пустыре, начиналась новая улица, вот она-то и называлась Безымянной. По описанию доктора дом тоже нашли сразу, он был довольно старый, бревенчатый. Стоял на отшибе от остальных домов, образующих улицу. Окна были закрыты ставнями, незакрытыми оставались только два. Забор был ещё довольно крепок, несмотря на то что активно подвергся разрушению временем.

— Видно, что хозяин не очень любит общество, — заявил Тулин, осмотрев дом.

— Судя по его мрачному виду, скорее всего, вы правы. Хозяин людей сторонится, — ответил Пётр.

Калитка открылась без труда, молодые люди уверенно вошли. Надворные покосившиеся постройки говорили о некотором запустении и отсутствии крепкой хозяйской руки. Поднялись по деревянному крыльцу, постучали. Немного подождали, но никто не откликнулся. Открыли дверь, вошли в сени, затем внутрь избы.

— Это полиция! Есть кто живой в доме? — громко сказал Тулин.

Ответа не последовало. Свет едва пробивался внутрь, в комнате царила тишина. Через несколько секунд, привыкнув к полутьме, они увидели лежащее тело человека, по-видимому, Ивана Фремова.

Он лежал прямо на полу, практически в центре комнаты, в грязном и рваном нижнем белье. Рядом валялись пустые посудины для воды. Стоял устойчивый запах чеснока и человеческих испражнений. Голова лежавшего была неестественно вывернута. Тело скрючено, как будто от болей в желудке. На лице отразились страшные страдания. Наверное, переходя в мир иной, человек сильно страдал от боли. Одежда мешала ему, вот он и пытался рвать её на себе. Тело лежало в рвотных массах, но не это поразило вошедших. Эти испражнения светились в темноте. Светилась и правая рука до изгиба локтя. Сыщик и Пётр Владимирович застыли в оцепенении, удивлённые увиденным.

— Боже мой! Что здесь случилось? — сказал Пётр и быстро-быстро отступил. Затем перекрестился.

— Помолчите! Не мешайте, граф, — ответил сыщик.

Тулин, быстро обойдя тело, подошёл к одному окну, затем к другому. Оторвал занавески, бросил их на подоконник. Как только глаза привыкли к свету, им предстало страшное зрелище. Рука перестала светиться, но она была покрыта страшными язвами, такими же, какими были покрыты лицо и всё тело.

— Все ясно, это phosphoros. Светоносный, в переводе с греческого языка. Божество утренней зари, в римской мифологии — «Люцифер». По-нашему, просто белый фосфор, — тихо сказал сыщик, посмотрев на труп, затем на побелевшего помощника.

— Что за белый фосфор, откуда он здесь взялся?

— Не знаю, откуда он здесь, но это меняет дело, чуть позже всё объясню. Необходимо всё осмотреть. Постойте там, где стоите, — зажав нос платком, сказал Евграф.

— Да уж! Я и не собираюсь ходить здесь! Увольте, — ответил Брежнёв.

Он зажал нос рукой и отошёл подальше от тела. Сыщик начал осматривать избу, внимательно заглядывая в каждый угол.

Через некоторое время он заявил: «Очень странно, так не бывает, чтобы в русском доме не было икон и лампадок. На Руси испокон веков в красном углу стояли иконы на вышитых полотенцах. Перед этим местом всегда крестились утром и вечером. Да и в ходе дня просили благословения на разные дела и прощения за вольные и невольные грехи. Там же могли быть и духовные книги, и церковные атрибуты. Да и в других местах дома обычно тоже бывают иконы. Но здесь вообще ничего нет».

— Это точно, я тоже заметил! Дом большой для одного человека. Если его снимать, то дорого стоить должен, не по средствам помощнику делопроизводителя. Надо узнать, кому принадлежит? — поддержал его Пётр.

— Узнаем позже. Сначала осмотрим на скорую руку постройки возле дома. Вдруг что-то интересное или необычное найдём? Да, и нужно вызывать местную полицию и устраивать обыск по всем правилам, не откладывая надолго, — ответил сыщик.

— Да уж и работка у вас! Скучать не приходится, — нервно заметил Пётр.

На улице полная темнота ещё не наступила, но сумерки уже не позволяли рассмотреть постройки без дополнительного света.

Евграф крикнул, обращаясь к кучеру, находящемуся в экипаже: «Эй, любезный, неси фонарь, осмотрим постройки».

На звук его крика отозвались не только кучер, но и неясный шум среди дворовых построек. Сыщик обернулся и увидел тень, которая метнулась через огород, в сторону от дома. Тень была женской, на это указывали длинный платок, покрывавший голову, и женская юбка ниже колен.

— Пётр Владимирович, берите экипаж, поезжайте за полицией. Необходимо сделать освидетельствование трупа. Выполняйте, милейший граф! — тихо сказал сыщик.

Не дожидаясь ответа, достал револьвер, и быстрым шагом бросился вслед убегающей женщине. Сумерки сгущались, видимость ухудшалась. Вдали была видна быстро удаляющаяся фигура. Евграф тайно последовал за неизвестной особой. Женщина двигалась очень резво, немного виляя бёдрами, это было видно по колыханию широкой юбки. Несколько раз она обернулась, рассматривая преследователя. Сыщик понял, что его увидели, и преследование уже не тайное. Расстояние между ними практически не сокращалось. Надо было что-то делать, иначе можно было упустить подозрительную особу.

— А ну, стой, полиция! Стой, подстрелю, шельма! — громко крикнул сыщик.

Но та и не думала останавливаться. Евграф, угрожая выстрелом бегущему человеку, блефовал, стрелять он не мог. Эта ситуация не подпадала ни под один случай применения оружия согласно закону «О правилах употребления полицейскими и жандармскими чинами в дело оружия».

В этом законе определялось, что оружие можно применить только — для отражения вооружённого нападения на полицейский или жандармский чин, сделанного несколькими лицами или одним лицом. При таких обстоятельствах или условиях, когда никакое иное средство защиты не было возможно. Разрешалось стрелять по преступнику в целях защиты других лиц от нападения, угрожающего жизни или неприкосновенности этих лиц. Также при задержании преступника, когда он будет препятствовать сему насильственными действиями. Если его невозможно настичь, а также при преследовании арестанта, сбежавшего из-под стражи или из тюрьмы. О каждом случае применения оружия необходимо было докладывать начальнику и прокурору с разъяснением ситуации.

Преследуемая женщина не являлась преступником и не нападала. Тем более ни один уважающий себя офицер стрелять по женщине не будет. Сыщик продолжал следовать за неизвестной особой. Вскоре сыщик и неизвестная женщина оказались на кладбище Спасской церкви.

Здесь случилось странное — эта особа как будто раздвоилась. Из-за тёмных крестов появился похожий женский силуэт, в таком же платке и юбке.

Первая женская фигура, убегавшая от сыщика, быстро развернулась как-то боком, чтобы не было видно лица. Вторая встала примерно так же. Прежняя и новая фигуры в женской одежде вскинули руки с револьверами и дважды выстрелили, разорвав тишину ночи. Сыщик вовремя заметил движения, это его и спасло. Он быстро упал на землю, и пули проскочили над ним. После выстрелов громко залаяли собаки во всей округе, некоторые протяжно и страшно завыли. Выждав некоторое время, Евграф медленно и осторожно поднялся. Стрелявших уже не было, и дальнейшее преследование было невозможно. Где их искать в темноте при слабом свете месяца?

«Кто стрелял и зачем? Что делал неизвестный или неизвестная возле дома Фремова? По звуку можно определить, что стреляли из Смит-Вессонов. Если и впрямь женщины, тогда это или какая-то неизвестная полиции шайка, или революционерки. Только в революционных кругах встречались такие отчаянные дамы. Что-то в доме имеется тайное и ценное, что интересует этих неизвестных? Надо снова осмотреть дом, кто-то очень хотел туда проникнуть», — думал сыщик, возвращаясь.

Обратно следовать к избе пришлось в темноте. Месяц светил плохо, фонарей на этой улице не было. Подойдя к избе, сыщик увидел странную картину. Возле забора на старом обрубке бревна сидел Пётр. Часть его головы была покрыта кровью, волосы перепутаны. Увидев Евграфа, он, пошатываясь и держась за забор, привстал.

— Что случилось, граф? — спросил сыщик, с волнением оглядываясь по сторонам.

— Не подшучивайте по поводу графа, право, мне неприятно. Сейчас расскажу о произошедшем, — со стоном ответил Пётр. — Как только вы бросились за неизвестным, я всё-таки решил остаться и присмотреть за домом. Естественно, в дом не входил. За урядником послал кучера, а сам остался за забором. Во дворе уже полностью стемнело. Вдруг сзади раздался какой-то слабый шорох, я повернулся на звук и получил удар по голове. Больше ничего не помню, очнулся совсем недавно.

— Как себя чувствуете, и где оружие? — спросил сыщик.

При этом он, посмотрев на карманные часы, понял, что отсутствовал около двух часов.

— Голова болит. Всё плывёт перед глазами, в остальном цел. Револьвер и документы на месте. Тот, кто нанёс удар, похоже, не интересовался деньгами и оружием. Так что же всё это было? Этот фосфор, и эта погоня. Я так ничего и не понял, — уточнил, осторожно трогая голову, Пётр.

— Всё достаточно просто. Иван Фремов отравился белым фосфором и при помощи этого вещества устроил пожар в здании правления завода, — ответил Евграф.

— Как это стало возможным? — уточнил Пётр.

Ответить Евграф не успел, так как прибыли кучер и с ним полиция.

В полицейской пролётке находились околичный надзиратель и городовой. Представители власти лихо соскочили с подножки экипажа и направились к дому. Подойдя, подозрительно посмотрели на обоих, Евграфа и Петра. Старший из них, городовой, жёстко и с напором спросил: «Вы кто такие, что можете сказать полиции? Какие документы при себе имеете?»

— Я титулярный советник Тулин, чиновник по особым поручениям при начальнике московской сыскной части полиции. Со мной чиновник по особым поручениям генерала Бестужева-Рюмина. Находимся здесь по служебной необходимости. В доме труп служащего оружейного завода, на первый взгляд, умершего своей смертью, — ответил Евграф.

После этого сыщик предъявил служебный документ. Удостоверение было совершенно новое, так как было выдано только несколько месяцев назад.

Сыскные части полиции в Российской империи имелись только в городах Санкт-Петербург и Москва, поэтому большинство провинциальных полицейских с подобной службой встречались редко. Поэтому старший от полиции, городовой, долго крутил документ в руках, рассматривал под светом фонаря, привезённого с собой.

В документе было изложено: «Департамент государственной полиции. Сыскная часть. Тулин Евграф Михайлович.

Титулярный советник сыскной части московской полиции именем его Императорского Величества обладает полномочиями: Арестовывать. Допрашивать. Конвоировать.

Всем государственным служащим и гражданам империи оказывать сему лицу всякое содействие».

Внизу стояли гербовая печать и подпись: «Обер-полицмейстер города Москва, генерал Е. О. Янковский».

Внимательно рассмотрев гербы, печати, прочитав содержание, изучив, кем и когда выдан документ, полицейские заметно подтянулись и стали внимательнее и почтительнее.

— Возьмите лампы и пройдёмте за мной, — приказал Евграф.

Оба полицейских исполнили приказ и поднялись на крыльцо. Пётр тоже следовал за всеми, иногда постанывая от боли. Осветили сени, вошли в дом, один из полицейских шёл впереди, другой сзади. Евграф держал револьвер в руке, его примеру последовали и остальные. Войдя внутрь и осмотревшись при свете керосиновых ламп, все присутствующие остановились. Евграф изумился: тело покойника отсутствовало!

— Да, — заявил Пётр Владимирович, — сегодня беда-бедой беду затыкает.

— Обыск будем проводить утром, сейчас смысла нет! Один из вас должен обеспечить сохранность места возможного преступления. Все вопросы, связанные с судебными приставами и прокуратурой, я возьму на себя. Это ясно? — уточнил Тулин, обращаясь к городовому.

— Ясно, конечно, но приказа начальства не было! — ответил городовой.

— Какой вам приказ нужен? Провороните убийцу, под суд пойдёте. Никого в дом, в домовые постройки, на огород не допускать без моего разрешения. Если кто появится, немедля арестовывать! Будьте осторожны, в меня стреляли. Вот графа по голове ударили с целью оглушения. Пока я преследовал возможного преступника, тело выкрали. Вы всё поняли? — вновь строго уточнил Евграф.

— Точно так, ваше благородие, службу знаем!

Глава 10 Тайные радения. Корабельщики

Тульский Кормчий, основатель и старший общины, встал с кровати, подошёл к столу. Налил себе кваса, выпил. Мысли мешались в голове, прыгали как блохи по собаке: «Спать не хочется, а надо бы! Прилёг после полудня, чтобы отдохнуть перед предстоящим служением, но не спится. Мысли будоражат, спать мешают. Хотя сегодня до утра придётся бодрствовать. Ведь сколько всего сделано, просто уму непостижимо. Удалось убежать от властей, сохранить богатство, символы служения. Всё далось непросто, большие взятки отвезли в Тамбов, Москву и Санкт-Петербург. Подкормили кого следует, получилось спрятать капиталы и самому спрятаться. Хотя эти ищейки из жандармского управления нанесли огромный ущерб кораблю.

Пришлось всё бросить, покинуть людей, уйти с насиженного богатого места, вывезти капиталы. Не все подобранные и подготовленные к служению души спаслись, многих из последователей веры Кондратия Селиванова и Александра Шилова эти псы легавые отправили в тюрьмы, на каторгу.

А как тяжело было вывезти капиталы. Часть добра пришлось закопать на месте, раздать близким и надёжным людям.

Хитрец этот, Главный Кормчий Непогодин Артемий Афанасьевич, что-то унюхал. Всё ему маловато денег. Да пусть нюхает, всё равно ничего не узнает, мозгов у него мало. Пусть довольствуется той версией, которую я ему предоставил, а потом будет по-моему. Может, устранить его, да и дело с концом? Нет, пусть пока побудет, всё изменится вскорости. Если огненное крещение пойдёт по всей империи, тогда я сам Главным Кормчим пожелаю стать. Вот тогда многим не поздоровится».

Тульский Кормчий выпил квасу, вздохнул и хотел пойти лечь вновь. Но передумал, медленно приблизился к окну, осторожно отодвинул занавеску. На улице стоял тёплый летний вечер, воздух был пропитан спокойствием. У ворот дома лежала собака на огромной цепи.

Вновь неспокойные мысли посетили его седоватую голову: «Надобно самому с большими чинами отношения в Москве строить, наплевать на Непогодина. Чтобы прикрывали, да и глаза закрыли, если ошибка выйдет в посвящении. Если кто сдаст властям. Если умрёт кто ненароком при убелении и удалении ключей ада. У меня опыта в таких делах много, побольше будет, чем у Непогодина. Правильно ли я сделал, что затеял это дело? Может, надо жить поспокойнее, ждать? Хотя у меня чутьё, как у зверя, иначе бы не спасся. Оно мне подсказывает, что самое время всё к своим рукам прибрать. Это большие деньги и огромная власть.

Почему он считает себя Главным Кормчим, чем он лучше? Слабый человек, возомнил о себе слишком много. Связи за наши деньги завёл в белокаменной. На моем горбу да на подобных мне выезжает. Люди говорят, правила нарушает, хмельное употребляет, мясо ест. От заветов Кондратия Ивановича отступил, разложился, законы чистоты не соблюдает. Страшно подумать, может с женщинами живёт. Или того хуже, с мужиками. А то всех слуг подобрал молодых, на одно лицо, румяных, тонких да высоких, как девиц.

В эмиграции тоже неплохо жить за мои деньги, да за деньги остальных Кормчих. Власти не трогают, пожили бы у нас! Не было бы так вольготно, сыто и спокойно. Нет, нужно завершить задуманное, уже не отступить.

Документы в надёжном месте спрятаны. Всё прошло спокойно, тем более — самое время сейчас, все заняты дележом власти и влияния. Умер мучитель, император Александр II, время другое наступает. Надо собрать корабль, послужить, поговорить, людей успокоить. Хорошо, что поручил оповестить всех о сборе общения. Всё-таки можно за хорошие деньги убрать этого Непогодина с дороги, прибить. Есть на это и люди, из своих прикормленных, ближних к общине. Конечно, жалко отдавать капиталы какому-то неизвестному поручителю. А вдруг пропадут? С другой стороны, вот помогли революционерам, и результат есть, погубили российского государя, взорвали. Не только мы из своего кошеля помогали, многие. Многие, у кого деньги есть, местные и заграничные, всякие. Без деньжат любая революция умрёт как малое дитя. Умрёт, ещё не научившись разговаривать!

Дам и деньги, и документы отдам, пусть готовят армию! Не шутка, сто сорок четыре тысячи. А сколько у нас тайных друзей, не счесть! В нужное время и час все поднимутся. Иван — молодец, не подвёл, только умер в страшных мучениях, так и не дождался доктора. Да и не стал бы я вызывал никакого доктора. Доктор — это огласка, конец тайн. Хватит того, что заводской доктор приходил. Повезло, что ленивый он и брезгливый, не стал Ваньку осматривать, а если бы осмотрел? И узрел, что тот огненную печать на себе носит. Беда бы пришла сразу, могли бы, если особо искали, и до него добраться.

А что делать, всё ради дела, ради общины пожертвовал родственником. Но теперь нет Ваньки, а с ним и тайна умерла. Вовремя успели труп спрятать! Лишь бы не узнал никто в общине правды, а то не отмыться от упрёков и обвинений. Ничего, встретится на том свете с учителями-искупителями, Селивановым и Шиловым».

Кормчий подошёл к кровати и вновь лёг, принятое решение помогло уснуть. Однако спал недолго, около часа, и вдруг проснулся с испуганным криком.

«Последний месяц снится одно и то же. Море и волны, спокойно плывущий корабль, солнце и ветер. Плывёт и вдруг уходит под воду, тонет. Что за напасть?» — подумал руководитель общины, вытирая со лба холодный пот.

Он недовольно поднялся с кровати и принялся одеваться. На улице уже наступил вечер, медленно уходящий в ночь. Темнело, прохлада вытеснила летнюю жару, двери домов закрывались, окна зашторивались. Лучины и свечи задувались, мир людей успокаивался, только кузнечики продолжали свиристеть, им всё было нипочём. Одевшись, он вызвал слугу и приказал запрячь экипаж. Через час выехал.

Пока ехал, опять в голове забродили мысли: «Возраст уже большой, всё тяжелее и тяжелее служить, а людишкам нужен бодрый и подвижный вожак — Кормчий. Надо бы помощника сильного готовить, а самому потом перебраться в Москву и стать Главным Кормчим. Иван, может, и смог бы, да уже и нет его, на том свете почивает. Брат его, Фёдор, слаб и глуп, из него толку не будет. Жаль обоих, в память об их отце. Отец-то у них был серьёзный и основательный, не чета им. Купцом третьей гильдии являлся, но уже на том свете давно. Можно было бы пришлого назначить, но нет пока такового, достойного и покорного нет. А этот служака, когда услышал предложение, чуть не убил, к горлу потянулся. Страшный человек, только жену свою любит, а она не желает быть Кормщицей. Хотя могла бы, вера это допускает и приветствует. Что делать? Хотя спасибо ему за помощь, без него бы не смогли труп убрать».

На улицах города экипажей было немного, прохожих и того меньше. Вскоре, миновав центральные улицы, выехали на дорогу в часть города, называемую Заречье. Думы не оставляли Кормчего.

«А сам-то ты не дурень? Ты же принял огненное крещение первой печати! Зачем?» — спросил голос в голове Кормчего.

«Я знаю, зачем это сделал. Я принял печать ради власти и денег Птицына, моршанского купца. И этих денег больше, чем у иного князя. А во-вторых, я девок не люблю, природа так меня создала. Хотя могу иногда себя позабавить, — подумал тульский Кормчий, отвечая на свой же мысленный голос.

Вскорости он прибыл на место. На окраину города Тулы, где стоял специальный дом для сбора общины и проведения радений, нанятый на длительный срок. Таких домов было три, никто не должен был знать, где и когда будут корабельные сходки. Старший общины покинул экипаж и направился к дому по тёмной улице.

— Спокойно ли? — уточнил он, подойдя к человеку, стоявшему на страже недалеко от дома.

— Спокойно всё! Не изволь волноваться, батюшка Кормчий! Смотрю в оба глаза, да и нюх у меня как у собаки, — оскалился говоривший.

— Говори, да не заговаривайся! Человек — это не собака, не греши! С других сторон кто? — не поддержал веселья Кормчий.

— Там тоже всё нормально, с одной стороны стоит приятель мой Пустой, а с другой Коновал. Сигналы продумали. Если пять раз прокричим кукушкой, это означает — всё спокойно. Три раза крикнем — возможная опасность близится, подозрительное рядом, а если уж два раза, с повтором — убегайте.

— Хорошо, коли так. Плохо, что по кличкам себя называете, вы же не собаки, а люди. Вам бы всем троим тоже не мешало к истинному приобщиться.

— Ваша правда, конечно, батюшка Кормчий, только пока мы не готовы. Пообождём немного, подумаем. Пока и так вам полезны. А что, говорят, императора подорвали насмерть? Правда, аль брешут?

— Подорвали, так и есть. Ну и поделом, а то и нас зажимать стал дюже! Что, жалко?

— Да мне всё равно. Я так просто спросил, для интереса.

— Сколько братьев да сестёр на корабль прошло? Велико ли количество?

— Через меня человек пять прошло. Через других не знамо мне. Фёдор, ваш близкий помощник, нового корабельного привёл, значит, шесть будет. Сказывал, что вы знаете. Правда ли?

— Верно, я разрешил. К истинному, светлому и чистому человек хочет подплыть, вот и на корабль собрался, не то что вы. Смотрите, поздно будет, не успеете от грехов избавиться и очиститься. Ну, бывай и смотри в оба! Потом, после полуночи, проводишь меня с корабля до Миллионной улицы, а там сам поеду.

— Как скажешь, батюшка Кормчий, — ответил мужичонка, стоящий на охране.

Затем посмотрел вслед человеку, которого он называл Кормчим. Плюнул себе под ноги и подумал: «Нет уж. Сами как-нибудь этой хренью занимайтесь. Мы пока ещё бабёнок любим. За деньги вас будем охранять, заработать можно и на вас, чудных. Смех и грех. Но деньги, они не пахнут, хорошо платит, а это нам и нужно!»

Дом, к которому, осторожно осмотревшись, подошёл старший общины, стоял на окраине. Окна были забиты, петли калитки смазаны, чтобы не скрипели и не нарушали тишину ранней ночи. Кормчий тихо поздоровался с человеком, сидевшим возле крыльца на охране дома, и вошёл в сени. Там, в отдельном углу, закрытым тряпичной занавеской, скинул обычную рубаху и надел радельную. Свою положил на лавку там же. Затем на ощупь открыл дверь и оказался в самом доме. По стенам стояли люди, в руках держали свечи и лучины. Часть из них горела, часть даже ещё и не зажигалась. Люди ждали его — Кормчего.

«Хорошо иметь несколько домов, хитро. Мало кто догадается, что на самом деле в пустом доме проходит. В Ванькин дом теперь появляться нельзя, полиция его опечатала. Удачно получилось труп спрятать и картинки убрать. Теперь не догадаются, все концы в воду спрятаны. Да и правильно задумано, каждый раз в разных местах радения проводить. Властям невдомёк. Этому ещё в молодости обучил покойный купец Птицын из Моршанска. Спасибо ему, все деньги мне завещал, как и положено, по наставлениям учителей-искупителей. Тот, кто рядом, кто в одной вере, тот и ближе, чем самый лучший родственник. Так в завещании батюшки Селиванова говорится, таково нравоучение ко всем белым голубям», — думал Кормчий.

— Рад приветствовать в добром здравии, братья и сёстры. Больше трёх недель уже не виделись. Это великое благо, что все пришли на корабль!

— И вам, батюшка, доброго здравия! — вразнобой ответили присутствующие.

— На, Фёдор, прикрепи к стеночке наших искупителей, — с этими словами тульский Кормчий передал мужичку предмет, завёрнутый в холщовую ткань.

— Спасибо, батюшка Кормчий, за то, что принёс святые образа. Не оставил нас без лицезрения искупителей, — закричали присутствующие.

— Хочу вам сообщить, что император Александр Второй скончался! Сильно он нас мучил и неправедно, за праведное и правильное. За это и поплатился. Радость у нас! Жить теперь станем, как прежде жили, свободно. Братьям нашим поможем. Многие в неволе томятся за грехи не наши, а за тех грехи, кто ждёт суда праведного. Скоро армия в сто сорок четыре тысячи белых голубей соберётся, и настанут на земле нашей благословение и покой. Мы во главе этого покоя встанем навсегда, верите ли мне? — спросил Кормчий.

— Верим, батюшка, ещё как верим, — ответили люди со свечами.

— А помните ли, что говорил я о том, что скоро всё изменится, и тот, кто не любит нас и гонениями испытывает, сам гонениям подвергнется?

— Помним, батюшка Кормчий, твоё слово исполнилось!

— Тогда приступим, братушки и сестрёнки, к празднику, к радениям. Насмотрелись вы на мирских жеребцов, давайте к истинному учению приобщимся. Привёз я вам из Москвы святыни, ладанки с волосами и ноготками учителя-искупителя Кондратия Ивановича, нашего великого белого голубка. Раздам после радений, смог достать для вас у Главного Кормчего. Сегодня мы все в радельных рубахах, так давайте проводим Ванюшку. Умер мой Ванечка, и проводить его нам по правилам не получится. Не знаем, где и трупик его, полиция увезла и спрятала. Причина смерти неизвестна, какое горе большое для всех нас! Но ничего не поделаешь. Улетел он на небо к отцам, основателям, улетел белым голубем. Начнём, братушки и сестрёнки, — заявил тульский Кормчий и встал в центр круга, который организовали его последователи.

Зачитав свои общинные молитвы, присутствующие приступили к хоровому пению. Запевала затянул песню про Кондратия Селиванова, во время которой все присутствующие начали прихлопывать ладошкой по правому боку, а затем через некоторое время — обеими перед собой. В руках «белые голуби» держали белые платки.

Запевала пел медленно, тягуче и плаксиво, а каждую фразу за ним повторяли стоящие в кругу люди:

«По заре, заре вечерней,

Золота труба трубила,

Верных праведных будила.

С неба Матушка скатила,

На Святый круг покатила;

Изобранных возвещала;

Ждать Батюшку обещала,

Приказала всем молиться.

Скоро Батюшка явится,

Красно солнце прокатится,

В дом Давидов возвратится,

На престол воцарится;

Освятит он нас лучами

Зазрит Батюшка очами,

Всех избавит нас печали.

В Херувимских крыльях ляжет,

Про страды свои расскажет.

Как страдал Творец от твари!

Окружили его звери,

Запирали крепко двери.

Подносили ему лести,

Чтоб по гроб был на таком месте,

Чтоб Батюшку заключити,

С детушками разлучити.

Но не знают Фарисеи:

Наш Батюшка Искупитель

Обагрил кровью Россию;

Во страдах его великих,

Токи крови протекали,

Святы уста запекались,

Две капельки проранились.

Ещё свет наш Искупитель

Пострадал в Суздаль-граде,

Воскресил души в ад,

Приказал всем жить в отраде.

С нами Сын Божий, свят, помилуй нас!»[5]

Закончив с совместным пением, все присутствующие по сигналу Кормчего начали кружить вокруг него то в одну сторону, то в другую. Затем круг разорвался, и каждый начал кружить на правой пятке самостоятельно, стоя на одном месте. Всё кружение совершалось в правую сторону, всё с большей и большей скоростью. Вскорости люди вращались так, что лиц не было видно. Одетые в белые широкие развевающиеся рубашки до пят, люди вертелись с такой скоростью, что полы рубашек развевались вокруг них. Все эти пляски представляли собой страшное, непонятное и загадочное зрелище.

Вдруг на каком-то этапе кружений люди в один голос закричали: «Ой, ой, дух святой спустился к нам», — и приступили к более плавным движениям, радениям-кружениям.

Через некоторое время «белые голуби» начали останавливаться в усталости. В центре круга кружился как мог толстый Кормчий, поддерживая общие действия.

— Отдохнём, братушки, отдохнём, голубочки мои, — устало проговорил мокрый от пота Кормчий и присел на табурет, уважительно поднесённый ему кем-то из общины.

Участники радений разошлись по стенкам избы, прислонились к ним в изнеможении, тяжело дыша и обливаясь потом. Некоторые сотрясались в судорогах, бормоча непонятные слова себе под нос, непроизвольно дёргая головами, руками и ногами.

Отдохнув, Кормчий встал и обратился к присутствующим: «Братушечки и сестрёночки мои, давайте продолжим наши радения. Теперь приступим к крёстным радениям. Становитесь как положено, совершим общинные работы».

Люди стали крест-накрест друг к другу четырьмя группами, с Кормчим в центре. Затем начали прыгать, то навстречу друг другу, к центру, то от центра. Вперёд, назад, вперёд, назад.

Таким образом они выполняли данные движения по несколько десятков раз. Старший общины — Кормчий вместе с ними прыгал на месте по несколько раз в каждую сторону из четырёх. Наконец то силы закончились, требовался отдых.

— Всё, стойте, голуби мои, отдохните и подготовьтесь к главному! У нас радость великая, новый голубок прилетел на наш корабль. Счастье великое! Радость знатная! — крикнул Кормчий, вновь отойдя в сторону и присев на табурет.

Корабельщики-«голубки» устало остановились и вновь разошлись по стенам избы для отдыха и подготовки к дальнейшим радениям.

— Федорушка, приглашай, милый, нового корабельного. Зови новика, — умилённо обратился Кормчий к одному из членов общины, пряча лицемерную улыбку за гримасой доброты.

Один из участников радений, мужичок лет тридцати, полноватый, с коротенькими руками и жиденькими белёсыми волосами на голове, мокрыми от пота, выбежал из горницы.

«Да, нового члена нам надо обязательно. Ванька умер, пусть его заменит. Община не должна уменьшаться, а должна только возрастать. Да и недорого обошёлся, всего-то десять рублей на руку, да избу купил старенькую на окраине Тулы. Перевёз его семейку со скарбом и двумя детишками. Работу нашёл, легковым кучером. Лошадёнку и коляску пока в аренду дал, пусть горбатится, пока не выкупит. Всё мне доход, такие людишки корабельные тоже нужны. Свой человек в городе, всё видит, всё слышит. Глядишь, и больше семейных в общину войдут, потихоньку-понемногу. Через день первую печать наложим, примет огненное крещение», — думал Кормчий в ожидании нового члена.

Отсутствовал Фёдор недолго. Через одну минуту вошёл в избу с мужиком высокого роста, с длинными непропорциональными руками и спутанными волосами по плечи. Был он одет в обычную рубашку и отличался от радеющих, одетых в белые рубашки до пят. Войдя, он скромно и испуганно остановился посредине избы. Один из членов общины, Фёдор, подтолкнул его легонько в направлении Кормчего, сидящего на табурете. Мужичок сделал несколько шагов и остановился. Было видно по выражению лица новика, что боязнь и сомнения гложут его в правильности совершаемых поступков.

— Макарушка, не бойся, милый. Наши голубочки с радостью тебя примут на кораблик. Приступим, милые, к приёму новообращённого, — с этими словами Кормчий встал с табурета.

Услужливый Фёдор подал ему пучок свечей. Кормчий взял их в правую руку. Всё тот же Фёдор, подойдя к нему, зажёг все свечи одновременно, после этого Кормчий начал раздавать их всем участникам радений, кроме нового мужичка.

— Желаешь ли ты, Макар, вступить на корабль чистоты и правильной веры? — торжественно и громко вопросил Кормчий.

— Желаю, батюшка. Желаю, — мёртвым голосом ответил мужик.

— Помнишь ли ты заповеди наши, правила, установленные учителем-искупителем Кондратием Ивановичем? Если помнишь, то повтори! — опять торжественно и громко вопросил Кормчий.

— С чужими, жеребцами и кобылицами, надо таясь себя вести, в свои дома да в душу не пускать. Обманут и с истинного пути собьют. Меж собой ссоры не допускать, жить в любви к братикам корабельным и сестрёнкам. Слушать надо Кормчего и никого другого, иначе власти с пути чистоты собьют, обманут. Молитв ничьих не читать. А когда в церквях быть придётся, молитв не слушать, а повторять песни корабельные. Помнить, что корабль — это дом. Это верная и добрая семья. Это всякое спасение. Это и есть истинная лепота, — ответил мужичок.

— Молодец, Макарушка, молодец. Что, братья и сёстры, примем Макарушку на корабль? Возьмём ли Макарушку из тяжёлого моря мирской грязи и разврата? Возьмём ли милого к берегам истины и чистоты, куда все мы стремимся и куда приплывём? — воскликнул Кормчий.

— Возьмём, батюшка, возьмём, миленький. Пусть плывёт с нами на кораблике к чистой небесной земельке, спасём его, грешного, — ответили хором пятнадцать человек, мужчин и женщин, присутствующих в избе.

— Братья и сёстры берут тебя, Макарушка. Повезло тебе, спасёшься от грязи земной. Но смотри, про наши дела никому не сказывай. Повторяй за мной клятву корабельную, — сказал Кормчий и громко начал говорить слова клятвы.

— Я, Макар Мишкин, сын Иванов, пришёл на истинный путь спасения от грязи мирской не по неволе. Я пришёл по собственной воле и мыслям. Клянусь про дела любезные и правильные, про радения и общения никому не сказывать. Ни царю, ни князю, ни отцу, ни матери, ни родству, ни приятелю. Готов принять мучения, гонения, унижения, болезни, лишения, огонь, плаху, топор и верёвку. Обещаю всему кораблю и учителям-искупителям Кондратию и Александру про это. Дела корабельные никогда врагам не расскажу, под смертной казнью молчать обещаю. Выше матери, отца и семьи буду чтить братушек и сестрёнок. Клянусь на этом! Больше не нужно мне общество людское, кроме братушек и сестрёнок корабельных. Простите меня, небесная сила, небо, луна. Простите меня, земля, озёра, реки, горы и воздух. Больше вы мне не нужны, на корабле всё есть! Всё, что нужно, мне братья дадут! — громким и дрожащим голосом заявил Макар, повторяя слова за кормчим.

— Принимайте, братья и сёстры, нового белого голубя! Залетел к нам из грязной и развратной жизни. Любите и лелейте. А сейчас все вместе поприветствуем вновь обращённого нашим общим радением, кружением и полётом в небеса, — медленно и торжественно проговорил Кормчий.

На новика надели белую рубаху, как у всех присутствующих, дали в руку свечу, на плечи повесили белый платок. Все присутствующие, в том числе и новик, образовали круг, в центре которого встал Кормчий. Затем медленными шагами начали двигаться в правую сторону, положив руки на плечи друг другу. Через некоторое время, всё больше и больше ускоряясь, перешли на бег.

Вскорости круг радеющих бегал как группа сумасшедших вокруг человека, стоящего в центре. В движении они подпрыгивали и подскакивали, не разрывая круг. Сам Кормчий вертелся в центре вокруг своей оси. Наконец-то, устав, он остановился и поднял руку вверх.

— Всё, братья, достаточно! На меня сошло небесное пророчество. Слушайте все! — диким визгливым голосом закричал Кормчий.

Радеющие остановились и упали на колени, подняв руки в направлении старшего общины — Кормчего. Тот положил несколько поклонов в сторону портретов Селиванова и Шилова. Затем поднял руку с платком в руке и начал громко кричать, брызгая слюной.

— Детки мои, сошло на меня пророчество! Дух завладел мной. Посетила меня сила небесная! Передала она мне, что видят нас наши искупители-учителя. Видят и помогают! Жизнь наша праведная приведёт нас к счастью. Все очистятся от скверны! А тебе, Макарушка, новый голубок, Кондратий Иванович сказал следующее: «Я так тебе, Макар, рад, что дам тебе и семье твоей много наград! Жди, не унывай, ожидай удачи каравай!» — дурашливо закричал Кормчий.

— Спасибо тебе, батюшка, спасибо тебе, миленький. Передай им, нашим покровителям, большое спасибо, — завопили радеющие.

— Передам, миленькие. Заканчиваем радения, голубки мои, и осторожно расходимся. Смотрите, чтобы никто не узнал об этом. До нового сбора, оповестим, где и когда. Если просьбы какие есть, то жду их сейчас. Подходите, никому советом и помощью не откажу.

Радеющие по несколько раз поклонились вначале картинкам Селиванова и Шилова, затем Кормчему и начали собираться. Сам Кормчий подошёл к стене, снял картинки с гвоздей, бережно свернул и передал своему помощнику Фёдору. После этого сходил и переоделся в обычную одежду, и, вновь войдя в горницу, сел на табурет в углу в ожидании просьб и обращений.

Вначале к нему робко подошли двое семейных, мужчина и женщина. Были они приняты в общину год назад, оба оскоплены первой печатью и имели свою прачечную. Через них Кормчий знал много всего, что творилось в домах некоторых чиновников и мещан. Встав на колени, поочерёдно поцеловав руку старшего общины, они попросили денег на новую крышу дома, Кормчий достал из кармана купюру и отдал им со словами: «Вот вам, милые, новая крыша к зиме. Когда сможете, тогда половину долга отдадите, а остальное дарю вам за старание и покорность. Живите дружно, в истинной лепоте, верьте нашим учителям-искупителям, ожидайте счастья!»

Затем, заранее встав на колени и быстро перебирая ногами, к Кормчему приблизились двое хитроватых мужичков. Достигнув табурета, на котором сидел старший общины, поцеловали поочерёдно руку. Они давно состояли в обществе «белых голубей» и занимались пекарским делом, держа на паях хлебную лавку, приобретённую на деньги Кормчего, исправно выплачивая проценты. В этом месяце срок кредита истекал, деньги они вернули сполна и с большим прибытком. Оба были также посвящёнными первой печати.

— Не откажи, батюшка, в милости, новый трактир решили открыть на выезде из Тулы. С тобой почти расплатились за хлебную лавку, немного не хватает, окажи помощь, ссуди капиталу! Дела наши в гору пошли, как в твою общину вступили, — попросил один из них.

— Отчего не дать денег, дам. А община не моя, она наша. Надо помнить об этом, мы с вами праведно живём, поэтому и счастье с нами рядом ходит. Условия те же, но, если вторую печать чистоты примете, в два раза меньше проценты будут. Подумайте об этом да приходите ко мне на днях, всё обсудим, — заявил Кормчий, умилённо глядя на просителей.

Ещё многие подходили к Кормчему, целовали руку, просили совета, просили денег, хорошей работы, защиты от соседей и многое чего. Он никому не отказывал, решая все проблемы, утешая и обещая решение вопросов.

Глава 11 Поиск пропавшего тела и чертежей

По прибытии на службу генерал сразу же принял Тулина и своего помощника. На столе уже стоял баташевский самовар, лежали баранки на подносе и белёвская пастила, нарезанная аккуратными ломтиками.

Бестужев внимательно оглядел хмурые и серые от бессонной ночи лица молодых людей, предложил присесть, и рассказать о случившемся. Пётр Владимирович налил чай генералу, Евграфу, себе. Затем тоже присел напротив. Сыщик подробно рассказал о событиях прошлого дня и ночи. Когда хроника событий дошла до причин пожара, отравления и исчезновения тела чиновника Фремова, генерал попросил ещё раз детально уточнить возможность этих предположений. Особо его удивили две стрелявшие женщины и похищение тела. Тулин вновь начал повторять те события, которые заинтересовали Бестужева, но уже со своими выводами.

— Дело в том, ваше высокопревосходительство, что мы не знаем, как именно отравился Фремов. Но можно предположить, что это произошло путем вдыхания паров или через случайно обожжённую кожу. Когда фосфор, всасываясь, проникает в кровь и ткани человека, проявляются определённые симптомы — жжение во рту, головокружение, расстройство кишечного тракта, рвота, отрыжка с запахом чеснока. В результате наступает смерть. Симптомы нам описал заводской доктор. Но самое главное — рвотные массы и места поражённых участков тела, ран в темноте светятся. Данный факт указывает на то, что отравление произошло фосфором. Кроме того, белый фосфор — очень огнеопасное вещество. При взаимодействии с воздухом он очень легко воспламеняется. Поэтому его хранят под водой, в закупоренных сосудах из тёмного стекла, в малоосвещённых помещениях. В связи с этим я могу полностью утверждать следующее. Исходя из двух ситуаций, смерти от отравления фосфором и беспричинного пожара в дневное время, пожар — явно злой умысел.

Помощник делопроизводителя Фремов, применяя фосфор, и устроил пожар. При помощи этой хитрости и спрятал следы преступления, похитив чертежи. Он рассчитывал, что никто об этом не узнает, так как пожар уничтожил и всю остальную документацию, хранившуюся в специальной комнате. Чтобы у него было алиби, он решил заболеть. Может, и реально уже был болен или чувствовал себя плохо после отравления этим веществом. Возможно, он не до конца знал свойства этого материала. Этого сейчас мы не узнаем, он мёртв. Да это и неважно, главное выяснилось — каким образом произошло это происшествие. Зачем украдено тело Фремова, и в чем мотив действий, пояснить пока не могу. Надо разбираться!

— Так я и знал, что пожар — не случайность! Но зачем этому помощнику делопроизводителя делать поджог в комнате? Откуда у него фосфор? Что предполагаете предпринять, любезный Евграф Михайлович, для выяснения правды? — с волнением в голосе спросил Василий Николаевич.

— Какую роль в этом играет покойный служащий, где сейчас чертежи и зачем они ему, придётся выяснить. Для этого я предлагаю следующий план.

Во-первых, необходимо досконально обыскать дом Фремова. Сейчас там со вчерашней ночи по моей просьбе дежурит околичный надзиратель Оружейной слободы. Этим я займусь сам, немедленно после выхода от вас. Результаты обыска, если позволите, если таковые будут, доложу завтра к вечеру.

Во-вторых, надо отдать распоряжения по немедленному поиску тела Фремова. Труп был похищен именно в то время, когда Пётр Владимирович, находился в беспамятстве, то есть в течение примерно одного часа. Из этого следует, что, когда я преследовал одного злоумышленника, второй находился рядом. Он-то и ударил чем-то тяжёлым Петра Владимировича по голове. Возможно, где-то рядом была пролётка или легкая повозка, на которой вывезли тело.

Из всего этого следует, что их было не меньше трёх-четырёх человек, а это целая банда. Предлагаю для поиска тела привлечь учеников оружейной школы. Пусть обыщут лесные посадки, овраги, речки, болота, кладбища и уточнят по всем новым захоронениям. Я считаю, эту задачу можно поручить унтер-офицеру Кудинову. В ходе допроса я познакомился с ним, как мне показалось, он достаточно разумен. Кроме того, он мой сослуживец по Кавказу и турецкой войне, поэтому я ему доверяю.

Попросил бы, ваше высокопревосходительство, получить содействие у полицмейстера. Нам необходимо опросить местных жителей в Оружейной слободе, для этого привлечь местных полицейских. Может, кто-то из местных жителей что-то видел или слышал. Причину особо раскрывать необязательно, достаточно естественного и официального повода — смерти чиновника, помощника делопроизводителя.

Кроме этого, нужно решить вопрос с прокурором и судебными следователями, чтобы не давать огласке происшедшее.

В-третьих, чтобы понять мотивы совершения преступления, нам надо понять его жизнь. Поэтому я полагаю направить телеграмму в Тамбов, местному полицмейстеру. Попросим лично начальника сыскной части Струкова посодействовать в получении скорейшей информации по месту его прежнего жительства. Если Николай Никифорович поможет, информация завтра или послезавтра будет у нас телеграфом. Его родители работали у купца Лугинина на полотняной фабрике, там и похоронены. В городе Алексин он закончил трёхклассное училище, получив образование. Это я узнал из личного дела, хранящегося в канцелярии завода. Намереваюсь завтра выехать в Алексин, чтобы узнать про его жизнь до службы при заводе.

В-четвёртых, конечно, можно представить, что Фремов, как алхимик Хенниг Бранд — изобретатель, первооткрыватель фосфора в семнадцатом веке, изготовил фосфор из мочи. Собирая её, отстаивал и затем перегонял, но это маловероятно. Необходимо разобраться, где он достал фосфор? Если мы это узнаем, то подтвердим нашу версию или узнаем что-то новое об этом деле. Данный вопрос я хотел бы поручить Петру Владимировичу. Он попробует разобраться, кто торгует фосфором в Туле.

В-пятых, хочу отработать версию революционеров. Вы же знаете, что эти люди ни перед чем не остановятся ради достижения своей цели. Всё возможно, в том числе и продажа чертежей в Европу с целью получения финансовой выгоды. Сейчас у них в моду входят эксы — грабежи денег для нужд революции. Пулемёт — незаменимое оружие для грабежа, с таким оружием и на большие охранные команды нападать не страшно. Необходимо решить вопрос по предоставлению мне секретной информации по народовольческому движению в Тульской губернии. Без вашей договорённости с жандармским управлением меня к этим сведениям никто не допустит.

В-шестых, нельзя сбрасывать со счетов и всяких шпионов. Необходима информация об иностранных гражданах, находящихся на территории губернии. Это тоже можно узнать только у генерала Муратова, начальника жандармского управления. Я понимаю, что, конечно, версия звучит дико, где Тула, а где иностранные агенты? Но всякое быть может. Оказались же чертежи у вас на заводе, почему они не могут интересовать другие страны? Всем хочется иметь самое лучшее вооружение. Тем более, я думаю, завод не обходится без пристального внимания государств, конкурентов России. Вот в общем-то и всё, — заявил Тулин, доложив свои версии раскрытия преступления генералу Бестужеву.

— Да, заварилась каша, не расхлебать одной ложкой! Я вас внимательно послушал, всё одобряю! Сегодня же поговорю с прокурором и судебным следствием. Они нам позволят некоторое время заниматься этим делом в одиночку в целях сохранения тайны. А вот с Муратовым может быть загвоздка, — задумался генерал, — не обещаю, но попробую.

Бестужев встал, начал ходить по кабинету, продолжая свою речь в движении: «Я немедленно отдам все необходимые распоряжения. Спасибо, Евграф Михайлович! Вы и Пётр оправдываете мои надежды! Дай Бог, всё найдётся вовремя и без потерь. Но только одна просьба, будьте добры информировать меня ежедневно, а при вашем отсутствии пусть это делает Пётр. Он должен быть при вас постоянно и знать все ваши планы. Прошу обоих, будьте осторожны. Будем надеяться, что чертежи сохранены, и они в Туле.

— Как угодно, Василий Николаевич.

Оба чиновника, поклонившись, вышли. После выхода от генерала зашли в кабинет к Петру Владимировичу.

— Я вас попрошу, Пётр Владимирович, заняться поиском возможностей приобретения фосфора служащим Фремовым. Скорее всего, это возможно сделать со спичечной фабрики. На этих производствах из белого фосфора делают спички, нанося на щепу фосфор с клеем.

— Хорошо, готов это сделать. Подскажите, каким образом этого добиться, где узнать?

— В Туле такой фабрики нет. Но, скорее всего, есть представительство по продаже спичек. Для начала поднимите все газеты, почитайте. Поговорите со знающими людьми. Если что найдёте, определите список этих мест. Только без меня ничего не предпринимайте. Дождитесь моего прибытия после обыска места преступления. Как закончу, так подъеду на завод.

Перед выездом на обыск Евграф направил депешу Струкову с просьбой оказать помощь по выяснению личности Фремова. Затем выехал на заводской пролётке к месту обыска. Через час с небольшим был в нужном месте.

На скамье возле дома сидя спал околичный надзиратель. Услышав шаги, он живо встал и с испугу вытянулся во фронт.

— Кто-то появлялся возле дома, какие-либо подозрительные лица? — уточнил Тулин.

— Никак нет, ваше благородие. От дома ни на шаг не отходил. Глаз не сомкнул! — ответил надзиратель.

— Да, врать ты горазд! Видел я, что ты спал. Пойдём со мной, милейший, обыщем жилые помещения и постройки.

Надзиратель медленно и сконфуженно пошёл за ним. Войдя, Евграф приказал раздвинуть занавески. Убедившись, что света достаточно, осмотревшись, приступил к тщательному обыску. Обошёл каждую стену, нагнувшись, осмотрел каждый подоконник, заглянул в печь. Залез в подвал, там, используя свечи, внимательно осмотрел пространство. Осмотр пришлось сделать в полусогнутом состоянии, так как пространство между полом и землёй было небольшим. В ходе своего обыска особенного ничего не заметил.

Только у стены, которая выходила к огороду, имелся заделанный лаз. Для этого использовались кирпичи без раствора. Хозяева просто заложили его и всё. Возможно, лаз применялся для наполнения подвала овощами после уборки урожая. Но этим летом он точно не использовался. Стоял неприятный запах сырости, плесени и гниения, пауки всюду развесили паутину. Сыщик вылез наверх, отряхнулся и приступил к дальнейшему осмотру, внимательно перебрав весь скарб, находящийся в доме. Привлёк и надзирателя.

Сыщик сделал вывод, что помощник делопроизводителя жил несколько богаче, чем мог себе позволить. Упаковки от продуктов говорили о том, что он приобретает их в хороших лавках. Личная одежда была дорогой и качественной. Во всём доме Тулин не нашел ни одной тары из-под алкоголя, ни сигарет, ни других предметов, свойственных холостякам. Особо он остановился на странностях, замеченных им при первом посещении. В этом доме не было икон.

Фремов отмечался всеми, знавшими его, как глубоко верующий человек, постоянно посещавший церковь. Полочка для икон в переднем углу была, но икон не было. Вообще не было ни одной вещи для проведения обряда верующего. Однако в переднем углу на месте, где должны стоять иконы, было чисто прибрано. Евграф сделал вывод, что какие-то портреты или образа на полочке всё-таки были. По всей комнате был отчётливо виден овал или неровный круг на полу. Пол был сделан из добротных крепких и толстых досок, неокрашенных и местами почерневших от времени. Так вот, на этих досках явно были видны следы от хождения по кругу. Естественный цвет досок был нарушен по сравнению с остальным цветом пола.

На стенах имелись одинокие гвозди, на которых ничего не висело в данный момент. Но гвозди были не разбросаны по стенам, а расположены на одной линии, как будто на них висели какие-то предметы. Больше ничего примечательного не было.

Евграф решил пройти по своему ночному маршруту. Он дошёл до церкви, подошёл к месту, где упал, спасаясь от пуль. Постоял, внимательно всё осмотрел, затем последовал далее к месту, где в него стреляли. Там поднял две гильзы от револьвера системы Смит-Вессон. Примерно прикинул, откуда мог появиться второй преступник, и куда они потом делись оба. Для этого направился между крестов и могил вглубь кладбища.

Некоторое время ходил по тропинкам, собрался уже уйти, но вдруг заметил, что под кустами лежит какой-то свёрток. Взяв корявый сук от дерева, валяющийся недалеко от свёртка, распотрошил его. В свёртке были два больших женских платка и две большие длинные юбки, похожие на те, в которые были одеты ночные фигуры преступниц или преступников. Сыщик собрал свёрток и взял с собой, одежда могла пригодиться для опознания.

Возвращаясь назад к дому по тому же пути, которым шёл ночью, он задумался над всем происходящим: «Значит, преступники не женского пола. Их одежда — маскарад, и маскарад, заранее придуманный с целью похищения тела. Но зачем им тело? Какая-то тайна в этом есть. Кто им сказал, что я собираюсь к дому, где проживает Фремов? Об этом знал только один человек — Пётр. Который, кстати, и задержал меня покупкой револьвера и прогулкой почти на час. Как раз этого могло хватить, чтобы успеть к дому на час раньше них, если выехать одновременно. За это время вполне возможно изъять необходимые документы, а затем ждать подходящего момента, чтобы похитить тело. Нет тела, нет и дела, без него невозможно сделать анатомическое исследование причины смерти. Слова и выводы к делу не пришьёшь! Неужели Брежнёв — предатель? Не может быть, хотя в жизни бывают более странные вещи и совпадения. Надо будет понаблюдать!»

Убедившись в бесполезности дальнейшего осмотра, Тулин поблагодарил надзирателя и убыл на завод. Подъехав к правлению, вошёл в кабинет Петра. Хозяина кабинета не было, на столе лежали две подборки газет тульских «Губернских ведомостей».

Внимательно осмотрев оба собрания прессы, сыщик обратил внимание на объявление о продаже спичек оптом и в розницу представительством курской фабрики. Объявление было подчёркнуто. Евграф всё понял и быстро спустился вниз. В отличие от бесшабашного графа, рванувшего по адресу представительства и не понимающего степень реального риска, он риск осознавал.

«Ни один человек не захочет расстаться со своими тайнами, тем более, если они дурно пахнут и могут привести к бедам для него. Если мёртвые трупы пропадают и обстреливают представителя власти, то дело серьёзно. А если в этом представительстве продали фосфор Фремову, то за этим или стоит организованная группа, или этих свидетелей могут убрать, чтобы они не выдали заказчика, если только заказчик — не покойный Фремов. Ему уже всё равно», — подумал Евграф, спускаясь по лестнице правления завода.

Сыщик хотел выехать немедленно, но не получилось. Кучер кормил и поил лошадь. Кроме того, внизу, у входа в правление стоял, прислонившись к фонарному столбу, заложив ногу за ногу, вокзальный приятель Пашка. Евграф совсем забыл, что сам его пригласил, пообещав временную работу посыльным. Поторопив кучера, он подозвал к себе паренька.

— Здравствуй, Павел. Как твой промысел, даёт ли доход? Приближает тебя к тюрьме да к каторге?

— Здорово, дядя. Вольна баба в языке, а чёрт в бабьем кадыке. Ты, дядя, говори да не заговаривайся, за руку меня не ловил. Сам приглашал, обещал пособить с работой, я пришёл, а от тебя одни упрёки. Так!

— Ну-ну, не обижайся, я шутя. Времени у меня маловато здесь разговаривать, давай по дороге всё обсудим. Садись со мной, поехали по одному важному делу, — пригласил его Евграф.

Пашка с интересом оглядел «породистый» заводской экипаж и без колебаний запрыгнул на сиденье. Выехав от завода вместе с сыщиком, он некоторое время гордо посматривал на прохожих. Не забывая строить рожи таким же, как он сам, босякам, попадавшимся на пути. Но вскоре ему это наскучило. Кучер по просьбе Евграфа ехал быстро, покрикивая на обывателей, чтобы те не попали под лошадь.

— Ну что, дядя, нашли труп? — бесшабашно, с хитрецой спросил Пашка.

— А ты, чертёнок малый, откуда знаешь? — удивлённо спросил сыщик.

— Да есть добрые люди. Дядька Никанор, надзиратель зареченский, бабе своей рассказывал. Сын его Егорка — дружок мой, мне рассказал, как оно всё было. Как ночью легавые приехали и до утра сторожили на Безымянной улице один странный дом. Особо говорил, что какой-то дядька из полиции всё там обыскал и к церкви даже ходил. Дюже строгий. Да ты, дядя, не дрейфь, у нас тайны не выдают. Я смекнул, что ты это был, вот и решил навестить.

— Я и смотрю, что тайны не выдают! А ты что, живёшь там, в Заречье?

— Так и есть. Угадал, — ответил Павел.

Евграф ехал некоторое время молча, думая о своём. Только ему с Бестужевым кажется, что они секрет сохраняют, а получается, что слух пошёл уже по Оружейной слободе. Сегодня баба надзирателя знает, и сын её, да Пашка. Завтра и другие бабы да обыватели узнают. Вправду русские пословицы говорят: «Где сатана не осилит, да не сможет, там баба поможет. Где сатана не справится, туда бабу пошлёт!»

— Что молчишь? Удивил тебя? — спросил Павел.

— Ну а кто ещё владеет тайной, можешь узнать? Да и вообще собрать информацию по этому случаю, — спросил у паренька сыщик.

— Разведаю, так и быть. Я этого Фремова видел раньше, нелюдимый человечище. Да и люди к нему ходили какие-то странные, всё больше вечерами, поодиночке в доме собирались, дворами приходили. У нас думают, что ведьмуют-колдуют, наверное. Последить можно! — загорелся поручением Пашка.

— А что за люди? — уточнил сыщик.

— Да не знаю, не наши, не зареченские. По одежде тоже не поймёшь, кто такие. Но одеты все прилично, не рвань.

— Давай, если не в тягость. Да не бесплатно, заработанный ломоть всяко лучше ворованного каравая. Заплачу, если информация толк будет иметь, — решил привлечь Пашку к сбору сплетен и досужих разговоров Евграф, а вдруг что-то дельное появится.

— Хорошо! Сегодня похожу по слободе, может, что и узнаю, — ответил паренёк.

Держался он очень серьёзно, не по годам. Всем видом показывал, что он делает большое одолжение, несмотря на недостаток своего времени, что разрешает прокатить его в экипаже. Серьёзность его ещё более увеличилась, после того как сыщик дал ему поручение.

— И часто они приходили? — опять спросил сыщик.

— Кто? — переспросил Пашка, занятый осмотром улиц.

— Посетители этого Фремова? — уточнил сыщик.

— А, эти?! Да нет, раз в месяц. Не чаще.

Глава 12 Огненная печать. Кастрация

На окраине Тулы в старенькой избе с утра шла полным ходом подготовка к действиям огненного крещения. Макар Мишкин, новик, принятый в общину «белых голубей», ходил из угла в угол, не находя себе места от переживаний и волнений. Его то бросало в холод, и он дрожал всем телом, то в жар, и он покрывался потом. Трое братьев проводили подготовку, не обращая внимания на Макара.

Это были Фёдор, ближний помощник Кормчего и уставник «корабля», Егор, мастер огненного крещения, и ещё один, ранее Макару неведомый. Видно, на прошлом радении он отсутствовал. Ждали Кормчего для начала действия.

Посреди избы к одной из стен поставили большую скамью. Вскипятили воды в большом количестве, приготовили чистые полотенца. Выварили в особом настое из трав полоски материи, специально нарезанные для бинтования. Постелили свежую постель. На кухонном столе лежала холщовая сумка, видимо, с лекарственными мазями, снадобьями, инструментами и приспособлениями для огненного крещения.

Макар поглядывал на эту сумку с опаской. Уж больно страшно всё это действие. Жена с детишками находились в деревне, по договорённости должны были прибыть через неделю. По словам Егора, весь уход за новообращённым должен был осуществить именно тот, новый человек по имени Василий, которого и не знал ранее Макар. Был он задумчив и молчалив. В подготовке к огненному крещению особо не участвовал, был на подручных работах.

— Что, Василий, как дела в хозяйстве? — спросил Фёдор, лицемерно улыбнувшись.

— Ну-у-у-у-у, — ответил мужичок, кивнув головой, и простецки улыбнулся.

«Так он немой! А как же я разговаривать с ним буду?» — подумал Макар.

— Ну и молодец. Молчанье — золото! — заявил Егор, ухмыльнувшись, и продолжил приготовления.

«Несколько дней не сплю, как же тяжко. С того момента, когда был на радении, и не спится. Мысли одна страшнее другой, а вдруг я умру, когда огненное крещение пройду? Вдруг в страшных мучениях на тот свет отойду? Может, отказаться? Да как откажусь? Как? Все тайны узнал, всех в лицо увидел. Со многими познакомился. Деньги взял, половину потратил на одежду для жены и детей. На утварь всякую. Долги раздал. В избу вот заехал из глубокой деревни. Извозчиком уже почти как месяц работаю. Деньжата появились, так если пойдёт, то через год отдам деньги Кормчему за арендованную коляску и коня. И за избу расплачусь. Тогда все деньги в семье останутся. Кормчий обещал, что после первой печати ещё два рубля подарит.

Жена сказала: «Как хочешь, так и делай». Ей что, ей не надо принимать печать. А по-мужски, так можно будет ещё! Так что она ничего не потеряет, поэтому и не отговаривает. Хотя баба у него к плотским вожделениям и не охочая совсем. Желания у неё бывают раз в три месяца. Денег ей тоже хочется. Да она тоже готова, только после него. Кормчий сказал, что, если и баба огненное крещение примет, и детишки примут, тогда по пять рублей за каждого добавит. Если так, тогда он сразу и расплатится за коляску, коня и избу. Только жить начали в сытости и достатке. А вдруг умру? Тогда зачем эти деньги? Да почему я должен умирать? Вон на радениях сколько мужиков было, и на заводе работают, и свои мастерские держат. Все в достатке живут, не умерли же. Одного вчера на вокзале видел, тоже извозчик. Поклонились незаметно друг другу, чтобы никто не видел, подморгнули. Что же делать-то? Пойти коня, что ли, покормить? Может, работа от мыслей отвлечёт!» — думал Макар, не находя себе места от переживаний.

— Пойду на улицу, коня накормлю, — сказал громко новик, ни к кому конкретно не обращаясь, и вышел из избы.

— Ну-ка, Фёдор, быстро за ним. А то ещё сбежит, тогда Кормчий голову нам оторвёт, — сердито и отрывисто заявил Егор.

— Да ну, он же на радениях был, клятву дал. Не может быть такого, — весело ответил Фёдор.

— Ну, му! Не тебе учить меня, малец! Делай, что говорю. Бегом, — приказал Егор, доставая из холщовой сумки тонкий острый нож и приступая к его отточке.

Фёдор стремглав выбежал за Макаром. Выскочив на крыльцо, осмотрелся. Затем решительно направился к покосившейся конюшне. Войдя внутрь, он увидел Макара, тот плакал, приложив голову к коню, и ласково его поглаживал по морде. Фёдор осторожно подошёл, постоял молча, осматривая сгорбившегося Макара.

— Вот что, Макарушка, не терзай себя. Выбор сделан, видишь, я живу. У меня всё хорошо. И одёжка, и еда. Через год-другой сам купцом стану, не береди себе душу. Учителя-искупители всё видят. Они в чистоту тебя приглашают, зачем тебе грязь плотская. Не мучай свою душу! Пойдём в избу, дальше продолжим готовиться, — спокойно проговорил Фёдор.

Макар промолчал, взял сена охапку и бросил коню. Затем развернулся и направился молча в избу. Вошёл, тоскливо осмотрел присутствующих, глаза были красными, выдавали состояние новика. Видимо, изменения на лице заметил и Егор, продолжавший точить нож.

— Хватит, братик, переживать, успокойся. До тебя крещение принимали и после тебя примут. Знаешь, сколько я уже удесных близнят отсёк. Да штук двадцать! Все выжили и живут да добро наживают. Так и ты будешь жить, всё тебе в лучшем виде сделаю. У меня рука лёгкая. Смотри, какой нож, остроты особой, раз и всё. Видишь? — как будто услышав его мысли, заявил мастер.

— Угу, — ответил Макар.

— Мази и отвары имеются, через неделю всё заживёт. На-ка, выпей вот, сколько хочешь! Выпьешь, и полегчает. Как раз к прибытию Кормчего готов будешь. Да и мы уже почти готовы, — сказал, усмехаясь, Егор-мастер, передавая Макару бутыль с каким-то содержимым.

Макар взял из рук Егора бутыль, оплетённую лыком, и пригубил. Напиток был сладковатый. Постоял, прислушавшись к своим ощущениям, в голове зашумело, тревога начала пропадать. Он подошёл к малому столику, стоявшему в горнице, взял кружку и налил половину. Выпил и присел на лавку. Голова стала тяжёлой, захотелось спать. Тревога почти сошла, взамен наступило равнодушие.

— Как тебе настоечка, Макарушка? — спросил Фёдор с ехидной ухмылкой.

— Хороша! — сказал Макар и кивнул в знак поддержки своих слов.

— Ну, вот и хорошо! — засмеялся Егор-мастер, доставая из холщовой сумки обрубок какого-то металлического прутка, загнутого на пример кочерги, и показывая его Макару.

Макар посмотрел на кусок металла, налил ещё полкружки и залпом выпил. Ему было уже всё равно. Он даже и не стал думать, зачем этот пруток. Видимо, был нужен.

— Не спи, рановато ещё. И больше пока не пей, ты ещё не готов. Иди, мойся. На кухне всё готово. Потом Васька за тобой уберёт и протрёт. Вот тебе мыло, называется чёрное, аж из самого Петербурга. Невское стеариновое товарищество выпускает. Я думаю, что батюшка-Кормчий на подъезде, — заявил Егор, посмотрев на хорошие карманные медные часы, и передал Макару кусок мыла, вытащенный из холщовой сумки.

Макар встал, пошатываясь, прошёл за печь, отделявшую горницу от кухни. Там уже на полу лежала солома. Он встал на неё, разделся, в последний раз осмотрел свой низ. Взял кусок непонятного состава, понюхал. Затем попробовал на вкус, не понравилось. Облил себя водой и начал намыливаться. Раньше он мылся только золой, мыло для него было открытием.

«Вот какая жизнь наступает, мыло как у бар, ничего Кормчий для меня не жалеет, а я переживаю. Получу вечную лепость, удалю грех рождения с тела, и новая жизнь у меня начнётся. Сладкая и красивая, в купцы выйду, заживу богато, мясо каждый день буду есть», — подумал Макар, успокаиваясь под воздействием настойки.

Хорошенько помывшись, вытершись насухо, он надел длинную рубаху для радений и прошёл в горницу.

— Молодец, Макар, быть твоему счастью. Вот уже и Кормчий прибыл, грехи твои исправлять, — заявил Егор, выглянув в маленькое окошко.

Через несколько минут вошёл Кормчий. По-хозяйски, с порога, осмотрел горницу. Взглянул строго на всех четверых.

— Здравствуйте, братушки. Как у нас? Всё ли готово, милые? — уточнил он.

— Всё готово, батюшка. Всё готово, только вашего слова ждём, — поклонившись, ответил Фёдор.

— Вот и хорошо, милые. Ты готов, Макарушка, чистоту испытать? — уточнил Кормчий у новика, переходящего в разряд настоящих членов общины.

— Готов, — тихим голосом ответил Макар, сделав некоторую паузу.

— Тогда начнём. Повторяй, Макарушка, голубок белый, слова за мной. Скоро ты запрыгнешь на пегого коня, и скверна тебя уже не догонит. Эти слова передали тебе сами учителя-искупители, Селиванов и Шилов. Во сне мне, грешному, сегодня приснились они. Сам Кондратий Селиванов все свои имена назвал. Это знак тебе знаменитый, угоден ты ему. Сказывали они: «Передай Макарушке наши слова. Да пусть повторит их, и тогда озарят его чистота и истинная правда».

Кормчий торжественно встал посредине горницы, запрокинул голову вверх и начал громко и истерично выкрикивать слова из своего сна, прихлопывая в такт себе правой рукой по бедру: «Я, Кондратий, Андрей, Омушка, Иванушка Селиванов, как говорили люди и братья по вере, не тот на самом деле. На самом деле я Пётр III, над царями царь! А Алексашка Шилов — мой помощник ближний, князь Дашков. Мы говорим тебе, верный наш избранный, Макарушка. Ждём мы не дождёмся той поры-времечка, когда перебирать будем всех. Перебирать, отсеивать. Правильных в одну сторону, неправильных — в другую. И полетят белые голуби тучами. Все купцы-корабельщики, все кормчие-миллионщики, все чистые корабельные, с печатями на телесах, на пегих и белых конях поскачут. Завладею всеми престолами и всеми державами. Всеми коронами, что на земле грешной созданы. Все цари и власти мне поклонятся. Зазвонят они в большой колокол к великому прославлению. Верь нам и будешь с нами, а если нет — погибнешь без имени и счастья! Един учитель — только я, ваш искупитель!»

Макар Мишин непослушным от напитка языком выговаривал слова за Кормчим. Под конец он совсем запутался. В голове совсем помутилось. Перед его глазами вновь оказалась знакомая бутыль, предложенная Егором. Он взял её и отпил несколько глотков. Его зашатало, закружило. Егор и Фёдор, взяв под руки, посадили Макара на лавку. Он практически ничего уже не понимал и не слышал.

— Начинай, Егорушка, начинай, — тихо сказал Кормчий и отвернулся к окну.

Через несколько минут по комнате потянуло запахом жжёного человеческого мяса. Затем послышались шаги корабельных, относивших Макара на кровать. Они бережно его уложили, положив под голову подушку. Макар лежал молча, только грудь его вздымалась, и раздавались непонятные болезненные вскрики и бормотания. Вряд ли он произносил их в сознании, скорее всего, оно было затуманенным.

— Всё, батюшка. Всё закончено в лучшем виде, — сообщил Егор.

Кормчий повернулся к говорившему. Осмотрел избу. Фёдора, молчаливо стоящего возле Егора, и мужика Ваську, убиравшего корыто с кровью и отрезанной плотью. Помолчал, вздохнул и жёстко сказал: «Хорошо, Егор, спасибо тебе. Как всегда, молодец. Ты после нас уходи, если нужен будешь, то найду. Ты, Фёдор, со мной поезжай, дел у нас невпроворот. Васька, оставайся здесь, уход за Макаром обеспечишь. Смотри, если всё будет нормально, тогда жду тебя через неделю с хорошими вестями. Если что пойдёт не так, то как договаривались. Понял меня?»

Васька простецки улыбнулся. Достал короткий нож из-за сапога и показал Кормчему.

— Да, да! Правильно понял, — ответил тульский Кормчий и, подойдя к Егору и Ваське, вручил им по рублю.

— За работу! Пошли, Фёдор, дела у нас.

Старший общины развернулся и, не глядя на лежавшего на кровати Макара, вышел из избы. За ним последовал Фёдор. Подойдя к пролётке, на козлах которой находился один из корабельных братьев, тяжело сел в неё. Пригласил Фёдора, и тот присел рядом. Жестом руки Кормчий дал команду на движение. Видимо, сидящий на козлах знал желание хозяина, потому как тронулся в нужном направлении без лишних вопросов.

Тульский Кормчий ехал молча. Его воспоминания вернулись к прошлому. Вспомнил он, как сам подвергся огненному крещению.

«Жил в Моршанске Тамбовской губернии весёлый приказчик, радовался жизни. Был не богат, но умён, хитёр и смышлён. Народ обманывал на раз-два. С девками дружил, многих ласками привечал. У хлыстов часто бывал, во всех их радениях участвовал. У них один разврат в голове, а всё остальное напускное, никаких страданий. Он к ним попал неспроста, а желал с людишками познакомиться, через их общину к хорошей жизни прийти. Только вот присмотрелся к этому приказчику большой и богатый человек, купец второй гильдии Птицын. Уважаемый в обществе и у властей, меценат и благотворитель. Денег у него было в сто раз больше, чем у купцов первой гильдии, миллионщиков. Дальний родственник по отцу. Начал приглашать к себе, поить чаем, дальние разговоры заводить, обсуждать разные тайные дела.

Нравилось молодому приказчику такое внимание. Дальше — больше. К себе взял, первым среди помощников сделал. Большие деньги стал доверять, с собой в высокое общество брать, с богатыми и именитыми людьми знакомить. Потребовал, чтобы он с хлыстовством закончил.

Деньги и власть своё дело сделали. Ушло веселье, ушли компании и девки сельские, взамен пришли богатство, самодовольство и власть. Дальше — больше.

Однажды рассказал ему про корабли, поведал про «белых голубей». Убедил в своей правоте, а через неделю склонил вступить в тайное общество. Взамен предложил стать наследником огромной власти и богатств. Не удержался приказчик, принял огненное крещение и первую печать. Страшно, больно было, как будто бы вырвали живот, отделили его от тела. Кровь с ошмётками мяса лилась недели две. Боль утихала только под воздействием специальной настойки и то только во сне. В беспамятстве провёл несколько дней. Думал, что и не выживет. Выжил. Отныне много было денег и власти, корабли были везде. Где бы ни бывал, везде встречали братья-корабельщики. Всё, о чём мечтал приказчик, всё сбылось. Только взамен душу пришлось отдать и немного плоти.

Длилась такая жизнь лет пять. Занимался он уставными делами, ритуалами, сбережением чудесных вещей, доставшихся общине от отцов-искупителей, хранением запретных картин и письмён Селиванова и Шилова. Вроде бы всё было хорошо. Но прознали власти и начались допросы и обыски. Купца моршанского, несмотря на то что тот с властями свой в доску был, в каторгу сослали, так как прибыли жандармы аж из самой столицы, Санкт-Петербурга. Жуткие и неподкупные.

Общинный корабль разогнали, многих осудили. Ему, бывшему первому помощнику, уставнику общины, удалось сбежать с большими деньгами. Предчувствовал Птицын, что беда приближается. Заранее все деньги спрятал, его предупредил и направил с капиталами в Тулу. Удачно он сбежал, скрылся.

В Туле новый общинный корабль создал, нашёл последователей. Уроки из ошибок Птицына сделал. Так вот и сейчас, приказал Ваське наблюдать за вновь обращённым. Если выживет, пусть живёт. Если нет, тогда и его, и всю его семью под корень, чтобы не болтали лишнего. Жесток он, но по-другому нельзя. Если власти узнают, то светит ему каторга, несмотря на то что уважаемый человек в обществе, благотворитель и помощник обездоленным и нищим. Любую просьбу губернатора и властей тотчас исполняет, любые деньги жертвует. Правильно ли он тогда сделал, что променял счастье и мужское начало на богатство? Верно ли поступил?» — думал, сидя в коляске, тульский Кормчий.

— Что, батюшка? О чём задумался, закручинился, — перебил мысли Кормчего Фёдор.

Главный корабельный посмотрел на него, ничего не сказал.

Отвернулся и вновь задумался: «Вот дурак, перебил мои рассуждения. Всё правильно! Где плоть, а где деньги? Деньги позволяют мне жить так, как я хочу и желаю. А что плоть, минуты удовольствия и всё. В Москве я живу полной жизнью. Любые желания исполняются. Денег много, приумножил всё то, что дал Птицын, в десятки раз. Лавка купеческая так, для отвода глаз. Главный доход идет от незаконного промысла золотом, скупки драгоценных краденых вещей, незаконного производства и торговли водкой. Да и всякие извозчики, торговцы самоварами и прочая, прочая тоже деньги в „клюве“ приносят. Везде свои люди работают, общинные, корабельные. Они не продадут, не предадут, все связаны клятвой, общиной и единым делом. Хотя, как подумать. Вон, у Птицына то же самое было. И что? Предали и продали. Баба родная близкого корабельного брата взяла и предала, навлекла беду на общину. Да и с этим приказчиком, поставщиком товара, не всё хорошо, будь он неладен. В любой момент продать может. Он-то не из нашего круга. Надо Федьке поручить с ним разобраться, а в помощь пусть кого хочет возьмет. Хороших помощников, пока деньги есть, хватит. За деньги мать родную продадут. Нет, надо подумать, куда часть золотишка припрятать? Кому на хранение отдать? Конечно, часть-то я закопал в лесу. Место известно только Фёдору и мне самому. Фёдор — уставщик корабля и мой близкий человек. После меня он общину и возглавит. Хотя слаб, конечно, но другого пока нет. Но этого мало, надо ещё на чёрный день припрятать», — продолжал молча думать основатель общины.

— А что, Фёдор, давно не видел Фильку-хлыста? — уточнил Кормчий у помощника.

— Зачем вам, батюшка, этот грешник? Он же не знает правильного пути, в грязи обитает.

— Дурак ты, Федька. Учись жизни быстрее. У нас кроме хлыстов друзей-приятелей нет. Наше ученье из хлыстовщины вышло. Разве ты не помнишь, что искупитель Селиванов и искупитель Шилов из хлыстовской общины выросли? Кроме того, для властей они тоже враги, как и мы. А если враги, тогда нам приятели. Понял?

— Понял, батюшка, понял, — удивлённо ответил Фёдор.

— А если понял, то найди его. Договорись о встрече, поедем к нему сами. В тайный дом. Ночью, чтобы никто не прознал про нашу встречу.

Глава 13 Тульские «Губернские ведомости»

Оставшись один после отъезда Тулина на обыск, Пётр в первую очередь рассмотрел служебную переписку и подготовил её для доклада генералу. Отдал необходимые распоряжения для выполнения текущих поручений. Затем, освободившись от дел по должности, приказал принести подборку газет тульских «Губернских ведомостей» за прошедшие три месяца. Вызвал к себе унтер-офицера Кудинова для совета и отдачи поручения.

Через некоторое время принесли газеты, и Пётр начал их изучение, перелистывал страницу за страницей. В них было много интересного.

Имелись объявления о продаже самоиграющей гармони, предлагались новейшие средства от геморроя. Давались советы по развитию красивой женской груди. Описывались способы лечения триппера и прочих непопулярных болезней. Размещались предложения о продаже новых духов, мазей и мыла. Широко освещались объявления с предложениями о знакомствах и создании семьи.

Несмотря на поручение по поиску информации о фосфоре, Пётр не отказал себе в их изучении. Эти объявления его всегда забавили.

В одном из них было написано: «Поэт — неудержимый безумец. Мистический анархист, имеющий красивую оболочку, постоянно находящийся в бездне переживаний и волнений, призывает из необычных далей существования необычную нимфу. Ту которая дерзнёт с ним рука об руку, душа к душе пройти житейский путь. Познать и радости, и горести. Ту, которая отрицает спокойную жизнь. Предложение исключительно серьёзно. Москва. Редакция „Брачной газеты“. Предъявителю почтовой квитанции №666».

«Какие только дурни не публикуются! А ведь найдётся для него какое-то чудо, такое же, как он сам», — подумал Пётр.

Следующие были ещё забавнее. В одном из них говорилось: «Предлагаю иметь меня своим мужем. Красота, молодость при мне, однако нужны средства, не менее ста пятидесяти тысяч для создания счастливой семьи. Кто захочет создать положение, безразлично. Барышня, вдова ли — всё равно! Возраст значения не имеет, только хотелось бы наличие вкуса. Москва 5-е почтовое отделение. Предъявителю пятирублёвого билета с номером 758333».

Во втором было следующее: «Родители, весьма обеспеченные люди, ищут своему сыну хорошую жену. Приданое обязательно. Сам он занимает важное общественное положение. Свои средства имеет. Окликнувшиеся не пожалеют. Прошу писать правдиво и честно о нынешнем вашем положении. Прошлого писать не надобно. Вначале знакомство с родителями. Москва, 7-е почтовое отделение. Предъявителю квитанции с номером 358633».

«Вот молодцы! Один себя продаёт, второй жену, как кобылу, покупает», — подумал Пётр и продолжил чтение, но уже коммерческих объявлений.

Их было много, однако предложений по продаже спичек не встречалось. В дверь, постучавшись, вошел унтер-офицер, Пётр оторвался от подшивки газет.

— Прибыл по вашему приказу, ваше благородие, — доложил Кудинов, с удивлением посмотрев на забинтованную голову Брежнёва.

— Уважаемый Павел Фёдорович, рад вас видеть! Присядьте и внимательно слушайте.

— Слушаю, вашбродь, — ответил унтер-офицер и присел на стул напротив Брежнёва.

— То, что я сейчас расскажу, является секретом. Вам запрещено эту тайну рассказывать кому бы то ни было. Имейте в виду, что разглашение влечёт собой последствия, вплоть до каторги. Об этой информации знает только ограниченный круг лиц, теперь будете знать и вы. Поняли?

— Всё понял. Служили и служим, порядок знаем.

— Хорошо, если так. У нас произошло непонятное происшествие, вчера вечером умер в своем доме чиновник Иван Фремов, а его труп пропал! Мы с Евграфом Михайловичем там были. В него стреляли, меня ударили по голове, последствия удара, как видите, налицо.

Унтер-офицер широко раскрыл глаза, но ничего не сказал. Только покачал головой.

— Кстати, а вы знали Фремова? — спросил Пётр.

— Да, знал немного. Но лично с ним отношений не поддерживал. Да и какие у нас отношения могут быть, я человек служивый, а он бумажный. Он особняком вёл себя, ни с кем особых отношений или какой дружбы не поддерживал. Но человек был строгий, на работу всегда прибывал раньше срока, уходил позже. Всегда был опрятен.

— О нём все в целом положительно отзываются. Вы не первый, — ответил Брежнёв.

— Странно, очень странно, кому нужен его труп? — удивился Кудинов.

— Была бы плоть, а грех найдется! Вы теперь знаете ровно столько, сколько полагается, и этого достаточно. Так вот, уважаемый, возьмите учеников оружейных мастеров третьего класса, определите по командам, назначьте старших. Пусть обыщут лесные посадки, овраги, речки и болота в данной местности. Осмотрят кладбища, уточнят у сторожей по всем новым захоронениям. Да не просто опросят, пусть сами убедятся, когда захоронения сделаны. Для этого надо посмотреть учётные книги, и завтра вечером мне доложите о результатах.

— Так точно, ваше благородие, будет сделано. Не сомневайтесь, всё в лучшем виде проверим, — ответил Кудинов с блеском в глазах.

— Что, засиделись без дела, хоть чем-то заняться дельным, военным? Я вас понимаю, Павел Фёдорович. Кстати, мои распоряжения согласованы с начальником школы генералом Страховым. Вам выделят двадцать учеников школы оружейников, объяснять истинную цель поисков им необязательно. Вы поняли?

— Конечно, понял, что тут не понять, — теперь уже с некоторой обидой ответил унтер-офицер.

— Кстати, Павел Фёдорович, не знаете, где у нас в Туле спички оптом можно приобрести?

Унтер-офицер вначале задумался, его лицо приобрело строгое, задумчивое выражение.

— Нет, не припомню, я сам спички не покупаю, не курю, а витрин не замечал. Если вспомню или узнаю, то сообщу. Разрешите убыть на поиски? — ответил Кудинов.

— Да, конечно, идите, Павел Фёдорович. Желаю удачи и жду с докладом.

Оставшись опять один, Пётр продолжал листать газеты тульских «Губернских ведомостей». Нужного ему объявления не находилось. Просмотрев ещё раз всю подборку, он вдруг понял, что в ней недоставало трёх номеров газеты.

Собраний газет в правлении было два. Первое было у него, а второе находилось в приёмной начальника оружейного завода. Он немедленно приказал принесть ему вторую подборку газет. Перелистав её, Пётр нашел недостающие экземпляры, а в них и нужное объявление: «Спичечная фабрика купца Титова, Курская губерния. Впервые открывает представительство в Тульской губернии по адресу: Петровская улица, дом пятнадцать. Склады возле железнодорожного вокзала. Представительство предлагает товар не только партией, но для коммерции поштучно, не меньше дюжины: самоварные, охотничьи спички, подарочные спички в бумажных и жестяных коробках, салонные спички, спички для дам и кавалеров, серебряные спичечницы».

Несмотря на запрет Евграфа, Пётр загорелся идеей лично выехать и переговорить с приказчиком этой оптовой лавки по поводу торговли фосфором. Но обещание, данное им Тулину, ждать сыщика с обыска его сдержало. Некоторое время Пётр продолжал читать газеты, развлекаясь их содержанием. Однако ожидание и вынужденное безделье начали утомлять, и он решил выполнить данную розыскную задачу сам.

Брежнёв пристегнул под костюм вновь приобретённый револьвер, снял повязку с головы, надел головной убор и вышел из здания правления. Затем остановил первого попавшегося извозчика направился на Петровскую улицу к дому под номером пятнадцать. Не доезжая за три дома до нужного строения, Пётр вышел. Осмотрелся по сторонам и расплатился с извозчиком. Экипаж держать не стал, не хотелось переплачивать, да и не знал, сколько времени пробудет в представительстве. Ещё раз осмотрев улицу и не заметив ничего подозрительного, направился по адресу.

Улица Петровская, названная по Петровской горе и храму Петра и Павла, была вымощена булыжником, но отличалась простой архитектурой. Здесь в большинстве своём селились мещане, причём не самые богатые. Магазинов и коммерции практически не было.

По дороге Брежнёв думал, как построить разговор? Какую манеру взять, для того чтобы приказчик сразу понял, с кем дело имеет? Решил говорить строго и твердо. Если разговор получаться не будет, немного прижать возможностью вызова в полицейский участок.

В это же время Тулин вместе с пареньком из зареченской слободы следовал на ту же улицу Петровскую, к тому же дому, в который направился Пётр Брежнёв.

Сыщик подъехал прямиком к нужному дому на один час позже Петра Владимировича, остановил экипаж и осмотрелся по сторонам. Экипажа графа Бобринского-Брежнёва не было, Евграф вышел и направился ко входу в представительство.

— Жди меня здесь, я скоро вернусь. Потом договорим, — сказал он Павлу, оставшемуся в экипаже.

Тот скорчил недовольное лицо, но спорить не стал. Видимо, его забавляли эта тайная поездка и хороший казённый экипаж. Паренёк решил от скуки поучаствовать в неизвестных событиях, разворачивающихся на его глазах.

Само представительство располагалось в небольшом двухэтажном доме. На первом этаже размещались склады, а на втором — правление.

Сыщик вначале направился к складам. Подойдя к ним, вошёл в широкие распахнутые ворота и оказался в просторном помещении со стеллажами по стенам. Внутри работали два рабочих, раскладывая на полки недавно привезённый товар.

— А где хозяин? — спросил он, подойдя к ним.

Один из них, самый разговорчивый, показал указательным пальцем правой руки на потолок.

— Наверху. На втором этаже, как положено хозяевам, коммерческие планы обдумывают!

Евграф повернулся к выходу из складов, намереваясь подняться на второй этаж, и вдруг именно оттуда раздались синхронные револьверные выстрелы. Сыщик, достав револьвер, бросился к выходу, затем вбежал по лестнице на второй этаж. Осторожно спрятавшись за косяк, заглянул в приоткрытую дверь.

Пётр стоял с револьвером в руке, в пяти метрах от него лежали, раскинув руки, два трупа. Возле правой руки одного из них, по-видимому, застреленного графом, валялся револьвер. Около второго, с ножом в груди, валялись часы на цепочке, деньги и какие-то коммерческие документы. Евграф быстро, но соблюдая меры предосторожности, вошёл внутрь, держа оружие двумя руками перед собой.

— Что случилось? — спросил он у графа.

Смертельно бледный Пётр показал кивком головы на трупы, со вздохом хрипло ответил: «С ножом в сердце, в углу, видимо, старший приказчик. Второй, полагаю, убийца».

— Что здесь произошло, кто стрелял? — уточнил сыщик.

— Если бы не успел выстрелить чуть быстрее, чуть раньше, чем один из них, то лежал бы здесь я. Этот неизвестный почти одновременно со мной выстрелил. Повезло, на немного я его опередил, — объяснился граф.

— Слава Богу! Действительно, повезло. Я же просил подождать, пока вернусь. Такие ошибки к смерти могут привести! Кто эти убитые люди? — спросил сыщик, подозвав к себе двух рабочих, прибежавших на звук выстрела и боязливо стоящих в дверях.

— Это наш старший приказчик из Курска, представительство держит. Спичками да прочим торгует. Вернее, торговал, прости меня Господи, от купца Титова человек. Второго не знаем, приходил два или три раза к хозяину, — высказался всё тот же говорливый рабочий.

— Надо осмотреть дом. Я верхнюю часть, а вы, граф, нижнюю и склады, может, что-то подозрительное найдёте или заметите, — поставил задачу Евграф.

Первым делом сыщик тщательно осмотрел труп одного из убитых, постарался запомнить приметы.

Правую щеку убийцы пересекал большой шрам от уха до подбородка. На левой руке не было указательного пальца. Возле него он обнаружил скомканное письмо, частично измазанное в крови.

Сыщик поднял его, расправил, и прочёл:

«Доброго здравия вам, ваше степенство Леонид Николаич! Надеюсь я, что дела ваши идут успешно, семья в достатке, во всём сопровождает вас удача. Письмо ваше получил. Из письма видно, что обеспокоены вы коммерцией в Туле. Дела по представительству нашему хороши. О чём вам с глубоким уважением сообщаю. Торговля идет прибыльно, самоварные спички скупают хорошо, так как в губернии своей фабрики нет, как вам известно. Расчёт торговый, ваше степенство, был умный. В основном берут в мелочные магазины и торговцы-лоточники. Подарочные спички в бумажных и жестяных коробках пока успехом не пользуются, больше охотничьи спички в цене. Спички для дам и кавалеров не берут вовсе, Тула — город провинциальный, товару этому примененья нет. Спрос на спичечницы в серебре, продал дюжину. Пока товару на месяц хватит, дальше сообщу. Неделю назад пришли ко мне двое местных, взяли почти два фунта фосфора-сырца, заплатили очень хорошо, обещали ещё прикупить. Да душа моя неспокойна, больно один страшен, лицо в порезах, пальца нет, не иначе как „иван“ какой, может, дела какие обделывает, боязно мне, Леонид Николаич, вот и решил сообщить. Второй с виду вроде нормальный, но он не говаривал совсем, на вид немой, наверное. Вы человек степенный, опыт у вас, ваше степенство, большой. Жду подсказки. Кланяюсь вам. Остаюсь жив и здоров, чего и вам и семье вашей желаю. Поклон супруженьке и деткам вашим. Верный вам — Иван Р.».

«Всё понятно! Уважительный приказчик пишет хозяину, как и положено, с почтением. Беспокоится о своих опасных знакомствах, но выгода превыше страха, вот и привела к смерти. Отсюда вывод — значит, фосфор приобретали двое. Иван Фремов, которого нарекли немым, и человек со шрамами, убитый графом. Фамилия и род занятий пока неизвестны», — подумал сыщик.

Ещё раз осмотрелся, убедившись, что ничего не забыл, спустился вниз и попросил Петра рассказать подробности.

Пётр устало поделился произошедшим: «Получилось так. Когда я подъехал, то вышел из экипажа за три дома до нужного. К рабочим на склад не стал заходить, а сразу поднялся в представительство. На двери имелась табличка о закрытии, внимания я на неё не обратил. Это меня, наверное, и спасло. Убийца не ожидал увидеть посетителя, то есть меня. Хозяин, наверное, сам перевернул табличку стороной „Закрыто“, чтобы побеседовать со старым знакомым без свидетелей. Услышав, как открывается дверь, убийца развернулся и достал револьвер. Увидев меня, испугался и решил стрелять, но стрелять ему было неудобно. Он стоял на одном колене и обыскивал карманы убитого. Потом он развернулся, выстрелил в моём направлении, слава Богу, промахнулся. Я, конечно, ответил. Может, и надо было вначале как-то попытаться обезвредить убийцу и взять живым, но не получилось. Всё быстро произошло, не до раздумий было».

— Понятно, а с осмотром складов что? — уточнил Евграф.

— Всё, как обычно, товары. Рабочие подтверждают, что это человек — гость частый. Приказчик с ним дела какие-то имел, но очень его опасался, — ответил Пётр.

Поговорив ещё некоторое время, уточнив детали случившегося события, сыщик подумал: «Ну вот, и ещё двух свидетелей нет, и опять рядом граф?»

— Пойдемте, Пётр Владимирович, к экипажу. Вызовем городового, надо всё произошедшее объяснить полиции, — заявил сыщик вслух.

Спустились к экипажу, сыщик обратил внимание, что экипаж стоял, а паренька не было. Кучер, не ожидая вопроса, пояснил: «Как только прозвучали выстрелы, я побежал на поиски дворника. Хотел, чтобы он городового вызывал. Малец был на месте, а когда вернулся — его уже не было. Наверное, не дожидаясь вас, убежал от испугу».

«Испугался Пашка, вот и сбежал, может, оно и к лучшему. Мало ли что могло произойти?» — подумал сыщик.

Прибыл вызванный городовой. Тулин, предъявив документы, поручил ему все остальные действия по осмотру места происшествия. Попросил назавтра предоставить всю информацию по убийце, если она имеется в картотеке.

Петру пришлось заверить городового, что это была самооборона. Однако полицейский все данные по Брежнёву тщательно записал. Ещё раз попросил документ у Евграфа, долго его рассматривал, видно, что-то запоминал. Затем, приступил к опросу свидетелей и другим действиям согласно своей инструкции.

«Надо будет завтра нанести визит вежливости в жандармское управление к генералу Муратову, без этого никак. Уже три трупа, везде отдаю указания местной полиции совершенно незаконно. Скорее всего, это уже известно городскому полицмейстеру и Муратову. Кроме того, надо бы поговорить о местных народовольческих обществах и возможных иностранцах, проживающих в городе или находящихся проездом. Да и уточнить как-то невзначай по личности графа Бобринского-Брежнёва. Обязательно телеграфировать начальнику сыскной части, чтобы он подтвердил мои полномочия, не раскрывая причин. Как же плохо, что ещё нет телефонов в Туле.

В Москве и Санкт-Петербурге, Одессе, в Варшаве телефоны уже появились с этого года. Можно было решать вопросы быстро, не бегая от одного присутственного места до другого.

Но вслух он сказал другое: «Поедемте, граф, к генералу, доложим плачевные результаты сегодняшнего дня!»

— Кому плачевные, а кому и нет. У меня до сих пор холод по спине расходится! Ещё предстоит разобраться, зачем он убил приказчика, — парировал Пётр.

— Вполне ясно. Вот почитайте. Надо личность этого стрелка узнать, он может ко многим привести, — с этими словами Тулин передал ему найденное письмо.

Доложив Бестужеву суть произошедшего, оставили его в глубоком раздумье. Дело приобретало скверный оборот, за два дня три трупа. Ни одного хотя бы маленького результата по обнаружению чертежей или свидетелей. Все следы глубоко запрятаны. Можно только догадываться, что этот неизвестный убийца приобрел у приказчика фосфор. Затем убил его, чтобы тот не выдал тайну.

В ходе разговора с генералом у Брежнёва возник тот же вопрос, который возникал ранее и у Евграфа. Как их враг, некий «некто», умудряется их опережать? Откуда у него информация? Возможно, что этот «некто» не один, возможно, это целая группа. Сыщик попросил генерала устроить ему завтра утренний приём у начальника жандармского управления генерала-майора Муратова Александра Ивановича.

— Вот что, Евграф Михайлович, чтобы долго не судить и рядить, не обмениваться курьерами с Муратовым, мы поедем к нему вместе с вами. Прибудем с раннего утра, пока у него не возникли какие-либо незапланированные дела. Он очень положительный человек, мой хороший приятель! Думаю, примет нас сразу и всё, что нам надо, расскажет. Вы согласны?

Нельзя сказать, что Евграф был рад предложению. Но генералу он ответил, что это было бы отлично, подобный ход устранит многие канцелярские проволочки. На том и порешили. Сыщик решил изменить ранее намеченные планы, отменить поездку в Алексин, генерал Муратов с его информацией был важнее.

Петру по-прежнему было поручено заняться продолжением розыска трупа Ивана Фремова. Дополнительно — уточнением сведений по убийце приказчика в спичечном представительстве. Определившись по делам на предстоящий день, сыщик решил ехать на квартиру, отдохнуть и выспаться.

Пётр Владимирович посмотрел на него внимательно, в некотором раздумье. Вдруг предложил: «Знаете, уважаемый Евграф Михайлович, а поедемте ко мне домой, выпьем с вами „Ерофеича“».

— Предложение, конечно, заманчивое, но удобно ли это, — ответил сыщик.

— Последние три дня уж очень тяжелы, считаю, что мы с вами имеем полное право немного расслабиться. Поужинаем у меня, на Пятницкой.

— А что за «Ерофеич»? Только не говорите, что это именно та настойка, которая названа по имени фельдшера кадетского корпуса, если не ошибаюсь, Владимира Ерофеича Воронова. Так ли это? — спросил Тулин.

— Именно так. История этой великой настойки гласит, что в 1769 году благодаря этой живой воде поднялся на ноги и вылечился от длительной болезни граф Александр Орлов. Младший брат Григория Григорьевича Орлова, фаворита императрицы Екатерины Второй. Делаю её я сам по только мне известному рецепту.

— Ну не скажете же, что вам известен тот старинный рецепт Орловых? Она, конечно, популярна в обеих столицах, но старый состав утерян, об этом все знают.

— Когда попробуете, посмотрите разницу. Если воду в ступе толочь, вода и получится, едем! — серьёзно заявил Брежнёв.

— Ну, тогда я готов, следуем на Пятницкую. Повод есть, ваше второе рождение!

Продолжение романа во второй части…

 Титулярный советник — гражданский административный чин, соответствовавший армейскому званию штабс-капитана пехоты или кавалерии.

 «Скопческие духовные песни и нечто из богослужений скопцев в России» Лейпциг: Э. Л. Каспрович, 1879, с.15—17.

 Афанасьева девка — девушка, которая абсолютно никому и никогда не может отказать в интимной близости. Непристойность девятнадцатого века.

 Действительный статский советник — гражданский чин 4-го класса «Табели о рангах». Соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала во флоте.

 «Скопческие духовные песни и нечто из богослужений скопцев в России» Лейпциг: Э. Л. Каспрович, 1879, с.40