Оглавление

Хрум-хрум-хрум — поскрипывал свежий снежок.

В середине декабря в средней полосе обычно уже лежит толстый слой снега. Декабрь 1908 года не стал исключением. Снег лег хоть и не очень глубоким слоем, но уже укрыл землю, не оставив темных пятен. Надоевшая картина осенней распутицы была скрыта, мохнатые ели и корабельные сосны в рязанских лесах выглядели более нарядными в зимнем уборе.

Однако двум фигурам, притаившимся за кустами у дороги, было не до зимних красот. Во-первых, они по натуре не были эстетами. Что летом, что зимой, что нарядной осенью и даже романтичной весной им дела не было до красот родных мест (о других местах они и слыхивать не слыхивали, далее родной Рязанской губернии бывать не доводилось). Во-вторых, обе фигуры изрядно промерзли и устали. Оказаться ночью зимой в лесу — не приведи Господи для любого!

Холод пробирал до костей, оба устали, попытки присесть на поваленное дерево не давали отдыха уставшим ногам, так как мороз начинал хватать еще сильнее. Приходилось топтаться на месте, похлопывая себя по плечам и бедрам, а временами даже пускаться вприсядку, чтобы согреться. Однако мерзнуть фигуры заставляла не какая-то злая сила, а страсть к наживе. Оба были уже опытными налетчиками. Они совершили уже не один грабеж. И сейчас они ожидали, не появится ли какой-то запоздалый путник. Желательно купеческого звания.

Рядом город Касимов. Город древний и, самое главное — успешно развивающийся. В нем немало состоятельных предпринимателей и купцов. Понастроили на Набережной себе особняков таких, что в столичном городе местная публика позавидовала бы. Вот пусть и поделятся с двумя замершими заблудшими душами толикой своих богатств. Кошелек купца даже второй, да нет, можно и третьей гильдии[1] сейчас бы пришелся впору. Хватило бы на все: и на обед из нескольких блюд с водочкой в хорошем ресторане, и на обновки.

Внезапно один из грабителей напрягся: вдалеке послышался звон колокольчика. В этом звоне он услышал все свои желания — запотевший графинчик с водочкой, наваристую солянку, новую шубу. Обе фигуры собрались, крепче сжали в руках орудия грабежа — охотничье ружье и небольшой топорик — и двинулись навстречу приближающейся карете.

***

Судебный следователь Рязанского окружного суда по Касимовскому уезду Рязанской губернии Петр Андреевич Железманов зиму любил не особо. Правда, как человек художественного склада, увлекающийся живописью, он умел видеть красоту каждого времени года, и вид заснеженного леса, припорошенных снегом елок вызывал у него восхищение. Прошлой зимой он даже написал несколько акварельных этюдов с зимним сюжетом. Как следователь он ценил зиму еще за одно качество: на снегу оставались четкие следы, что позволяло значительно облегчить процесс восстановления картины происшествия. С другой стороны, в контексте той же следственной работы у него к зиме были свои претензии: проводить осмотр места происшествия на морозе — не сахар. Тут не до красот зимней природы. Летом, даже в жару, работать легче. А уж если вспомнить про летние забавы: купание в Оке, походы за грибами, то зима вообще начинала казаться остановкой жизненного дыхания. Правда, такие пессимистичные мысли овладевали молодым человеком только изредка. В силу своего возраста он в жизни видел больше светлого, чем темного.

Он жил в Касимове уже больше года. Его назначали на эту должность летом 1907 года после участия в раскрытии очень запутанного и сложного дела[2]. Когда он ехал к новому месту службу на палубе небольшого пароходика, его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, повод для радости очевиден: повышение по службе, повышение жалования и в принципе достижение той должности, о которой мечтал. Теперь и деньги можно будет матушке посылать. С другой стороны, впереди была полная неизвестность. В Рязани он уже успел обрасти кругом знакомых, у него появился настоящий друг — следователь Иван Васильевич Зазнаев. В Касимове надо начинать все снова: обвыкаться на новом месте, осваиваться в новом круге людей.

В глубине душе новоиспеченного следователя беспокоила и совсем простая мысль: а что собой представляет Касимов? Вдруг это совсем глушь, в которой ничего кроме серости и тоски нет? Конечно, Железманов хорошо давал себе отчет, что служба глубоко в провинции — обязательный этап служебной карьеры чиновника судебного ведомства. Но все же каждому хотелось быть поближе к научным, культурным центрам. Однако, когда перед всеми пассажирами пароходика открылась панорама Касимова, у Железманова на душе потеплело.

В вечерних косо падающих солнечных лучах город, стоящий на высоком холме, представлял изумительную картину: на фоне голубого неба с клочковатыми облаками среди буйной зелени выглядывали крыши особняков, многочисленные купала храмов и колоколен. Уже потом в городе молодой человек услышал, как охарактеризовал Касимов наследник престола, будущий царь-реформатор Александр, когда приезжал сюда в 1837 году: «Со стороны Мурома Касимов — деревня, со стороны Оки — губернский город».

На пристани мальчишки предлагали желающим купить улов (у кого-то была даже стерлядь), а извозчики услужливо были готовы отвезти в гостиницу. По дороге Петр Андреевич невольно залюбовался городом: главную площадь, Соборную, украшали весьма примечательные храмы — Вознесенский собор, Успенская церковь — и достаточно изящные торговые ряды. Главная улица (тоже Соборная) по числу выдающихся в архитектурном плане зданий вообще может конкурировать с главными улицами губернского города. Многие особняки производили впечатление даже на знатоков архитектуры. Чего один дом Алянчикова на площади стоит: как белоснежный трехпалубный корабль он был заметен издалека. Дом Салазкиных на Соборной и здание технического училища улице вообще могли украсить и столичный город. Словом, Зазнаев не ошибся, когда провожал друга на новое место службы и говорил, что город ему как любителю живописи понравится: многочисленные храмы создавали потрясающую панораму, а уж какой вид отрывался с высокого берега!

Скоро Железманов обвыкся и привык к новому месту жительства. «Конечно, это не Москва, — рассуждал он, — всего семь площадей и двадцать девять улиц, театра в помине нет, но дырой назвать этот город тоже нельзя. Интересная архитектура, много учебных заведений. Две больницы, несколько предприятий. Даже магазины с претензией на шик есть, и с мольбертом есть куда выйти».

Петр снял небольшую квартирку у местной жительницы на улице Малая Мещанская (почти в самом центре города), недалеко от служебного кабинета, который помещался в здании мировых установлений на Соборной площади. Квартира была небольшая, всего две жилых комнаты (не считая комнаты прислуги). Первая — та, которая выходила окнами на улицу, — выполняла роль гостиной и столовой одновременно: в центре стоял большой круглый стол, в одном углу примостился старый кожаный диван, в другом — комод из резного дерева с рядом красивых тарелок. Другая комната (ее окна выходили во двор) была отведена под спальню и кабинет. Там расположилась кровать, у окна стоял письменный стол, а в углу нашлось место для книжного шкафа и еще для одного небольшого кожаного диванчика, на котором было так удобно читать газеты и думать о разных вещах.

Хозяйка квартиры помогла найти расторопную служанку — пожилую крестьянку Прасковью. Прасковья — женщина с виду суровая, часто бурчала даже по небольшим поводам, но дело свое знала, ловко наладила быт молодого служителя закона. Вскоре у Петра появился и компаньон по жилью. Однажды, возвращаясь домой, он застал у порога дома огненно-рыжего кота. Было видно, что котик еще совсем молоденький и не боялся людей. Он вполне дружелюбно потерся об ноги, что-то рассказывая при этом.

— Ну, что ты мне хочешь сказать? — поднял зверя на руки следователь. — Ты чей?

Кот на этот вопрос не ответил, но всем видом показывал, что не прочь подружиться с молодым человеком.

— Ну ладно, заходи, гостем будешь, — Железманов очень любил кошек. Они всегда были в доме его матери, но он этой своей склонности стеснялся. Она казалась ему несерьезной, чем-то женской. Даже рассказ одного университетского приятеля, что всесильный кардинал Ришелье тоже обожал кошек, не убавил в нем этой стеснительности.

Кот резво вбежал на второй этаж и начал осваиваться в квартире, там ему понравилось. Он решительно улегся на диван, демонстрируя свое намерение здесь поселиться. Впрочем, хозяин не возражал. Все веселей будет. Да и мышей кому-то надо контролировать. Кот получил кличку Тимофей и право валяться не только на диване, но и даже на письменном столе хозяина. Как и все коты, он был чрезвычайно чувствителен к настроениям людей и легко вычислял, кем можно манипулировать, а от кого держаться подальше. Железманов относился к первой категории, а вот Прасковья скорее ко второй. Она долго бурчала по поводу нового жильца, и только аргумент по поводу растущего мышиного поголовья ее урезонил.

— Только пусть попробует их не ловит, — пригрозила она.

Зато между Железмановым и котом установилось полное взаимопонимание. Зверь оказался достаточно своенравным животным, к своему хозяину относился одновременно покровительственно и снисходительно. С одной стороны, он считал этого двуногого (именно так Тимофей определял всех принадлежащих к роду человеческому) малоприспособленным к жизни (надо же, даже не умеет ловить мышей!), с другой стороны, с ним было так уютно мурлыкать вечером у печки. Кот очень ценил и большую кровать хозяина, и вкусную ветчину, которой двуногий охотно делился с рыжим другом, и высокую спинку дивана, откуда было удобно наблюдать за происходящим в комнате и даже на улице. Но в то же время Тимофей был хорошим товарищем: он четко улавливал состояние Петра Андреевича, и когда тому было плохо, терпеливо выполнял роль психотерапевта — садился на колени, терся широким рыжим лбом о руки, пел песенку.

Сегодня, 21 ноября 1908 года, у Железманова настроение было слегка ностальгическое, но в то же время и несколько приподнятое. Причиной было письмо, полученное из Рязани от своего друга следователя Рязанского окружного суда Ивана Васильевича Зазнаева. Именно Зазнаев стал первым наставником Петра, когда тот служил в Рязани в должности кандидата на судебные должности. Иван Васильевич сообщал, что дела его не просто нормальные, а даже отличные. За успешное расследование одного дела его ждало повышение: перевод на должность следователя по особо важным делам по Рязанской губернии. Это и больший престиж, и более высокое жалование.

Хотя была и обратная сторона: следователь по особо важным делам расследовал дела на территории всего округа окружного суда, то есть Рязанской губернии, а это значит, что разъездов станет больше. Была в письме друга еще одна потрясающая новость: Зазнаев собрался жениться. Его избранница — мещанская девица, дочь местного чиновника Ольга Лисина была девушкой милой, образованной и в тоже время домовитой. Летом на даче ухитрялась делить время между варкой варенья, которое, кстати, выходило у нее изумительно, и чтением новых книг. Причем барышню привлекали не только любовные романы, но книги более серьезные: она с удовольствием читала историческую и философскую литературу. С ней и голодным не останешься, и поговорить будет о чем.

Радость за друга с небольшой (ну, совсем небольшой) долей зависти грела душу Железманова. Он несколько раз перечитал письмо, прикинул, как бы у начальства отпроситься на свадьбу в Рязань. Впрочем, до свадьбы еще далеко: венчаться молодые будут весной.

— Вот и будет наш Иван Васильевич с супругой, а там и папашей станет, — повернулся Петр Андреевич к Тимофею.

Тот занял удобную позицию на спинке дивана. На реплику хозяина ответил глубоким зевком и потягиванием. «Ну, и что с того?» — говорил его вид. По большому счету изменения в личной жизни Зазнаева мало трогали зверя. Из всех возможных событий и мероприятий в жизни он больше всего ценил те, которые давали возможность получить удовольствие от восхищения со стороны людей его прекрасной кошачьей персоной. А восхищаться было чем: лохматая ярко-рыжая шубка, прекрасное телосложение, изумрудно-зеленые глаза, пушистый хвост, гордый взгляд — все вызывало восторг. А про охотничьи качества говорить можно было особо: с его появлением Железманов полностью решил проблему грызунов в доме. Мыши и крысы крайне редко решались вступить на территорию, на которой полным хозяином себя чувствовал Тимофей. А если кто и осмеливался, то быстро расплачивался за свою глупость, превращаясь в завтрак, обед или ужин.

Жизнь Железманова и кота Тимофея в начале зимы 1908 года шла своим чередом. Кот ловил мышей и дремал на печке, а Петр Андреевич расследовал дела. Как правило, его «дежурным блюдом» по работе была какая-нибудь кража или драка. Первые далеко не всегда удавалось раскрывать. Хотя часто бывало, что после преступления злоумышленник сам обнаруживал себя по глупости, хвастаясь обновками или продавая краденое почти открыто. А вот с драками головная боль была иного рода: чаще всего дрались по пьяни, и потом, несмотря на обилие свидетелей, бывало порой очень трудно установить истину, потому что все участники событий, протрезвев, ничего не могли вспомнить.

Некоторых касимовцев смущал возраст молодого следователя, его небольшой служебный опыт. Прямо говоря, возраст и куцый опыт смущал и самого Петра Андреевича: его постоянно мучили опасения, что он не справится со своей ответственной работой, не сможет оказать необходимую помощь. Однако каждый раз, когда перед ним возникал новый проситель или пострадавший, он старался делать все, что от него зависело, и помочь именем закона человеку, попавшему в беду. И за этот небольшой срок самостоятельной службы его самым главным достижением стал не только целый ряд небольших дел, успешно доведенных до приговора суда, но и заслуженно подросший авторитет среди местного населения.

Вот и новый рабочий день Петра Андреевича начался со стука в дверь, который, как правило, обозначал просителя.

— Войдите! — крикнул Петр Андреевич.

Дверь открылась, и на пороге появилась фигура, которую следователь не раз встречал на улице Касимова. Это был еврей Каплан, владелец небольшой портной мастерской. В кругу касимовских модниц и модников эта мастерская была хорошо известна: Каплан был ловким мастером, следил за новинками моды, умел угождать даже самым привередливым заказчикам.

— Здрасте вам, господин следователь, я имею сказать вам несколько слов, — произнес мужчина.

— Где у нас случилось? — автоматически ответил Петр Андреевич. Как человек с университетским образованием, он говорил правильным литературным языком, но сейчас из него практически неконтролируемо вырвался оборот речи, который принят в Одессе: на традиционное одесское выражение он ответил другим традиционным одессизмом.

Каплан был родом из Одессы. Там на Малой Арнаутской улице он держал портновскую мастерскую и не был обделен вниманием заказчиков. Все было хорошо в жизни этого одесского еврея: свое дело, неплохой доход, которого хватало не только на форшмак[3], но и на книш[4] с куриным бульоном, а также на креплах[5], любимая жена и пятеро детей. Однако грянул 1905 год с его волнениями, свободами и, увы, еврейскими погромами.

Одна из самых страшных волн беспорядков в Одессе произошла 18 октября, от нее сильно пострадала не одна еврейская семья. Многие были убиты, еще больше ранены. Среди пострадавших была и семья Каплан. И дело было даже не в том, что мастерская была разгромлена, готовые и раскроенные вещи похищены, закупленные отрезы, пуговицы, тесьма брошены в грязь. Самое главное — от рук потерявших человеческий облик черносотенцев пострадали трое детей Каплан: одиннадцатилетний Мойша и пятилетняя Сарочка (любимица отца) были убиты, а девятилетний Давид серьезно ранен и остался инвалидом — у него плохо двигалась рука. Кроме того, мальчик стал заикаться.

Семья решила переехать. Почему был выбран именно Касимов — неизвестно. Может, сыграла роль многонациональность города. Вот уже третий год семья Каплан налаживала жизнь на новом месте. Трудно привыкали к особенностям местного климата: зима в Одессе и зима в Касимове, как говорят в той же Одессе, — две большие разницы. Уже в феврале семейство Каплан смотрело на сугробы недоуменно и вопрошающие: что они тута делают, когда они по уму уже должны были таять? Лето тоже вызвало вопросы: начиналось намного позже, заканчивалось раньше, да и не каждый июньский или июльский день можно было назвать летним — зависнет мрачная туча на небе и из нее капает и капает все дни напролет. Где же солнце и тепло?

Местный базар при всем своем размахе не мог равняться с привычным Привозом: не лежат горами синенькие и красненькие[6], вместо традиционных бычков, камбалы и глоськи[7] на прилавках лежали лещ, окунь, карась. Не было рядом ставшей родной синагоги рубщиков кошерного мяса, куда обычно ходил Каплан. Для одесской еврейской общины было характерно организовывать строительство синагог профессиональными объединениями, однако никто не воспрещал еврею посетить чужою синагогу. Была соответственно своя синагога и у портных, но она располагалась намного дальше от дома Каплан. Идти туда, особенно летом по жаре, было не совсем удобно, а синагога рубщиков кошерного мяса, похожая на средневековый замок, стояла в двух шагах от дома, только улицу перейти.

Здесь, в Касимове, синагоги не было вообще, как и не было привычного круга общения. Даже бытовые традиции многие отличались. Мадам Циля Каплан поражала соседей привычкой выставлять летом в плошке воду для местных котов.

— Шо, бедной скотине умирать от жажды? — поясняла она с южным темпераментом удивленным соседям, мало замечая, что в отличие от Одессы в Касимове редко бывают засушливые дни, когда уличные животные не могут напиться из лужи.

И вот сейчас бывший житель Южной Пальмиры нерешительно топтался на пороге кабинета следователя.

— Заходите и присаживайтесь. Что у вас произошло? Вы же пришли с какой-то жалобой? — подбодрил его Петр Андреевич.

— Да, я пришел рассказать за свой гембель[8]. Пару дней назад к моей Цилечке (это моя жена) пришел Кокунин. Он сказал ей, что мой старший сын Абрам сделал с ним гешефт[9], а потом сказал, что мой Абрамчик теперь должен ему сорок рублей. Ну, как вам это нравится? — развел руками Каплан.

— Давайте все по порядку, — остановил следователь словесный поток заявителя. — Прежде всего, уточним дату происшедшего. Вы сказали «пару дней назад». Это было буквально два дня назад — двадцатого ноября тысяча девятьсот восьмого года?

— Нет, это было восемнадцатого ноября.

— Так, это понятно. Теперь: о каком Кокунине идет речь?

— Таки он служит у Савельева поверенным, того самого, у которого несколько ресторанов и трактиров, но я за него слышал, что сам Кокунин тоже торгует всем подряд.

— А что купил у него ваш сын? В чем был гешефт?

— Этот босяк сказал моей Цилечке, что мой Абрамчик купил у него дрова на сорок рублей. Ну, как вам это нравится?

— А ваш сын на самом деле не покупал дрова у Кокунина?

— Таки нет! Я, конечно, понимаю, тут на минуточку зима, а нам таки тоже холодно, но мой сын не покупал дров у этого оборванца.

— А ваша жена отдала сорок рублей этому Кокунину якобы за дрова, которые на самом деле ваш сын не покупал?

— Таки я за это говорю всю дорогу, господин следователь! Спрашивается вопрос, за что моя Цилечка отдала деньги? Мало того, что сорок рублей за дрова — это больно[10], так он еще лечит меня[11]!

— А почему ваша супруга отдала эти деньги, если сделки на самом деле не было? — удивился следователь.

— Цилечка сказала, шо тот сумел сделать очень даже убедительную физиономию, и она таки ему поверила.

— Хорошо, я сейчас запротоколирую ваши показания, и будем разбираться, — объявил заявителю Петр Андреевич и стал писать бумаги, а Каплан продолжал по-одесски темпераментно высказывать недовольство:

— Я шо, нанимался содержать его? Он шо думает, что мне станет теплее, если я просто отдам деньги за эти дрова? Или, может, мне станет теплее от мысли, шо он выпьет на мои деньги водки и согреется? Можно подумать, шо на двери моей мастерской висит объявление величиной в аршин: «Кому нужны деньги, добро пожаловать сюда. Их есть у меня для вас».

Так возникло первое дело о мошенничестве, совершенном поверенным Федором Ивановичем Кокуниным. Первое, но не единственное. Оформляя постановление о возбуждении уголовного дела, где подозреваемым был этот самый Кокунин, следователь Железманов не подозревал, что буквально на следующий день снова услышит эту фамилию уже от другого заявителя, а точнее от купца третьей гильдии Алексея Никитича Михайлова.

— Ваше благородие, я, кажется, стал жертвой мошенничества, — представившись, начал он без особых предисловий.

— Мошенничества? — автоматически переспросил Петр Андреевич. — Давайте рассказывайте все по порядку, кто вас обманул, в чем?

— Я занимаюсь торговлей провиантом, вожу муку, крупу, торгую селедкой, солониной, ветчиной. Три дня назад, двадцатого ноября, ко мне приехали от Савельева, мы с ним не раз сделки заключали, я его поставщик, у него несколько трактиров, вот я ему продукты и поставляю.

— Я не понял, приехал сам Савельев?

— Нет, не сам. Он помощника своего прислал. Я его знаю. Его Федором зовут, а фамилия его Кокунин.

— Кокунин? — насторожился следователь, тотчас вспомнив расстроенного облапошенного одесского еврея.

— Да, Кокунин. Он приехал ко мне и сказал, что в трактире его хозяина, Савельева, в селе Гавриловка закончился провиант и что Савельев просил отпустить пару мешков крупы, муки, еще заказал ветчину, селедку. Словом, много всего было.

— Вы отпустили товар, а деньги вам уплачены не были? — Железманову не составило труда догадаться, что произошло.

— Да, я отпустил продукты, и мы пошли в дом, чтобы рассчитаться. А в сенях Кокунин вдруг остановился и заявил, что он, мол, документы в санях забыл и побежал обратно на улицу. Я подумал, что он действительно что-то забыл, и остался его ждать, а он все не идет и не идет. Вышел на улицу, а там уже ни Кокунина, ни его саней с товаром нет.

— Дальше что было? Вы не пробовали у Савельева узнать, почему вам не были уплачены деньги?

— Конечно, пробовал! Я весь день ждал, думал — или Кокунин, или сам Савельев подъедут с деньгами. Но никто не появился. Тогда на следующий день я сам поехал к Савельеву. А тот в дурку стал играть: говорит типа того, что никакого указания своему работнику покупать у меня крупу или муку не давал. И вообще у него продукты в Гавриловке и так есть в достаточном количестве. Я ему говорю: «Отдавай деньги за товар!», а он мне твердит, что ничего у меня не покупал и вообще что я сам мошенник.

— А о какой сумме идет речь? Сколько вам должны за товар?

— Триста сорок пять рублей.

— Ого! А почему вы ко мне только сейчас пришли?

— Так я вначале сам пытался разобраться. Думал, ошибка какая-то произошла. Стал всех расспрашивать, соседей там, мальчишек, не видел ли кто саней с мешками и бочонками. Даже в Гавриловку съездил.

— Ну и что вы там выяснили?

— Не был там Кокунин, не приезжал. Самое главное — там действительно продукты и так были. Не нужно было для этого трактира столько покупать. А сани я потом нашел!

— Неужто? Вам повезло! Где нашли? — воскликнул следователь.

— В противоположном направлении от Гавриловки. Там село есть — Покровское. Вот там эти подводы и были. Продуктов только уже на них не было. И Кокунина, этого мошенника, не было.

— Как же вам удалось на это Покровское выйти? — спросил следователь, удивляясь способностям к оперативной работе заявителя.

— Так мне знакомый унтер-офицер Рыбников подсказал. Я когда бегал по улицам и всех спрашивал про эти сани, то он мне сказал, что видел, как они в том направлении следовали. Причем он даже заметил, что сани не по улице ехали, а огородами. А потом мне уже проще было: я по этой дороге поехал и стал в каждой деревне останавливаться и спрашивать про товар свой. Вот так и вышел. Потом опять к Савельеву забежал, рассказал про Покровское, а он опять меня завернул, типа не покупал он ничего и все тут, а про сани и знать ничего не знает.

— А с Кокуниным вы его поговорить не просили? Вам не приходила в голову мысль, что Кокунин обманул вас за спиной своего работодателя, а Савельев действительно не виноват в обмане? — после рассказа Каплана Петр Андреевич был склонен именно к такой версии.

— Не знаю, кто виноват. Просил я Савельева позвать своего уполномоченного. Только не смогли мы этого Кокунина найти, пропал он куда-то, — развел руками Михайлов.

Железманов оформил заявление по всем правилам и возбудил еще одно уголовное дело. Он решил вначале допросить Савельева и Рыбникова, затем вернуться к истории о фальшивой сделке с дровами, допросить Цилю Каплан, а уж потом вызывать Кокунина. Даже самые первые данные рисовали психологический портрет этого молодого человека: рисковый, предприимчивый, находчивый, не дурак, но не способен просчитывать на много шагов вперед. С таким к допросу надо серьезно готовиться.

Савельев пришел на допрос не в лучшем расположении духа. Он догадывался, что следователь его вызвал по заявлению Михайлова, и был уверен, что сейчас его начнут обвинять в мошенничестве. Поэтому с первых же секунд допроса он занял наступательную позицию:

— Не знаю я ничего! Никаких продуктов у Михайлова не увозил. Врет он все. Его надо по Владимирке отправлять, а вы честных людей дергаете.

— Подождите, вас пока никто не обвиняет. Мне просто надо задать вам несколько вопросов.

— Некогда мне на вопросы отвечать. Я по закону живу, ничего не нарушаю. Вот тебе истинный крест, — допрашиваемый перекрестился на икону.

— Это хорошо, что вы живете по закону, но на мои вопросы вам ответить все равно придется. Вы обязаны отвечать, как обязан отвечать каждый, кого вызовет следователь. Сам вызов к следователю не обозначает, что человека считают преступником. Просто вы можете знать, что будет полезно для следствия, — терпеливо принялся разъяснять Железманов. Он привык, что люди воспринимают вызов к следователю или в суд как обвинение или оскорбление. Савельев немного остыл, сел на стул и хмуро разрешил:

— Ладно, что нужно? Спрашивайте. Только я про эти мешки с крупой, мукой и прочее ничего не знаю.

— Скажите, Кокунин Федор Иванович является вашим работником?

— Да, он мой торговый представитель.

— Что входит в его обязанности?

— У него много различных обязанностей, но в основном все сводится к тому, что он должен выполнять мои поручения: заключать сделки по моему распоряжению, отвозить товар в нужное место, вести предварительные переговоры по моему указанию, ну, может, еще какие-то указания я ему давал, сейчас точно не скажу, но в основном это. Словом, он обязан делать то, что я ему скажу. Скажу пол помыть, должен будет и пол помыть.

— Без вашего поручения и без вашего ведома Кокунин имеет право заключать какие-либо сделки?

— Без моего? Это так, чтобы он сделал, а я не знал, но потом ноги ему за такое самовольство не повыдергивал, а наоборот даже по головке погладил? — ехидно хмыкнул Савельев.

— Ну, вроде того, — согласился следователь.

— Нет, таких прав у него не было. Он должен делать только то, что я скажу.

— Хорошо. Это мы с вами установили. Теперь такой вопрос: вы давали поручение Федору покупать продукты у Михайлова для трактира в Гавриловке двадцатого ноября?

— Нет, не давал. А зачем? На складе в Гавриловке и так продуктов полно было.

— То есть получается, что Кокунин самовольно поехал к Михайлову и от вашего имени потребовал отпустить товара на триста сорок пять рублей?

— Да, именно так и получается, — Савельев несколько успокоился, поняв, что представитель закона верит ему и угроза обвинения в мошенничестве миновала.

— Хорошо, а этот Кокунин давно у вас служит?

— Так вот уже пятый месяц пошел.

— И что можете про него сказать?

— Малый он расторопный, но прохиндей порядочный.

— Это почему? Ворует? Вы его ловили на воровстве?

— А чего мне его ловить? Я и так по глазам вижу, что прохиндей. Уверен, что не раз ко мне кошелек заглядывал.

— А что же вы его держали? Чего не уволили? — недоуменно вопрошал следователь.

— Так, где его взять такого, чтобы не воровал? Все воруют, кто меньше, кто больше. Надо только меру знать, не зарываться. А Федька — он человек образованный, училище закончил. Прогонишь его, а потом ищи того, кто хоть немного мозгами ворочать может, — не менее недоуменно ответил допрашиваемый.

— То есть в целом вы его службой были довольны?

— Пока да.

— И до двадцатого ноября никаких подобных историй у него не было?

— Нет, не было.

— А сейчас он где?

— Я его в аккурат с двадцатого ноября и не видел. Он и ранее мог исчезнуть на неделю. Я, конечно, ругал его за это, из жалования вычитал, а он клялся, что больше не будет.

— Где его искать, знаете?

— Нет, он комнату снимает на окраине, если там нет, то я не знаю.

— Может, зазноба какая имеется, друзья, родственники?

— Да не знаю я ничего. Я же не сторож ему, не родственник. Приглядывать за ним не обязан. Может, и есть какая зазноба, он парень молодой, так что должна быть, только я этим не интересовался. Я могу идти?

— Можете, только бумаги подпишите, — кивнул головой Петр, пододвигая протокол, чернильницу и ручку.

Савельев подписал документ, с озабоченным видом достал часы, посмотрел время и с видом сильно опаздывающего человека убрал их обратно в кармашек. Солнечный луч блеснул на благородном металле: часы были из серебра.

Допрос дал мало результатов. Следующим собеседником должен был стать унтер-офицер Рыбников, но его допрос следователь отложил на следующий день: присутственное время закончилось, ничего срочного, надо и самому отдохнуть, и самое главное — зачем портить вечер унтер-офицеру? Ему тоже завтра на службу, вот пусть и дает показания в служебное время.

Дома после обеда Петр Андреевич присел за стол, чтобы почитать. Тимофей крутился рядом, даже пытался устроиться на столе рядом с керосиновой лампой (так теплее и удобнее наблюдать за хозяином), но Петр решительно ссадил нахальное животное на диван:

— Не мешай, неужели не видишь, что я работаю? Или хочешь свернуть на пол лампу, устроить пожар? Хватит того, что ты уже пару раз чернильницы переворачивал.

Тимофей недовольно повел головой: «Ну вот, из-за такой ерунды дуешься. Подумаешь, чернила! Какой от них толк? Что, сметана это? И вообще, спать пора». Последняя мысль была продемонстрирована воочию: кот свернулся спиралькой на диване, положил голову на лапы, обернулся хвостом и начал кемарить. Саму же Петру Андреевичу выспаться в этот день было не суждено. Вначале молодой человек долго ворочался: из-за головы не лез Кокунин с его двумя уголовными делами сразу, а когда сон на мягких лапках стал, наконец, подкрадываться и обволакивать своими объятиями, то в дверь решительно постучали.

«Опять что-то случилось!» — подумал Железманов, не сомневаясь, что его сейчас выдернут на место происшествия. За год с небольшим службы он уже привык к таким подъемам, выездам в любую погоду, в любое время года и суток. Как обычно, в таких случаях, выступила Прасковья — домашняя работница Железманова. Со свойственным ей темпераментом она начала в очередной раз убеждать визитера, что ночью надо спать, а не шастать по чужим квартирам, не тревожить сон честных людей. Ни Петр, ни визитер, а это был рядовой полиции, даже не пытались возражать. Все равно бесполезно. Переубедить Прасковью в чем-либо было трудно. Петр Андреевич даже не пытался. Он просто не обращал внимание на реплики, молча одевался, а когда выходил из комнаты, мягко и даже заботливо сказал работнице:

— Иди спать, Прасковья. Поздно уже. Отдыхать тоже нужно.

Тимофей также не любил такие ночные подъемы: шум, свет лампы мешают спать, а еще он часто засыпал в ногах хозяина, а какой тут сон, если тебя скинули на пол и начали по этому полу ходить!

Не обращая внимания на привычное домашнее неодобрение его приверженности служебному долгу, Петр Андреевич вышел из дома в сопровождении низшего полицейского чина. У дома стояла повозка, и когда следователь и полицейский сели в нее, то страж закона стал докладывать, что час назад в участок пришел мещанин Уваров. Вид его был печален: избитый, в крови, в порванной одежде и страшно напуганный. Поначалу он даже не мог объяснить, что с ним случилось. Только минут через десять, немного успокоившись и выпив воды, он поведал, что стал жертвой ограбления: поздно вечером он подъезжал к Касимову в коляске. Неожиданно из-за кустов появились две страшные фигуры в белых одеяниях. Они избили несчастного и отобрали у него деньги. Сейчас потерпевший сидит в участке и ждет допроса.

— Все повторяет «Сила нечистая! Сила нечистая!», — добавил полицейский по дороге в участок.

— Почему? Он это как-то пояснил?

— Нет, просто повторяет, и все.

— Он сильно избит? Может, у него так повреждена голова и это вызвало помутнение сознания, он просто бредит? — спросил Железманов.

— Да вроде не сильно, на ногах держится, но физиономия вся в крови была.

— А врача к нему пригласили? Может, это все же бред? Может, с ним сейчас даже говорить нельзя?

— Никак нет, ваше благородие. Он вроде не просил и на ногах стоял, — ответил низший чин.

— А следовало, даже если нападение не вызвало у него помутнение рассудка, то все равно ему помощь нужна, перевязку наверняка сделать надо. Если он весь в крови, то, значит, ранен, а рану обрабатывать надо. Он же за помощью шел, а она в таких случаях должна быть многоплановой: и юридической, и медицинской. Он сейчас в таком шоке, что даже может не сообразить, что ему врач нужен. Надо думать о людях. Мы за это жалование и получаем, чтобы людям помогать, а не просто приказы исполнять, — начал бурчать Железманов.

— Виноват, ваше благородие, — растерянно ответил полицейский.

— Тем более что врач живет буквально со мной на одной улице, надо было сразу за ним заехать, а не везти меня в участок, — продолжал бурчать следователь. Потом распорядился: — Нам тут до участка совсем чуть-чуть осталось, я сам дойду, а вы возвращайтесь назад на Малую Мещанскую и позовите врача.

Полицейский стал разворачивать повозку, и Петр Андреевич пешком направился в участок. Там в первую очередь его взгляд упал на потерпевшего, который сидел в центре комнаты на стуле. Вид у него действительно жалкий: одежда порвана, глаз заплыл, губа рассечена. Кровь ему обтерли, но было видно, что помощь врача будет не лишней. Железманов еще раз высказался по поводу медика:

— Если послали за мной, то можно было послать и за доктором. За врачом Кауфманом идти недалеко. И он никогда в помощи не отказывает.

Кауфман был местным земским врачом. Время от времени он помогал следователю: проводил освидетельствование избитых, выезжал на убийства и даже проводил вскрытия. Затем Петр повернулся к потерпевшему:

— Как вы? Говорить можете? Сейчас придет врач, он поможет.

Потерпевший вцепился руками в стакан воды, одновременно и кивнул, и мотнул головой. Все это говорило о сильном нервном потрясении.

— Помогите, господин следователь! Они меня чуть не убили!

— Помогу, обязательно помогу. Это мой долг. Только вы мне тоже должны помочь. Прежде всего успокойтесь. Вы в безопасности, здесь вас никто не тронет. Скоро придет врач. Подлечит вас.

Потерпевший кивнул и произнес:

— Я готов помочь, что я должен?

— Прежде всего сосредоточиться и четко отвечать на мои вопросы. Постарайтесь без излишних эмоций. Я понимаю, вы напуганы, но мне сейчас нужны факты. Чем больше вы сейчас вспомните, тем легче мне будет ловить ваших обидчиков. Понятно?

— Да, понятно, — мужчина немного стал приходить в себя.

— Тогда начнем. Назовите себя.

— Мещанин Уваров Александр Николаевич. Владелец небольшой фабрики по выделки кожи. Она недалеко, в Потаповке, расположена.

— Вы оттуда ехали поздно вечером?

— Да, оттуда. Хотел выехать пораньше, но засиделся с расчетами и выехал поздно. Надо мне было ночевать на фабрике остаться.

— Во сколько и где на вас напали?

— Я выехал в десять вечера, напали на меня после того, как я развилку, поворот проехал, до нее ехать минут тридцать-сорок. Следовательно, напали на меня около одиннадцати вечера или около того.

«Разумно поясняет, скорее всего, с головой у него все в порядке», — подумал следователь и задал следующий вопрос:

— А место показать сможете?

— Смогу.

— Отлично. Утром, когда светло будет, прокатимся вместе. Если, конечно, врач вам это путешествие разрешит. Так, а теперь расскажите подробнее про сам момент ограбления. Сколько было грабителей?

— Двое. Я ехал. Смотрю, на дороге что-то лежит, вроде как полено, ну я притормозил, там действительно сук валялся. Я вышел его отбросить, отбросил, уже чуть обратно в повозку не залез, а тут из кустов они выходят. Я попытался одного ударить, так он меня в ответ разрисовал, — потерпевший опять начал сильно волноваться, у него даже затряслись руки.

— Не нервничайте. Все самое страшное уже позади, — пришлось следователю опять успокаивать допрашиваемого. — Постарайтесь обрисовать мне личности грабителей, а то я не смогу их изловить.

— Они такие страшные были! Нечистая сила!

— Почему «нечистая сила»? Нападавшие имели вид людей, животных? Они носились в воздухе или стояли на земле?

— На земле стояли.

— Так, а росту были какого?

— Высокого, выше вас, господин следователь.

— Намного?

— Да на пару вершков[12].

— Разве это очень высокого? Вполне нормальный рост высокого мужчины, — сам Железманов был обладателем худощавой фигуры неплохого роста. В нем было около семи вершков, поэтому подозреваемые тоже могли оцениваться как высокие, но не слишком. Петр продолжил выяснять подробности случившегося у потерпевшего:

— Что, нападавшие на людей совсем не походили? Подумайте.

— Походили, только лиц у них не было.

— Как не было?

— Так не было. Белое пятно, и все! Один как ударит меня! У меня искры из глаз посыпались, я почти больше ничего не помню. Нечистая сила это!

— То есть лица белые. А сами фигуры тоже белые или другого цвета?

— Тоже белые, все белые.

Железманов задумался. Потерпевший реально был напуган и верил, что столкнулся с нечистой силой. Но сам следователь в это не верил. Несмотря на небольшой опыт, он был уверен, что в сфере закона, преступлений и правопорядка ничего сверхъестественного не бывает, зло творит только сам человек, и только человек его может пресечь и наказать. Тем более что дело о призраках у него уже было: когда он еще был кандидатом на судебные должности ему пришлось участвовать в расследовании дела, где свидетели усиленно говорили о нечистой силе, но потом выяснилось вполне материальное происхождение видений[13]. Поэтому в призраков и нечистую силу он не верил. Кроме того, по служебной линии ему было известно, что в соседнем уезде уже было два подобных грабежа на дороге. Также ночью два белых приведения останавливали проезжих, избивали и грабили.

«Этот пострадавший еще крепким оказался, а то в соседнем уезде один с ума сошел, только повторяет „Нечистая сила! Нечистая сила!“. А какая же это нечистая сила?! Вот мужика как избили! Нечистой силе нет нужды кулаками махать. Думаю, что сила была вполне земная, только грабят с выдумкой. Может, одеваются во все белое, в простыни там заматываются…» — рассуждал Петр Андреевич.

Пришел врач Иосиф Исидорович Кауфман. Интересно, встал посреди ночи, а выглядит бодрячком, словно у себя в кабинете. Жил он недалеко от Петра Андреевича, на той же Малой Мещанской улице в двухэтажном доме. Этот дом в пять окон с небольшим ажурным чугунным балконом знал практически каждый житель Касимова, ибо всегда и абсолютно каждому можно было прийти сюда за помощью.

Земский врач Иосиф Исидорович Кауфман был одним из лучших представителей земской медицины. Родом он был из Одессы, но судьбе было угодно отправить его на учебу в Санкт-Петербургский университет, где он учился на медицинском факультете, а потом забросить в рязанскую провинцию, где он верно и преданно служил многие годы делу здравоохранения, снискав заслуженное уважение и благодарную память касимовцев.

Кауфман был не просто прекрасным диагностом, он был человеком с большой буквы, который пришел в медицину не за обогащением, а ради служения людям. Для него не было бедных и богатых, знатных и незнатных, для него были больные, то есть люди, которым нужна помощь, и он обязан ее оказать в силу данной клятвы. Кауфман самоотверженно рвался помогать даже самым обездоленным, был готов ехать в любую погоду к больному, даже если знал, что у него нет ни копейки. В то время медики чаще всего жили на доходы от частной практики, то есть, попросту говоря, на деньги, которые платили больные или их родственники доктору за медицинские услуги.

Кауфман брал деньги (если брал, иногда он просто махал рукой на попытку всунуть в руки медную монету, окидывая взглядом убогую крестьянскую избу), так вот он брал деньги, только если больной выздоравливал. К тому же он был сторонником медицинского просвещения, то есть рассказывал народу о здоровом питании, нормах санитарии и гигиены в домах. Также искренне он был готов помогать делу правосудия. И сейчас медик как должное воспринял ночной вызов в полицейский участок.

— Так, что у нас здесь? — врач ловко начал осматривать больного, попутно утешая его: — Жив остался, это уже замечательно. Все органы целы, руки-ноги целые. Конечно, картины с вас, любезнейший, пару недель писать нельзя, но ничего, все заживет. Деньги чай не последние забрали? Деньги — дело наживное, тем более, я понял, что вы на ногах крепко стоите, у вас свое дело. Самое главное — живы, почти здоровы.

Врач промыл раны, забинтовал голову, даже накапал какой-то пахучей жидкости, чтобы привести в порядок нервы пострадавшего. После этого Железманов отвел его в сторонку:

— Спасибо, Осип Сидорович (крестьянам было сложновато выговаривать «Иосиф Исидорович», поэтому они начали называть его на более привычный манер, что стали повторять и более образованные касимовцы). Как он? Сильно пострадал?

— Да не очень. Били его несильно, желания убить не было. Когда хотят убить, бьют по-другому. Поверьте мне как врачу. Я многое видел, в том числе и тех, кого действительно хотели убить. А здесь… Так… Просто хотели, чтобы он не мешал отобрать кровно нажитое.

— А голова его не пострадала?

— В каком смысле? У него небольшая рваная рана на лбу, но там даже швы накладывать не надо. Сотрясения мозга вроде бы не имеется. Или вы имеете что-то другое в виду?

— Да, он твердит про нечистую силу. Вот я и уточняю, насколько он в здравом рассудке?

— Бывает, что люди при нападении на них трогаются рассудком. Но с вашим потерпевшим этого не произошло. Напуган он сильно. Это верно. Однако умом не тронулся. Вот это точно я могу сказать. Поэтому надо воспринимать его слова серьезно.

— Поверить в нечистую силу? — пошутил Железманов, в принципе понимая, что имеет в виду врач: надо искать объективную, вполне земную причину, вызвавшую представление о нечистой силе. Что-то сделанное самими людьми очень сильно напугало мужчину. А что именно — как раз и предстояло выяснить. А Осип Сидорович добавил:

— Я ему капель успокоительных накапал. Так, конечно, ему сейчас неплохо коньячку немножко и спать, но у вас ведь к нему вопросов много?

— Да, вопросы имеются. Самое главное — неплохо нам с ним на место происшествия прокатиться, пока все не затоптали. Можно?

— Так я разве это решаю?

— А как же, вдруг он у меня там умрет?

— Не умрет. Дайте ему немного отдохнуть, все равно пока еще темно. А утром, после завтрака, это, кстати, и вас, любезнейший, касается, и отправляйтесь.

Кауфман был в своем репертуаре: пропагандой азов здорового образа жизни он занимался при всяком удобном случае, при этом Железманов не был исключением. Ему также земский врач неустанно напоминал про необходимость соблюдать режим питания, не забывать про отдых и разумные физические нагрузки: плавание, катание на коньках, игру в городки. Следователь повернулся опять к пострадавшему:

— Большая сумма у вас с собой была?

— Сто двадцать рублей.

— А кроме денег грабители что-то еще взяли?

— Шапку с меня сорвали, или я ее потерял там… Я точно не знаю. Еще шкурки у меня с собой были. Их забрали.

— Шкурки какие?

— Каракулевые. Высший сорт.

— Много?

— Много. Целый узел. Я их вместе все в мешок собрал, он такой тяжелый получился.

— А вы не допускаете мысль, что это не нечистая сила была, а просто злоумышленники нарядились в белые балахоны, чтобы больше напугать вас? — попытался спустить на реальную землю потерпевшего следователь.

У того, видимо, уже прошел первый шок, и капли Кауфмана стали действовать, поэтому, задумавшись на секунду, он кивнул головой:

— Вполне возможно. Это мне с испуга про нечистую показалось. — Эта мысль даже несколько успокоила пострадавшего, так как если преступление совершили реальные люди, то и поймать их будет гораздо реальнее.

— А когда они на вас напали, они что-то говорили? Может, как-то между собой общались или к вам обращались? — продолжил выяснять детали следователь.

— Нет, не говорили они ничего.

— Но деньги они как-то потребовали от вас?

— Да никак они не требовали. Я когда их увидел, то просто застыл вначале. Потом одна белая фигура ко мне подошла, я попытался оказать сопротивление, а она ударила по лицу и стала по карманам шарить. Я закричал, стал защищаться, вырывался, тут вторая фигура меня по уху ударила. В общем, вывернули они мне карманы, забрали кошелек, шкурки — и скрылись в лесу.

— Ладно, вас сейчас отвезут домой. Вы отдохните как следует, а в десять часов утра я за вами заеду. Поедем вместе посмотрим на место происшествия. Сможете?

— Если надо, то поехали, — кивнул головой Уваров. Капли врача подействовали. Пострадавший успокоился, руки перестали трястись, взгляд стал более осмысленным.

Сам Петр Андреевич также решил последовать совету доктора и отправился домой пару часов поспать, потом поесть и ехать осматривать место грабежа. Дома было тихо. Тимофей устроился спать прямо на хозяйской подушке на незаправленной кровати. «Если двуногого нет и на нем устроиться поспать нельзя, так я хоть на подушке его посплю. Она мягкая, теплая и моим двуногим пахнет», — говорило выражение его рыжей мордочки. Рыжий зверь скучал по своему двуногому, даже, можно сказать, заботился и переживал о нем. Пришлось снять аккуратно кота, переложить его на стул, а потом укладываться спать самому.

Утро выдалось солнечным. Железманов сел завтракать в хорошем расположении духа. Несмотря на то, что спал он совсем немного, чувствовал себя молодой человек бодро. Хорошая погода добавляла оптимизма. Наконец-то закончилась осенняя распутица, снег блестел на солнце.

«Следы хорошо будут видны, главное, чтобы не затоптали и чтобы потерпевший оказался сейчас в состоянии ехать», — рассуждал о достоинствах погоды с профессиональной точки зрения Петр, усаживаясь за стол. Прав был Кауфман: чтобы ни случилось, а питаться надо вовремя и правильно. Прасковья выставила на стол горшочек с гречневой кашей, крынку молока, нарезала ломтями душистый хлеб, порезала ветчину. Рядом устроился пухлый самовар. Идеальный натюрморт для идеального завтрака, после которого можно отправляться по делам, что Петр Андреевич и сделал.

Самое интересное, что на Уварова небольшой отдых тоже повлиял весьма позитивно. Он успокоился и приободрился одновременно. Вышел из дома по-деловому настроенный:

— Господин следователь, а это не очень много времени займет? А то меня дела ждут.

— Я вижу, вы уже пришли в себя после ночного приключения?

— Да. Прав доктор. Деньги забрали не последние. Повозка и лошадь цела. Синяки скоро заживут. Сам жив остался. У меня свое дело, я убытки быстро поправлю, — философски рассуждал предприниматель.

Дорога заняла чуть меньше часа. Место нападения Уваров определил быстро:

— Вот у этой сосны они на меня напали, я точно помню.

Железманов вышел из повозки и приступил к осмотру места происшествия. Потерпевший не ошибся: на обочине обнаружился темный предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался мужской шапкой.

— Это случайно не ваше? — обратился следователь к Уварову.

— Да, моя шапка! — обрадовался он. — Они у меня ее с головы сбили.

— Ну вот, ваши потери еще меньше, не надо головной убор новый покупать.

Следователь продолжил осмотр. Кое-что удалось установить. За кустами у поваленного дерева снег был сильно утоптан.

«Здесь они, наверное, жертву ждали, вот как снег умяли», — подумал Петр Андреевич. В этом же месте обнаружилось несколько окурков и маленький кусочек картона. Петр Андреевич поднял его, поднес к глазам.

— Скорее всего, это от пачки с сигаретами или папиросами. Даже есть небольшой фрагмент рисунка. Надо будет зайти в табачную лавку, выяснить, сколько стоит пачка, кто чаще всего покупает, — рассуждал он. Собрал он также обрывок газеты и окурки. Потом повернулся лицом к солнцу и внимательно рассмотрел добычу:

— Курил, скорее всего, один человек, конец замят у всех одинаково. Интересно, второй, получается, был некурящий? Вряд ли в такой обстановке один курящий курил, а второй воздержался. Воздержаться от курения второй мог только в одном случае — не курит в принципе.

Сделав это умозаключение, Железманов пошел по следам. Если в месте ожидания было сильно натоптано и все следы накладывались друг на друга, то к дороге шли две четких цепочки следов. Следы были крупные, отставали друг от друга далеко.

— Их действительно было двое, и думаю, что роста оба были немаленького, — сделал следователь еще один вывод.

Потом он походил по окрестности и чуть подальше по дороге сделал еще одну важную находку: небольшая кучка конского навоза свидетельствовала о том, что в этом месте была привязана лошадь. Об этом же говорила и царапина на дереве: остался след от привязанных поводьев. Причем, приглядевшись к следам на снегу и на дереве, Петр понял, что у лошади плохо прибита передняя левая подкова.

Из осмотра места происшествия Железманов максимально извлек все, что тогда можно было извлечь. Увы, в то время даже способов фиксации следов на снегу не существовало. Пришлось ограничиться составлением протокола осмотра места происшествия, тщательным замером и зарисовыванием всего, что можно и нужно измерить и зарисовать.

Вернувшись в Касимов, следователь отпустил потерпевшего и полицейского, а сам отправился в торговые ряды на Соборной площади в табачную лавку. Благо они совсем рядом с рабочим местом следователя — присутственное место следователя было в здании мирских судебных учреждений, которое построило земство в самом центре города, в начале Соборной улицы. В лавке он остановился перед витриной, где были выставлены коробки папирос и сигарет. Сам Петр не курил, в этой лавке был впервые. Хозяин по взгляду нового посетителя понял, что визитер не совсем обычный, и склонился в небольшом поклоне:

— Что господину угодно?

— Мне угодно, чтобы вы мне немного помогли. Вот у меня имеется небольшой кусочек картонки, как я полагаю, упаковки от папирос, — Железманов достал конверт с находками. — И мне надо установить, от каких это папирос или сигарет, сколько они стоят.

Продавец бросил взгляд на обрывок и окурки и ловко выбросил на прилавок картонную коробку:

— Вот, пожалуйста.

Железманов, подивившись оперативности продавца, взял обрывок в руки и лично убедился, что он один в один совпадает с рисунком на коробке.

— Это дорогие папиросы?

— Нет, не очень, — прокомментировал продавец, называя цену и догадываясь о причине интереса следователя. — Но и не самые дешевые. Я думаю, что данный обрывок потерял человек с устойчивым средним достатком. Обычно у меня их покупают мастеровые, хозяева различных лавок.

— А может, этот был человек бедный, рабочий там или крестьянин, но вот ему повезло, неожиданно заплатили больше обычно, вот он зашел и купил такие?

— Нет, это вряд ли. Понимаете, курение — это очень устойчивая привычка. Люди, как правило, курят один сорт папирос или сигарет. Во-первых, привычка к вкусу в табачном деле это такая же привычка во вкусе во всем другом: вине, чае, кофе. Смена сорта табака может даже стать причиной кашля. Во-вторых, курение — это не только вдыхание табачного дыма. Это целый ритуал, способ диалога. Сорт предпочитаемого табака говорит много о человеке: его социальном статусе, его круге общения, даже о моментах биографии.

Выяснив все что можно в табачной лавке, следователь пошел вверх по Соборной. Благо присутственное время уже истекло. Дошел до дома Салазкиных, свернул на Сенную, а там до своей квартиры два шага. Дома ждал обед. Прасковья, конечно, иногда утомляла своей ворчливостью, но в тоже время Железманов мог быть уверен, что все бытовые вопросы будут решены не просто своевременно, но и качественно. В частности, к его приходу свежий и вкусный обед будет на столе. И сегодня его ждала солянка, жаркое из курицы, пирог с яблоками. После обеда Петр Андреевич удобно устроился на диване в кабинете и стал обдумывать первые результаты по расследованию этого необычного дела. Компаньоном в размышлениях стал верный Тимофей. Он устроился на коленях хозяина, с удовольствием наслаждаясь поглаживаем человеческой руки. Петр Андреевич старался выстроить логически все факты в единую систему.

«Дело необычное. Что мы имеем? Два преступника грабят путников. Уже имеется три эпизода. Один в нашем уезде, два в соседних. Грабят необычно, с выдумкой. Одеваются в балахоны белого цвета и нападают. Расчет на страх, что путник в темноте примет белые одеяния за приведения. При этом действуют уверенно, даже нагло. Что можно сказать про преступников?

Первое. Их двое. Оба сильные и рослые мужчины. Это следует не только из показаний Уварова. Он может и преувеличивать, не зря говорят, что у страха глаза велики. А вот следы — это свидетельство объективное. Они явно оставлены крупными высокими мужчинами.

Второе. Преступников следует искать не в самом низшем слое. Конечно, логично было, если бы грабежами занимались вчерашние крестьяне, пришедшие в город на заработки. Далеко не всем им удается устроиться в городе, многие пополняют криминальную среду. Но в такой среде курят другое курево, чаще даже не папиросы, а самокрутки.

Третье. Возможно, что преступники имеют некоторое образование. Может, несколько классов гимназии или училище».

В этом месте Тимофей зашевелился и повернул рыжую морду к хозяину.

— Ты что, сомневаешься в том, что они образованные? — спросил зверя Железманов.

Кот показал своим видом, что он готов согласиться с двуногим, но ему нужны аргументы.

— Ладно, слушай, — начал объяснять Петр. — Вот они грабят, облачившись в белые балахоны. Зачем? Не знаешь? А я тебе объясню. Они сильные и рослые мужчины, в принципе им не обязательно использовать психологические приемы. Им и без этого отобрать все не составит труда. А они все равно в эти балахоны облачаются. Значит, им важен творческий подход в деле, они таким образом самоутверждаются. Вот типа, какие мы ловкие и умные. А стремление к творчеству вырабатывается в результате получения образования. Вообще, фантазия — это продолжение образования. Понял, рыжий?

Рыжий, вроде понял. Он перевернулся на спинку, откинул голову, всем видом давая понять, что не возражает, если двуногой погладит его по животику. Петр Андреевич намек понял, стал поглаживать любимца по рыжему пузу и продолжил свои рассуждения-объяснения:

— Еще один важный момент. Во время ограбления злоумышленники между собой не разговаривают. И также ни слова не говорят и своим жертвам. По крайне мере, нашему потерпевшему Уварову не сказали ни слова. О чем это говорит? Во-первых, они давно знакомы. Их действия слажены, не нуждаются в словах. А это значит, что они знают друг друга хорошо. Во-вторых, можно предположить, что они избегают слов, поскольку понимают, что это может быть уликой против них. Может, один из них заикается или не выговаривает какую-либо букву? Тоже может быть.

Кот мурлыкнул, соглашаясь, что да, может. А Железманов продолжал:

— Итак, надо искать двух физически крепких мужчин, один курящий, другой некурящий, принадлежат не к самым низшим слоям общества, получили образование, и у одного лошадь плохо подкована. Надо связаться со следователями, которые работают в соседнем уезде, узнать, какие факты у них. Лучше объединить усилия.

На следующий день следователь Железманов составил письмо своему коллеге из соседнего уезда, в котором попросил поделиться информацией о двух эпизодах, также подробно изложил свои соображения, по каким приметам следует искать злоумышленников. Затем Петр Андреевич отправился в полицейский участок с тем, чтобы подключить к поискам полицейских. Надежда была на работу с населением.

«Верно мне когда-то говорил Зазнаев, что в розыске преступника надо обязательно опираться на сведущих лиц. Всегда есть такие, кто все про всех знает. Вот только одна у меня беда: судя по всему, этот криминальный дуэт очень мобильный. Он может быть из какой угодно деревни. Тут одних моих связей может не хватить. Хорошо, если эта информация пойдет всем полицейским чинам и кто-то из них на местах сможет на своей территории обнаружить людей, подходящих под эти характеристики. К сожалению, далеко не всегда в полиции добросовестно относятся к своим обязанностям. Некоторые совсем не обращают внимание на то, что у них происходит. Вот уж точно, как никогда нужны специальные сотрудники, которые сыском только и занимаются. Летом закон о сыскных отделениях приняли. А вот когда реально эти отделения не только откроются, но и их сотрудники сумеют создать свою агентурную сеть — вот это вопрос сложный», — рассуждал Петр Андреевич по дороге в полицейский участок.

В участке он собрал становых приставов и обрисовал задачу:

— Надо сообщить всем урядникам эти приметы, пусть они присматриваются к людям. Особое внимание — к тем, у кого не очень ясен источник дохода, то есть живет человек неплохо, а с чего, с какого дела — не понятно. Также важной приметой является отсутствие по месту проживания в те дни, когда были совершены эти нападения.

Приставы слушали внимательно, не перебивали, вопросов не задавали. Но как раз именно это и не вселяло оптимизма в следователя. Конечно, никто откровенно спорить со следователем не будет. По закону чины полиции обязаны оказывать соответствующее содействие следствию. Однако на самом деле поручениям следователей внимание уделялось в самую последнюю очередь. Следователь — он ведь из другого ведомства, а тут свое начальство есть, оно тоже не скупится на разные указания и поручения. Да больно мудро этот Железманов рассуждает. По нему выходит, что злодеи образованные, небедные. Что это за приметы? И как таких искать? Вот так сообщишь про кого-нибудь, что он часто в отлучках бывает, а потом тебе самому и достанется.

После этого Петр Андреевич вернулся к текущим делам. Он вернулся к делам Кокунина и, наконец, допросил унтер-офицера Рыбникова. Служивый давал показания свободно, обстоятельно. Его показания подтвердили слова Михайлова.

— Да, я видел, как на санях Кокунин проследовал. Странно так ехал.

— В чем странность?

— Так он не по дороге ехал, а огородами.

— Но на санях точно был Кокунин?

— Точно, я его хорошо разглядел.

Вот только для поиска самого Кокунина эти показания ничего не дали. «Ловкий малый — этот Кокунин, ловкий и умный, а может, даже в особом плане талантливый», — думал Железманов, подводя итоги первых допросов.

Настало время допросить Цилю Каплан. Неожиданно для себя следователь решил сделать это не у себя в кабинете, а нее дома. Ему показалось, что в домашней обстановке потерпевшая будет не просто свободнее давать показания, а самое главное — более детально вспомнит все обстоятельства. Женщину Петр Андреевич застал на кухне, она потрошила курицу. Рядом вился пятнистый черно-белый кот. Он терся об ноги хозяйки, время от времени мяукал сварливым голосом, давая понять, что ему тоже положена своя доля удовольствия хотя бы в виде потрохов несчастной птички. Однако сегодня был не его день — Циля Абрамовна ногой отодвинула скандальное животное и обронила:

— Ша, разговора не будет!

Недовольный кот, ворча, пошел вон из кухни. Увидев молодого человека, женщина спросила:

— Я извиняюсь, шо вы здесь делаете? Вы кто?

— Я следователь, меня зовут Петр Андреевич Железманов. Ваш муж приходил ко мне и сделал заявление, что вас обманул Федор Кокунин. Я должен обо всем случившимся услышать от вас и вашего сына Абрама.

— Вы желаете узнать за этого жлоба?

— Жлоба? — переспросил Петр Андреевич, а потом вспомнил, что в Одессе когда-то так называли рабочих в порту. Руководство этим строительством было возложено на англичан, которые постоянно напоминали работникам «job, job», что обозначает «работа, работа», а точнее «работать, работать», но потом значение слова несколько трансформировалось. Так как многие рабочие порта не отличались высоким уровнем образования и культурой поведения, то постепенно жлобами стали называть некультурных людей, хамов.

— Ну, если вы называет жлобом Федора Кокунина, то за него. Расскажите, что произошло восемнадцатого ноября.

— Этот гоныф[14] пришел сюда и стал меня уверять, что мой Абрамчик делает с ним базар. Шо наш Абрамчик купил у этого жлоба дров на сорок рублей. Как вам это нравится?

— Так вы дали деньги Кокунину?

— Дала, шоб ему разориться, шоб к нему кредиторов стояло в очередь отсюда до самой базарной площади. Шоб они за ним бегали с оглоблями и вилами, а он не знал, на какую улочку свернуть и где спрятаться!

— А почему вы хотя бы сына не подождали и не уточнили, покупал ли он дрова у этого человека или нет?

— Он так раздувал щеки, шо я ему поверила! Он таки же сумел сделать нужную морду, шоб я его поганые слова приняла за правду!

Циля Абрамовна долго возмущалась коварством Кокунина. Железманов сел писать протокол, записывая показания женщины попутно переводя с одесского на общепринятый русский. Когда документ был готов и подписан, неожиданно в дверях появился сам Каплан. Вид у него был встревоженный и взволнованный. Увидев следователя, он обрадовался:

— Господин следователь, слушайте сюда! Я сейчас встретил мещанина Федорова. Месяц назад я занял ему восемьдесят рублей.

— И он отказывается их отдавать? — не понял Петр Андреевич.

— Таки дело не в этом. Я Федорову занял восемьдесят рублей. Я! Я, а не этот жлоб Кокунин.

— А при чем тут опять Кокунин?!

— Таки он пришел к Федорову и начал гнать, шо я велел у него эти деньги получить обратно. Конечно, у этого Федорова голова всегда беременная, у него много детей, а денег нет. Вот он и соображает только на полголовы. Местами он совсем не думает. Таки он взял и отдал эти деньги Кокунину!

— То есть Кокунин обманул Федорова, убедив его отдать деньги, взятые у вас в долг, ему? — уточнил следователь.

— Да, этот жлоб взял моду жить за мой счет, — несчастный еврей расстроенно взмахнул руками и опустился на табурет.

— А когда это произошло? Вы мне точную дату назвать можете, когда Федоров отдал деньги этому Кокунину?

— Неделю назад, а сегодня я встречаю этого Федорова и решил спросить за долг, а он кинул брови на лоб и начинает разбухать, с какой это стати я взял манеру дважды один долг требовать. Я поначалу ничего не понял, но он стал настаивать, шо уже отдал деньги мне, но не мне самому, а этому гоныфу. Я хотел бежать до вас, но прежде зашел домой, а вы тута. Помогите, господин судебный следователь.

«Да, это талант особого рода. За несколько дней совершить несколько преступных действий, а одного человека облапошить дважды — это надо суметь! Пожалуй, мне ранее такие артисты в криминальном деле еще не попадались. Вопрос только, как его найти и как собрать доказательственную базу. Ведь скорее всего, как бы сказал Каплан, он сделал ноги. Ищи-свищи его теперь», — рассуждал Железманов, оформляя новые показания Каплан, затем допрашивая Абрама Каплана, который, впрочем, только подтвердил, что никаких сделок с Кокуниным не совершал.

— Я знаю за этого Кокунина, что он разный товар торгует. Он мне летом сено для козы предлагал, но я не стал с ним базар делать, — рассказывал Абрам на допросе.

— А почему? — не удержался от любопытства следователь.

— Если бы я был немножко больной на голову, то я бы подумал, а таки я ему не верю. Если мне сильно жмут карманы, то я бы нашел лучшее применение деньгам, — пояснил молодой человек.

Нашел Железманов и Федорова, с которого ловкий мошенник получил чужие деньги. Василий Федоров действительно производил впечатление недалекого человека. Замученный нуждой, житейским неурядицами (несколько детей при весьма невысоком доходе), он постоянно брал взаймы то у одного, то у другого. Отдавать получалось не всегда, кредиторы стучались в окна постоянно. Кому-то он отдавал быстро, а кого-то начинал водить за нос, постоянно вымаливая новые отсрочки. Во многом это зависело от личности кредитора: более решительным или обаятельным Василий отдавал быстрее, если сам кредитор оказывался недостаточно решительным, то ему свои деньги приходилось ждать дольше. Многие, если не могли сами повысить голос на незадачливого заемщика, то просили знакомых найти подход к Федорову. Поэтому визит обаятельного, но в тоже время решительного Кокунина, потребовавшего чужой долг, был воспринят как должное.

— Разве я знал, что это мошенник? — удивлялся на допросе Федоров.

— Не мешало бы самому было прийти к Каплану и отдать деньги, — резонно заметил Петр.

Железманов был уверен, что быстро найти ему этого талантливого мошенника не удастся. Он побывал в доме, где прохиндей снимал комнату, поговорил с соседями, сам лично съездил в Покровское, поговорил там с людьми, но найти каких-либо зацепок, где искать преступника, ему не удалось. Пока он размышлял, где и как ему можно поискать подозреваемого, на него свалилось еще одно дело.

Следующее утро служебного дня началось опять с вызова на место происшествия. В кабинет стремительно влетел унтер-офицер Рыбников, даже не приложил руку к козырьку, тут же объявил:

— Страшное преступление, ваше благородие! Надо срочно ехать.

— Что случилось?

— Нападение на почтовую карету. Ямщик и сотрудник почты убиты, мешки с корреспонденцией похищены.

— Где это произошло?

— Их на дороге нашли, недалеко от деревни Синец. Убили, возможно, ночью, но дорога ночью пустая, только утром проезжий один на них натолкнулся и сообщил в полицию.

Следователю пришлось срочно покинуть кабинет, заехать за Кауфманом (при осмотре трупов присутствие врача обязательно) и отправиться в дорогу. Конечно, это был не первый его выезд на труп, но все же… Убийства всегда порождали в нем не только злость, но в то же время чувство некоторой растерянности. Не потому, что не знал, как найти убийцу, а потому, что как бы он тщательно ни выполнил свою работу, это не изменит главное — отнятую жизнь уже нельзя вернуть. Если происходит кража, то можно найти украденное имущество или спросить его стоимость с виновного, если происходит драка и нанесены увечья, то с преступника можно стребовать деньги на лечение. А если человек убит, то это исправить нельзя. Даже если они найдут убийцу, даже если его вина получит подтверждение в суде, то для родственников погибшего изменить ничего нельзя.

Картину происшествия удалось сохранить почти без изменения. Только легкий снежок немного внес свои коррективы, а так убитые находились в той же позе, как их обнаружил случайный проезжий. Железманов приступил к осмотру. Тело ямщика свесилось с саней, шапка упала на землю. Мужчина упал на спину, его руки тянулись к земле, а широко открытые глаза смотрели в зимнее небо. На лице застыл испуг.

Молодой следователь по-особенному чувствовал свою ответственность. Он должен найти виновного, это его долг — и служебный, да и просто человеческий. Если он пошел на эту службу, получает за это жалование, то он обязан привлечь к ответственности душегубов. А вот получится ли у него это? Насколько хватит его знаний, профессиональных умений, таланта? Если он не справится, то на своем ли он месте вообще находится? Может, он ошибочно выбрал профессию? Может, ему надо было заниматься чем-то другим? — такие мысли у Петра появлялись время от времени, но это было не столько проявление профессиональной беспомощности, сколько отражение высокого уровня осознания значимости своей профессии для людей.

Работа следователя нужна не государству, а прежде всего — людям. Далеко не каждый, кто выбирал эту профессию в начале двадцатого века, осознавал это. Многих интересовала неплохо оплачиваемая служба по судебному ведомству, а должность судебного следователя рассматривалась как обязательная, пусть не очень приятная ступенька лестницы служебной карьеры, после которой можно будет выхлопотать местечко в окружном суде или в Петербурге в министерстве. Железманов стремился служить именно Закону и обществу, а не просто отрабатывать жалование, дожидаясь возможности перейти на другую, менее хлопотную должность.

Петр Андреевич постарался отключиться от философских мыслей и настроиться на работу. Он подозвал врача:

— Осип Сидорович, насколько я понимаю, ямщик умер от удара по голове чем-то тяжелым, вон на голове запеклась кровь?

— Не спешите, молодой человек, устанавливать причину смерти — моя работа. А ваша — найти того, кто это сделал, — несколько ревниво заметил врач. Однако после осмотра его выводы были аналогичны:

— Били тяжелым острым предметом. Скорее всего, небольшой топорик, удар нанесен с большой силой.

— Спасибо, — поблагодарил следователь и задал вопрос уже всем присутствующим: — Вот только где сотрудник почты?

— А он недалеко лежит, ваше благородие, — пояснил унтер-офицер. — Идемте, я покажу.

В сорока пяти саженях[15] от повозки обнаружился труп почтового служащего Беляева. Он упал лицом вниз, на спине на тулупе виднелись два темных пятна — следы от выстрелов.

— Входные отверстия большие. Почти с пятнадцатикопеечную монету, — пояснил подошедший врач.

— Что это значит? — смиренно поинтересовался Железманов, хотя кое-какие догадки у него уже были. Просто не стал лишний раз затрагивать самолюбие Кауфмана. Все же его прямой обязанностью является принимать больных, а не мотаться по трупам. Надо ценить желание помогать следствию почти бескорыстно: казенное вознаграждение за такие исследования нельзя назвать большим.

— Стреляли с большого расстояния. На одежде нет типичных для выстрела в упор следов, можно выстроить предположения о типе оружия. Калибр большой.

— Охотничье ружье?

— Правильно, молодой человек. Самый распространенный вариант, — снисходительно одобрил врач.

Петр Андреевич стал осматривать следы на снегу, стараясь восстановить картину происшествия.

«Преступников опять было двое, только на этот раз они были вооружены: у одного был топорик, у второго ружье. Наверное, вначале погиб извозчик: повозку остановили, ударили ямщика топором по голове, а Беляев кинулся бежать, и тогда в него выстрелили. Хорошо стреляет этот тип, попасть в бегущую мишень в темноте — это надо уметь. Возможно, он занимается охотой. А отпечатки на снегу напоминают те, которые были в случае с Уваровым. Тоже оставлены двумя рослыми людьми. Хотя это не доказательство. Рослых людей не мало», — рассуждал Петр.

И вдруг у него возникло ощущение дежавю: вдоль дороги, буквально рядом, лежало небольшое поваленное деревцо. «Скорее всего, его бросили поперек дороги, чтобы остановить путников, как и в случае с Уваровым», — подумал Петр. Потом он стал осматривать окрестности. Недалеко у дороги, у поваленного дерева, он нашел несколько окурков. Они были очень похожи на те, которые были найдены на месте нападения на Уварова.

«Вот теперь четко ясно, что действовали одни и те же. Где-то, небось, и лошадка была привязана с плохо прибитой подковой», — мелькнуло в мозгу у Петра. Он подозвал унтер-офицера и дал указание:

— Осмотрите все окрестности, может, еще что-то найдете. Особое внимание на следы лошади. Как найдете, зовите.

Сам же следователь приступил к составлению протокола. Через несколько минут раздал радостный возглас унтер-офицера:

— Нашел, я следы нашел!

Следователь бросился на возглас. Около сосны также обнаружились нужные улики: утоптанный снег, на сучке дерева характерные полоски от привязанных поводьев. И опять же Петр Андреевич отметил след косо прибитой подковы.

— Ваше благородие, а почему они привязывают лошадь в одном месте, а сами ждут в другом? — спросил Рыбников.

— Лошадь привязывают дальше, чтобы ее ржанье не выдало засаду на дороге, а сами они занимают пост поближе к дороге. Как знать, может, они не каждую повозку останавливают. Бедные крестьянские сани пропускают. Ждут, когда кто-нибудь на тройке или четверке лошадей поедет[16], — пояснил Железманов.

Не было обнаружено самого главного: мешков с корреспонденцией. Но найти их никто и не рассчитывал. Было очевидно, что нападение и убийство двух человек совершено из корыстных мотивов.

— Интересно, а много денег в этих мешках было? — задал еще один вопрос любопытный унтер-офицер.

— Это я в почтовом управлении узнаю. Сколько бы ни было, это не стоит жизни двух человек, — вздохнул Петр Андреевич.

Когда осмотр был вроде бы закончен, обнаружилась еще одна находка. На дороге Петр Андреевич неожиданно чуть не упал: каблук его сапога поскользнулся, увлекая своего хозяина на землю. Восстановив равновесие Железманов нагнулся посмотреть, на чем он поскользнулся. Из снега выглядывала желтая точка. Молодой человек взял веточку, чуть копнул и извлек из снега небольшой желтый шарик. Шарик был из стекла со сквозной дырочкой. Петр Андреевич и все присутствующие с удивлением уставились на необычный предмет, стараясь понять, какое это может иметь отношение к почте или к процессу грабежа. И только через некоторое время до всех дошло, что держат в руках самую обычную бусину.

Носить украшения женщины начали в глубокой древности, на них возлагалась роль оберегов: бусы, серьги, колты, браслеты, подвески должны были не просто украшать свою владелицу, но и защищать от злых духов. И даже когда вера в духов ослабла, украшать себя все равно осталось потребностью женщин, трудно представить представительницу женского пола любого исторического периода, которая была бы абсолютно равнодушна к украшениям. Женщин начала двадцатого века это тоже касалось. У кого хватало денег, те носили украшения из золота и серебра, да еще с драгоценными камнями. Дамы с более скромным доходом довольствовались украшениями из дерева и стекла. Их обязательно не забывали положить к себе в короб коробейники, ходившие по деревням и предлагавшие свой товар. Можно было не сомневаться, что этот товар будет распродан обязательно: украшений, как и масла в каше, много не бывает. Обязательно деревенские модницы все разберут.

Вот только что бусина делала здесь — посредине сельской дороги? Среди грабителей была женщина? В принципе, можно допустить и такое. Хотя следы на месте происшествия были широкие и оставлены явно рослыми людьми. А что, не бывает рослых женщин с большой ступней? «Есть женщины в русских селеньях», — вспомнилось Петру Андреевичу. В конце концов, может, поэтому грабители не разговаривали: голос выдал бы женщину обязательно! А может, это случайная находка? Дорога не такая уж пустынная. Рядом деревня Синец, может, кто ехал и потерял. Только как так получилось, что посредине сельской дороги валяется одна-единственная бусинка? У сельской модницы нитка в бусах лопнула? С чего это вдруг? Ну ладно, это проверить можно. Следователь позвал Рыбникова:

— Бери бусину, езжай в Синец и поспрашивай местных баб: может, кто и опознает свою потерю. Вези владелицу тогда ко мне.

Рыбников кивнул головой и поехал выполнять указание, а сам следователь отправился в почтовое управление, где его встретили взволнованно:

— Как же так, господин следователь? Отродясь у нас такого не было! — сокрушался начальник почтового управления Кириллов.

Железманов понимал эмоции начальника, но ему нужны были факты:

— Что собой представляли почтовые отправления, которые были у вашего сотрудника? Кстати, как его фамилия? — начал он допрос.

— Кузнецов. Павел Кузнецов. А был у него мешок обычной корреспонденции, ну писем обычных. А кроме того, двадцать семь билетов государственного казначейства, посланных из Пронского уездного казначейства, на сумму одна тысяча триста семьдесят девять рублей, денежных документов на сорок девять тысяч триста семьдесят один рубль, посылок на сорок рублей.

— Серьезная сумма! — протянул следователь. — Скажите, а это была обычная ценность всей украденной корреспонденции? Обычно сколько приходилось возить?

— Да как вам сказать. Раз на раз не приходится. Обычно бывает немного меньше. Но и это не самая большая сумма, которую нам приходилось доставлять. Бывали более дорогие отправления.

— Часто?

— Что часто?

— Ну, более дорогие отправления?

— Трудно сказать. Да регулярно бывают и более дорогие отправления. Где раз-два в месяц.

— А есть какая-нибудь закономерность, ритмичность этих дорогих отправлений? Может, существуют какие-то регулярные дорогие отправления?

— Нет, никакой регулярности. Мы же что делаем? Возим то, что сами люди отправляют. А как им захочется?! Кто знает? Можно сказать, что перед большими праздниками почтовых отправлений становится больше. Только больше не всегда значит дороже. Мы можем вести несколько мешков, стоимость которых весьма невелика.

— А многие знают, на какую сумму отправляется корреспонденция?

— Знает сотрудник, который едет. Знаю я. Но по большему счету эта информация у нас не является абсолютно закрытой.

— Хорошо, а что вы скажите про погибшего Кузнецова? Он давно у вас работает?

— Давно, лет семь уже, наверное.

— И что можете сказать про него? Он хороший сотрудник? Судя по всему, вы ему доверяли?

— Конечно, доверяли. Он за всю службу себя зарекомендовал с самой лучшей стороны. Такой благонадежный сотрудник был. Всегда аккуратный, не пил совсем. У него никогда никаких нареканий не было.

— А семья у него есть? Он женат?

— Да, женат. Трое детей у него. Вот как им сейчас туго придется!

— Да, жалко их. Вы уверены, что у вашего Кузнецова никаких вредных привычек не было? Тайн там, может быть?

— Да нет, не было. Точно вам говорю не пил он. Я его никогда пьяным не видел. У нас пьяниц разве с такими поручениями отправляют?!

— Ведь я не только пьянство имею в виду. Ну, знаете, разное там может быть. Например, может, в картишки любил поиграть. А может… — тут Железманов слегка запнулся, не зная, как деликатнее выразиться. Ему не хотелось оскорблять память о погибшем, но в то же время, как следователь, он был обязан проверить все. Лишняя щепетильность может быть вредной для следствия. Работа у него такая — вскрывать даже самые интимные стороны жизни людей. — Может, женщина у него была? Роман на стороне?

— Да как вы такое могли подумать, господин следователь? Вы человек молодой, и негоже вам напраслину на человека возводить, — возмутился Кириллов.

— Я никакой напраслины не возвожу. Я просто спрашиваю. Вы поймите, я просто обязан проверить все, в том числе и такие неприятные версии. И на данный момент я только хочу узнать, вам ничего такого подобного про вашего сотрудника не известно?

— Нет, не известно. А почему вы, молодой человек, так много расспрашиваете про Кузнецова? Он же погиб. Вы же не думаете, что он в этом замешан? Как же он может быть в этом замешан, если он погиб? Не мог же он согласиться участвовать в преступлении, в котором ему уготовлена участь покойника?

— Все бывает. Бывает, что злоумышленники договаривают о деле, а потом соучастники убивают одного своего подельника или один убивает всех своих подельников. Опять же я не утверждаю, что в данном случае было именно так, я просто задаю стандартные вопросы для таких случаев. Я обязан так поступить. Вы же проверяете документы, когда выдаете дорогую посылку?

— Да, обязательно. Таковы правила, иначе возможны хищения, — согласился начальник.

— Вот и у нас свои правила.

— И все же я настаиваю, что наш сотрудник не мог быть причастен к этому ужасному преступлению.

— Скажите, а другие сотрудники вам кажутся такими же благонадежными, как и погибший?

— По совести сказать, мне не очень нравиться Петров. Он у нас работает на развозе корреспонденции.

— А почему он кажется вам не совсем благонадежным?

— Ну, он такой… Шуботной какой-то. В церковь совсем не ходит. Один раз даже сказал по этому поводу, что по нему лучше поспать как следует, чем ни свет ни заря на службу идти.

— И все? Пьет он?

— Не особо. В праздник, конечно, может крепко за воротник заложить. Но на службе под градусом не появлялся.

Железманов выжал из допрашиваемого максимум информации. Получилось не так много. Сам следователь тоже не очень верил, что Кузнецов причастен к преступлению. Но его служебный долг обязывал не исключать такой возможности.

«Надо дать поручение полиции все как следует проверить про служащих почты. Особливо про этого шебутного Петрова. Конечно, отсутствие крепких религиозных убеждений — не есть свидетельство неблагонадежности. Сколько известно случаев, когда набожные совершали преступление. Но „за алиби“, как сказал бы Каплан, с этим Петровым поболтать надо», — рассуждал Петр Андреевич, определяя векторы дальнейших поисков.

Домой молодой человек пришел очень усталый и в мрачном расположении духа. Два трупа, две загубленные человеческие жизни. И все ради денег. Тимофей почувствовал состояние своего двуного и уселся рядом, напевая песенку. Петр взял лохматого друга и стал поглаживать пушистую спинку.

«Банда перешла к убийствам. С чего это вдруг?» — думал он о результатах сегодняшнего дня.

Короткое «мяу» обозначало вопрос. Скорее всего, Тимофей требовал доказательств того факта, что действовала одна и та же банда.

— Так это очевидно, рыжий, — даже удивился Петр несообразительности лохматого. — Очень много похожего: подкова лошади, брошенное поперек дороги дерево. Да и с чего это вдруг в одном месте появиться сразу двум таким наглым бандам?

Петр Андреевич жил не в самое трудное время: тогда и в самом деле банды не попадались косяками. А вот что было явно новым, так это подозрение на участие в деле женщины. Нельзя сказать, что все подданные Российской империи женского пола были законопослушными дамами, но участие в грабежах было скорее мужским преступлением, чем женским. Впрочем, подмигивание зеленых глаз Тимофея обозначало, что двуногие женского пола и в самом деле бывают вредными. Некоторые и веником угостить могут. Взгляд зверя был направлен в сторону кухни, где гремела кастрюлями Прасковья. Хотя пока насчет бусины ничего не ясно. Вдруг и в самом деле случайная потеря. Однако версия об участии женщины укрепилась, когда в квартире Железманова появился Рыбников с докладом:

— Всех опросил, ваше благородие. Всем бабам показывал, никто не признался. Говорят, ни у кого таких бус нет.

Выходит, версия об участии женщины в разбое подтверждалась. Довольная морда кота словно говорила: «Ну вот, а ты сомневался».

От служебных дел молодой человек решил перейти к личным. На столе белел конвертик, это было письмо из дома. Письмо было от сестры Лизы.

Родом молодой человек происходил из Твери. Отец его — отставной военный — рано умер, оставив сиротами сына Петра и двух его младших сестер Катю и Лизу. Удержаться на плаву помог дядя — брат матери. Он служил чиновником в далеком Питере, был человеком сухим и строгим. Особо племянников не баловал, считал, что его долг — помочь выйти им в люди, встать на ноги, а далее дети должны добывать себе кусок хлеба сами. В этот рецепт семейного долга входило представление о необходимости помочь получить (то есть оплатить) хорошее образование, причем это касалось и девочек.

Петр и его сестры имели возможность учиться в лучших частных гимназиях Твери, потом юноша смог стать студентом одного из самых престижных учебных заведений Российской империи — детища великого Ломоносова — Московского университета. Он выбрал юридический факультет. Его сестра Катя затем поступила на Бестужевские курсы[17] и посещала лекции на историко-филологическом отделении. Теперь выбор жизненного пути предстояло сделать самой младшей в семье — Лизе. Она в этом году заканчивала гимназию и тоже мечтала о высшем образовании. Дядя поддерживал стремление племянника и племянниц к высшему образованию и даже обещал оплатить его. Правда, в этом был и меркантильный расчет: образованная женщина может содержать себя сама, не рассчитывая не материальную помощь родственников, богатое приданное и прочее.

Однако обе сестры хотели грызть гранит науки не ради моды или будущего жалованья. Как и старший брат, да и как многие молодые юноши и девушки в то время, они задумывались о своем месте в жизни и хотели не просто жить, а быть полезными людям. В этом плане письма Лизы были полны сомнений и рассуждений: девочка металась между профессией педагога и врача. Подтолкнул к этому ее брат, написав несколько месяцев назад письмо о нехватке медицинской помощи простым людям.

«Милая Лизонька, мне очень радостно, — писал он сестре, — что ты стремишься быть полезной. Я могу назвать несколько профессий, которые нужны людям. Прежде всего, это профессия учителя. Мне часто приходится беседовать с крестьянами, многие не умеют даже писать и читать, а те, кто умеют, все равно необразованные. Этим пользуются очень многие. Необразованному человеку можно внушить все что угодно, его легко обмануть, толкнуть на плохие поступки. Кроме того, для наших крестьян очень важен труд агрономов и ветеринаров. Квалифицированные советы в этой области помогли бы нашим сельским труженикам поднять урожаи и тем улучшить свою жизнь. А особо, дорогая моя Лизонька, крестьяне нуждаются в грамотной медицинской помощи. Ты просто не представляешь, как невежественны наши крестьянки в плане сохранения своего здоровья. Большинство из них никогда не сталкивались с нормальной акушеркой, а в случае родов (коих за их жизнь может быть до двенадцати-пятнадцати) обращаются к необразованным повивальным бакам, невежеству коих просто удивляешься. А сколько детей погибает в первые же годы жизни и только потому, что их матери лишены возможности принести ребенка в случае болезни к врачу!»

Девушка загорелась профессией врача, но теперь Петр испугался за сестру: мало того что учиться тяжело, надо ходить на вскрытия, заниматься в анатомичке, так еще работа тяжелая и непосильна порой и мужчинам. В любую погоду, в любое время года и суток врач должен выехать на помощь больному. Приходится отказываться от личных планов, преодолевать собственную усталость. Причем врач обязан оказывать помощь абсолютно каждому: и образованному интеллигенту, и неграмотному рабочему в бараке, где вонь и грязь, бегают тараканы и мыши, а сам пациент грязен, пьян и груб. У Кауфмана, например, хватало и моральных, и физических сил тащить такую миссию, но он мужчина, а не хрупкая девушка. Плюс еще косность общества.

«Милая сестричка, я уже начинаю жалеть, что разбудил так глубоко твою душу. Далеко не все готовы вверить заботу о своем здоровье или здоровье своих близких именно женщине. Я слышал, что были случаи, когда женщину-врача просто не подпускали к пациенту. Сможешь ли ты выдержать все это? Я советую тебе как следует это все обдумать», — выводил Железманов в своем новом письме сестре.

В ответном письме Лиза выражала уверенность, что сможет преодолеть все, и просила в начале лета, когда закончатся выпускные экзамены в гимназии, сопровождать ее в Петербург, чтобы вместе подать документы в Женский медицинский институт. Тогда было очень важно продемонстрировать, что выбор молодой особы, пожелавшей стать медичкой, поддерживается семьей. Петр долго не мог уснуть — на этот раз из-за переживаний за сестру. Верный Тимофей тоже не спешил убыть в царство Морфея, суетясь рядом, негромко мурлыкая, стараясь успокоить своего двуного и убедить его, что при упорстве и желании можно преодолеть все: и сложность учебы, и трудности работы, и косность общества.

Петр уснул только под утро, а на следующий день его в кабинете ждал сюрприз. Буквально через двадцать минут после начала присутственного времени на пороге кабинета появился Савельев.

— Вот, господин судебный следователь, я его привел, — прорычал он и фактически втолкнул в помещение рыхлого молодого человека, крепко держа его за воротник.

— Я не понял, это кто? — опешил Железманов.

— Так, ваше благородие, вы его видеть желали. Федька Кокунин — собственной персоной. Сегодня с утра на работу явился как ни в чем не бывало, мошенник.

Предела человеческого нахальства не существует!

— Я не мошенник, за что вы меня? Я ни в чем не виноват, — бултыхался в руках своего работодателя Федор.

— Ладно, отпустите его, — несколько пришел в себя Петр Андреевич. — Отпустите. Сейчас во всем разберемся. Давай присаживайся, Федор Кокунин.

Савельев нехотя отпустил своего работника, а тот недоуменно озираясь присел на стул. Впрочем, буквально за несколько секунд к нему вернулась былая уверенность. Он пригладил растрепанные кудри, одернул тулуп и даже позволил себе вольготно развалиться на стуле.

— Господин следователь, как представителя закона я прошу вас оградить меня от необоснованных обвинений. Я человек образованный и знаю, что до суда никто не вправе навешивать на других ярлыки и называть преступником, — заносчиво произнес он.

— Ну, напрасно вас никто ни в чем обвинять не будет. Господин Савельев, я вам очень признателен за помощь, вы можете подождать в коридоре, а с вашим работником мы побеседуем, — остудил накал напряжения в помещении Петр Андреевич.

Савельев несколько растерялся от предложения выйти. Он был уверен, что если он доставил к следователю подозреваемого, то ему тут же предложат принять участие в допросе. Сделал такое важное дело, а теперь не нужен. Он даже попытался возмутиться:

— Ну как же так, он меня же ошельмовал.

— Сейчас во всем разберемся, допрашивать одновременно лиц, проходящих по одному и тому же дело, не положено. Ждите в коридоре, может, еще ваше участие пригодится, — кнутом и пряником одновременно следователь выпроводил Савельева за дверь.

— Так, значит, вы и есть Федор Кокунин, к которому у меня столько вопросов и которого я и ваш хозяин уже несколько дней ищем? — повернулся Железманов к молодому человеку.

— Ну я, а чего меня искать? Я ни в чем плохом таком не замешан, — парень искренне пытался изобразить недоумение, и у него это, кажется, даже получалось. Со стороны могло показаться, что перед следователем сидит человек, который совершенно случайно оказался в орбите следственных действий. Однако даже при небольшом опыте Железманов не мог не почувствовать фальшь в этих словах:

— А где же вы были несколько дней? Вас на службе с двадцатого ищут!

— Да я хозяину уже объяснил, что ездил по своим делам, все равно у него сейчас никаких важных дел нет. Он, душегуб, проклятый, только три шкуры драть умеет, а понять образованного и культурного человека не может. Сам-то только три класса, небось, закончил.

— Сколько бы ни закончил, но я так понимаю, что если нанялся на службу, исполнять ее надо исправно, — логично заметил Петр. — Ладно, вопросы о вашей службе вы будете обсуждать не со мной. У меня к вам более интересные вопросы и у меня их много.

— Да какие? Какие ко мне могут быть вопросы у следователя, да еще в большом количестве?

— Даже не знаю, с чего начать, — это сомнение у следователя не было наигранным. Сразу три заявления на одного человека — с таким он еще не сталкивался. Поэтому решил начать с продуктового вопроса, благо Савельев ждет за дверью, если надо, очную ставку будет легко организовать.

— Вы двадцатого ноября покупали продукты у Михайлова?

— Да я даже не помню, меня Савельев как савраску гоняет, всего не упомнишь, — начал юлить допрашиваемый. — Вы у Савельева спросите, он мне продукты покупать поручал?

— А я уже спросил.

— И что?

— И ничего. Ваш хозяин действительно не давал такого поручения, но товар вы покупали. На триста сорок пять рублей съестного набрали. Это может подтвердить Михайлов.

— Да как же я покупал, если мне такого поручения не давали?

— Вот это и мне интересно. Вы вроде человек образованный? Вот и почитайте показания Михайлова. Он заявил, что вы приехали к нему двадцатого ноября, высказали намерение приобрести для трактира в Гавриловке различных продуктов. Только после того как они были отгружены, вы под благовидным предлогом покинули дом Михайлова и скрылись.

— Да врет он все, — пошел напролом Кокунин. Наглости ему было действительно не занимать.

— Вас с этим товаром видел унтер-офицер Рыбников. Он видел, как вы его везли, только, правда, в противоположном направлении. Вот его показания, можете ознакомиться, — следователь положил перед молодым нахалом листок бумаги. Тот растерянно протянул к нему руку и принялся читать, а Железманов продолжал идти в атаку.

— Мы даже выяснили, куда вы отвезли купленное. В селе Покровское. Там также нашли нескольких людей, подтверждающих это. — Перед Кокуниным легли еще несколько исписанных листочков, после чего он некоторое время молчал, а потом произнес:

— Так, я это… для себя покупал, я думал, что вы про сделки от Савельева спрашиваете, — даже очень неопытному взгляду было видно, что допрашиваемый врет и сочиняет на ходу.

— То есть двадцатого ноября вы купили различных продуктов на триста сорок пять рублей для себя?

— Да, для себя. Я планирую открыть свой трактир в этом селе, вот и решил запастись. А что, я не могу открыть свое дело? — последнее было произнесено с вызовом и амбициями.

— Можете, конечно, можете. Вот только за покупки платить надо, а вы не заплатили, и Михайлов свидетельствует, что вы все же просили товар не для себя, а для ресторанов Савельева. Таким образом, это все мошенничество, — подытожил следователь. В бизнес-планы он не верил.

— Так я просто кошелек забыл, вот и решил, что потом завезу. Делов то. А тут дело, следствие!!! Из-за ерунды шум раздули.

— Ничего себе ерунда — триста сорок пять рублей. Что же вы не предупредили Михайлова о том, что деньги потом привезете? Или вы думаете, что каждый может спокойно сидеть и ждать, а не привезут ли ему случайно деньги за товар на такую бешеную сумму?

— Ну, и мог бы подождать. Я бы привез, честное слово.

«Интересно, он придуривается или действительно искренне надеется всех убедить в своей невиновности такими дешевыми аргументами», — недоумевал Железманов. Поведение подследственного нормальным назвать было нельзя.

— Я вам не верю. Во-первых, у меня больше оснований доверять все же показаниям Михайлова. Он показывает, что вы говорили, что покупаете товар для заведений Савельева. Впрочем, можно сделать очную ставку. Во-вторых, у вас были деньги на такую дорогую сделку?

— А почему у меня не могло быть денег? — ответ опять звучит с небывалым вызовом.

— Сколько вам платит Савельев?

— В месяц двенадцать рублей пятьдесят копеек, жадина.

— Даже если бы вы отработали целый год у Савельева, то смогли бы заработать сто пятьдесят рублей. Триста сорок пять рублей — более двух лет службы. Это при том, что надо еще есть, покупать одежду. Но вы и этих двух лет не отработали, вы служите у Савельева всего пять месяцев.

— А мне отец в наследство в деревне дом оставил.

— Вы его продали? Учтите, это очень легко проверить.

— Нет пока, но собирался.

— Так откуда же деньги?

— Накопил, я немножко торговал, до того как к этому жадюге поступил.

— Чем торговали? Дровами? — следователь решил перейти к другим эпизодам.

— А что, запрещено?

— Нет, если все по закону, то не запрещено. Самое главное — товар надо реально покупателям представлять. А что вы жене портного Каплана наврали?

— Ничего я не врал! — опять начал петушиться Федор.

— Как не врали, когда вы пришли в дом Каплана и сказали Циле Каплан, что ее старший сын Абрам купил у вас дрова на сорок рублей? Она вам поверила и отдала эти сорок рублей, а когда сын пришел домой, то выяснилось, что никаких дров вы не продавали, а просто обманули бедную женщину. Вот показания и самой Цили Каплан, и ее мужа, и его сына Абрама, — опять перед подозреваемым ложатся несколько исписанных листочков бумаги.

— Да вы кому верите, господи следователь? Этим жидам? Они наговаривают на меня! — опять пошел фонтан эмоций.

— Во-первых, надо говорить не жиды, а евреи. Во-вторых, они также являются поданными Российской империи и могут рассчитывать на защиту законов нашего государства. Наши законы распространяются на всех. На вас, между прочим, тоже, в том числе и Уложение об уголовных наказаниях. А в нем не сказано, что можно людей какой-либо национальности обманывать, — в голосе следователя послышался металл.

Допрашиваемый немного остыл, поняв, что антисемитскую карту разыграть не получится, и даже опять частично признался:

— Да я хотел им дрова привезти. Потом, через два дня. Помочь же людям надо, приехали из теплых краев, к нашим зимам не привыкшие, вот и хотел заботу проявить.

— Кокунин, неужели вы серьезно думаете, что я в это поверю? — недоумение следователя уже было несколько наигранным, поскольку он успел привыкнуть к небывалой и нелогичной наглости молодого человека.

— А что же не поверить, господин следователь? Неужели два образованных человека не смогут найти общий язык?

— Так ведь не верится. Вы же не привезли эти дрова ни через два дня, ни через неделю. А долг от имени Каплана с Федорова тоже из-за любви к ближнему получили?

— Тоже. Он, Федоров то есть, деньги возьмет и не отдает. Кто голос на него может повысить, тем и отдает. А кто не повысит, тот за ним ходит.

— А Каплан просил вас об этой услуге? В смысле, просил получить долг с Федорова? Только учтите, что очную ставку с ним провести несложно, поэтому говорите правду.

— Нет, не просил, — был вынужден признать Кокунин. — Я по своей воле помочь хотел.

— В это можно было бы поверить, если бы вы в этот же день отдали деньги Каплану. А вы это не сделали. Поэтому здесь также речь идет о мошенничестве. Получается, что за короткий срок вы совершили тройное мошенничество. Доказательства против вас имеются, — следователь кивнул на стопку протоколов допросов.

— Это что же, меня в тюрьму посадят? — недоуменно приоткрыл рот Федор. До последнего он не понимал серьезности своего положения. А тут реально замаячила долгая дорога по знаменитому Владимирскому тракту в северном направлении. Допрашиваемый испугался не на шутку, но, как ни странно, помощь пришла со стороны того, которого меньше всего молодой человек ценил и уважал, — закона, который был озвучен устами Железманова.

— По закону к обвиняемым в мошенничестве обычно до суда применяются меры неуклонения от следствия, не связанные с лишением свободы, а именно: отобрание вида на жительство и подписка об обязательстве являться по вызову следователя, поручительство или залог.

Подозреваемый радостно встрепенулся, правда, следователь несколько охладил его порыв:

— Хотя я бы запер вас в камеру, чтобы новых бед не натворили, — честно признался он.

— Не надо в тюрьму, ваше благородие, — взмолился молодой человек. — Я не сбегу, честное слово.

Неожиданно у подследственного появился защитник. Савельев не сдержался, чтобы не подслушивать за дверью, и когда речь пошла о выборе меры пресечения, то неожиданно появился на пороге:

— Господин следователь, а можно его не отправлять в тюрьму?

— А вам какой интерес в этом? — не понял Петр Андреевич.

— А работать кто будет? Мне что, нового работника искать? Дурак, — последнее было обращено к Кокунину, — обещай следователю, что, если у меня работать будешь, с жалования отдашь деньги потерпевшим хотя бы частично. Господин следователь, какой от него толк, если он в камере казенный хлеб жрать будет! Да тюрьма для него — отдых! А так работать будет, частично убытки покроет.

Логика в словах Савельева была. В деле о мошенничестве желательно компенсировать обманутым имущественный ущерб, а как он его компенсирует, если будет в камере сидеть? Поэтому Петр Андреевич объявил подозреваемому, что берет с него обязательство не отлучаться от места жительства и являться по вызову следователя.

— Спасибо, господин следователь, спасибо, ваше благородие! Дай Бог вам здоровья! — кинулся благодарить Кокунин, а потом неожиданно вылез с просьбой: — Можно, я только на пару дней домой в деревню съезжу? Там в доме отца кое-какие вещи остались. Я их продам и немного денег Каплану верну и Михайлову тоже.

— Ну ты и шустрый малый! — не удержался следователь. — Ты и так у хозяина своего неделю прогулял, а теперь опять на два дня уехать хочешь.

— Да, на два дня можно. Пусть людям деньги вернет, — неожиданно опять проявил либерализм Савельев. В его «доброте» своя логика была: мошенничество работника осложняло отношения с деловым партнером — Михайловым, а если часть денег будет возвращена, то восстанавливать эти отношения будет легче. Да сам Железманов хотел, чтобы хотя бы частично потерпевшим были возмещены их убытки. Правда, он не особо верил в благородные намерения мошенника, но и подозревать его в желании «сделать ноги», как сказал бы облапошенный дважды одесский портной, оснований не было. Лучше понести небольшое наказание за мошенничество, даже с тремя эпизодами, чем оказаться в имперском розыске, скрываться и жить по подложным документам всю жизнь. Поэтому поездка на два дня в отчий дом была разрешена с обязательством явиться к следователю по возвращении в Касимов.

— Только ты особо не задерживайся, два дня и все! И сейчас мне подмогни товар принять, вот-вот привезти должны! — напоследок приказал Савельев своему работнику, поглядывая на часы, которые опять благородно блестели на солнце.

Если с делами о мошенничестве уже становилось что-то ясным, то дело о разбоях на дороге заставляло поломать голову. Железманов начал заниматься проверкой почтовых служащих. Это первое, что мог сделать следователь в данной ситуации. Второе направление розыска — это кредитные бумаги. Следовательно, надо разослать информацию о похищенных финансовых документах. Может, где всплывут. Естественно, о таком тяжком преступлении следователь был обязан сообщить прокурору Рязанского окружного суда.

Реакция прокурора была простая: он поручил следователю по особо важным делам Ивану Васильеву Зазнаеву подключиться к расследованию. Телеграмма об этом вызвала у Петра Андреевича противоречивые чувства. С одной стороны, как и каждый молодой сотрудник, Железманов ревниво относился к возможности отличиться на профессиональной почве. К тому же это опять порождало неприятное копание в душе, а на месте ли он находится? А точное — соответствует ли он, Петр Андреевич Железманов, той высокой миссии, которая на него (с его же согласия) возложена обществом? Может, он зря от государства получает жалование и ничего путного он за эти деньги сделать не может? Может быть, ему надо было выбрать другую профессию?

С другой стороны, этот назначенный следователь никто другой как его хороший друг Зазнаев. Петру всегда нравилось работать в паре со своим старшим и более опытным другом. Тот умел наставлять без лишнего зазнайства (не смотря на фамилию). В тоже время в глубине души Железманов понимал, что дело очень сложное и его личного опыта явно маловато для такого случая. Помощь опытного друга будет не лишней. И Петр Андреевич с энтузиазмом стал готовиться к приезду друга. Была приготовлена раскладная кровать, Прасковья получила распоряжения о праздничном столе.

Встреча друзей была теплой и радостной.

— Я же говорил, что мы обязательно встретимся, даже поработаем вместе! — воскликнул Иван Васильевич, обнимая Петра.

— Ты знаешь, а я даже рад, что дело тебе передается. Все же я ранее с таким не сталкивался, — искренне признался Петр. За пару дней ожидания он более трезво оценил свой опыт и сейчас был рад подмоге.

— Ну, тебе я отсиживаться не дам. Будем опять действовать вместе, — напомнил Зазнаев другу про то время, когда они вместе работали в Рязани.

Пришли на квартиру. Там Прасковья уже хлопотала на кухне, гостя встретила редким для нее подарком — улыбкой.

— Проходите, ваше благородие, мы гостям всегда рады, — закивала она головой. Тимофей встретил гостя с интересом. Он потерся об ноги, внимательно обнюхал саквояж, и даже поздоровался, произнеся во всеуслышание «мяу».

— У, какой зверь у тебя живет! — с восхищением произнес Иван Васильевич, взял животное на руки и начал поглаживать рыжую шерстку. Кот на такую фамильярность не обиделся, наоборот, даже заурчал.

— Его Тимофеем зовут, жуткий прохиндей, между прочим. Не помню случая, чтобы ему не удалось добиться своего, — представил любимца Петр.

— По-моему, ты в нем души не чаешь, — не обманулся такой характеристикой гость.

Как только Иван присел на диван, кот точным прыжком запрыгнул к нему на колени, стал утаптываться и укладываться, высказывая намерение получить максимальное удовольствие. Гость намек понял, стал поглаживать животное по спинке и голове. По комнате поплыло громкое урчание.

— Слушай, там у него внутри никакого мотора нет? — спросил Зазнаев Петра. — Урчит как двигатель внутреннего сгорания.

— Может, и есть. Он иногда так носится, что там, может, у него и два мотора спрятано.

Прасковья позвала к столу. Сегодня она особо расстаралась. Запах борща сводил с ума. Под маслицем соблазнительно поблескивала селедочка, аппетитной горкой возвышались румяные пирожки, на одной тарелочке стройными солдатиками выстроились маринованные огурцы, на другой уютно устроились нежные ломтики ермолаевской ветчины и колбасы: специально для гостя Петр распорядился купить гастрономию в самом шикарном касимовском магазине — купца Ермолова. Рядом в соуснике блестела горчица. Равнодушным к такому столу не остался бы даже самый убежденный аскет. За обедом обсудили разные проблемы, в том числе обсудили закон 1908 года о создании сыскных отделений. Этот закон предусматривал создание специальных подразделений — сыскных отделений, которые будут помогать следователям разыскивать преступников, вести оперативно-разыскную деятельность.

— Конечно, идея создать специализированные подразделения, которые будут помогать нам, следователям, очень актуальна. Нам чаще всего приходится все делать самим, потому что обыкновенно чины полиции страшно загружены указаниями от своего начальства и на наши поручения чаще всего внимания не обращают, — рассуждал Зазнаев. — Такие специализированные подразделения уже давно действуют в Петербурге, Москве, Одессе. Теперь будут практически в каждом крупном городе.

— Да вот только кто в них работать будет? Проблемы ведь не только в том, чтобы выделить специальных чинов полиции, работающих только по поручениям судебных следователей. Вопрос в образовании этих чинов. Мало будет толку, если по образованию сотрудники сыскных отделений мало будут отличаться от всех полицейских чинов.

— Да, это вопрос. Сейчас пытаются создать единую справочную службу о лицах, когда-то судимых, чтобы туда присылали на задержанных и осужденных словесный портрет, дактилоскопическую карту. Так с мест иногда такое приходит! Как тебе нравится такое словесное описание: «слегка беременная» или «глаза у нее курчавые». А вот еще: «волосы темно-белокурые с выдающимся животом»[18].

Потом перешли к насущным проблемам — делу о призраках.

— По правде, говоря, я с такими наглецами еще не сталкивался, — признался Железманов. — На моем участке два эпизода и в соседнем уезде было что-то подобное. Грабят с выдумкой: облачаются в белые балахоны. Одну жертву на моем участке оставили в живых, а вот почтовых служащих убили.

— Да, всего на территории губернии четыре эпизода: два в твоем уезде, два в соседнем. Работают по одной схеме: на дорогу бросают небольшое бревно, оно заставляет путника остановиться, чтобы это бревно отбросить, в этот момент появляются две фигуры в белом. Путники замирают от страха, их грабят. Все пострадавшие люди небедные. Среди похищенного деньги, драгоценности, товары. У твоего Уварова забрали шкурки, у соседей купец лишился масла. У него маслобойня. Но среди прочего есть и приметная вещь.

— Да? — оживился Петр.

— Ага. Часы у одного потерпевшего отобрали, у того самого, который масло вез. Оторвали прямо с цепочкой.

Тогда часы не носили на руке. Весьма стильным, как бы сейчас сказали, считался мужской аксессуар в виде часов с откидной крышкой, которые носили на цепочке в небольшом кармашке жилета. Стоил такой предмет не дешево. Особенно если часы изготовлены известной фирмой.

— Дорогие?

— Да, — кивнул головой Иван Васильевич. — Ни много ни мало настоящий брегет.

Брегет! Это название одной из «вечных» фирм, которые возникли в процессе развития капитализма и существуют по сей день, предлагая надежный и модный товар. Уже тогда потребитель знал такие бренды как Kodak («Кодак»), Max Factor («Макс Фактор»), Krups («Крупс»), в начале двадцатого столетия к этому списку добавятся Ford («Форд»), Leica (именно ее фотоаппараты были известны у нас как легендарная «Лейка»). Будет идти время, будут меняться технологии, вкусы и желания потребителей, а эти фирмы будут прочно держаться на рынке, совершенствуя свою продукцию, при этом стоимость изделия будет обуславливаться не только надежностью изделия, но и многолетней историей бренда. Часы фирмы «Брегет» известны с конца восемнадцатого века, именно они сообщали Евгению Онегину о приближении обеда или начале балета. Услугами этой фирмы пользовались Мария-Антуанетта, Наполеон Бонапарт, Александр I, Уинстон Черчилль. Иметь часы во времена наших героев мог не каждый, а уж фирмы «Брегет» тем более.

— Брегет? — переспросил Петр. — Хороший доход дает торговля маслом!

— Да нет, вроде они перешли к потерпевшему по наследству от покойного дяди. В любом случае вещь сама по себе приметная, а у нее есть одна особенность — небольшая отметина сбоку. Дядя нашего пострадавшего участвовал в Крымской кампании, вроде как в часы то ли ножом попали, то ли штыком в рукопашной. Словом, часы спасли своего владельца и поэтому владелец не стал давать часы в починку, чтобы корпус поправили, тем более тикают они вполне исправно, ну а нам надо искать часы этой фирмы с отметиной. Сами по себе часы фирмы «Брегет» уже примета. Ты много знаешь владельцев настоящего брегета?

— Ты будешь-таки смеяться, но видел буквально пару дней назад! — ответил в манере портного Каплана Железманов.

— У кого? — удивился Зазнаев.

— Есть у меня фигурант по делу о мошенничестве. Некий Савельев. Торгует продуктами. Все, что можно съесть или выпить. Делает поставки в различные трактиры, чайные. Так вот его работник Кокунин проходит у меня по трем мошенничествам сразу. Так когда я с этим Савельевым беседовал, он дважды при мне доставал часы, насколько я разглядел, это был именно брегет.

— А никаких отметин не было на часах?

— Не знаю, он же их в руках держал. Может, что и закрыл ладонью. Так мне ничего в глаза не бросилось.

— А он и в самом деле успешный в своем тороговом деле? Ему по карману брегет купить?

— Не знаю. Не проверял. Он же у меня только как свидетель проходит, не подозреваемый. Я же не знал, что часы были похищены.

— Проверим на всякий случай. Но все равно искать часы надо.

— Обязательно дам информацию в полицию. Может, и вынырнут где, — кивнул головой Железманов. — Вот только надежды мало. Сам знаешь, полиция не очень рвется выполнять наши поручения.

— Я забыл тебе одну интересную вещь сказать. Завтра к нам в помощь приедет сотрудник сыскного отделения — Егор Иванович Анисимов. Он как раз будет работать с населением, собирать и проверять все разговоры, сплетни.

— Здорово! — воскликнул Петр. — Может, что и узнает. Кстати, для него есть еще одна задача: найти владелицу желтой бусины.

— Бусины? — удивился Иван.

— Да, — Железманов начал рассказывать о необычно находке. — Рыбников пока хозяйку не нашел.

— А найти ее надо обязательно, хотя бы чтобы быть уверенным, что она не имеет отношения к этим грабежам.

— А тебе женщины-грабительницы не встречались?

— Пока нет. Но время не стоит на месте. Женщины раньше и в высших учебных заведениях не учились, а сейчас премудрости науки наравне с мужчинами осваивают, на велосипедах катаются, в революцию тоже идут. Глядишь, скоро государством управлять будут. Так что и этого исключать нельзя.

— Вот я и думаю, что они поэтому не разговаривают между собой, чтобы на женский голос не обратили внимание. Слушай, а как они узнают, когда и кто поедет?

— А может, они и не знают. Знаешь просто тупо садятся в засаду и ждут, кто поедет. Они ведь бревнышко бросают не очень большое, вроде как случайно старое деревцо упало, его откинуть пару пустяков, но остановиться надо. Так вот они в этот момент на ездоков и смотрят. Если видят, что не очень богатые, то просто сидят и ждут дальше. А путнику даже в голову не придет плохое подумать, отбросили дерево и дальше поехали, — пожал плечами Иван Васильевич.

— Мне вот еще одно непонятно: до нападения на почтовую карету убийств не было, просто грабили, и все. А тут из ружья палить начали.

— А у тебя есть какие соображения на этот счет?

— Не знаю, может, были уверены, что почтовая карета охраняется?

— Тогда надо исходить из того, что у них был наводчик на почте. Что с почтовыми служащими?

— Пока ничего. Я дал поручение приставу разузнать про них все возможное. Мне про одного говорили, что он не совсем благонадежный, но ничего конкретного. Характер шебутной и в церковь ходит редко.

— Маловато для обвинения. Даже для подозрения мало, — заключил Иван Васильевич.

— Конечно, мало, — согласился Петр. — Я велел про него побольше информации собрать.

— Конечно, мы должны допускать и другой вариант: нападение на почтовую карету было не запланировано.

— Тогда почему начали убивать?

— Трудно сказать. Может, решили, что так вернее будет. Пока не поймаем, не узнаем. Но первую версию надо отработать по полной программе, то есть проверить и погибшего Кузнецова, и всех остальных почтовых служащих.

На следующий день прибыло подкрепление: сотрудник сыскного отделения Егор Иванович Анисимов. Анисимов был уже немолодым человеком. На вид ему было лет сорок — сорок пять. Когда-то он получил военное образование, некоторое время служил в армии. Но затем здоровье его ухудшилось, и он оказался в полиции. В отличие от большинства полицейских чинов он уделял заданиям следователей большое внимание, требовал от подчиненных выполнять все поручения судейских, не раз сам лично брался за разыскные мероприятия. Интуитивным путем он сумел понять, что главное в работе полиции по раскрытию преступления — это работа с населением. Ему удалось найти информаторов в широких слоях общества. Многие половые в трактирах, содержатели увеселительных заведений, горничные в гостиницах регулярно сообщали Анисимову обо всем подозрительном, необычном. Поэтому, когда в 1908 году стал создаваться по всей стране уголовный сыск, то судьба Анисимова была определена. Теперь сыск стал его основным видом деятельности. На Анисимова была большая надежда. Без кропотливой разыскной работы поймать опасный криминальный дуэт не представлялось возможным.

Первым следственным действием, которое запланировал Зазнаев, стал повторный осмотр места происшествия по делу об ограблении почтовой кареты.

— Ты не обижайся. Я не сомневаюсь, что ты все осмотрел добросовестно, но все же пока я сам лично на все своими глазами не взгляну, не успокоюсь, — пояснил Иван Васильевич своему молодому коллеге. Впрочем, Железманов это и сам понимал, он тоже никогда не довольствовался повествованием чинов полиции об осмотре места происшествия.

Выехали вчетвером — Железманов, Зазнаев, Анисимов и Рыбников. Естественно, что место происшествия уже выглядело совсем иначе: убрали тела погибших, увезли повозку, на которой они ехали. Даже деревцо, которое валялось вдоль дороги, уже было отброшено в сторону. Снег и многочисленные путники успели ликвидировать почти все отпечатки ног людей, копыт лошадей. Только место гибели почтового служащего Кузнецова было еще можно установить: сквозь свежий снежок проглядывало кровавое пятно. Поэтому первоначально осмотр походил на небольшую экскурсию, в которой Железманов выступал экскурсоводом. Он подробно рассказывал, что и где было обнаружено. Зазнаев и Анисимов слушали внимательно, кивали головами. Затем, когда в сознании гостей картина происшедшего была восстановлена, настал черед активных действий.

— Мне бы хотелось узнать, что есть поблизости от места происшествия. Какие деревни?

— Близлежащая деревня Синец. До нее верст пять будет, — пояснил Петр Андреевич.

— Может, еще есть что-то, где всего один или два человека? — задал вопрос Анисимов.

— А вот тут тропика вроде? Куда она ведет? — Иван Васильевич обратил внимание на небольшую тропку, что была поблизости от места происшествия.

Петр пожал плечами. Не догадался он выяснить про эту тропинку: куда ведет, кто там живет.

— Вспомнил! — воскликнул Рыбников. — Тут недалеко есть сторожевая будка. Вот там лесной сторож есть.

— Далеко будка?

— Версты две, не более.

Лесным сторожем называли в дореволюционной России лесничих, в обязанности которых входило следить, чтобы никто незаконных порубок не допускал, капканы на зверя не ставил и вообще вреда зеленым насаждениям не причинял. Лес и его обитатели и тогда представляли великое богатство великой страны, этой страной охраняемое.

— А сторожа ты часом не знаешь?

— Знаю, ваше благородие, только немного. Его Митяй Селиверстов зовут.

— И ружье у него имеется?

— А как же? Как в лесу без ружья-то? — Рыбников был даже удивлен такому очевидному вопросу.

— Тогда нам надо проведать этого Селиверстова. Давай показывай дорогу.

— Вы серьезно полагаете, что сторож мог совершить это преступление? Уж больно рискованно для него. Будка совсем рядом с местом грабежа, и должен понимать, что подозрение в первую очередь на него упадет? — спросил по дороге Анисимова Железманов. Ему было досадно, что ему в голову не пришло проверить окружающую местность и самому допросить этого сторожа, теперь он интуитивно искал объяснение для самого себя, что делать это было совсем не обязательно.

— Во-первых, я привык все проверять до конца, даже самые невероятные варианты. А во-вторых, вы пока молоды и, может, еще не знаете, как наивны бывают люди. Преступления, где виновный очевиден, оставил кучу следов, на практике встречаются так же часто, как и преступления, где нет очевидного виновного, — наставительно произнес сыщик. Железманов еще раз подосадовал на самого себя: ему тоже приходилось сталкиваться с преступлениями, где глупость и невежество обнаруживали злоумышленника с потрясающей быстротой. Что стоило ему проверить эту версию?

Будка сторожа находилась недалеко. До нее добрались быстро. Сам сторож был на месте. Неожиданным гостям удивился:

— Я не разумею, почему ко мне столько народу пожаловало?

Анисимов не спешил задавать вопросы. Он, как и все остальные визитеры, пока только присматривался к мужчине. «В принципе он вполне подходит под описание. Рослый и крепкий», — подумалось Петру Андреевичу. Действительно, сторожа природа не обделила ростом и широтой плеч. И смотрит настороженно, исподлобья, словно боится чего-то.

— Тебя как звать? — задал первый вопрос Анисимов.

— Селиверстов я, Митяем меня кличут.

— Скажи ты, друг сердечный Селиверстов Митяй, а пять дней назад ночью ты был здесь? — продолжил сыщик.

— А где мне быть еще? Конечно, тут был, — закивал головой сторож.

— Может, тогда ты слышал что-то? — задал вопрос Железманов.

— Да нет, барин, все спокойно было.

— И никто к тебе не заходил?

— А кто должен был заходить?

— Ну мало ли кто. Может, кто погреться просился? Дорогу спрашивал?

— Да нет, не было ничего такого.

— Мы обязаны у тебя обыск провести, — объявил Зазнаев.

Сторож удивился:

— Обыск? У меня ничего крамольного нет!

— Вот мы и узнаем!

Однако сторож стоял в дверях, даже не думая пропускать служителей закона внутрь, закрывая собой весь дверной проем.

— Ну, может, все же посторонишься? — спросил его Анисимов.

Сторож продолжал стоять.

— Да мы сейчас окно разобьем, раму сломаем и с другой стороны влезем, — спокойно пообещал сыщик. Только угроза получить материальный ущерб убедила мужчину подчиниться власти:

— Обыскивайте, мне то что. Твоя владыка, а наше дело маленькое, — фигура из дверного проема исчезла, пройдя вглубь сторожки.

Рыбников приступил к процедуре обыска. Тут особо и обыскивать нечего: малюсенькая комната, в которой ютились кровать, стол, пару табуретов, небольшой навесной шкаф с нехитрым набором посуды и хозяйственными мелочами, печка. Ну еще небольшие сени, где висел тулуп, еще пару каких-то вещей. Все, что найдено — одежда, посуда, обувь, все соответствовало облику бедной сторожки. Вроде ничего подозрительного: ни корреспонденции, ни ценных бумаг, ни каракулевых шкурок, не говоря о дорогих часах с боевой отметиной. Самое интересное, что среди вещей не было ружья. Лесной сторож без ружья? Это странно.

— А чего это мы ружья твоего не видим? — спросил сторожа Зазнаев.

— Так я его мастеру отнес починить. На новое у меня денег нет.

— Давно отнес?

— Дней десять назад. Мастер обещал, что за неделю управится, а позавчера пришел, так меня обругал, что слишком рано пришел. А от самого перегаром разит. Разве так можно?

— Конечно нельзя. Заказы в срок надо выполнять, — кивнул головой Иван Васильевич. — Ты нам адресок этого мастера скажи, мы ему объясним, что пить надо в меру, а заказчиков обслуживать точно в срок.

Сторож назвал адрес мастера. Голос его звучал естественно. Похоже, что говорит правду. В конце концов даже если бы он совершил нападение, то прятать ружье вряд ли стал, просто тщательно вычистил бы его, и все. Не было тогда способов доказать, что стреляли именно из конкретного ружья. А тогда зачем прятать? У сторожа и так должно быть ружье? Но почему Селиверстов так не хотел пускать к себе? Чего испугался? Просто потому что пришли из полиции и суда? Сработала древняя привычка бояться власть просто так, на всякий случай? Основания для такого страха были. До реформы 1860 года следствие находилось в руках полиции, в которой явно наблюдался недостаток знающих людей. При этом теория формальных доказательств предписывала больше всего верить собственному признанию. Поэтому попасть на цугундер[19] можно было по совершенной случайности: проходил мимо места происшествия, жил рядом и так далее. Но вроде уже много времени прошло, скоро полвека будет, как следствие и суд вершатся по-новому, но многие продолжали бояться служителей закона «на всякий случай».

— А что ты так переживаешь? Если нет за тобой вины, так мы сейчас попрощаемся и уйдем! — спросил Егор Иванович мужчину. Тот не ответил, только отвел глаза. Взгляд явно выдавал беспокойство.

— Да не нервничай ты так, может, покурить хочешь? Табачок он ведь того, нервишки в порядок приводит. Давай закурим?

— Ну, давай закурим, — вроде как нехотя согласился мужчина и достал из кармана кисет, нарезанную бумагу и стал делать самокрутку.

— Папиросами не балуешься? — спросил Зазнаев. Он понял, к чему Анисимов вовлек в дымоглотство сторожа: хотел проверить, не его ли окурки остались на месте происшествия. Увы, и тут было не за что зацепиться. Крестьянин предпочитал дешевый табак, возможно, на папиросы, которые курили разбойники, у него и средств не было.

И все же было в поведении сторожа что-то не то.

— А ты здесь один живешь? — у Железманова тоже появились свои вопросы.

— Один, ваше благородие, один, — поспешно заверил его Митяй. Пожалуй, слишком поспешно.

— А что у тебя тогда два набора посуды: две тарелки, два стакана, ложек тоже две? — Петр Андреевич показал на шкаф, где и в самом деле столовой посуды было на двоих. И вариант «на всякий случай купил, вдруг разобьется» не очень подходил: при такой бедности обычно лишние вещи не покупают. А так комплект посуды явно был на двоих.

— Ну, ко мне иногда заходят из села, что я им чаю уж не налью? — отвечал Митяй. Однако по глазам было видно: врет, что-то хотелось скрыть ему. И прежде всего имя визитера. Или имена? Однако получить какие-то разъяснения у сторожа не получалось. Он упорно молчал. Вроде и уликой назвать нельзя, это не деньги, не письма, да и гостей принимать не запрещено, но в контексте недавно совершившегося тяжкого преступления это не давало право покинуть сторожку, пока не станет все ясно. Решили осмотреть пространство вокруг сторожки, вдруг след лошади попадется с приметной подковой. Однако и это ничего не дало.

Следы были, и лошадей тоже, но они никак не совпали со следами на месте происшествия. Повернули к сторожке, и вдруг погода решила сделать небольшой подарок: из-за тучек выглянуло солнце, и в снегу прямо рядом с крыльцом что-то блеснуло. Железманов нагнулся и поднял предмет, это был небольшой стеклянный шарик желтого цвета с дырочкой внутри. Бусина! Точь-в-точь как та, которая была найдена на месте происшествия. Однако как этот дамский предмет попал под крыльцо сторожки, где вроде женщин не наблюдается (женских вещей при обыске не обнаружили)?

— Митяй, а у тебя жинка есть? — спросил сторожа Зазнаев.

— Была, да померла, — ответил тот.

— Давно?

— Да лет десять как уж.

— Десять лет? А это у тебя откуда? — по столу покатилась бусинка. При виде ее мужчина поежился. Было видно, что предмет ему знаком. Но признавать его он не спешил. Молчал.

— Откуда она у твоего дома?

— А я почем знаю. Ну обронил кто-то. Вы же ее не в доме нашли!

— Так кто ее мог обронить? Только владелица! Какая женщина тебя навещает?

— Никто меня не навещает, десять лет уже бобылем живу. Жинка померла, ребеночка мне она оставила, тоже господь к себе прибрал.

— Ну так откуда это?

— Может, кто мимо проезжал и обронил.

— Послушай, Митяй, — Зазнаев стал говорить медленно с расстановкой, чтобы подозреваемый лучше его понял. — Бусину мы нашли под самым крыльцом, закатилась она туда, но могла это сделать, если только с крыльца упала. Значит, эти бусы порвались у того, кто непосредственно на крыльце стоял. Кто к тебе заходил? У кого такие бусы были?

— А я знаю, может, кто из сельских своей бабе купил, вытащил из кармана, чтобы полюбоваться, а они возьми и порвись. Я что за всеми следить должен?

— Хорошо, кто к тебе заходил в последние дни, сказать можешь?

— Да не помню я, — эти слова сторожа выглядели совсем надуманными. Ну как можно не помнить гостей, особенно если ведешь уединенный образ жизни?

— То есть ты не помнишь, кто к тебе заходил, и, были ли у него бусы, тоже не помнишь?

— Нет, не помню. Может, кто на крыльце захотел бусы посмотреть. Достал из кармана, а они взяли и порвались, — было видно, что Митяю такая версия очень нравится.

— А может, вообще на крыльцо к тебе зашел, чтобы только бусами полюбоваться?

Сторож только пожал плечами, мол, думайте, что хотите.

— А с чего ему бусы на твоем крыльце рассматривать? Что к тебе тогда не зашел?

— Ну может, нравились они ему очень, больно сильно хотел жинку порадовать, а не зашел, так, может, меня просто дома не было, я же не целый день здесь сижу, мне еще и службу справлять надо, — сторож старался из-за всех сил придумывать правдоподобные объяснения. — И что вам сдалась эта бусина? Чай, не из золота?

— А вот это что, видишь? — Зазнаев достал из кармана бусину, которую Петр нашел на месте разбоя. — Правда, похоже?

Сторож продолжать молчать, но было видно, что вторая бусина заставила его нервничать еще больше.

— Мы ее нашли на месте нападения на почтовую карету. И предполагаем, что те, у кого есть такие бусы, имеют отношение к этому страшному преступлению. Тебе на каторгу хочется?

Селиверстов на каторгу не хотел, но продолжал молчать.

— Ладно, мы сделаем так, — Зазнаев обратился к коллегам, — тут ведь ближайшая деревня Синец? — вопрос был обращен к Рыбникову.

— Так точно, ваше благородие, — отрапортовал тот.

— Вот мы сейчас едем в Синец, походим по дворам, покажем мужикам находку и спросим, кто своей жене такое украшение дарил. Наверняка кто-нибудь назовет, у кого такие бусы видел. Ведь все женщины замечают украшения на другой женщине. У нас на каторге дам тоже много. Вот будет на одну больше, — спокойно объяснил Зазнаев и вроде даже как направился к дверям.

Однако он даже не успел сделать и шага, как Митяй взмолился:

— Ваше благородие, не губите ее, не надо ехать в Синец.

— Кого «ее»? Рассказывай! — приказал Петр Андреевич.

— Танюху мою. Если надо, меня на каторгу отправьте, но ее не трогайте.

— Это кто? Сообщница твоя? Вместе карету грабили?

— Да не грабили мы никого. Просто ее муж убьет, если узнает, что она сюда приезжала.

— Так это полюбовница твоя?

— Да. У нее муж в городе на заработках. Она одна практически все время. Вот мы и сошлись.

Тайна бусины и всего поведения Селиверстова становилась явной. Молчание сторожа становилось более-менее ясным. Впрочем, осуждать любовников не стоит. Браки в начале двадцатого века редко заключались по любви, а в крестьянских семьях особенно. Как знать, возможно, оба супруга не просто никогда не испытывали любви по отношению к друг другу, а даже жили порознь. Касимовский уезд не самый лучший край для пахоты, многие оставляли жен в деревнях и уходили на заработки в города. Там и жили почти постоянно, только изредка наведываясь в дом к жене. При этом не редкость было, когда в городе крестьянин находил себе сожительницу (ладно, если не по публичным девкам шатался, а то некоторые из города в подарок жене не бусы привозили, а нехорошую болезнь). Жене оставалось или куковать одной, или тоже находить себе утешение, тем более что о любви к мужу порой говорить не приходились: за кого родители выдали, тот и муж. Развестись супругам и соединить свои судьбы с любыми закон не позволял: разводы были делом трудным, надо было признать в прелюбодеянии, а это влекло для виновной стороны запрет на вступление в повторный брак. Так и бегали к друг другу тайком: в крестьянской среде надо было держать лицо, муж мог спокойно в городе «ходить налево», но был обязан наказать жену, оказавшуюся неверной.

— Это ты ей бусы подарил?

— Нет, муж из города привез. Он там на заработках почти постоянно, домой почти носа не кажет, а когда приезжает, то подарки редко делает, поэтому вспомнит обязательно.

— А к тебе она в этих бусах пришла?

— Да.

— А как же бусина оказалась на дороге?

— Так я ее там обычно встречаю. Она как раз в бусах этих была, стал ее обнимать, а они, значит, и посыпались, она их подобрала и в карман сунула.

Мужчины ярко представили сцену, как на дороге сторож ждет любимую женщину, чтобы ей одной не было страшно идти по лесной тропинке. Страсть не дает ждать, и любовники начинают обниматься прямо на дороге. Суровая нитка не выдерживает и бусы разрываются, желтые капли застывшего стекла сыплются на дорогу, их подбирают, но одна остается лежать в снегу, другая, по-видимому, застревает где-нибудь в складках одежды. Новый порыв страсти вспыхивает прямо на крыльце, и он заставляет эту бусину сорваться и укатиться в снег у крыльца. Естественно, что при опросе Рыбниковым деревенских баб Танюха не призналась в пропаже.

Пришлось заехать в Синец, и Анисимов предложил следователям поговорить со старостой под предлогом выяснения различных обстоятельств, способных направить следствие по нужному следу. А сам направился в дом Танюхи и тет-а-тет выяснил судьбу желтой бусины. Естественно, женщина тоже не сразу призналась в любовной связи, но после упоминания о перспективе отправиться сторожу Селиверстову в дальние края и клятвенного заверения, что о тайне двух влюбленных сердец не узнает ни одна живая душа, женщина, краснея, призналась, что и в самом деле часто посещала домик в лесу. И картина, возникшая в сознании следователей, получила свое подтверждение.

Вернулись в город. Заехали к мастеру, которому сторож дал починить свое ружье. Тот был трезвый, но не скрывал, что позади у него был увлекательный и продолжительный запой.

— А что? Имею право! — универсальный аргумент алкоголиков на все времена. Но в конечном итоге про ружье сторожа вспомнил и подтвердил, что в момент ограбления оно находилось у него на починке. Подозревать далее сторожа оснований не было.

После этого поехали в кабинет к Железманову подводить итоги. Петр Андреевич продолжал досадовать на себя: вроде как и не подтвердилась версия, но все равно он был обязан проверить все. Как он не догадался спросить про эту тропинку, пусть она и не особо приметная, но все же существует? Его опять начали терзать сомнения о соответствии себя своему месту. Насколько он, следователь Рязанского окружного суда по Касимовскому уезду, справляется со своей работой? Насколько обоснованно он получает казенное жалование? Он даже ожидал выговора от Зазнаева, что тому пришлось делать то, что по сути уже должно было сделано. Однако тот даже не думал упрекать своего младшего товарища. Наоборот, попросил высказать свои соображения о возможных дальнейших действиях. Петр поделился результатами своих рассуждений о личностях преступников: один курящий, другой — нет, хорошо знают друг друга, не из самых низких слоев, образованные. Про возможную женщину в составе банды он уже не упоминал: не подтвердилась версия.

— Насчет материального состояния грабителей, их опыта и физических данных с вами трудно не согласиться, — кивнул головой Анисимов. — Отпечатки следов, бесспорно, могут принадлежать только рослым и физически крепким людям. Также логичным выглядит вывод о материальном доходе на основе обрывка пачки папирос, да и решиться на такое дело могли, скорее всего, бывалые люди. А вот насчет образования… Вы исходите из того, что свои грабежи они творят с выдумкой, фантазией, и на этом основании делаете вывод, что они где-то учились?

— Да, — смутившись, подтвердил Петр. Сейчас он чувствовал себя гимназистом на уроке у строгого учителя.

— Расплывчато это несколько, — протянул Егор Иванович, но потом, подумав несколько секунд, добавил: — Хотя в этом что-то есть. Возможно, вы и правы, образование развивает человека, в том числе развивает и фантазию, творческий подход. Как это ни прискорбно, преступление тоже может быть творческим. Будем учитывать и этот момент, хотя он не может быть для нас таким же решающим, как предпочтение в куреве или неизвестные доходы.

Зазнаев стал определять план поиска. На Анисимова были возложены сбор оперативной информации и работа с населением. Ему также предстояло собрать максимум негласной информации о сотрудниках почты: кто как живет, кто с кем дружит, нет ли каких вредных привычек, тайных увлечений, плохих знакомств.

— Вам, Егор Иванович, даже не надо объяснять, что сейчас любая сплетня может оказаться полезной, — аккуратно напомнил ему Иван Васильевич.

Сам же следователь еще раз лично допросил начальника почты, поговорил с женой погибшего сотрудника Кузнецова.

— Не было что-то в поведении вашего мужа странного? — спрашивал он вдову.

— Да нет, все было как обычно.

— Не высказывал ли ваш муж намерений сделать какие-то серьезные приобретения, на которые нужны большие деньги?

— Нет, у нас все было.

— А денег на жизнь вам хватало?

— Много денег никогда не бывает, но Павлушиного жалования нам хватало. Все сыты, обуты. Грех жаловаться.

А допросить шебутного Петрова Иван Васильевич попросил Железманова:

— Обязательно постарайся его прощупать на страсть к авантюре, азарту. Ну и, конечно, спроси, где он был в интересующие нас даты, то есть когда ограбили Уварова и почтовую карету.

Петров оказался малым живым и очень общительным.

— Господин следователь, вы желаете найти, кто карету грабанул? Бесполезное это дело, я вам скажу, — начал задираться с первых же минут допроса.

— Это почему? — наигранно удивился Петр Андреевич.

— Ну, так они, наверное, давно уже за границей! Кто же с таким деньгами дома будет сидеть? Или вы думаете, что я эти деньги украл?

— Тут дело не о краже идет. Деньги не просто были тайно похищены. Два человека убиты. Это уже самый настоящий разбой. Вам погибшего товарища жалко?

— Жалко, конечно.

— А что о нем можете сказать?

— Да я с ним мало общался.

— А что так?

— Да скучный он такой. Все у него по инструкции, по правилам. Шуток не понимает.

— То есть вне службы вы с ним не общались?

— Нет.

— То есть о его жизни за рамками службы ничего не знаете?

— А что там знать-то? Жена, дети. Еще, кажется, племянники есть. Каждое воскресенье в церковь ходит. Я его один раз в картишки позвал поиграть, так он мне целую лекцию прочитал о вреде такого порока как азарт. Я бы на вашем месте проверил другую кандидатуру на ограбление.

— Это кого же?

— Да нашего начальника.

— А почему его? Тоже очень правильный?

— Точно. Правильный до тошноты, а еще вредный. Все боится, как бы вышестоящее начальство не оказалось недовольным.

На остальные вопросы допрашиваемый отвечал также легко и раскованно, даже несколько развязано. На соответствующие даты у него было алиби: как раз резался в карты с друзьями. Показания почтовых служащих были перепроверены негласной проверкой со стороны сыска. Пока никаких зацепок не было. Алиби почтовых сотрудников подтвердилось, в том числе и шебутного Петрова. Никаких криминальных связей ни Кузнецова, ни других почтовых служащих выявлено не было. Версия о причастности почтовых работников к ограблению не подтверждалась.

Также Зазнаев попросил Петра проверить и причастность к грабежам купца Савельева: часы фирмы «Брегет» не у каждого попадаются. Конечно, Анисимову было дано указание собирать соответствующую информацию, но кое-что можно проверить и следственным путем.

— Так может, просто спросить Савельева, откуда часы, и проверить потом информацию? — предложил Зазнаев. — Изобрази банальное любопытство, а если можешь — даже зависть к дорогой вещи.

Петр пообещал все проверить. Он пригласил купца к себе под предлогом уточнения деталей о «подвигах» его работника Кокунина. Потом разговор пошел о самых разных вещах: ценах на рынках, спросе потребителя. Словом, через некоторое время допрашиваемый стал нервничать и давать понять, что ему некогда.

— Ой, заболтал я вас всякой ерундой, — «спохватился» следователь. — Вас дела, наверное, ждут. Который час?

Купец с нетерпением достал часы:

— Два часа пополудни, и в самом деле мне поспешать надо, — пробурчал Савельев, поднимаясь со стула.

— Интересные у вас часы. Дорогие? Разрешите взглянуть? — с видом молодого простофили Железманов протянул руку. Савельеву ничего не оставалось, как отстегнуть часы и дать их в руки представителю власти. Железманов не ошибся. Это был самый настоящий брегет! Более того, на корпусе была небольшая вмятина!

— Настоящий брегет! Жаль только немного помяты. Что же не бережете такую дорогую вещь?

— Так они мне такими и достались. У жены года полтора назад отец преставился, вот ей часы и перешли по наследству, а уж ее папенька их уронил или вообще ее дед — трудно сказать. Часы старые, дедом моей супружницы приобретались, их род тогда состоятельный был, это сейчас от их богатства только, наверное, эти часы и остались. А так все заложили или продали.

— Известный, но обнищавший дворянский род?

— Известный, — Савельев даже фамилию назвал, мол, знай с кем дело имеешь, у нас в родне и такие люди есть, но потом поспешил забрать часы и покинуть кабинет.

Типичная картина начала двадцатого века: обедневший дворянский род выдает дочь за купца. Какой прок от дворянского звания, коль есть нечего? А купеческие сынки охотно принимали таких невест: породниться с дворянством хотелось. Петру осталось только дойти до нотариуса и спросить его о вступлении в наследство купеческой жены Савельевой. Все совпало — полтора года назад она и в самом деле получила наследство, богатым которое не назовешь. Но часы фирмы «Брегет» там и в самом деле значились. Эта версия тоже отпала.

Железманов продолжал заниматься текущими делами. В назначенный срок на пороге кабинета возник Кокунин. Не обманул.

— Господин следователь, выслушайте заблудшую душу, — начал он покаянным тоном.

— Да, что вы хотите сказать?

— Вот объясните мне такую вещь. Если я верну деньги этому жи… то есть господину Каплану, можно это дело прекратить?

— Два дела, Кокунин, два. Вы дважды обманули одного человека.

— Хорошо, два дела, господин следователь?

— То есть я должен расценивать ваши слова как признание вины?

— Да что уж там, господин следователь, признаюсь. Бес попутал. Соблазнился я. Но Каплан сам тоже виноват! Что ему там у себя на юге не жилось? Приехал тут в соблазн вводить.

— При чем здесь бывшее место жительство потерпевшего? Обманывать никого нельзя. А по эпизоду с продуктами вы себя виновным признаете? — вернул Петр Андреевич мошенника к еще одному его подвигу.

— Нет, ваше благородие, там я ни в чем не виноват. Честное слово, для себя это все покупал. Так как же, что будет, если я деньги Каплану верну?

Следователь начал правовой ликбез:

— Что касается прекращения дела в связи с компенсацией нанесенного ущерба, то должен вам разъяснить следующее. Закон дозволяет подобное дело прекратить за примирением сторон. Однако здесь очень важна позиция самого потерпевшего, в данном случае семьи Каплан. Я допускаю, что если вы вернете им их деньги, то есть сорок плюс восемьдесят рублей, а всего сто двадцать рублей, то господин Каплан может согласиться на примирение. Но окончательное слово за ним. Я не имею право принуждать потерпевшего к этому. Хотя в любом случае советую до суда возместить нанесенный ущерб. Вам это зачтется и будет учтено при выборе меры наказания.

Ввиду новых обстоятельств на следующий день Петр Андреевич пригласил к себе в кабинет Каплана и Кокунина.

— Вот, господин Каплан, — обратился Железманов к потерпевшему. — Господин Кокунин признал свою вину, раскаялся и даже намерен вернуть вам деньги. Согласны ли вы при таком исходе простить виновного, то есть дать согласие на прекращение дела в связи с примирением сторон?

— Таки можно подумать, мне станет легче жить, если он сядет в тюрьму? Я согласен, при условии возврата денег, конечно.

— Хорошо. Господин Кокунин, вы можете сейчас вернуть деньги потерпевшему Каплану в сумме сто двадцать рублей?

Тут Кокунин заерзал на стуле и начал бормотать:

— А что, надо все так сразу? Сто двадцать рублей — это же так много…

— Я что-то не пойму, вы признали себя виновным и высказали намерение вернуть деньги? Что сейчас вам мешает это сделать? Конечно, деньги возвращать надо именно сейчас и в полном объеме. Только тогда господин Каплан даст согласие на прекращение дела.

— Так я и не отказываюсь. Просто у меня сейчас нет всей суммы, но я верну обязательно. По частям, но верну.

— То есть вы просите разрешения возвращать деньги по частям?

— Да.

— И как это будет выглядеть? Сколько вы заплатите сегодня и когда остальные деньги?

— Сегодня я бы заплатил двадцать рублей, на следующей неделе, ну, наверное, рублей сорок, а через пару недель — остальные.

— Господин, Каплан, вы согласны получать деньги частями?

— Я бы предпочел получить все сразу. Ведь он у меня тоже их не частями забирал.

— Ну что, жалко подождать малость? Верну я деньги, верну! — начал заводиться подследственный.

Неожиданно ему на помощь пришел следователь.

— Господин Каплан, так шансов получить свои деньги назад у вас больше. Вы можете не подписывать документ о примирении сторон, пока вам господин Кокунин не вернет все деньги.

Петр Андреевич уже немного понял, что за личность этот Кокунин. Неглупый авантюрный и очень нахальный малый. Может пойти на преступление при первой же возможности, даже не думая о последствиях, оставленных уликах. Однако любовь к себе у него на таком высоком уровне, что в тюрьму не хочется ни при каком раскладе. Сейчас им двигает не раскаяние, а элементарный расчет: как бы не оказаться за решеткой. Поэтому перспектива подписания акта о прекращения дела будет для него существенным стимулом вернуть деньги. А по суду, когда его признают виновным, получить будет труднее, если все деньги успеет прогулять и наследство отца окажется не богатым, то даже самый настойчивый судебный пристав все равно ничего не сделает. А следователь Железманов всегда старался действовать так, чтобы в первую очередь соблюдать интересы потерпевших.

— Хорошо, я согласен, — промолвил потерпевший и стал писать расписку о получении двадцати рублей.

Железманов вздохнул с облегчением. Однако он даже не мог предположить, что у этой вполне желаемой сцены, которая только что имела место в его кабинете, была обратная сторона, но об этом он узнает значительно позже.

Пришло письмо от следователя из соседнего уезда. Ничего нового оно не дало. Коллега рассказал все, что уже ему поведал Зазнаев: и про бревно, и про белые саваны, и что среди списка похищенных вещей числятся часы с отметиной на корпусе. У Железманова информации в плане розыска шайки даже было больше: ему повезло с обрывками коробки из-под папирос. У соседей не было и этого.

— Пока не густо, — подвел итог первых дней работы Зазнаев, когда они с Железмановым возвращались домой по улочкам Касимова. Город был засыпан снегом, центральная улица сияла огнями. Самые известные люди этого городка совершали парадные выезды по Соборной, а по обочинам торопливо семенили прохожие. На окраинах картина была не столь праздничная: освещения, пусть керосинового, уже нет (освещались только несколько центральных улиц и городской сад), ветер наметает сугробы.

— Теперь что делать будем? — спросил друга Петр Андреевич. — У наших соседей никакой полезной информации.

— Боюсь, что сейчас главную ставку надо делать на сыск. У меня на Анисимова большая надежда. Он сделает то, что ваш местный становой не сумеет делать. Вот Анисимов как раз ловок собирать информацию, втирается в любое общество. Помнишь, как ловко он проверил, что курит сторож? Предложил закурить и так естественно, что можно подумать, что сам Анисимов трубку или сигарету изо рта не вытаскивает, а он ведь не курит, но в тот момент я сам был готов поверить, что нашему Егору Ивановичу нехорошо от нехватки табака. Вот пусть и пошарит среди местного населения, может, где и мелькнет информация, что кто-то часы дорогие пытался сбыть или шкурки.

Друзья подошли к дому. На снегу, около крыльца, увидели рыжий бугорок. Тимофей встречал друзей, сидя на снегу в классической кошачьей позе, горделиво повернув голову и обернувшись хвостиком.

— Привет, гуляка! — поприветствовал зверя Петр Андреевич. — Мы целый день работали, а ты чем занимался? Бездельничал?

— Как чем? Тоже полезную работу справлял. Территорию охранял, мышей гонял, — ответил за кота Иван Васильевич.

Тимофей промурчал, что, видимо, обозначало: «Правильно говоришь, не ошибся я в тебе, двуногий, свой ты в доску». Железманов достал ключи, все вместе вошли в дом. Тимофей, естественно, пробежал по лестнице первый, в дверях он немного застрял, обнюхивая порожек.

— Давай быстрей, — поторопил его Петр. — Морозить нас вздумал. На улице холодно, а ты в дверях застреваешь. У нас же нет такой шубы, как у тебя.

Кот на реплику хозяина не ответил, но его гордый вид говорил, что проблемы неразумных двуногих, которые не позаботились о натуральной шубе на зиму, натягивают на себя массу искусственных одежек, но все равно мерзнут, его не волнуют. Однако чуть ускорился, гордо занеся свое лохматое тело в домой. Рыжий хвост был поднят как флаг.

В доме, как всегда, пахло вкусной едой. Прасковья захлопотала, стала собирать на стол. В ожидании обеда Иван Васильевич присел на диван. Рядом пристроился Тимофей, удобно расположившись на диване, он широко зевнул.

— Съесть меня хочешь? — спросил его Зазнаев, потрепав зверя по загривку.

— Конечно, кот хочет съесть птичку. Птичку чижика, — пошутил Петр, намекая на распространенное прозвище питомцев Императорского училища правоведения, коим Зазнаев являлся. Именно воспитанники этого учебного заведения получили забавное прозвище «чижик-пыжик», так как в форменное обмундирование входила зимняя пыжиковая шапка. Для многих учебных заведений царской России было характерно, что какая-то черта в обязательной форме (а она была почти повсеместна, даже в женских учебных заведениях) давала повод для прозвища. Так, воспитанницы одного женского института именовались в ученической среде «вареными раками» из-за красного цвета форменных платьев, а питомцы другого подобного заведения имели прозвище «лягушки». Понятно, что в данном случае поводом стал зеленый цвет одежды. Однако наиболее ярко в истории отпечатались «чижики-пыжики». Именно про них один из самых известных выпускников Училища правоведения, юрист, он же известный всему миру композитор — Петр Ильич Чайковский написал известную песенку: «Чижик-пыжик, где ты был?».

— Хочешь съесть чижика-пыжика? — искусственно сердито спросил Иван Васильевич Тимофея. — Вот я тебя самого съем, — он вскочил с дивана, поднял кота на руках, закружил по комнате, напевая: — Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил, — запел он, а потом опустил несколько изумленного кота. Оказавшись на твердой почве, зверь решительно ретировался на шкаф. Выражение его морды было более чем озадаченное: вроде этот двуногий всегда был вполне нормальный (насколько двуногие вообще могут считаться нормальными), а тут выкинул такой фортель. Лучше от него сегодня занять позицию подальше. Даже колбасы от него не надо. Бог с ней! Мышей завсегда наловить можно. В это время сам Зазнаев отличился еще раз, предложив:

— Слушай, а может, нам действительно чуть водки выпить?

— А что? Можно, — отозвался Петр Андреевич и пошел давать соответствующие распоряжения Прасковье: поставить на стол желаемый графинчик, рюмки и закуску — маринованные грибочки, приправленные репчатым лучком и растительным маслом, душистые соленые огурчики и тонко нарезанное сало. После прогулки по морозу небольшая порция спиртного под хорошую и вкусную закуску пришлась как никогда кстати.

За обедом опытный Зазнаев успокоил Железманова:

— Не переживай, найдем мы этих злодеев. Рано или поздно у нас какие-то ниточки появятся. Или сведения о ценных бумагах придут, или информация какая-нибудь всплывет. Жизнь — вещь сложна, и самое главное — богата на сюрпризы, неожиданности и совпадения.

В этом он оказался прав. Буквально на следующий день появилась интересная информация: из полиции сообщили, что староста деревни Владыкино Ярыгин недалеко от дороги в сугробе нашел стопку писем. Естественно, оба следователя бросились во Владыкино. Староста встречал представителя власти с серьезным и важным видом:

— Вот, извольте смотреть, — он показал на стол, где лежали два конверта и несколько открытых писем, так в начале двадцатого века называли открытки — небольшие листы плотной бумаги, где с одной стороны помещался рисунок, а на другой писался адрес адресата и отправителя и оставалось место для небольшого сообщения. Это сообщение мог прочитать абсолютно каждый, кто брал такое послание в руки, поэтому и оно и называлось «открытое письмо». Конечно, на таких листочках мало кому придет в голову писать что-то очень сугубо личное или сокровенное, но для дежурных поздравительных пожеланий к празднику это подходило в самый раз.

Слова автора послания подкреплялись красивой картинкой, ради которой и покупалась эта почтовая продукция: рисунки к открыткам рисовали самые настоящие художники, сильно выручая тех, кто рисовать не умел, но хотел поздравить родных и знакомых красиво. Не случайно во все времена открытки были предметом коллекционирования, а уж за открытые письма времен наших героев сегодня настоящие коллекционеры готовы платить хорошие деньги. Только вот вряд ли коллекционеров привлекло бы то, что лежало на столе в доме старосты. Снег сильно попортил письма и открытки: они намокли, чернила потекли и размазались.

— Где ты это нашел?

Староста с готовностью доложил:

— Вот недалеко у дороги, еду я значить, вдруг смотрю: у дороги картинка яркая лежит. Нагнулся и поднял ее, пригляделся, а недалеко еще лежит картинка и еще, и вот два конвертика. Я поспешил сообщить.

Крестьянин говорил так, словно нашел документы особой государственной важности.

— Правильно сделал, — похвалил его Зазнаев. — Ты только скажи: они все вместе лежали или были разбросаны по дороге?

— Так они не на дороге были, а рядом, — не теряя важности, ответил староста.

— Рядом, но не все вместе, а были разбросаны или лежали все рядышком? — настаивал Иван Васильевич.

— Нет, не вместе, я вначале одну картинку приметил, потом чуть поодаль другую, а третья вообще далече была от дороги, я за ней по снегу шел, там и конверты были, — пояснил Ярыгин.

— Ладно, показывай место, — приказал Железманов.

Доехали быстро. Староста указал место, где увидел открытку и показал:

— Вот там другие были.

— Это твои следы? — спросил Железманов, указывая отпечатки больших валенок в снегу.

— Мои, — кивнул крестьянин, — я же говорю, одну картинку я подобрал прямо на дороге, а остальные вон там приметил.

— Ну это мы поняли, — кивнул Железманов и стал внимательно осматривать пространство у дороги, вглядываясь в лес, который окружал дорогу. По обе стороны росли сосны, между ними попадались березки, а чуть ближе росло несколько кустов.

— Смотри, — показал на них Петр Ивану Васильевичу, — видишь вроде к ним тоже следы ведут, только оставили их несколько раньше.

И в самом деле, приглядевшись, особенно если немного наклонить голову, можно было уловить в косых лучах солнца еще одни следы. Они уже были не такие четкие, как следы старосты, но все же были и явно соответствовали шагам рослого человека.

— Ну что, пойдем посмотрим, кому понадобилось по снежной целине шастать, — предложил Зазнаев, и оба друга направились к кустам. Нельзя сказать, что это была приятная прогулка: снег был совсем не утоптан, и ноги проваливались глубоко в снег, который к тому же норовил набиться в ботинки. Эх, надо было валенки надевать! В самый раз было бы. Не дураки наши предки были, придумывая такую простую и в тоже время весьма практичную обувь, именно в ней надо по снегу топать, а ботинки оставить для городских проспектов. Вытаскивать конечности приходилось с усилиями, и оба следователя основательно запыхались, прежде чем добрались до кустов. Но старались не зря: там их ждала находка. Неожиданной ее, правда, было уже назвать нельзя: вполне логично было увидеть после нескольких подобранных у дороги открыток целую россыпь ярких картинок-открыток, писем, тут же валялись две бандероли.

Друзья, ползая по снегу, стали собирать корреспонденцию. Некоторые конверты были надорваны, из одного выглядывал аж паспорт! Главный документ, удостоверяющий личность человека, оказался у дороги в снегу. Впрочем, среди находок не было ни денег, ни ценных бумаг. Железманов азартно ползал по снегу, стараясь не упустить ни одной бумажки, подобрал даже небольшие обрывки от конверта, но потом разочарованно протянул:

— Это не то!

— Что не то? — не понял Иван.

— Письма не те!

— В смысле?

— Ну даты не те, они были отправлены три дня назад, а ограбление было раньше.

Как и сейчас, на письмах ставились штемпели, которые фиксировали даты отправки и прибытия корреспонденции. Первоначально, обрадовавшись появившейся ниточке, друзья не обратили внимание на штампы.

— А как они сюда попали? И откуда? Ведь новых ограблений не было? — удивлялся Железманов.

— Пока можно сказать только одно: кто-то сошел с дороги, добрался до кустов, бросил там корреспонденцию, даже не особо закапывая ее в снег ушел. Однако ветер подхватил наиболее легкие послания и выбросил их обратно к дороге, там яркие картинки и приметил путник, — пожал плечами Зазнаев.

— Но зачем кому-то нужно было зарывать корреспонденцию в снег?

— Давай доставим все это к себе и будем по штемпелям выяснять, кто и зачем, а то и так уже промокли, — предложил Иван Васильевич.

Друзья, убедившись, что собрали все и вообще ничего не упустили, вернулись в деревню. В доме старосты оформили показания Ярыгина протоколом. Тот, подписывая документ, напомнил:

— Я сразу как обнаружил, так поспешил доложить. Вдруг важное дело.

— Важное! Молодец, что доложил, — кивнул Зазнаев, помахивая листом, чтобы быстрее просохли чернила.

— Так, следовательно, дело государственное?

— Государственное, — опять кивнул Иван Васильевич.

— Так, может, мне положено что? — намекнул староста.

— Не понял? Что положено? — удивился Железманов.

— Ну как это… вознаграждение, я же помог, — настаивал Ярыгин.

— Так это твой долг, ты отечеству служишь, а за это требовать деньги грешно, — наставительно произнес Зазнаев.

Пришлось возвращаться в город, только поехали не в здание мировых установлений, а домой: сушить ноги и греться. Тимофей, дремавший на печке, посмотрел на замерших и промокших друзей с некоторым ехидством: зачем эти двуногие, совсем не приспособленные к жизни, вообще из дома выходят? И зачем вообще куда-то ходить, если потом себя без ущерба для себя до дома донести не могут? Впрочем, на него почти не обратили внимания — надо было отдавать указание по поводу самовара и сухих вещей. Когда ботинки были пристроены к печке на просушку, а ноги облачены в сухое и теплое, а тело согрето горячим чаем, опять вернулись к исследованию находки.

Пересмотрели все конверты, изучили все штемпели. Наблюдений было сделано несколько. Первое. Все письма были направлены из разных городов (одно аж из самого Петербурга), но все предназначались жителям Владыкино и еще двух деревень, которые находились чуть дальше Владыкина. Второе. Все письма были отправлены в разное время, и в Касимов они пришли в два дня, но эти дни следовали друг за другом. Третье. Письма пришли в Касимов уже после (!) ограбления, следовательно, к ограблению находка, скорее всего, отношения не имела, хотя и представляла загадку.

— Такое ощущение, что вместо того чтобы развезти почту по адресатам, почтальон просто выбросил ее в кусты, — заключил Зазнаев. — Причем делал так два дня подряд.

— Зачем? — удивился Железманов.

— Не знаю, надо установить, кто должен был разносить письма в этом Владыкино три и два дня назад, и допросить его.

— А что это нам даст? Ведь вряд ли это связано с ограблением почтовой кареты?

— Не знаю, скорее всего, не связано, просто в любом деле ничего не надо оставлять неясным.

Зазнаев хотел добавить еще что-то, но тут Прасковья сообщила о госте, им оказался Анисимов. По его загадочному виду было понятно, что он пришел не с пустыми руками.

— Чем порадуете? Похоже, у вас есть новости, милейший Егор Иванович, — спросил Петр.

— Да вот, есть у меня кое-что. А вы что исследуете? — Егор Иванович не мог не обратить внимание на стопку подмоченных писем и открыток.

— Да вот нашли в снегу недалеко от Касимова, но только они все пришли в почтовое отделение Касимова три дня назад, то есть когда убивали нашего почтальона, они были только на подходе к нашему уезду, — грустно пояснил Петр Андреевич.

— Ну, тогда моя новость может вас обрадовать. Значит так. Поработал я с местным населением. И вчера довелось пообщаться с некой мещанкой Татьяной Васильевой Масловой… — на этом месте Анисимов сделал театральную паузу.

— И что? — не стал скрывать нетерпение Зазнаев.

— А вот давайте мы ее сейчас вместе и послушаем, — предложил сыщик. — Предлагаю быстренько доехать до вашего, милейший Петр Андреевич, кабинета, где в коридоре я и оставил ожидать эту приятную во всех отношениях даму. Будьте уверены, вам понравится.

— С удовольствием, — кивнул головой Иван Васильевич. — Поехали.

В маленьком провинциальном городе все рядом. Особенно если ехать на извозчике. Поэтому уже через двадцать минут все трое беседовали со свидетельницей. Женщине было около сорока лет, невысокая, кругленькая, с ярким румянцем, закутанная в пуховой платок, она походила на матрешку.

— Добренького здоровья, господа хорошие, — поздоровалась посетительница.

— И вам не хворать, — в тон ответил Зазнаев. — Присаживайтесь, вот здесь на стульчик, вам удобно будет.

Женщина присела на стул, озираясь и улыбаясь. Было видно, что внимание трех мужчин сразу ей приятно, и в то же время непривычная обстановка немного нагоняла робость.

— Милейшая Татьяна Васильевна, — вступил Анисимов, — не могли бы этим господам поведать то, что рассказали мне утром?

— То, что я вам утром рассказывала? — переспросила женщина.

— Да, именно то, что мне рассказывали. Не спешите, все постепенно, подробно. Ничего не бойтесь, мы все внимательно вас слушаем, — ласково ворковал Анисимов.

Женщина немного прибодрилась, на секунду задумалась и начала повествовать:

— Значит так. Я три дня назад зашла в лавку колониальных товаров.

— Это та, что на Рязанском спуске? — уточнил Железманов.

— Да, та, — кивнула Маслова.

— Так, и что в этой лавке интересного произошло? — Зазнаев с трудом скрывал нетерпение.

— Так вот, я пришла в эту лавку. У меня чай закончился. А в этой лавке чай всегда хороший. Я уже сахар купила, баранок, а чай у меня закончился. Вот я в эту лавку пришла. У меня супруг, мой Захар Петрович, очень любит вечером почаевничать. И обязательно с баранками, а еще с вареньем. Я такое хорошее варенье варю, пальчики оближешь. Особенно из крыжовника. Сейчас молодые ленятся делать все как следует. Чтобы было вкусно надо…

— Подождите, Татьяна Васильевна, вы про варенье нам потом расскажите, — остановил женщину Анисимов. — Вы говорите про то, что вы в этой лавке видели.

— А, что видела! Так вот. Зашла я в лавку, смотрю, какой товар на прилавке выложен. А передо мной двое молодых людей стоят. И вдруг я вижу, что они достают пачку купюр. Толстую такую. И самое главное, купюры перегнуты так как это делают на почте при пересылке!

— Интересно! — не удержался Железманов. — А вы откуда знаете, что нам интересна информация о купюрах, которые пересылали почтой?

— Так у меня сватья — сводная сестра той самой Кузнецовой, муж которой работал на почте и погиб несколько дней назад. Вот мне сватья и рассказала все. Поэтому увидела я это дело и говорю, мол, как много у них ассигнаций.

— А они что? — спросил Зазнаев.

— А они так хитро подмигнули и заявляют, у нас, мол, еще есть, и удалились.

— Вот как, «еще есть»! — воскликнул Зазнаев. — А какими купюрами они расплачивались? Какого достоинства? Разглядели?

— Разглядела. Стопка была сотенных купюр, «катеньки». Они продавцу из этой стопки две штуки отдали.

— А вы этих молодых людей часом не знаете?

— Нет, не знаю, первый раз видела.

— Но вы их хотя бы разглядели?

— Разглядела.

— Как они выглядели? Во что они были одеты? Кто они по внешнему виду? Крестьяне? Чиновники?

— Одеты неплохо они были. Уж точно не крестьяне, не рабочие. Одеты так чисто, не то что шибко дорого, но не бедно.

— А возраст какой?

— Оба молодые. Лет двадцать — двадцать пять.

— А рост, телосложение?

— Чего?

— Ну, худые или толстые?

— Не то что совсем худые, но и не толстые. И ростом оба высокие.

— А лица вы разглядели? Волосы какого цвета?

— Так как же цвет волос скажу? Они оба в шапках были!

— А лица вы разглядели?

— Лица разглядела.

— Ну?

— Что «ну»?

— Какие эти лица?

— Как какие? Обыкновенные.

— Может вы какие особые приметы можете назвать? Может, кто-то из них хромал или шепелявил?

— Да нет. Шли они оба ровно. А говорил только один, второго я даже не слышала.

Зазнаев понял, что он получил информации от женщины по максимуму. Больше она ничего толкового не скажет. Он оформил показания свидетельницы протоколом, а после того как за Масловой закрылась дверь, начал небольшое производственное совещание.

— Спасибо вам, Егор Иванович, интересная информация, — вначале следователь поблагодарил сыскаря. — Теперь надо решить, что с ней делать.

— А какие у нас основания предполагать, что это именно те купюры, которые похищены из почтовой кареты? Мало ли сотенных купюр по стране ходит? Вряд ли злоумышленники пошли с украденными деньгами именно в здешние магазины. Должны понимать, что их ищут, — спросил Железманов.

— Вы, молодой человек, правы, пока серьезных оснований считать, что это те самые деньги, нет, — согласился Анисимов. — Но вполне возможно, что это все же зацепка. А вдруг это те самые деньги? Проверить надо обязательно. Я уже говорил вам, что преступники бывают порой крайне беспечны. Тем более что есть два важных момента, которые заставляют нас прислушаться к этой информации. Во-первых, оба молодых человека рослые, что соответствует нашим приметам, и принадлежат к среднему слою, что также было выведено вами, уважаемый Петр Андреевич. А во-вторых, среди украденных денежных знаков было много именно сторублевых купюр. Все это обязательно надо проверить.

— А я не спорю, проверить надо. Как? Будем делать обыск? — вопрос Петра на этот раз был обращен к Зазнаеву.

— Да, и прямо сейчас. Давай веди нас на этот Рязанский спуск.

Трое мужчин оделись и вышли на улицу. Магазин находился недалеко: Рязанский спуск ведет от Соборной площади вниз, к набережной и порту. Идти всего-то десять минут. Для силовой поддержки позвали все того же унтер-офицера Рыбникова и еще одного городового. Хозяин лавки был очень удивлен, увидев представительную делегацию в своем заведении. Он сразу понял, что не покупатели пришли.

— Так, уважаемый, вам придется закрыть свое заведение на пару часов. Я должен произвести обыск у вас, — объявил владельцу лавки Зазнаев.

— Обыск? — изумился тот. — У меня все по закону, все товары легальные, контрабанды не держим.

— Речь не о контрабанде, — пояснил Железманов. — Нас больше интересуют банкноты, которые вы получали от покупателей. Где касса?

— Вот, пожалуйста, — растерянно произнес владелец лавки, подходя к небольшой конторке.

— Открывайте, — скомандовал Анисимов и стал изучать содержание ящиков. Среди прочих купюр были обнаружены две сложенные сотенные купюры.

— Вот это нам и надо, — констатировал Анисимов и обратился к хозяину:

— Вы не помните, кто именно принес эти денежные знаки?

— Кажется, двое молодых людей.

— Вы их знаете?

— Нет, не знаю. Я несколько раз видел их в нашем магазине, но кто они — не знаю. Культурные молодые люди. А что случилось?

— Пока еще ничего, — ответил Зазнаев. — Вот мы сейчас номера денежных купюр сверим и узнаем, случилось что-то или нет.

Зазнаев сел за стол и достал бумаги. Потом он внимательно стал разглядывать денежные знаки, переданные ему Егором Ивановичем, и сверяться со своими записями. Железманов внимательно следил за выражением лица своего друга, стараясь угадать, повезло им или нет. Лицо Ивана Васильевича было непроницаемым. Потом он произнес:

— К сожалению, номера и серия не совпадают. Прав ты был, Петр Андреевич, много сотенных купюр по стране ходит. Это не те.

Наметившаяся ниточка оборвалась. Информация свидетеля на проверку оказалась пустой. Лопнула еще одна версия. Второй раз удача поманила своим крылом, а потом, посмеявшись как ветреная женщина, улетела, помахивая рукой. Пришлось извиниться и покинуть лавку.

Короткий декабрьский день догорал. Солнце садилось, зацепившись за Никольскую церковь. Косо падающие бледные зимние солнечные лучи освещали белоснежные стены храма. Петр Андреевич залюбовался картиной и даже толкнул своего друга:

— Смотри, как красиво. Солнце словно село на маковку собора.

— Надо же, ты и впрямь художник, такие вещи умеешь замечать. А у меня это особо не получается, — подивился Зазнаев. Его красоты зимнего дня волновали мало.

Приятели поднялись по Рязанскому спуску. Вышли на Соборную площадь и пошли по Соборной улице. Рабочий день уже был закончен, поэтому они взяли курс на квартиру Железманова. Проходя по Соборной, Зазнаев заметил:

— Ты, наверное, прав. Надо уметь отвлекаться и делать это вот так, между делом. Смотри, сколько здесь зданий красивых. Особенно вот это — с угловым балконом, — остановился Иван Васильевич около дома Салазкиных.

— А это интересный дом. Ты знаешь, что в семидесятые годы прошлого века здесь в Касимове хотели открывать еще один окружной суд?

— Нет, — удивился Зазнаев. — Про это ничего не слышал. Всегда думал, что на нашу Рязанскую губернию только один суд всегда был положен.

— Мне рассказывали, что, когда стали действовать новые суды по Уставам одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, они стали пользоваться большой популярностью у всех сословий. А так как в Рязань ездить очень неудобно (сам посуди — Оку надо трижды пересекать), то жители нескольких уездов Рязанской и Тамбовской губерний стали хлопотать об открытии еще одного окружного суда. Так вот именно это здание планировали отдать под здание правосудия.

— Здорово, красивый суд был бы. И, наверное, удобный. Даже в Рязани удобное здание суда появилось не так давно. То здание, в котором мы с тобой работали, только в одна тысяча девятьсот четвертом году построили. Я ведь в Рязани, как ты помнишь, не так давно работаю, до этого в уездах служил. Но временами в Рязань приезжал. И каждый раз поражался, насколько было тесное здание нашего окружного суда. Следователи вообще на голове друг у друга сидели, аж вещественные доказательства на пол сваливали. А залы заседания! По уголовным делам еще ничего, а зал по гражданским — такой тесный и маленький! А чем все закончилось здесь в Касимове? Почему суд так и не открыли?

— Точно не знаю. То ли денег не хватило, то ли уезды не смогли договориться, где именно новый суд открывать.

Друзья свернули к Сенной площади. Прасковья обещала приготовить пирог с капустой. Поэтому дома витали ароматы выпечки. До обеда Железманов сделал важное дело — прочитал письмо, которое пришло с утренней почтой. Письмо было не служебное, а личное — от сестры Лизы. Петр читал письмо внимательно. От Зазнаева не уклонилось, что весточка из дома вызвала у Петра не только радостные чувства, у друга на лице явно отпечаталась нотка тревоги.

— Все в порядке? — спросил он.

— В общем да, просто я письмо от сестры получил, — ответил Петр и поведал о желании сестры стать врачом и лечить простых людей.

— И в чем проблема? Ты, кажется, говорил, что ваш дядя позитивно относится к тому, чтобы девочки получали высшее образование, и обещал в этом подсобить.

— Да, обещал. И сейчас обещает. Он уже моей второй сестре помог. Она учится на Бестужевских курсах.

— Так в чем тогда дело?

— Да переживаю я за Лизу. Понимаешь, на меня тут наш местный врач Кауфман впечатление произвел сильное, он медик от Бога, готов в любое время дня и ночи идти куда угодно ради выполнения своего долга. Словом, человек явно на своем месте. Ну, я под этими впечатлениями расписал сестре, как нуждаются простые люди во врачах, вот она загорелась медицинским институтом.

— И что? По-моему, ты должен гордиться такой сестрой.

— Ты же прекрасно понимаешь, что профессия врача не легкая. Врач не принадлежит себе. Ему, как и нам, приходится в любую погоду идти или ехать по вызову. Но одно дело Кауфман, он в конце концов мужчина, а другое дело — хрупкая девушка. А как наше общество относится к женщинам-врачам?

— Конечно, сомневающихся еще много.

— Вот о чем я и говорю. Лучше бы она захотела стать учительницей. Учила бы детей, дело более спокойное, но не менее нужное. Она уперлась, и все! Вот пишет мне: «Милый братец, я, конечно, понимаю, что ты отговариваешь от меня от профессии врача из лучших побуждений. Ты не хочешь, чтобы я страдала, переживала много трудностей. Но подумай, сколько сейчас людей страдает? Ведь когда дети, как ты пишешь, умирают из-за нехватки врачебной помощи, когда рядом реально призвать только священника для отпевания, но никак не врача, чтобы это отпевание предотвратить, разве их матери не страдают? Сейчас время такое, Петруша, что мы все чем-то должны пожертвовать, в чем-то пострадать. Мы ответственны за нашу страну и должны быть готовы ей помочь».

— Знаешь, по-моему, она очень искренне пишет, — заметил Зазнаев. — Сейчас многие молодые люди и девушки думают о той пользе, которую они могут принести стране, народу. Так вот некоторые эти благородные стремления приводят в революцию. Те, кто совершает эти ужасные террористические акты, подстрекает народ к бунту, они также многие движимы благородными идеями. Те, кто покушался на Александра III, тоже думали, что действуют на благо народа. Только они выбирают не лучший путь. Лучше тебе поддержать свою сестру, помочь ей, а то от непонимания дома и от неудовлетворенного желания приносить пользу твоя сестренка может увлечься чем-то радикальным.

— Ты знаешь, я об этом тоже думал. Просто ты пойми, я ведь Лизоньку фактически растил как старший брат. Ей всего годика полтора было, когда отец умер. Я помню ее такой маленькой, такой хрупкой и представить, что это хрупкое создание ночью, взяв врачебный чемодан, выезжает по вызову или входит в холерный барак, не могу.

— Ты рассуждаешь как отец или мать, у которых выросли дети. Тебе надо принять, что твоя сестра выросла, стала взрослой, и помочь занять достойное место в жизни. Ты не можешь опекать сестер вечно. Ты сам не раз задумывался, соответствуешь ли ты своему месту? Хороший ли ты следователь, не зря ли получаешь жалование? Так ведь?

— Да, так. Я не могу не думать, на своем ли месте я или нет.

— Вот и твои сестры думают о своей пользе для общества.

— Только вот они девушки, а я мужчина, для меня многие вещи проще. Ладно, давай обедать. Обед на столе, в том числе обещанный пирог с капустой.

Однако послеобеденного отдыха не получилось, только убрали со стола посуду и Прасковья поставила самовар, пристроила рядом заварочный чайник и вазочку с вареньем, в дверь постучали, и на пороге опять возникла фигура унтер-офицера Рыбникова. Оба следователя вздрогнули:

— Новое ограбление?

— Так точно, ваше благородие! Потерпевший полчаса назад в участок пришел!

— Так он жив? — отлегло от сердца у обоих мужчин сразу.

— Жив. Ему даже медицинская помощь не требуется, — заверил Рыбников, видимо, вспомнив бурчание Петра Андреевича в случае с Уваровым.

И в самом деле на мужчине, который ожидал их в участке, не было видно ни следов побоев, ни царапин. Одежда тоже была в порядке. Только глаза лихорадочно блестели, выдавая возбуждение. Похоже, что для Кауфмана работы в этот момент не было.

— Присаживайтесь, — предложил Петр Андреевич, — и рассказывайте, что с вами произошло?

— Так ограбили меня.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— На дороге?

— Да, я из Семеновки ехал, там у меня маленькая ватноделательная фабрика.

— Подождите, давайте с самого начала. Как вас зовут, где вы живете? Чем занимаетесь? — Зазнаев сообразил, что несколько вопросов задать они забыли.

— Зовут меня Кротов Иван Семенович, роду я крестьянского, живу там, где сказал, — в Семеновке. Там у меня фабрика своя, вату я делаю.

Перед следователями сидел представитель нарождающейся российской буржуазии крестьянского сословия, который давно уже занимается не пахотой, а налаживанием мелкого производства, впрочем, имеющего все шансы перерасти в крупное. Порой такой крестьянин имел доход более устойчивый и солидный, чем давало имение какому-то помещику, когда-то владевшему родителями этого крестьянина.

— Так, с этим понятно. Теперь по порядку. Что с вами произошло?

— Ехал я в город. Товар хотел своему поставщику отвезти.

— Когда выехали?

— Светло было, так смеркалось только. Но когда на меня напали, уже сумрачно было, не совсем стемнело, как говорит мой поставщик: «Время еды во время уразы».

Касимов — город многонациональный, татары составляли достаточную значительную часть населения, среди купцов некоторые татарские фамилии были известны не менее русских. Понятно, что они исповедовали ислам, а в исламе принято во время поста не есть в светлое время суток. Коран рекомендует время разговения определять просто: когда черную нитку, нельзя отличить от белой. Следовательно, и нападение было совершено, когда только сгустились сумерки. Учитывая, что темнеет рано, глубокой ночью это назвать нельзя.

— Так, давайте дальше. На вас напали?

— Да, еду я и вижу, впереди вроде как бревно лежит. Вначале подумал, что надо затормозить и отбросить. И даже вроде как начал приостанавливать кобылу свою, а потом вдруг нашел на меня страх какой-то. Я ее стегнул аж, и тут и в самом деле из-за кустов на меня фигура поперла. Вся в белом, ну я опять лошадь свою стегать, она и понеслась, а мне в спину выстрел прозвучал. К счастью, промазал тот в белом.

— Словом, вы не пострадали и от грабителей ушли? — заключил Зазнаев.

— Ну убытки я все же понес. Я когда стегнул лошадь свою, она понеслась, и сани у меня на этом бревне аж вверх подскочили, вот тут я равновесие и потерял, может быть, он и поэтому в меня не попал.

— А убыток в чем?

— Да я когда подал спиной, упал на мотки ваты, они меня от ушиба спасли, но я их головой посшибал, словом, на дорогу они там выкатились.

Впрочем, по виду Кротова было видно, что он осознает, что ему повезло.

Слухи про нападения на дороге потихоньку расходились, пугали народ, может быть, это и спасло владельца ватноделательной фабрики: интуитивно он был готов к опасности, и глаза заметили подозрительное движение в кустах, прежде чем мозг понял это. Ударил вожжами по спине лошади и успел уйти от выстрела. Железманов объяснил ему это все еще раз, тот покивал головой. Составили протокол и договорились, что потерпевший на следующий день придет с утра: надо съездить на место происшествия.

Кротов кивнул головой:

— Конечно, а вдруг там мой товар еще лежит?

Увы, найти мотки ваты на следующий день не удалось, хотя место засады потерпевший указал достаточно уверенно. Там и бревно еще продолжало лежать со следами от наезда полозьев саней. Осмотр ничего нового не дал: опять следы показывали знакомую картину. Двое, привязав криво подкованную лошадь, ждали недалеко от дороги. Курили. Окурки знакомые нашлись. Сколько они пропустили ездоков — не сказать, но дождались цели, которую сочли достойной. Кинулись в атаку, только цель интуитивно углядела опасность и дала деру. Однако налетчики все равно остались с добычей: вата, упавшая с саней, была подобрана. Словом, никаких новых зацепок, кроме самой ваты. Теперь надо проверять, не предложит ли кто кому вату оптом. Но Касимов город торговый. Тут все что-то продают, покупают. Как в этом водовороте ухватить подозрительную сделку? Ватноделательных заводов по губернии несколько, купцов, которые ее скупают, тоже хватает. В этом плане брегет понадежнее будет.

Вторая половина дня ушла на разбор вопроса, как письма, открытки и даже две бандероли оказались в кустах в снегу на сельской дороге. На почте начальник поднял графики работы своих сотрудников и сообщил, что в указанную дату на указанном участке почту должен был разносить служащий почты Висарионов. Естественно, Висарионов был призван к допросу. Особо искать каких-либо сложных психологических подходов к нему не стали: просто на стол выложили подмоченную корреспонденцию. Тот удивленно уставился на нее.

— Что вы так удивляетесь? — спросил допрашиваемого Зазнаев.

— Да я не удивляюсь, подумаешь, письма какие-то, — сотрудник почты старался выглядеть невозмутимым.

— В том-то все и дело, что это не какие-то письма, а письма и открытки, которые вы должны были доставить жителям Владыкино и еще двух деревень. Вам ведь не надо объяснять, что такое почтовый штемпель, что по нему очень легко установить время поступления корреспонденции в почтовое отделение. Вы так же понимаете, что нам достаточно задать всего один вопрос начальнику почты, чтобы узнать, кто должен был отнести корреспонденцию за такое-то число на таком-то участке.

Висарионов помялся еще пару минут, повертел в руках пару конвертов, посмотрел на штемпели и стал давать, как сейчас говорят, признательные показания:

— Да я в тот день устал что-то сильно, ну очень мне уж не хотелось ехать во Владикино, я и попросил…

— Кого попросили? И что попросили? — напирал Иван Васильевич.

— Петрова попросил, он должен был на следующий день ехать по этому участку и развозить почту, вот я попросил взять письма, которые я должен был отвезти, и доставить почту сразу за два дня.

— Петров? — удивился Петр. Он сразу вспомнил шебутного парня, который объяснял следователю, что надо проверить на причастность к ограблению начальника почты.

— Да, мы с ним по очереди на этом участке почту развозим.

Естественно, следующим, кто уселся на стул перед столом следователя, был тот самый Петров.

— День добрый, господин следователь! — поприветствовал он Железманова с такой интонацией, словно встретил старого приятеля.

— Добрый? Возможно и так, — согласился Петр Андреевич, придвигая к себе поближе чернильницу и бланк допроса.

— А что, недобрый? Или вас постигло фиаско в поимке разбойников, что карету грабанули, и для вас теперь день нерадостный?

— Грабителей мы найдем, не переживайте, вот только вам и о вашей судьбе неплохо бы было подумать. Светит вам казенный дом.

— С чего это вдруг мне казенный дом? — удивился Петров.

— Так к работе надо относиться не спустя рукава, письма адресатам доставлять, а не кусту придорожному.

Петр открыл ящик стола и достал стопку писем и открыток, потом опять прочитал короткую лекцию про штемпели и показания начальника почты о графике работы сотрудников.

— Ну так это с Висарионова спрашивайте. Он должен был развозить, мало мне своей работы, так он мне еще своей навалил, — отбивался Петров.

— И с него спросим. Но тут есть письма, которые должны были быть доставлены в вашу очередь. А если вы не хотели развозить письма за своего товарища, то зачем надо было соглашаться?

— Так он больно просил. Ну я и пожалел его, а потом подумал, что это он будет отдыхать, я тоже отдыхать хочу. Меня как раз позвали…

— Кто позвал?

— Знакомый один. В карты играть позвал, вот я и подумал, Висарионов отдыхать будет, дома сидеть, а я за него по морозу ехать, — Петров говорил с полной убежденностью в своей правоте.

— Ну так вы и за себя ехать должны были. Вы и почту, которая потупила в вашу очередь, не отвезли. Люди ждали, им эти послания очень нужны, ваш служебный долг их доставить, — попытался увещевать любителя карточной игры Петр Андреевич.

— Да что там доставлять. Подумаешь, всякие там «извольте здравствовать», поздравления с именинами и другой ерундой.

— Вообще-то в одном из конвертов даже паспорт был, а судя по тому, что конверты были надорваны, вы не поленились проверить послания на предмет наличия денежных купюр, — сухо возразил следователь.

Петров молчал.

Проверить факт мародерства теперь трудно: даже если при допросе отправителей писем найдутся те, кто покажет, что клал деньги в конверты, то доказать, что их взял почтовый служитель, будет затруднительно: хороший адвокат обязательно начнет убеждать присяжных, что конверты порвались от небрежного обращения, а купюры просто унесло ветром, и противопоставить этому будет нечего.

— Даже если говорить об открытках, то, может, эти пожелания здравствовать очень важны для человека, важнее денег, — Петр Андреевич не мог удержаться от морализаторства.

— А вы бы попробовали сами в любую погоду возить все эти конверты, посылки, — пробурчал допрашиваемый.

— Мне тоже приходится не в самую приятную погоду совершать поездки, но я помню, что у меня есть долг, меня ждут люди, и я еду, а если не можешь исполнять свой долг как следует, то и не надо занимать место и получать казенное жалование.

— А жить на что? — удивление юного нахала было искренним.

— Можно было бы и другую работу найти. Хотя с вашей ленью это и в самом деле затруднительно. Вы же настолько обленились, что даже спрятать письма не смогли как следует: бросили под первым же кустом на дороге и не утруждали себя закапываем улик в снег. Теперь в тюрьме у вас будет много времени подумать.

Конечно, тут молодой следователь несколько преувеличил: вряд ли Петрову и его приятелю Висарионову грозило длительное тюремное заключение, скорее, отделаются парой месяцев, но с воспитательной целью счел допустимым немного сгустить краски.

С находкой под кустами было все ясно. Два сотрудника почты просто поленились как следует выполнить свой долг и выбросили письма и открытки как ненужный мусор. С точки зрения закона налицо халатность, которая тоже подлежит уголовной ответственности. Петру Андреевичу в производство прибыло еще одно дело, не особо хлопотное, правда, ибо злоумышленники уже обнаружены. Хотя к расследованию основного дела этот эпизод друзей не приблизил.

Однако на следующий день совершенно неожиданно возникла еще одна ниточка. Появилась она в лице все той же Масловой. Утром она подловила Анисимова на улице:

— Егор Иванович, милейший, можно вас?

— Да, Татьяна Васильевна, что-то случилось? — полицейский не ожидал встретиться с женщиной еще раз.

— Я вот, господин следователь, хотела еще кое-что вам рассказать.

— Я не следователь, я сотрудник сыскного отделения полиции, но я слушаю вас. Что вы хотели сказать?

Маслова кокетливо повела глазами, потом взяла Анисимова под руку и повела его вдоль улицы. Со стороны могло показаться, что семейная чета совершает утренний променад.

— Ну что вы, милейший, так сразу, — упрекнула женщина сыщика, — неужели я не могу рассчитывать хоть на небольшую любезность и знаки внимания с вашей стороны?

— Вообще-то, сударыня, я женат. Поэтому, если у вас какая-то информация, то прошу сообщить, если нет, то прошу меня простить, у меня нет времени на флирт, — мужчина освободил руку и повернулся лицом к обольстительнице.

Маслова смутилась, было видно, что она-то как раз не прочь замутить небольшую интрижку. Подумаешь, дома муж ждет, а у этого красавчика жена. Когда чужая жена была проблемой?

— Понимаете, я вчера кое-что видела. Может, это будет вам интересно?

— Так рассказывайте, любезнейшая Татьяна Васильевна, рассказывайте. Я весь внимание, только, может, мы пройдем в кабинет Петра Андреевича, чтобы потом не повторять несколько раз? — настаивал сыщик. Ему уже надоела прилипчивая дама, и он подозревал, что никакой информации у нее нет, а есть только желание пофлиртовать. Он был уверен, что если это так, то женщина просто пойдет домой. Но она взяла следователя под руку и с готовностью пошла в здание мировых судей, где находился кабинет следователя.

— …Так вот, — в кабинете Железманова она с готовностью продолжила начатый рассказ на улице. — Вчера вечером я пошла к своей подруге, она живет на Пятницкой улице. Мы договорились, что я дам ей выкройку нового модного платья. Ой, сейчас пошла такая интересная мода, просто прелесть, говорят, что в Париже все так ходят, а чем мы хуже Парижа?

— Конечно, ничем, — дружно закивали головами мужчины, но все разговоры о моде их не интересовали, и требовалось направить словесный поток в нужное русло:

— Конечно, ничем, уверяю вас: вы заслуживаете самого лучшего, но все, что вы хотели сообщить по делу? — настаивал Анисимов.

Женщина на секунду поджала обиженно губки: надо же, самое интересное сказать не дают, но потом все же продолжила, ибо понимала, что только так она могла оставаться в центре внимания:

— Так вот, самое главное: моя подруга живет в доме, который находится напротив дома Турбина! — это было произнесено ликующим тоном, словно уже сам факт проживания напротив дома Турбина должен был поразить слушателей. Но этого, понятно, не произошло.

— А что, Турбин это какая-то особая личность, заслуживающая нашего интереса? — вопрос Зазнаева был адресован сразу двоим — и Масловой, и Петру, он же местный, может, что и знает про этого Турбина. Но тот только чуть заметно повел плечами, давая понять, что и сам в полном неведении.

Маслова поняла, что накалила атмосферу до нужной температуры, и торжествующее произнесла:

— Когда мы пили чай, то я выглянула в окно, и около дома Турбина я видела кое-что любопытное.

— Так что же вы такое видели? Может, вы расскажете, наконец? — Анисимов начал терять терпение.

— Я видела, как на подворье Турбина на розвальнях въехали двое людей. Они явно хоронились.

— Почему вы так решили?

— Один явно прятал свое лицо, он надвинул низко шляпу и поднял воротник. А второй, когда вышел закрывать ворота, так воровато оглянулся, мол, не следит ли кто за ним, — женщина даже попыталась изобразить, как оглядывался подозрительный мужчина.

— А второго вы не разглядели?

— Так темно было, и он тоже все время отворачивался.

— А делали они что? Я пока ничего подозрительного не вижу.

— Ну как, разве это не подозрительно? Пока они не закрыли ворота, я успела заметить, что они стали выгружать из розвальней что-то тяжелое.

— А что это было? — наконец заинтересованно спросил Анисимов.

— Так разве я знаю?

— Ну, мало ли кто и что грузил, — высказал сомнения Зазнаев.

— Да, но ведь это не в первый раз! — торжествующе произнесла женщина.

— Что не в первый раз? — не поняли мужчины.

— Выгружали что-то они не в первый раз.

— А вы это точно помните?

— Ну я же говорю: у меня напротив подруга живет. Я часто к ней хожу, мы часто чай пьем, выкройки обсуждаем, вышиваем. Она такая мастерица, не то что сейчас девицы пошли, все вместо рукоделия книжку стремятся взять.

Опять пришлось останавливать словесный поток на вечную тему взаимоотношений отцов и детей. Интересы современных девиц в данный момент были малоактуальны, зато большой интерес представлял вопрос о датах. Без особой надежды на успех Зазнаев спросил свидетельницу:

— А вы не помните, когда еще выгружались у дома Трубина?

— Как не помнить, у меня память отменная, вот спросите, какие цены были на грибы и ягоды на рынке прошлым летом, я все отвечу, ведь надо каждую копейку беречь! — Татьяна Васильевна была готова прочитать целую лекцию о ведении домашнего хозяйства, но ей не дали:

— Так когда же?

Ответ заставил мужчин изменить отношение к услышанному: если до этого слушали свидетельницу со снисходительным любопытством, не видя в ее рассказе ничего особого, то теперь ее показания вызывали живой интерес — дата одной подозрительной разгрузки как раз совпадала с датой одного из ограблений! Более того, Маслова назвала время, когда видела подозрительную сцену: она была ближе к ночи, как раз чтобы доехать с места происшествия! Как раз чтобы доехать с места нападения на Кротова и приехать в Касимов. И тяжелая ноша в тему. Это только кажется, что вата очень легкий материал, если ее плотно скрутить, то моток может быть внушительный и по весу.

К сожалению, по другим датам проверить совпадение не получилось: в эти дни Маслова пила чай в других гостях.

Однако информация оказалась ценная, осталось только поблагодарить свидетельницу и делать конкретные шаги.

— Спасибо за информацию, Татьяна Васильевна, мы ее проверим, а сейчас вы можете идти, — стал прощаться с добровольной осведомительницей Зазнаев. Маслова бросила растерянный взгляд на Анисимова. Однако тот был непреклонен:

— Прощайте, сударыня. Мы примем все надлежащие меры. Не сомневайтесь.

Женщина со вздохом покинула комнату. Интрижка не удалась. После того как за ней закрылась дверь, друзья рассмеялись.

— Дорогой Егор Иванович, так вы становитесь популярным среди местных кокоток! — не удержался Иван Васильевич.

Анисимов смущенно улыбнулся. За время его службы случалось всякое, бывали и подобные случаи, все же личное обаяние — это важнейший инструмент сыщика, вот порой оно и срабатывало в нежелательном русле. Другой уж дюжину любовниц завел бы, но Егор Иванович ценил свою супругу, нежно любил сына и дочь, и адюльтеры на стороне были не в его правилах.

— Давайте обсудим, можно ли ей верить? — предложил он.

— Вы сомневаетесь в правдивости ее показаний? — удивился Петр.

— Нельзя исключать, что она сказала не совсем правду, — кивнул головой Анисимов.

— М-да, то, что госпожа Маслова искала в первую очередь встречи с вами, видно невооруженным глазом, — согласился Иван Васильевич.

— А вдруг она на самом деле это все видела? — спросил Петр.

— Может, и видела, — продолжал сомневаться Анисимов.

— Вот только ничего криминального в том, что в дом приезжают двое и ночью, нет, — заключил Зазнаев.

— А почему ночью, почему лица скрывали? — Петру не терпелось узнать все сразу.

— Так удобнее им так! Приезжать ночью — это не преступление, а то, что лица скрывали, так вот это точно нашей Масловой могло показаться, — продолжал сомневаться Иван Васильевич.

— Но все же пренебрегать этой информацией не стоит, — заключил Анисимов.

— Вы предлагаете провести обыск в доме Турбина? Или просто установить наблюдение? — спросил Зазнаев.

Закон тех лет вполне дозволял в подобной ситуации провести обыск. Не надо было просить суд о разрешении. Можно было хоть сейчас взять пару рядовых полиции и поехать в подозрительный дом. Зазнаев продолжал сомневаться:

— А может, первоначально просто осмотреться? Если вчера заезжала груженая телега, то следы должны остаться? — предложил сыщик. Было решено отравить на разведку Анисимова: он в городе человек новый, еще не примелькался, да и следы читать умеет лучше других.

Стояло солнечное морозное утро, как раз для неспешной прогулки по городу. Напустив на себя смесь важности и в то же время некоторого любопытства, Егор Иванович отправился на Пятницкую улицу. В элегантном пальто, с изящной тросточкой, он походил на купца средней руки или на не очень высокопоставленного чиновника. Со стороны было трудно понять, с какой целью этот человек прогуливается по городу: вроде как и не спешит, осматривается, но взгляд не праздный, а оценивающий. Впрочем, если кто наблюдал поведение сыщика со стороны в течение некоторого времени, то он скоро получил бы ответ — незнакомец ищет жилье, а точнее, где можно снять комнату. Такое поведение не вызывало никаких ненужных вопросов: Касимов стремительно развивающийся купеческих город, стоит на берегу судоходной реки, в деревнях много различного промысла, поэтому у многих появлялось желание открыть свое дело в городе. Гостиницы, конечно, есть, но порой на квартире и дешевле, и уютнее. Поэтому Анисимов зашел в несколько домов на Пятницкой, спросил о возможном съеме жилья. В одном доме ему даже предложили весьма уютную комнату за сносную цену, Егор Иванович пообещал подумать и пошел дальше. Выбранная легенда позволяла заходить во двор, в дом, все осматривать и задавать самые разнообразные вопросы.

Подошла очередь дома Турбина. На стук в ворота вышла молодая девушка крестьянского вида, скорее всего домработница.

— Вам кого, ваше благородие?

— Доброго дня, красавица. А с хозяевами переговорить можно? Они дома? — Анисимов не сомневался, что перед ним наемная прислуга. Так оно и было:

— Дома, только они гостей вроде не звали.

Девушка явно колебалась, предлагала подождать за воротами, но сыщик, лучезарно улыбаясь, убедил девушку не держать его на дороге и пропустить внутрь двора и потом в дом. Уже подходя к дому, он внимательно стал осматривать все вокруг. Первые признаки правдивости слов Масловой подтверждались. Снега в том году было много, но уже неделю как стояла ясная и морозная погода, осадков давно не было. Дорога на улице была хорошо укатана, поэтому со следами непосредственно на ней было не густо, но по краям лежали сугробы, покрытые настом, — солнышко пригревало снег, и влага тут же замерзала тонкой корочкой. И рядом с воротами в сугробе виднелась достаточно большая колея: лошадь с повозкой заворачивала с дороги в ворота и немного не вписалась в обычную траекторию, задев сугроб на обочине. След был явно была свежим, было видно, что полозья проехались по снегу максимум сутки назад. Поэтому по дороге в дом Анисимов внимательно осматривал двор.

В одном месте он даже случайно уронил свою тросточку (ну случайно это, конечно, для девушки, а так замечательный повод внимательно изучить следы). А они явно говорили, что лошадь с повозкой совсем недавно тут стояла, ее разгружали, и глубина следов подсказывала, что разгружающие снимали тяжелые вещи. Следы лошади тоже были видны, правда, отпечатка приметной подковы не наблюдалось, однако лошадь могли и перековать. Сыщик бы, может, и придумал бы повод еще повнимательнее осмотреть двор, но был облаян лохматым черным псом, который выполнял чисто собачью работу — охранял дом. К счастью, в этом момент пес был на привязи, да и девушка смогла умерить его служебный пыл:

— Полкан, не надо! Свои!

Однако осмотреть дом не получилось. Девушка предложила гостю подождать хозяина не в комнате, а практически в сенях. Разговор с Турбиным был непродолжительным:

— Чего надо, мил человек? — сказано это было таким тоном, что становилось ясно, что визитера за милого человека не считают.

— Да вот разрешите представиться: начинающий предприниматель Егор Иванович Анисимов, хочу в вашем городе дело свое наладить — мыло выпускать буду. Как раз у вас тут много скорняжьего промысла, жир с туш, поди, выбрасываете, а я его куплю и буду мыло варить.

— А я тут при чем? У меня не скотобойня.

— Так мне бы комнату снять, жить где-то надо. Вы часом не сдаете? Я человек тихий, смирный, а по оплате не обижу.

— В гостиницу идите.

— Так мне надолго надо, уюта домашнего хочется, а в гостинице какой же там уют? А у вас, я вижу, домик справный. Неужели места не найдется, али семья большая? — Анисимов откровенно порывался войти в дом, разыгрывая несколько простоватого, но в тоже время незакомплексованного манерами человека. Такие простодушно лезут везде, где не просят, не думая о приличиях.

— А это, мил человек, не твое дело. Не сдаем мы комнаты, иди отсюда.

— А-а-а, ну ладно, а то больно мне ваш дом понравился, справный такой, думаю, и хозяин такой же справный, в доме и тепло, и уютно будет. Вы часом не торгуете ничем? — образ простодушного и немного невоспитанного человека позволял не уходить очень быстро.

— Нет, не торгую я, шуруй отсюда.

Но даже эта откровенная грубость не смущала будущего владельца мыловаренной фабрики.

— А чем тогда живете?

Турбин был уже готов вытолкать неожиданного гостя за шиворот, но тот, наконец, сообразил, что ему не рады, и сам сделал шаг в сторону двери, но потом, засунув руки в карман, спохватился:

— Ой, а курево закончилось. Сигареткой не угостите?

Хозяин, видимо, очень хотел, чтобы гость ушел, поэтому достал пачку из кармана — все что угодно, лишь бы ушел, тем более что еще один повод выставить надоеду на улицу: вряд ли тот будет курить в незнакомом доме. И тут неожиданная удача: знакомая коробка! Турбин курил те сигареты, что разбойник, совершивший ограбление!!! А вот это, как говорят в детской игре, совсем горячо. В принципе совпадали и физические данные: Турбин был рослым, физически крепким, насчет образования не известно, но по речи складывалось ощущение, что несколько классов приходской школы или училища он одолел.

Обо всем было доложено следователям.

— …И у меня такое ощущение, что он явно хотел побыстрее удалить меня из дома, прямо так видится, что делается там что-то незаконное, — закончил Анисимов рассказ.

— Ну мало ли, может, просто он человек замкнутый, не любит он посторонних, — возразил Зазнаев.

— Да нет, больно шустро у него глазки бегали, чую я, что-то не чисто у него, — покачал головой Егор Иванович. Спорить с ним не стали, не первый год преступников ловит, может, и в самом деле интуиция не обманула. Вопрос с обыском разрешался однозначно. Поехали опять на Пятницкую уже все вместе, прихватив еще парочку нижних чинов полиции.

В доме Турбина их, конечно, не ждали и рады гостям не были. Уже знакомая Анисимову девушка на известие, что приехали с обыском, отреагировали и с удивлением, и с испугом:

— За что же нас обыскивать?

Сам хозяин посмотрел на сыщика так, словно хотел его прожечь взглядом, и промолвил:

— Так вот ты, мил человек, зачем здесь крутился! А говорил про мыловаренную фабрику, — плевок в сторону только подчеркнул эмоции хозяина.

Зазнаев же сохранял невозмутимость:

— Обыскивают не за что-то, а почему-то, — пояснил он девушке. — Кто те двое, которые в дом вчера ночью приезжали?

Женщина, хозяйка дома, всплеснула руками:

— Так откуда же это вам известно?

— Так кто приезжал-то?

— Муж с сыном, застряли они в дороге, сани у них поломались, вот и приехали уже ночью. Промерзли оба.

— Ну а ездили куда? — вопрос опять был обращен к Турбину. Однако тот не спешил посвящать следователей в свои дела.

— Мое дело, куда хочу, туда и езжу.

Полицейские начали обыск. Зазнаев и Железманов внимательно осматривали дом, оценивая уровень достатка его обитателей. И, надо сказать, уровень этот был весьма неплохим. Конечно, особой роскошью не пахло, но много дорогих вещей, хозяева явно не голодают и не последнее донашивают. По приказанию Ивана Васильевича на стол складывались все найденные купюры и ценные вещи: мужские часы на цепочке, портсигар, пара женских брошек. Словом, богатство кое-какое имелось. Вот только насколько было оно законным? Хозяин даже на повторные вопросы об источниках дохода отмалчивался. Это только усиливало подозрение: не хочет говорить, значит, говорить не о чем, наличие легального дохода проверить не трудно.

Однако первая проверка на причастность к незаконному бизнесу в виде грабежей пока была отрицательная: ни одна купюра в доме не совпала по номерам с теми, которые были похищены у почтальонов. Среди ценных вещей не было обнаружено ничего, что было взято у потерпевших. Часы у подозреваемого были, но это был не брегет, и корпус был в идеальном состоянии. Не были найдены и каракулевые шкурки. Ваты тоже не наблюдалось. Даже осмотр чердака, подвала, сарая и прочих построек ничего не дал.

Попробовали разговорить девушку-служанку на предмет присутствия хозяина в доме в те дни, когда были совершены ограбления. Но пользы от этого было мало. Деревенская девушка, привыкшая с опаской относиться ко всем, старалась угадать, как правильно надо ответить, чтобы и хозяину угодить, и этим строгим господам. В конечном итоге она выбрала беспроигрышную тактику: универсальное «ничего не помню, ведать не ведаю» выдавалось на любой вопрос. Выходит, съездили зря? Железманов огорченно перебирал купюры, надеясь найти знакомый номер. Зазнаев сделал знак выйти.

— Ну что, мимо? — огорченно спросил Иван Васильевич друга.

— Возможно, но не нравится мне поведение хозяина, явно нервничает.

— Да нет, вот посмотри, сидит как ни в чем не бывало.

Зазнаев еще раз заглянул в комнату. Турбин и в самом деле выглядел достаточно безмятежно.

— Но я же видел, был момент, когда он аж пальцы сжимал, — настаивал Петр.

— А ведь и в самом деле было такое. Может быть, мы к чему-то подошли, что для него было нежелательным, а сейчас вроде как и обыск закончен, можно расслабиться?

— Хорошо, давай вспоминать, когда он нервничал?

Оба напрягли память и, почти не сговариваясь, выдохнули:

— Когда полицейский на чердак пошел! Пошли еще раз там посмотрим.

Но на чердак они полезли не сразу, войдя в комнату, Петр Андреевич остановился посреди и обратился к Турбину:

— Хороший у вас дом, просторный, и подпол большой, и чердак, наверное. Там летом яблоки и грибы сушите?

По тому, как подозреваемый повернул голову, Железманов сразу понял, что и в самом деле попал в цель.

— А тебе, мил человек, какое дело моего чердака? Может, и сушу. Ты что, яблоки сушеные любишь?

— Нет, яблоки я больше свежие люблю, а вот грибы и сушеные уважаю. Поделитесь опытом, как сушилка наверху организована?

Все вместе поднялись наверх. На первый взгляд, чердак как чердак: узко и тесно, в полный рост встать можно только в центре и то не особо высокому человеку (Железманову пришлось втянуть голову в плечи), валяется кое-какой хлам, чердачное окно изрядно загрязненное, в стенах видны крючки для веревок — можно и грибы сушить, и травы, кстати, пара пучков мяты висит.

Стали осматривать более внимательно. Турбин прилип к стенке и старался делать вид, что ему все равно:

— Что зря время теряете? Нет тут ничего.

— Может, и нет ничего, а может, и есть, — проронил Железманов, продолжая осматривать чердак. Одну стенку как раз мешал осмотреть хозяин дома, поэтому он попросил: — А нельзя вас попросить перейти в другой угол?

— А зачем? Мне и тут хорошо.

— И все же вам придется перейти, — тоном, не терпящим возражений, потребовал Зазнаев. Подозреваемый нехотя отошел к другой стене, и следователи стали осматривать стену. На первый взгляд, опять ничего особенного: доски не очень хорошо пригнанные, но после внимательного осмотра Петр Андреевич стал шарить по карманам.

— Что ищешь? — спросил друга Зазнаев.

— Нож перочинный, вот смотри, на полу полно пыли и грязи, а тут словно доску отодвигали.

И в самом деле: при внимательном рассмотрении можно было увидеть чуть заметные круговые то ли полосы, то ли царапины на полу. Словно кто циркулем чертил. Молодой человек, наконец, нашел нож, просунул его под доску и надавил. И тут стало очевидно, что перед ними замаскированная дверь, просто она не имела ручек и все доски сливались перед глазами. Естественно, послали вниз за более крепким орудием, чем перочинный нож, и с помощью универсального инструмента в виде кочерги дверь была открыта.

Потаенная дверь папы Карло (впрочем, наши герои этой истории не знали, она появилась намного позже), так вот, потаенная дверь в каморке папы Карло вела в подземный ход с кукольным театром, который должен был обогатить нашедших эту дверь. Потаенная дверь на чердаке дома Турбина тоже вела к обогащению, хотя потаенного хода за ней не было. Дверь скрывала небольшую каморку. Там на полу стояли две корзины, в которых находились большие бутыли с какой-то жидкостью. За корзиной стоял большой ящик, напоминающий сундук.

— Что это? — спросили Турбина.

— Не знаю, сами смотрите, — пожал плечами тот.

Корзины и ящик были извлечены из каморки. В бутылках весело плескалась прозрачная светло-коричневая жидкость, похожая на не очень крепкий чай. Но это был не чай: когда достали пробку по помещению поплыл запах сивухи. Самогон! Вернее, не совсем самогон, в сивушном запахе чувствовались какие-то непонятные нотки: то ли горчичный запах, то ли мятный. Совсем все понятно стало, когда открыли ящик. Там переложенные соломой ютились в большом количестве маленькие бутылочки, а под крышкой была прикреплена стопка этикеток, извещавших, что перед потребителем настоящий элитный коньяк производства Франции.

Турбин и в самом деле зарабатывал на жизнь незаконным путем, только он не выходил на большую дорогу. Он подделывал коньяк. Да, да, да, подделывать алкогольные напитки было модно и в начале двадцатого века! Ничего оригинального: самогон, чайная заварка (подойдет самый дешевый сорт чая), чтобы так откровенно не несло сивухой, можно добавить настой трав (душица, мята, дубовой лист, чабрец — что насобираешь летом), совсем для изыска можно добавить что-нибудь из пряностей: перец, кардамон, корицу. В принципе гнать самогон для домашнего потребления в царской России было не запрещено, а вот продавать на сторону, а уж тем более выдавать его за заморский элитный напиток было нельзя.

Турбин не гнал самогон дома — так можно было легко спалиться, ибо производство данного напитка имеет специфический запах. Гнали самогон за городом в одной из деревень, потом его в бутылях привозили в дом Турбина и здесь, на чердаке, разливали по бутылкам, а на бутылки любовно наклеивали этикетки. Этикетки подпольно по знакомству печатали в одной типографии. Потом результаты этого коллективного творчества оказывались в магазинах и лавках. Конечно, мало кто из касимовцев бывал в Париже и мог попробовать настоящий французский коньяк, поэтому с готовностью принимали резкий запах турбинской продукции за признак элитного продукта.

Это тоже было преступление, и Петру Андреевичу нельзя было проходить мимо, он тут же на чердаке начал составлять соответствующие бумаги. При этом он отдал указание низшим чинам аккуратно спустить вещественные доказательства вниз. Полицейские, согнувшись под ношей, стали спускаться, один из них неловко стукнул стеклом об угол.

— Пожалуйста, поосторожнее, это нельзя разбить — вещественное доказательство, — повернулся к полицейским Железманов. И тут чуть было не произошло непоправимое: воспользовавшись тем, что остался на мгновение без присмотра, Турбин неожиданно ногой выбил окно и выпрыгнул из него. Железманов осознал, что допустил серьезный промах: мало того что не оставил охрану под окном, так и подозреваемому позволили выпрыгнуть из него. Однако замешательство у него длилось всего доли секунд, он не нашел ничего лучше, как самому выпрыгнуть за подозреваемым (благо только второй этаж). Ему повезло, он благополучно приземлился, не сломав себе ничего, и побежал за Турбиным, который убегал в сторону забора. Петр был в хорошей физической форме, поэтому расстояние между ним и подозреваемым стало сокращаться, но тут перед ним возникло нечто лохматое черное и очень сердитое, оно гавкало и рычало, показывая весьма внушительные зубы, — Полкан добросовестно выполнял свой собачий долг, пытаясь остановить чужака.

Опять же хорошо, что пес привязан, но обежать его не получалось: мешала стена дома. Молодой человек несколько раз попытался обойти пса, но тот наскакивал на него, угрожая весьма солидными клыками. Однако зачем нужны друзья и коллеги? Анисимов выбежал из дома (на повторный обыск чердака он подниматься не стал — контролировал ситуацию в доме) и прокричал: «Стой, стрелять буду!» Через пару секунд у него в руке и в самом деле мелькнуло что-то черное, и прозвучал выстрел, потом второй, Турбин осел в снег. Тут к нему подбежали один из полицейских и Зазнаев. Скрутили и повели в дом, а Анисимов побежал выручать Петра, который продолжал отбиваться от слишком ретивого в службе пса. Правда, на помощь ему пришла девушка-прислуга, которая позвала Полкана и сказала заветное слово: «Свои».

Через пару минут все собрались в доме. Турбин не был ранен, в снег упал от испуга.

— Я стрелял в воздух, так сказать, оказал психологическое давление, стрелять в человека надо только в крайнем случае, хотя на его совести две жизни, — Анисимов еще не успел узнать про фальсификат, он же был внизу, а не на чердаке. Ему быстро объяснили суть преступления.

— Ну, тогда тем более хорошо, что стрелял в воздух, все равно он бы никуда не делся, а то так и убить можно ненароком, — выдохнул сыщик.

Турбин понял, что его взяли на испуг, был зол, но новых попыток бежать не делал, благо его за руки держал крепкий полицейский.

Железманов тоже почти не пострадал, добросовестный Полкан проявлял много гнева, но реально не покусал, разве что Петр заработал несколько ссадин. Пострадала только одежда, костюм явно годился только для помойки. Хорошо, что пальто Железманов оставил в комнате. Меньше финансовых потерь. Ну а костюм, Бог с ним, будет повод сделать обновку, благо с магазинами и модными товарами проблем в Касимове не было.

День провели плодотворно, но к раскрытию дела о почтовой карете не приблизились.

Прошло еще два дня, они были потрачены на допросы всех, кто может дать хоть какую-нибудь информацию. Железманов занимался текущими делами, в том числе ленивыми почтальонами, изготовителями «французского» коньяка, а Зазнаев съездил на фабрику пострадавшего Уварова и подробно расспросил всех работников, кто что видел, слышал, кто когда ушел, кто знал, что хозяин чуть задержался, кто дома не ночевал.

— Ты все еще считаешь, что были какие-то наводчики, жертва не выбиралась случайно? — спросил Железманов друга.

— Ты знаешь, я больше склонен думать, что эти разбои осуществлялись без наводчиков. Жертвы у нас разные. Так что, скорее всего, те, кого мы ищем, просто выходили на дорогу, большую или маленькую, и ждали жертву и добычу одновременно.

— А на фабрику ездил для очистки совести?

— Да. Все равно пока других никаких зацепок нет.

Из полиции тоже пока ничего нового не было. Информация про часы, вату, шкурки была запущена, все урядники были проинформированы, но пока никто не докладывал, что где-то совершалась подозрительная сделка. Может, кто-то и перепродал красивую добычу, но в глубокой тайне, а может, злоумышленник решил оставить такую фасонистую вещь себе.

И вот неожиданно зацепка появилась. Неожиданно Анисимову доложили, что у крестьянина из села Рогатниково Петра Сергеева видели большую стопку каких-то писем. Причем Сергеев, хоть и грамотный, но никогда ни с кем не переписывался. Естественно, сыщик сразу об этом рассказал следователям.

— Опять какому-то почтальону было лень и некогда везти почту по назначению, — скептически произнес Петр Андреевич.

— Возможно, но вдруг это все же наши письма? — спросил Анисимов.

— Да нет, я не спорю, проверить все равно надо, — согласился молодой следователь. У него и в мыслях не было игнорировать информацию, просто он не особо надеялся на удачу.

— А как стало известно про эту стопку писем? — спросил Зазнаев.

— Староста пришел в дом по какой-то надобности, а у него эти письма на столе валяются, Сергеев сидит и картинки рассматривает. Вот староста и побежал докладывать.

— Надо срочно ехать в это село и посмотреть на конверты, вдруг и в самом деле штампы будут на нужные даты, а потом допрашивать этого любителя картинок, — решил Зазнаев.

— Может быть, прежде чем к самому этому крестьянину сразу ехать, можно расспросить о нем вначале? Там, в этом селе, школа есть. Вот с учителем надо поговорить. Насколько я помню, серьезный и очень милый человек. Можно с ним побеседовать. И в тот же день прийти к этому Сергееву, — предложил Петр Андреевич.

— Ты только что утверждал, что это опять ленивый почтальон выбросил корреспонденцию? — подначил друга Иван Васильевич.

— А сейчас мне подумалось, что не слишком ли много ленивых почтальонов на один уезд? — парировал Петр.

— Логично, — кивнул Анисимов, и было решено всем втроем ехать в Рогатниково.

С виду село ничем не отличалось от обычных российских деревень. Однако, когда стали разговорить со старостой, выяснилось, что в селе имеется одна очень важная особенность: в нем поселилась община молокан. А крестьянин, у которого были замечены эти конверты, как раз недавно перешел в молоканство.

— Я ведь к нему и для того зашел, чтобы уговорить опять в православие вернуться. Грех это — от веры своей отворачиваться, — твердил староста.

— А давно Сергеев в молоканство перешел? — не зная зачем, спросил Железманов. К расследуемому делу это отношения не имело.

— Месяца три уже. Его уж наш батюшка Серафим как убеждал, как уговорил одуматься, не предавать веру отцов! Практически каждый день к нему заходил. Все Антон Жабин виноват. Он подстрекал Петьку в молоканство перейти. Все они вместе перешептывались. Сядут на завалинку и шушукаются, книжку какую-то листают.

— А много у вас молокан?

— Много. Человек двадцать будет. Некоторые из них так стараются людей смутить!

— Чем смутить? — не понял Анисимов.

— Да все убеждают веру их паскудную принять. Говорят, что иконам не надо поклоняться. К ним в дом придешь, даже лба негде перекрестить. А молодежь слушает, вот некоторые соблазняются.

— А не заметил, какие даты на штемпелях на конвертах были? — Зазнаев начал задавать вопросы, уже в большей степени имеющее отношение к расследуемому делу.

— Не-а, я их не рассматривал особо. Увидел, что конверты, а с кем ему переписываться? Вот и доложил, — развел руками староста.

— А как Сергеев живет? Он зажиточный? — Петр тоже вернулся к вопросам, касающимся ограбления.

— Да какое там зажиточный! Вечно из куля в рогожку перешивают, иногда хлеба им не хватает. Правда, в последнее время его семья стала жить лучше.

— Да? — оживились все трое представителей закона. Повышение благосостояния в незначительный период времени было одной из примет преступной деятельности.

— Да, я даже видел, как жинка Петьки платком новым хвасталась.

— А вообще с кем Петька этот живет? Он, так мы поняли, женат?

— Да, женат.

— А они выделились?

— Нет. Он живет в доме отца. Мать, та пару лет назад умерла. А еще у Петьки сестра имеется младшая. Валькой зовут.

— А как же старый Сергеев допустил, что его сын в молоканство обратился?

— Да ему все равно. Он сам в храм если только на Пасху и Рождество ходит. Не причащался уже несколько лет. Я уж ему сколько раз говорил. А он мне в ответ, мол, не твое это дело, я подати исправно плачу, порядок не нарушаю и до всего остальному никому дела нет. Вот такой неблагонадежный человек.

Информация была интересной. Дело было, конечно, не в смене вероисповедания этим крестьянином, а в улучшении его благосостояния. Не ясно, с чего улучшилось? Если ранее только концы с концами сводили, то сейчас стали жить лучше и даже хвастались обновками. С какой стати? Легально никаких дополнительных источников доходов не обнаруживалось. Поэтому логично предположить, что таким источником доходов стали грабежи. Но это предстояло еще проверить. Были еще некоторые моменты, которые следователи стали выяснять у старосты:

— А этот Сергеев какое-нибудь образование получал?

— У нас тут школа в селе есть. Вот ее он и закончил.

«Хорошо, — подумал Петр Андреевич, — как раз подходит под наши приметы. Сейчас иногда и крестьяне оказываются не только грамотными, но и даже образованными». Предстояло проверить еще одну примету.

— А он курит?

— Курит. У нас практически все мужики дымят.

— А что, не замечали?

— А что тут замечать? Курит, как и все — махорку.

Вот эта черта подозреваемого уже в общую картину не входила. Однако все равно крестьянина надо было проверять. Из избы старосты вышли на улицу. Там им встретился высокий и строго вида мужчина, одетый в рясу. Увидев священника, староста низко поклонился:

— Доброго вам здоровья, отец Серафим.

Железманов понял, что это и есть местный священник, который пытался остановить переход Сергеева в молоканство. Вид у служителя культа был важный и высокомерный, на городских гостей посмотрел не просто с высока, а даже подозрительно. На приветствие крестьянина он ответил небольшим пренебрежительным кивком. Зато к городским гостям внимание было проявлено чуть больше:

— А это кто? — последовал вопрос священника.

— А это из города к нам прибыли. Господа судейские и из полиции, — почтительно ответил староста.

— Следователь по особо важным делам Иван Васильевич Зазнаев, — представился Иван Васильевич.

— Следователь? По особо важным? — переспросил отец Серафим. — Наконец-то вы прибыли. Негоже так себя заставлять ждать, — последнее звучало укоризненно-покровительственно.

— Не понял, — спросил Железманов. — У вас здесь какое-то преступление имело место?

— Конечно, имело. Я на прошлой неделе отписал в Консисторию, чтобы связались с вашим ведомством и приняли меры.

— Меры по поводу чего? Я пока никаких писем из Консистории не получал, — еще больше был заинтригован Петр. У него пока не было никаких бумаг, могущих иметь отношение к этой деревне или к духовному ведомству. Ни свое начальство, ни полиция, ни Консистория не обращались к нему ни с какими письмами или заявлениями, требующими от него, как судебного следователя, каких-то шагов.

— А как же! У нас здесь натуральное преступление творится. Я, как ответственный за духовное благополучие своей паствы, был обязан сигнализировать.

— В чем дело-то?

— У нас здесь очаг сектантства.

— Вы имеете общину молокан? — с некоторым недоумением спросил Железманов.

— Да, неужели вы не понимаете, как это опасно? — с вызовом ответил священник.

— И что в этом такого? Насколько я знаю, молоканство не является запрещенной и преследуемой сектой. Это не скопцы.

В этом небольшом диалоге отразилась вполне не простая ситуация с религиозным вопросом в России до революции. В Российской империи православие имело статус государственной религии. Все государственные акты сопровождались религиозными обрядами именно этой веры. Сам император и члены его семьи могли быть только православные. В тоже время в империи были представлены и другие религии. Часть из них — ислам, католичество, буддизм — не были запрещены, не преследовались. Также не преследовались и некоторые секты христианского толка: старообрядчество, молокане. Однако статус православия как государственной религии обрекал представителей этих вероисповеданий на положение неполноценных. Совращение в любую другую религию рассматривалось как преступление, а вот переход в православие из какой-либо другой веры официально одобрялся и поддерживался. Прошедшая революция 1905 года вынудила власть несколько смягчить законодательство о религии, и формально были приняты акты, разрешающие православным переход в другие веры.

Однако отец Серафим придерживался консервативных взглядов:

— Да как вы не понимаете? Они совращают невежественных крестьян в свою омерзительную веру! Совсем недавно крестьянин Сергеев перешел в молоканство, — при этом голос священника звучал грозно, а поднятый кверху указательный палец правой руки лишний раз подтвердил крайнее возмущение служителя культа.

— Вообще-то, по закону это его право, — возразил Железманов.

— Так его совратили. Антон Жабин вовлек его свою омерзительную секту. Сам Сергеев до этого додуматься не мог. Он человек не очень образованный. Я его неоднократно предупреждал о вредном влиянии этого Жабина, но он меня не слушал, — священник говорил напыщенно, с важным видом. Видя несколько скептическое отношение к его словам со стороны представителей закона, он пошел в атаку: — Вы вообще понимаете, насколько опасно для нашей православной веры существование таких сект? Вы, как православные не долгу закона, но и по долгу веры, должны сделать все, чтобы пресечь это безобразие. Поэтому я и написал в Консисторию, чтобы связались с вашим ведомством, прислали следователя и наказали этого Жабина, и вообще приняли меры для прекращения деятельности этой омерзительной секты. А вы изволите вопрошать, что случилось? Да здесь подрываются устои нашего государства!!! Вы, как представитель закона, просто обязаны немедленно принять меры и отправить в Сибирь всех этих смутьянов.

Железманов понял, что перед ним тот тип священнослужителя, который оценивал людей только по одному признаку: насколько добросовестно человек соблюдает требования религиозного культа, как часто ходит в храм, насколько последовательно соблюдают посты и сколько жертвуют на храм. Железманов старался таких людей сторониться. По своему не очень большому служебному опыту он уже знал, что религиозность и высокие моральные качества сочетаются далеко не всегда, что старательное следование требованиям культа может вполне не мешать аморальному поведению и даже совершению преступлений.

Сам Петр Андреевич к религии относился сдержанно. Конечно, он был крещен, конечно, в свое время в гимназии учил Закон Божий, который сдал на отлично. И сейчас он продолжал носить крестик, в его квартире и служебном кабинете нашлось место для икон. Также он благоговейно относился, если мать или кто-то из близких благословляли его. По большим праздникам он обязательно посещал храм. Однако, как большинство молодых людей того времени, он не был особо набожен. Посещать церковь регулярно, например каждое воскресенье, у него не было ни сил, ни стремления. Устав после нелегкой недели, он стремился отдохнуть и восстановить душевные силы другим способом: чтением, написанием писем родным или художественным творчеством. В последнее время он перестал стремиться соблюдать посты. Особенно когда после одной изматывающей поездки в уезд, где не было возможности нормально питаться, и в результате чего у него разболелся желудок. Естественно, он обратился к Кауфману и был удивлен, что вместо капель и таблеток тот просто порекомендовал следить за питанием, не забывать ежедневно есть мясную и молочную пищу.

— А как же пост? — удивился Петр Андреевич.

Доктор пожал плечами и высказал простую мысль:

— Понимаете, молодой человек, в любой религии на первый план должно выходить отношение к другим людям. Вы выполняете трудную и ответственную работу, которая крайне нужна для общества. Неужели кому-то будет лучше, если вы на этой работе подорвете свое здоровье и не сможете служить Отечеству? Вы считаете, что это будет более угодно Богу?

— Да нет, наверное, — медленно произнес Железманов.

— Вот, главное — ваше служение людям, а поверьте, это намного более сложное дело, чем соблюдение поста. Как сказал один раз мой племянник: «Жизнь прожить — не поле перейти».

— Красиво сказал, — оценил Петр Андреевич. — Он у вас кто по профессии?

— Планирует быть вашим коллегой — поступил на юридический факультет Московского университета, но стихи любит и даже сам пытается писать.

Никому не дано заглянуть в будущее. Осип Сидорович не был в этом плане исключением, а то мог бы похвастаться, что стихи и проза племянника будут оценены аж Нобелевской премией, а указная строчка войдет в одно из его самых известных стихотворений[20].

Также Петр Андреевич всегда был лоялен к людям различного вероисповедания. Он был убежден, что каждый имеет право верить в того Бога, который ему нравится, и каждый имеет право трактовать веру так, как считает нужным. Более того, он даже не считал чем-то из ряда вон, когда человек совсем отрицал идею существования Бога. Среди его университетских приятелей были те, кто пусть не открыто, но все же придерживалась атеистических взглядов. Петр хорошо помнил, что они ничем не были хуже своих верующих товарищей, не было в них каких-то моральных изъянов.

— Я пока не получал никаких указаний по поводу вашего обращения. Если мое руководство сочтет нужным дать мне указания по поводу вашего письма, то я тогда вызову вас и вы мне все подробно расскажете. У вас также есть право обратить ко мне лично, я рассмотрю ваше заявление, только вам лучше прийти ко мне в камеру. Я сейчас здесь по другому поводу, и мне удобнее вас будет выслушать у себя в кабинете. Я так понял, что ничего срочного у вас нет. Могу также заметить, что в самом факте существования секты молокан ничего преступного нет. Поэтому пока поводов для каких-либо шагов у меня нет, — для Железманова было характерно стремление помочь людям, и он редко позволял себе говорить с потенциальным заявителем в подобном духе. Ему даже было свойственно иногда уговаривать людей в официальном порядке заявить о свершившемся преступлении, хотя лично для него это обозначало неизбежные хлопоты. Однако в некоторых случаях устаревшее законодательство или само не совсем нелицеприятное поведение заявителей рождало желание сделать все, чтобы не принимать заявление.

— Это как?! Я должен ехать в Касимов? Вы меня вызовете? — возмутился священник. — Да, ты понимаешь, сын мой, с кем ты говоришь? К священнослужителю пристало обращаться почтительно. Вместо того чтобы внимать моим словам и принять надлежащие меры, вы мне предлагаете ехать в Касимов?! Вы меня вызовете? Кого? Меня? Священнослужителя?

— Так и я обращаюсь почтительно. Я представитель власти. И все остальные поданные Российской империи равны передо мной и обязаны являться по вызову. В этом плане у священнослужителей нет никаких преимуществ. Сейчас мы должны идти, чтобы осуществить следственные действия по другому делу. А вы, если считаете нужным, можете обращаться ко мне в установленном порядке, я принимаю каждый присутственный день, — сдержанно ответил Петр Андреевич, и все трое пошли дальше по деревне.

Железманов предложил пообщаться еще с местным учителем Варфоломеевым. Они были немного знакомы. Пару раз общались в Касимове, причем познакомились в книжной лавке. Оба выбирали книги для чтения. Разговор о книжных новинках стал поводом для знакомства. Учитель жил недалеко, в доме при школе. И застали педагога они на своем рабочем месте. Петр заглянул в класс и увидел, что урок закончился, но ученики не спешили уходить домой. Они собрались вокруг учителя и что-то оживленно обсуждали. Однако педагог увидел, что к нему пришли, и предложил своим слушателям продолжить разговор завтра. Все двинулись к выходу. По тому, как ученики прощались со своим наставником, было видно, что они очень его уважают. Причем это касалось как и совсем маленьких мальчиков, которым было лет по десять, так и почти взрослых юношей, которым явно уже исполнилось лет шестнадцать (было в классе несколько и таких учеников). Не всем доводилось стать учеником в детстве, иногда из-за семейных проблем приходилось не уроками заниматься, а домашними делами. Некоторые пытались наверстать упущенное, как Ломоносов, садясь за парту уже в более старшем возрасте. Железманов даже заметил, что и парты в классе разные: некоторые были явно предназначены для взрослых людей.

«Вот этот человек явно на своем месте, его уважают все ученики и, скорее всего, и их родители тоже, такой наставник не просто читать-писать научит, но привьет любовь к книге и в целом даст нужные ориентиры по жизни», — с долей зависти подумалось ему.

— День добрый, уважаемый Петр Андреевич! Что вас привело сюда? — радостно поприветствовал педагог следователя.

— Да вот дела служебные. Может, что нам подскажете. Знакомьтесь, мои коллеги, — Железманов представил Зазнаева и Анисимова.

— Очень приятно. В чем может быть моя помощь?

— Вы местных крестьян хорошо знаете?

— А как же. Я уже лет пятнадцать здесь служу. Как закончил курс в Александровской учительской семинарии, так и учительствую. Многие молодые люди на моих глазах выросли.

— А крестьянин Сергеев тоже?

— Да, он из нашего села. Он учился у меня.

— И что про него можете сказать?

— В целом он неплохой молодой человек. Добрый, не злобный, достаточно усердный, но не очень способный. Учился он средне, больше брал усидчивостью, чем талантом.

— Конфликтный?

— Нет, не особо. Он легко поддается чужому влиянию. А вы им интересуетесь в связи с его переходом в молоканство?

— Нет, мы интересуемся этим человеком по другому поводу. Мы расследуем дело о нападении на почтовую карету, — вступил в диалог Зазнаев.

— А при чем тут Сергеев? — не понял Варфоломеев.

— Говорят, что у него видели почтовые конверты в большом количестве. Вот и проверяем. Говорят, он стал жить лучше? — пояснил Егор Иванович.

— На счет этого не скажу, но у меня есть большие сомнения, что этот крестьянин смог поучаствовать в грабеже. Он несколько трусоват.

— Однако вы сами сказали, что он поддается влиянию, может, его кто-то вовлек. С кем он общается?

— В последнее время он общается преимущественно с новыми братьями по вере — молоканами, в первую очередь с Антоном Жабиным.

— А Жабина вы знаете?

— Его знаю хуже. Молокане не отдают детей в нашу школу, грамоте обучают сами. Поэтому Антона я почти не знаю. Могу только сказать, что он умеет говорить, убеждать, логично рассуждает. Его наш священнослужитель терпеть не может.

— Да, мы это уже поняли, — сдержанно улыбнулся Железманов.

— Отец Серафим на всех смотрит подозрительно. Я у него тоже объект особых подозрений. Он меня давно и прочно записал в неблагонадежные, — понял реакцию Петра учитель.

— Почему?

— Ему достаточно того, что я учился в Рязани в Александровской учительской семинарии.

— Почему? — не понял Железманов. — Разве это заведение пользуется неблагонадежной славой?

— Это земское учебное заведение, а ко всему, что создано в ходе реформ Александра Освободителя, у отца Серафима крайнее подозрение. Он убежден, что из учительской семинарии выходят одни смутьяны. К тому же он человек очень авторитарный, и я бы даже сказал, агрессивный. У него может быть только два мнения: его и неправильное, а точнее преступное. На крестьян он смотрит как на неразумное стадо. Постоянно отчитывает, напоминает о каре Божьей. Если поклонился ему не достаточно низко — значит, смутьян.

— Представляю, как нелегко вам здесь приходится, — вздохнул Железманов.

— Да, у нас тут до него был другой священник, отец Симон. Спокойный такой, внимательный. Со всеми разговаривал без пафоса, не грозил карой Божьей. А просто просил поступать по-человечески. Если кто что плохого сделает, там подерется или поругаются люди, так спокойно объясняет, что не по-христиански это, что человек этим и отличается от животных, что может смирять свои страсти и поступать разумно. Вот и призывал всех быть, прежде всего, людьми. Его все очень уважали, нередко приходили с ним по обыденным делам советоваться, просто поговорить. Такой священник действительно духовно окормляет паству. А этот только запугивает и веру ту же выхолаживает, заменяя ее духовную составляющую на формальную, ритуальную, внешнюю сторону соблюдения обрядов.

Железманов кивнул головой. Он был глубоко согласен с учителем. «Священник — особая профессия. Впрочем, как врач, учитель, судья. Этим можно заниматься только по призванию, и призвание это особое. Как отбирать на такое служение действительно способных и достойных? Ведь авторитарный отец Серафим тоже думает, что он на своем месте. А я? Я на своем месте? Я впоследствии хочу стать судьей. Смогу ли я быть всегда искренним и справедливым, уберегусь ли от профессионального равнодушия?» — опять задумался Петр Андреевич. Ему нравилась его работа, он старался делать ее честно, но, когда его постигали профессиональные неудачи, он начинал погружаться в рассуждения о том, насколько правильно выбрал свой жизненный путь. По молодости ему пока было неведомо, что профессиональные неудачи являются частью становления профессионала в любой сфере деятельности.

От размышлений на эти глубокие философские проблемы Железманова отвлек Анисимов:

— Думаю, что настало время познакомиться с этим Сергеевым и спросить его, откуда у него куча конвертов. Вы случайно не знаете, он ни с кем активной переписки не ведет? — спросил сыщик у учителя.

— Думаю, что нет. У нас тут все на виду, если бы кто-то получал много писем, мы тут все это знали бы.

— Ладно, пойдем и спросим, — призвал Егор Иванович к решительным действиям.

Вышли из школы, кликнули старосту, которого попросили дожидаться на улице (при нем было бы несподручно говорить откровенно, на лице написано, что в случае чего донесет на любую мелочь):

— Давай веди нас к дому Сергеева и возьми еще кого-нибудь, нам понятые нужны.

Пришли в дом к Сергееву. Войдя в дом, староста по привычке оглянулся на красный угол и, не найдя икон, сплюнул и начал упрекать хозяина дома:

— Тьфу, лба даже перекрестить негде, смутьян ты, от веры православной отказался, иконы из дома повыкинул. Разве можно так? Вот пришли по твою душу судейские и из полиции, пойдешь теперь по этапу. И поделом тебе.

— Чему быть, того не миновать, — смиренно ответил крестьянин, а потом стал поучать: — А иконы — это только видимость одна, а не благодать. В Святом Писании сказано, что Христос и апостолы не поклонялись иконам. Подумайте сами, кто эти иконы делает? Какой-то владимирский или рязанский мужик берет доску, малюет на нем изображение и называет ее Спасителем. А Спаситель он один, на небе! — в конце речи он торжественно поднял палец к небу.

— Ладно, мы не на богословские темы дискуссии пришли вести. Твой переход в молоканство нас не интересует. У нас разговор более земной, — остановил его Зазнаев. — Мы должны обыск у тебя сделать.

— А по поводу чего тогда обыск? Я ни в чем плохом не замешан, — не понял крестьянин.

— А вот это мы сейчас и выясним, — спокойно сказал Анисимов и прошел к полкам с посудой. Обыск начался. Сарафанное радио не подвело: в сундуке обнаружилась большая связка писем.

— Так, это что такое? — несколько торжествующее произнес Егор Иванович, выкладывая находку на дощатый стол.

Оба следователя рванулись к столу рассматривать конверты и открытки. Многие из них также пострадали от снега: конверты имели разводы, чернила потекли, но почтовые штампы читались очень легко. И можно было не сомневаться, что это те самые письма! Именно эту корреспонденцию вез погибший почтальон! Они напали на реальный след.

— Вот, это то, что мы искали, — стараясь не демонстрировать волнение, произнес Иван Васильевич, перебирая конверты. — Давай рассказывай, откуда у тебя это? Надеюсь, что ты не будешь нам сочинять, что это твоя переписка. Письма адресованы не тебе, а разным людям. Вот письмо из Касимова от какой-то госпожи Христонасущенской во Владимирскую губернию к господину Евдокимову. А вот письмо из Касимовского уезда от господина Мусатова в Воронеж господину Чурсину. Это что, все твои знакомые?

— Нет, я никого не знаю. Так я и думал, что меня эта находка под монастырь подведет, — расстроился крестьянин. — Вот сгину теперь на каторге зазря, а я ведь ни в чем не виноват. Вот попал, попал как кур в ощип, а ведь не виноват я ни в чем.

Сетования Сергеева выглядели достаточно искренними. Было видно, что мужик на самом деле обескуражен.

«Интересно, с чего он так расстроился? Знал, что поступает не хорошо, заранее боялся и сейчас скорбит, что тогда своих страхов не послушал, или не виноват, и сейчас сетует, что зазря как кур в ощип попал?» — подумал Петр Андреевич и включился в допрос. Сейчас его участие могло быть очень полезным для следствия и, может, для этого незадачливого мужичка.

— Ты погоди пеплом голову посыпать. Давай рассказывай все честно, где ты взял эти конверты. Если ты виноват, тебе это все равно поможет, облегчит твою вину, а если ты не виноват вообще, то твой честный рассказ и нам поможет, и, конечно, поможет тебе. Зазря мы тебя в тюрьму сажать не будем, — фактически Зазнаев и Железманов интуитивно не сговариваясь стали разыгрывать старый следственный прием: игра в доброго и злого следователя.

Сергеев повернулся в сторону молодого человека:

— Я знал, что это добром не кончится.

— Что именно? Откуда у тебя письма?

— Я их нашел. Точнее, их нашла моя жена и принесла их домой.

— Хм, нашел, — недоверчиво хмыкнул Зазнаев. — Как что похищенное обнаружим, так «нашел». Может, ты еще ценные бумаги нашел? И ружье у тебя имеется?

— Ружье у меня имеется, ваше благородие, только я стрелял из него в последний раз очень давно. А письма, я правду вам говорю, жена моя нашла. Домой принесла. Я когда их увидел, то забранился, — клялся крестьянин.

— Давно твоя жена письма принесла? — продолжил играть доброго следователя Петр Андреевич.

— Точно не помню. Недели полторы назад. Я, когда их увидел, ругаться начал, что она домой их притащила.

— Что так?

— Да испугался, как бы чего не вышло.

— Вот оно и вышло. Почему сразу не донес о находке? — спросил Железманов, хотя для него лично ответ был очевиден: крестьянин, перешедший в молоканство, старался не общаться лишний раз с властью.

— Да хотел, но потом забыл как-то. В город надо ехать.

— Вот теперь и поедешь с нами, в участок. Посидишь под замком, подумаешь, может, что и вспомнишь полезное, — вынес вердикт Зазнаев.

— Ваше благородие, а может, не надо в участок? Как я хозяйство оставлю?

— Соседей попроси приглядеть, товарищей твоих по твоей вере. Оставить тебя здесь мы не можем. Может, сейчас еще что найдем.

Обыск продолжался. Из избы перешли в сени, хозяйственные постройки. Искали тщательно, даже сено, заложенное в кормушке для лошади, переворошили. Унтер-офицер не поленился и заглянул собачью будку, существенно разозлив привязанного лохматого пса. Тот принялся громко и натуженно лаять, но на него никто не обращал внимания. Однако больше ничего, указывающего на причастность Сергеева к грабежам на дороге, найдено не было. Ни белых балахонов, ни каракулевых шкурок, ни кошельков потерпевших, ни ценных бумаг, ни брегета с царапиной. Крестьянин и в самом деле жил бедно, несколько худо-бедно добротных вещей, в том числе и платок, которым недавно хвасталась Клавдия, не тянули на тот уровень достатка, который могли обеспечить все похищенные ценности. Единственной добычей, кроме писем, стало охотничье ружье.

— Твое ружье? — спросил крестьянина Анисимов.

— Мое.

— Хорошо стреляешь?

— Да так. Вроде неплохо. Я давно на охоту не ходил.

— Все равно ружье твое мы пока изымем.

— А может, не надо? Не надо меня в тюрьму.

— Если ты хочешь себе помочь, то лучше позови жену и попроси показать то место, где она якобы письма нашла.

— Клавдия, иди сюда! — крикнул крестьянин.

Пришла его супруга, совсем еще молодая женщина, одетая в традиционную бабью крестьянскую одежду: поневу, рубаху, платок.

— Вот, дуреха, из-за тебя меня теперь в тюрьму ведут. Говорил я тебе, чтобы выбросила ты эти письма, — накинулся на нее крестьянин.

— Так мне картинки понравились.

— А где ты их нашла, помнишь?

— Дык здесь за деревней, недалеко.

— Покажи. Если вспомнишь и покажешь, то поможешь своему мужу.

Крестьянка накинула теплый платок, надела тулуп и пошла показывать нужное место. Недалеко от деревни в снегу она указала, где нашла конверты. Место было достаточно глухое, не очень далеко от дороги, но на отшибе. В снегу удалось обнаружить еще пачку конвертов. Была сделана еще одна важная находка: под небольшим кустом лежала почтовая сумка. На ее дне также было несколько конвертов и даже небольшая бандероль. В ней обнаружилась посланная из Касимова господином Шаврудиновым в Тамбовскую губернию своему племяннику табакерка в качестве подарка на именины. Бесспорно, это были следы именно ограбленной почтовой кареты.

— Как ты думаешь, мы напали на след? Вышли на преступника? Сергеев участвовал в грабеже? — спросил Железманов Зазнаева после обнаружения сумки.

— Думаю, что на след мы напали. Не берусь утверждать, что Сергеев налетчик. Конечно, его надо забирать под замок, но денег-то мы у него не нашли. Однако даже если этот крестьянин ни при чем, то каким-то образом эти конверты здесь оказались? Думаю, что преступники где-то рядом. Надо проверять все и вся. Это уже дело техники. Рано или поздно мы их вычислим, — удовлетворенно и немного устало пояснил Иван Васильевич.

Под слезы и причитания родных незадачливому Сергееву пришлось собираться в тюрьму. Всхлипывая, жена начала собрать нехитрую котомку. Когда шли к повозке, печальной процессии на пути опять попался отец Серафим. Увидев, что Сергеева взяли под стражу, служитель культа с пафосом произнес:

— Свершилась справедливость, отрекшийся от веры да будет наказан!

А потом требовательно спросил:

— А что же Жабина вы не ведете? Его вина даже побольше будет. Он этого неразумного с пути истинного сбил. Немедленно и его арестуйте!

Следователи не собирались давать отчет о своих действиях отцу Серафиму и уж тем более обращать внимание на его требование. Оба поняли, что с этим местным ревнителем православной веры стоит просто помалкивать и молча делать свое дело. Однако староста счел нужным внести ясность:

— Так они его не за вероотступничество арестовали, а за участие в разбое. Почтовую карету он ограбил. У него даже письма украденные нашли.

На лице отца Серафима отобразилось что-то типа восторга:

— Ограбление кареты?! Я слышал, что недавно почтовую карету ограбили, убили ямщика и почтового служащего, но не знал, что это он совершил. Как мне это в голову не пришло? Конечно, только этот нечестивец мог такое злодеяние совершить. Я уверен, что и этот смутьян Жабин замешан. Наверняка он все подстроил. Вы их по всей строгости закона накажите. Будут знать, как православную веру нашу подрывать, расшатывать устои нашего государства. Всех их молокан в Сибирь давно пора!

Петру Андреевичу стало неприятно. Он даже не был уверен, что задержанный крестьянин виноват. В этом не был уверен и Зазнаев. Конечно, арест был вполне закономерен и законен. Законодательство тех лет вполне допускало арестовать человека на основании тех улик, которые у следствия на данный момент имелись. Тем более что подозреваемый жил не в Касимове. Однако оба следователя понимали, что пока рано утверждать, что именно Петр Сергеев является разбойником. Еще многое надо было проверить, допросить самого задержанного, проверить, где он был, когда свершались нападения, выявить его связи (тут работа для Анисимова). Потом может быть все что угодно: обнаружатся полные доказательства причастности задержанного к разбоям и дело будет полностью раскрыто. Вот тогда после приговора суда можно будет называть Сергеева преступником. А может быть все и по-другому: никаких новых доказательств его вины не обнаружится, тогда задержанного придется отпускать, а им — следователям — начинать розыск преступников с самого начала. Однако объяснять все это отцу Серафиму было бесполезно, поэтому молодой человек только предложил спутникам:

— Давайте поспешать, хочется засветло в Касимов приехать. Надо чтобы задержанного успели в участке покормить, а то голодным останется до завтра.

На обратной дороге молчали. Разговаривать мешало присутствие Сергеева. В Касимове, естественно, направились в тюрьму устраивать на постой задержанного, дело было к вечеру, и время ужина все же уже прошло. Но Петр Андреевич душно пристал к сотрудникам тюрьмы, и они клятвенно пообещали накормить нового постояльца после прохождения всех формальностей. Потом поехали на Соборную площадь, чтобы обсудить результаты дня.

— Ну, так что? Можно нас всех поздравить с первой удачей? — начал Анисимов.

— Пока рано, — развел руками Петр Андреевич. — Еще не факт, что Сергеев и есть налетчик. А вдруг у него будет алиби на все даты? К тому же, не нашли украденных ценных билетов, деньги. Не выяснили состав преступной группы.

Его небольшого следственного опыта хватило на самый главный и не очень-то приятный для друзей вывод:

— В суд с этим передавать дело нельзя. Присяжные в два счета оправдают Сергеева и будут правы.

— Конечно, будут правы, — согласился Егор Иванович. — Надо работать дальше, но теперь сфера поиска явно сужена: искать надо именно в районе этого села. Не зря же там сумка нашлась.

— Не зря, — кивнул головой Иван Васильевич.

— А вдруг преступники просто ехали мимо и бросили сумку в этом месте? — продолжал сомневаться Петр Андреевич.

— Конечно, нельзя исключать и такой возможности, но место, где мы нашли конверты, далеко от основной дороги. В любом случае, если отработаем жителей Рогатниково, если там никаких следов не найдем, то будем искать в деревнях поблизости. Сейчас будем действовать в нескольких направлениях. Егор Иванович, я попрошу вас собрать максимум информации в селе о задержанном. С кем общался, на что жил, где был в соответствующие даты. И не только это: вообще надо собрать побольше информации и о других жителях села, кто чем живет, есть такие, кто подходит под наши приметы, может, кто регулярно в отлучках бывает.

— Понял, не первый день замужем, сделаем все в лучшем виде.

Зазнаев удовлетворенно кивнул головой, он и сомневался, что опытный сыщик сделает все как надо.

— Мне вот только денежку небольшую надо бы. Я думаю, что в эту деревню мне лучше в каком-нибудь карнавальном виде сходить. Обрядиться, например, коробейником, предлагать всякий товар. Пока торгуешься, многое можно узнать. Вот только как этот товар мне бы прикупить? — выдвинул идею Егор Иванович.

— Так как же вы пойдете под личиной коробейника, если вас уже в деревне видели? — удивился Петр Андреевич.

— Видеть видели, но вряд ли запомнили. Во-первых, видели меня всего несколько человек: отец Серафим, учитель, староста, семья Сергеева, ну еще пара человек. А с остальными жителями я же не общался. Во-вторых, даже те, кто видел меня, что они видели? Мое дорогое пальто? Шапку, которой ни у кого из них там нет, не тот фасон. Поверьте, лица они толком не разглядели. Человека воспринимают не по частям, а целиком, а это и одежда, и манера разговаривать, манера ходить. Я вот картузик надену, в тулупчик завернусь, лапоточки обую, да еще усики приделаю — и меня никто не узнает.

Анисимов встал со своего места, в секунду изменил и тембр голоса, и манеру походки, и весь стиль поведения:

— Красного товара не желаете? Вот, молодушка, смотри ленты, платочки, все как по тебе! — Егор Иванович наклонился к Петру, вертя в руках собственный шарф, словно это был набивной женский платок, и в миг пропал важный и серьезный государственный чиновник, и появился разбитной, живой и даже легкомысленный коробейник, предлагающий всем свой товар.

— Лихо у вас получается, — выдохнул Железманов. — Я бы так не смог, наверное.

— Это опыт, который многого стоит, — отозвался Зазнаев, — дерзайте, Егор Иванович, а на счет средств — не беспокойтесь, я решу этот вопрос.

Следующее его поручение было Петру Андреевичу:

— Тебя попрошу разобраться с изъятым ружьем. Подумай, к кому здесь в Касимове можно обратиться — может, мастер, может, владелец магазина, может, просто бывалый охотник. Ты местных лучше знаешь. Найди, кто нам может сказать, как давно из него стреляли. Сергеев утверждает, что давно не пользовался ружьем. Вот и выясним, врет или нет. Если врет, то тогда и спросим, зачем обманул. А то я сам не охотник, в оружии не очень-то разбираюсь.

— А как же вы тогда обходитесь, когда у вас оружие по делу проходит? — не удержался от вопроса Егор Иванович. Ему, как бывшему военному, плохое знание оружия было непонятно.

— Так дела, по которым оружие огнестрельное фигурирует, редко бывают. Убийства чаще совершаются тем, что под руку подвернется, тяжелым там чем-то: рубель, полено, оглобли. Ну, мне еще приходилось расследовать дела, где убили с помощью холодного оружия, в нескольких случаях это были хозяйственные ножи, еще встречался несколько раз топор, которым дрова рубили. А вот с огнестрельным оружием я всего пару раз сталкивался. Тоже искал специалиста. Понимаете, в нашем деле, конечно, надо стремиться знать как можно больше, но знать абсолютно все невозможно. Вот для этого существуют специалисты, эксперты. Главное, не постесняться признаться себе, что чего-то не знаешь, и начать задавать нужные вопросы. Вот я так понимаю, Петр Андреевич с оружием тоже не очень знаком.

Железманов кивнул головой. Задание ему было понятно, и он тоже, как его старший товарищ, не был подкован в оружейном деле. Это может показаться странным сейчас, что два следователя слабо разбирались в оружии. Но тогда времена на самом деле были другие и разительно отличались от двадцать первого века. С одной стороны, правила приобретения и хранения оружия были намного либеральнее. Многие имели у себя ружья и даже короткоствольное оружие — пистолеты, револьверы. До революции 1905 года пистолет или револьвер можно было купить почти свободно. Революция с ее вооруженными волнениями заставила власть ужесточить правила обращения огнестрельного оружия среди гражданского населения (надо было испрашивать разрешения у самого губернатора), но все равно многие молодые люди могли похвастаться меткой стрельбой, особенно дворянского сословия, чьи отцы и деды традиционно служили в армии.

Однако в криминальной сводке настоящее огнестрельное оружие фигурировало не так часто. Преступления против жизни и здоровья чаще совершались подручными средствами. Самым типичным преступлением против жизни оставалось чисто русское убийство, то есть убийство, совершенное по пьяному дело, когда с пьяных глаз бьют чем попало по чему попало, а утром искренне удивляются, как труп образовался. Орудиями преступления тут выступали самые обычные бытовые предметы — поленья, рубели, оглобли. С другой стороны, и должность следователя была службой гражданской. Следователей не вооружали, огневой подготовкой с ними не занимались. Учились они в гражданских университетах, где военной подготовки не было совсем, и даже не изучали такой предмет, как криминалистику. Впервые этот курс был введен в учебный план Училища правоведения только в 1914 году. Поэтому и получилось, что два следователя слабо разбирались в оружии.

Зазнаев огласил свой участок работы:

— А я беру на себя Сергеева. Подробно расспрошу его о том о сем.

На следующее утро Петр Андреевич взял ружье и пошел к владельцу ружейного магазина. Он не раз проходил мимо заботливо оформленной витрины, где было выставлено все необходимое для охоты, но вовнутрь ни разу не заходил. Сам молодой человек охотой не увлекался. Когда был студентом, среди его друзей были поклонники охоты. Они его не раз приглашали с собой в лес и даже одалживали ружьишко. Петр не раз принимал приглашение, но почувствовать вкус к охоте так и не смог. Друзья его учили стрелять. И надо сказать, что по мишеням в виде тыквы у него попадать получалось. А вот с охоты он стабильно возвращался без добычи. Мешало все. И движущий характер цели. Одно дело метиться в неподвижную тыкву, другое — в шустрого зайца. И элементарная жалость к живому. Плюс развитое эстетическое чувство, умение наслаждаться красотами природы мешали сосредоточиться на цели. Словом, Железманов был создан не для охоты. И поэтому сейчас, когда средства уже позволяли приобрести ружье и касимовские леса были богаты на добычу, Петр Андреевич так и не понял вкуса этого способа проведения досуга.

Войдя в магазин, он поздоровался с хозяином:

— День добрый. Я следователь. Меня зовут Петр Андреевич Железманов. Мне нужна консультация вот по этому ружью. Я надеюсь, если вы торгуете охотничьими ружьями, то в них хорошо разбираетесь и сможете меня проконсультировать.

— А что вас конкретно интересует? Марка оружия, его стоимость, место и год выпуска?

— Это тоже неплохо бы, но в первую очередь меня интересует состояние ружья. Понимаете, мы расследуем дело, где человек был убит из охотничьего ружья. Мы вышли на одного подозреваемого, и у него обнаружилось это ружье, но владелец утверждает, что давно не стрелял из него. Вот мне хотелось бы узнать, насколько он говорит правду. Если из оружия давно не стреляли, то значит, ружье не может использоваться как улика против этого человека. А если стреляли и стреляли недавно, то он врет, и мы можем этот факт использовать как доказательство его вины. Хоть косвенное, но доказательство.

— Понятно, давайте вашу улику, это определить не трудно, я ведь не только ружьями и порохом торгую, я сам страстный охотник, поэтому про охотничьи ружья, наверное, знаю все. Сами охотой, поди, не увлекаетесь? — хозяин магазина крепкий, но уже полностью поседевший мужчина, взял в руки ружье любовно, словно это была уникальная древняя скрипка.

— Да нет.

— Напрасно, молодой человек, напрасно. Вы не представляете, как вкусна дичь, которую вы же сами и подстрелили.

— Нет, я природу иначе люблю. Я на этюды ходить люблю. А стрелять по зверю у меня не получается. Вы мне лучше расскажите, о чем я вас просил.

— Ну, раз обещал, то все скажу, все вы, молодые, торопитесь, а порой не скорость нужна, а размеренность, — мужчина покрутил ружье, внимательно разглядел приклад, где стояла какая-та фабричная пометка, затем переломил ружье посмотрел во внутрь ствола, провел пальцем внутри, а затем спросил:

— Когда произошло убийство, которое вы расследуете?

— Полторы недели назад, — ответил Железманов.

— Тогда должен вас огорчить, вы на ложном пути. Из этого ружья действительно стреляли давно, и при этом оружие так и не было вычищено. Хозяин не очень у него заботливый. Если захочет пойти на охоту, то ему надо его как следует подготовить. Что еще вам сказать? Так это обычное ружье, изготовлено в Ижевске на фабрике Петрова. Вот есть соответствующий знак. Это один из самых известных частных производителей охотничьих ружей, но это не индивидуальный заказ, а массовое производство и потому ружье относительно недорогое.

Расстроенный Петр Андреевич, оформив показания продавца, пошел обратно на работу. В своем кабинете он застал Зазнаева, который допрашивал Петра Сергеева. Железманов присел в уголке, намереваясь послушать разговор, который, к слову, шел нелегко. Задержанный относился к следователю настороженно, хотя при каждом удобном случае пытался проповедовать свою веру:

— Вот, ваше благородие, у тебя иконы в кабинете висят. Зачем?

— Как зачем? — удивился Зазнаев. — Это изображение Спасителя и святой Татьяны (кабинет был Железманова, а у него к святой Татьяне было особое отношение: она считалась покровительницей Московского университета — альма-матер молодого следователя).

— И зачем они тебе?

Зазнаев несколько замешкался. Он был не настроен и не готов к богословским дискуссиям. Как и для большинства людей, для него атрибутика православного культа составляла привычную часть повседневной жизни. Увидев это небольшое замешательство, задержанный обрадовался:

— Ты думаешь, что это и есть Спаситель? Ты ждешь защиты от них? Да как они могут тебя защитить, если это всего лишь доски. Какой-то мужик берет доску, рисует картинку, и что? Она становится защитницей? Чем этот мужик лучше нас с тобой? Спаситель он один, на небе!

— Знаешь, почему ты здесь? — Зазнаев решил пресечь попытку устроить богословский спор. — Твои религиозные взгляды и твое отношение к иконам меня не интересуют. Я ищу тех, кто ограбил почтовую карету. И говорить мы с тобой будем об этом.

— Я что со мной про это говорить? Я ничего не знаю. Никакой кареты я не грабил. И нечего мне с тобой говорить, вот ты лучше скажи, барин, ты давно Евангелие читал?

— Слушай, ты, кажется, совсем ничего не понимаешь. Твои религиозные взгляды мне безразличны. А вот по делу об ограблении почтовой кареты ты имеешь вполне реальную перспективу отправиться по Владимирке в Сибирь на долгие годы.

— Так за что же в Сибирь меня? Я ничего плохого не делал.

— Делал, не делал, а вот письма из разграбленной кареты у тебя в сундуке нашли.

— Так жинка моя нашла. Она баба-дура, какой с нее спрос.

— А вот, может, ты и врешь все. И не жинка твоя эти письма нашла, а ты их из кареты ограбленной взял, и почтового служащего ты из своего ружья убил.

— Да не убивал я никого.

— А я вот думаю, что убивал, конверты у тебя же нашли, а про жинку ты врешь, — Иван Васильевич говорил монотонным голосом, стараясь изобразить полное равнодушие к судьбе крестьянина. Сейчас он умышленно пытался напугать допрашиваемого и напугать сильно. Делал он это не из-за вредности, жестокости, а из-за профессионального расчета. Недалекий и слишком увлеченный теологическими вопросами крестьянин не понимал серьезности своего положения, а поэтому с ним было тяжело работать по расследуемому делу. Следователю нужно было выяснить у допрашиваемого целый ряд обстоятельств, которые должны были вывести на нужный след: от точной даты обнаружения разграбленной корреспонденции до подробностей жизни односельчан. А это было очень трудно сделать, потому что допрашиваемый все время отвлекался. Зазнаев надеялся, что, перепугавшись за собственную судьбу, Сергеев, наконец, прекратит попытки завербовать его в молоканство и начнет спасать себя, обстоятельно и искренне отвечая на вопросы следователя. Расчет оправдался, перелом наконец произошел:

— Да не грабил я! Чем тебе это доказать, барин?

— Не отвлекаться на посторонние темы и четко отвечать на мои вопросы, — несколько жестко ответил следователь.

— Я готов, господин следователь, спрашивайте.

— Вопрос первый, когда твоя жена нашла конверты?

— Я точно не помню, примерно десять дней назад.

— Вопрос второй, где ты был в следующие даты, — Зазнаев стал перечислять даты ограблений, имевших место быть в Касимовском уезде и в соседнем.

Крестьянин ответил, практически не задумываясь:

— Как где? Дома, где же мне еще быть?

— Точно дома? Может, ты забыл? Может, уезжал когда-то на день или два? Там в город? К знакомым или родным в другую деревню? Подумай как следует.

Сергеев морщит лоб, думает, но потом опять настаивает на своем:

— Нет, я точно помню, что никуда в эти дни не уезжал. Я вообще никуда из деревни уже почти больше месяца не выезжал.

— Кто может подтвердить, что в эти даты был дома?

— Так домашние мои: жинка, отец, сестра моя. А также братья мои по вере. Антона Жабина спросите, мы с ним каждый день почти общаемся.

— Так они скажут все, что хочешь, чтобы тебя выгородить. А с остальными своими односельцами ты общался? Кто-то еще может подтвердить, что ты никуда не уезжал? — следователь не очень доверял показаниям домашних подозреваемых.

— Да меня, почитай, все видели.

— Ты конкретно кого-то назвать можешь?

Допрашиваемый напрягает память и неожиданно выясняется, что его наиглавнейший враг сейчас выступает в качестве спасителя: в день ограбления в соседнем уезде в дом Сергеева приходил отец Серафим с очередными наставлениями. Это было алиби. Доехать до места грабежа в соседнем уезде он вряд ли бы успел.

— А мы ведь спросим об этом отца Серафима, обязательно спросим, уточним, насколько правду ты говоришь.

— Спрашивайте, я правду говорю.

Настало очередь задать еще один вопрос.

— Я с тобой хотел поговорить о том ружье, которое мы у тебя изъяли, давно оно у тебя? — спросил Иван Васильевич крестьянина.

— Два года четыре уже.

— На охоту часто ходишь?

— Бывает.

— А когда, ты говоришь, последний раз был?

— Так в конце лета на утку ходил.

— Много птиц подбил?

— Да пару селезней всего.

— А что так? Стреляешь не очень?

— Как когда.

Ружье, изъятое во время обыска, должно было выступить в роли улики или, наоборот, отметено как доказательство. Зазнаев посмотрел на Железманова. Петр Андреевич молча протянул протокол показаний продавца, который выступил в качестве эксперта.

Зазнаев внимательно прочитал написанное и отложил лист в сторону. Легкая тень разочарования мелькнула у него на лице.

— За ружьем надо лучше следить, тогда, может быть, стрелять будешь лучше. Вот эксперт пишет, что ружье плохо чистишь и смазано оно у тебя плохо, — только и мог он сказать задержанному. Еще одна улика рушилась. Но оставался еще один момент. Староста говорил, что этот новообращенный молоканин стал жить лучше, его жена недавно похвалялась обновкой. Это также надо было проверить.

— А как ты живешь? Не бедствуешь? — приступил к следующему этапу допроса следователь.

— Плохо живу, ваше благородие. Еле концы с концами свожу. Недоимки у меня. Вот недавно даже меня на сельском сходе выпороть хотели за недоимки.

— А мне староста ваш другое говорил, что ты лучше жить стал, что твоя жена недавно новым платком похвалялась. Красивый платок?

— Красивый, ивановского ситца, набивной, — вопрос был задан так, что трудно уклониться от ответа.

— Так откуда у тебя денежка завелась? То недоимки, чуть не выпороли за них, а жинке платки покупаешь?

— Так мне братья по вере помогли.

— Молокане, что ли?

— Они. Они деньги дали и корову обещали подарить.

— Мы и это проверим, а ты пока в камере посидишь, — завершил допрос Зазнаев и позвал рядового полиции.

— Да… Похоже мы опять на ложном пути. Почти никаких зацепок. Из ружья давно не стреляли, и даже вроде алиби есть на один эпизод.

— А может, он врет внаглую: нет у него алиби, как и не было помощи братьев-молокан, а ружьем пользовался другой преступник, — предположил Железманов.

— В принципе, может. Надо будет вызвать этого отца Серафима, и с молоканами поговорить. Конечно, мы пока этого Сергеева отпускать не будем. С ним еще можно о многом поговорить, о его односельцах например, — кивнул головой Иван Васильевич.

Опять рабочий день заканчивался, собрались идти домой. Однако тут неожиданно судьба отсыпала небольшую компенсацию за сегодняшнее разочарование: на пороге кабинета возник Федор Кокунин.

— Что, Кокунин, пришли сообщить что-то новое по делу? — устало вздохнул Петр Андреевич. Он бы не удивился, если бы в эту минуту обвиняемый в трех мошенничествах сразу отказался от сделанного признания.

— Нет, я просто хотел бы компенсировать оставшуюся сумму этому жи… Простите, господину Каплану. Я обещал заплатить ему. Вот, я готов.

— То есть вы готовы выплатить оставшиеся деньги потерпевшему?

— Да, ваше благородие, я вот готов выплатить всю оставшуюся сумму.

Железманов с интересом посмотрел на молодого человека. Тот стоял на пороге кабинета и смущенно улыбался, в эту минуту было даже трудно поверить, что этот молодой рыжеватый обаятельный парень обвиняется в тройном ловком мошенничестве. Впрочем, следователь не обольщался. Улыбка и смущение — профессиональное оружие мошенника, ему положено улыбаться и выглядеть привлекательно. И его желание компенсировать вред продиктовано не раскаянием, а желанием отделаться от двух пунктов обвинения. Тогда, представ перед судом по более тяжкому обвинению, можно изобразить из себя жертву следственной ошибки. Это вряд ли было бы возможно, если подсудимый будет обвиняться по трем эпизодам. Однако для потерпевшего это реальная возможность получить свои деньги обратно. Поэтому Петр Андреевич перешел к конкретным шагам:

— Если в понедельник утром я приглашу потерпевшего в этот кабинет, то вы принесете всю оставшуюся сумму?

— Да, конечно, все же нехорошо я поступил, меня раскаяние гложет, — молодой человек с наивной улыбкой переминался с ноги на ногу.

— Значит, в понедельник в одиннадцать ноль-ноль я жду вас здесь в кабинете, а потерпевшего я сам приглашу, — отрубил Петр Андреевич.

После этого пошли домой уже не совсем в кислом настроении. По дороге Железманов рассказал Ивану Васильевичу о проделках Кокунина.

— Да, занятный товарищ, — покачал головой тот. — Даже талантливый, жаль, ум, талант и фантазия не в то русло идут. Думаю, что ему еще не раз предстоит с нашим братом беседовать и по этапу шагать. Мне тоже такие деятели несколько раз попадались. Вот допрашиваешь его и понимаешь, что умом природа наградила немалым, но вот не в то русло пошло.

Когда вошли в дом, то с порога уже были слышны крики Прасковьи:

— Бездельник, разбойник! Что глаза вытаращил свои бесстыжие?!

— Никак у твоей прислуги конфликт с Тимофеем? — предположил Зазнаев.

— Да, они любят поиграть на нервах друг друга, — кивнул головой Петр Андреевич.

Предположение Ивана Васильевича оказались безошибочным, картина перед друзьями предстала весьма забавная: посреди комнаты перед шкафом стояла Прасковья. Вид у нее был грозный, в руках она угрожающе держала веник, а взгляд был направлен к потолку. Там, на шкафу, свесив рыжий хвост, сидел Тимофей. В отличие от прислуги его вид был воплощением спокойствия. Слегка покачивая свесившимся хвостом, он беспристрастно смотрел на окружающий мир, только слегка шевеля ушками.

— Прасковья, что шумишь? — спросил женщину Петр Андреевич.

— Этот шалопай стащил у меня кусок колбасы.

— Да? Как это ему удалось? При твоей-то бдительности?

— Я полезла в печку достать горшок со щами, а он в это время подлетел к столу и утащил кусок колбасы. Я попыталась его догнать, а он — прыг и засел на шкафу.

— Так он не все упер, а только ломтик?

— Так он разве для него был куплен?

— Ладно, последний он, что ли, этот ломтик колбасы. Лучше накрывай на стол и нас корми, — успокоил Железманов прислугу.

Прасковья вышла из комнаты. Петр Андреевич сел на диван и посмотрел на шкаф:

— Рыжий, опять разбойничаешь?

Фраза звучала несколько укоризненно, но было видно, что Железманов скорее развеселился, чем рассердился. Он любил своего зверя, баловал его. Впрочем, ответа со шкафа не последовало. Рыжая морда отвернулась к стене. Весь вид зверя говорил: «Подумаешь, маленький кусочек колбаски, и столько шума. Жадность — худшая черта двуногих».

— Это у него охотничий инстинкт играет. Мышковать в снегу, наверное, труднее, а стащить съестное с кухни — самое то, и поохотился, и лапки в снегу не застудил, — рассмеялся Зазнаев.

— Ладно, разбойник, давай спускайся, будем обедать, — предложил коту Петр Андреевич и даже хлопнул рукой по дивану, предлагая своему пушистому другу спуститься с небес на землю. Кот посмотрел вниз, оценил ситуацию и легко спрыгнул вначале на спинку дивана, а затем и на сам диван, где удостоился внимания Ивана Васильевича, который с удовольствием стал поглаживать рыжую спинку. Поглаживая Тимофея, Зазнаев выступил с необычным предложением:

— Слушай, сегодня пятница. Завтра суббота. Выходной. Нельзя только думать о работе. Надо отдохнуть. Тогда и голова будет лучше работать.

— Мысль богатая. Какие будут предложения? Только у нас ни театра, ни кинематографа. Выбор ограниченный.

— Но все же он есть? Может, есть какие-то варианты отдыха на природе? Погода отменная. Легкий морозец и солнце. Можно отдохнуть с пользой для тела и души. Что может быть у вас здесь из зимних развлечениий?

— У нас в городском парке заливают каток, можно сходить покататься. Как идея?

— А ты умеешь? Я в смысле, кататься на коньках умеешь?

— Умею, и коньки у меня есть.

— Коньки — это интересно. Мы в училище тоже иногда катались. Интересно, я еще сумею устоять на льду или сразу растянусь на радость местным мальчишкам?

— Вот завтра и узнаем, — радостно хлопнул в ладоши Петр и подмигнул Тимофею, который продолжал сохранять поистине спартанское спокойствие.

— Вот только где мне коньки взять?

— Давай я у своего знакомого попрошу. У меня здесь семья одна рядом живет, там подросток живет, тоже часто катается. Думаю, что он не откажет мне.

— Здорово, вспомню юношество, — воскликнул Иван Васильевич. Необычная идея ему начинала нравиться все больше и больше.

— А давай с собой Тимофея возьмем, пусть тоже покатается, — начал шутить Петр. На него напало мальчишечье веселье.

— Хочешь кота на коньки поставить? Тимофей, как тебе такая идея? — спросил зверя Иван, наклоняясь к рыжему уху. Ему тоже передалось состояние своего друга. А вот кот остался равнодушным. На странное предложение двуного он даже ухом не повел. «Идите куда ходите, я вам что, нянька, что ли. Вечно у этих двуногих мысли какие-то странные», — говорило выражение рыжей морды.

На следующее утро друзья позволили себе выспаться и не подниматься как обычно. Когда молодые люди приоткрыли глаза, то декабрьское солнце смело заглядывало в окно, полностью заявляя права на наступивший день. «Грешно лежать в постели в такой день. Я сегодня свечу в полную мощь как могу в это время года, призываю всех на свежий воздух из душных комнат», — говорили солнечные лучи. Железманов и Зазнаев вспомнили вчерашнюю идею покататься на коньках:

— Природа нам благоприятствует. Для коньков в самый раз. Давай завтракать и на улицу, — призвал друга Петр Алексеевич.

Иван Васильевич согласился. Завтрак прошел в приподнятом настроении. Пирожки, молоко, гречневая каша — все было оценено по достоинству.

— Тимофей, ты точно не хочешь с нами? — опять начал шутить Петр.

Кот не ответил. «Поесть лучше дай», — говорило выражение его зеленых глаз. Впрочем, хозяин не забыл о гастрономических интересах своего друга. Встал и налил в миску молока. Зверь с удовольствием склонился над ней. А молодые люди поспешили в городской парк.

Катание на коньках — достаточно распространенное удовольствие среди представителей различных социальных слоев начале двадцатого века. Во многих городах зимой заливали катки, на которых катались мужчины, женщины, дети. Специальной спортивной одежды не было. Катались в обычных пальто, тулупах.

Петр Андреевич был частым гостем на городском катке. У него неплохо получалось кататься. А вот Иван Васильевич основательно забыл навыки скольжения по льду. Хорошо, что на помощь пришли два местных гимназиста. Увидев завсегдатая катка с товарищем, который только и делал, что пристраивался растянуться на сверкающем льду, мальчики подъехали ближе:

— Здравствуйте, Петр Андреевич.

— День добрый, молодые люди, — ответил Железманов.

— Бонжур, юноши, — кивнул головой Зазнаев и даже попытался отвесить небольшой поклон. Однако для него это чуть не кончилось падением.

— Извините, я порядочно забыл, как это делается. Давно не катался, — смутился он.

— Ничего, хотите, мы вам поможем?

Гимназисты взяли Зазнаева за руки и стали ему показывать, как правильно держать корпус и делать движения ногами. Тот оказался неплохим учеником, или просто его мозг быстро вспоминал нужные навыки. Несколько раз троица с шумом падала на лед, затем все, смеясь, поднимались на ноги, опять падали. Мальчишки получали от происходящего огромное удовольствие: неожиданно оказаться в роле наставника над человеком намного себя старше — эта пикантность ситуации не могла не веселить их. Они визжали, дрыгали в воздухе при падении руками, ногами. Словом, время на катке прошло весело.

Друзья вернулись домой румяные, довольные, веселые и очень голодные. По квартире витал соблазнительный запах жареной рыбы: Прасковья купила утром пару фунтов речных окуньков и теперь жарила их к обеду. На диване друзья застали умывающегося Тимофея. Морда у кота была более чем довольная. Он возил лапкой по мордочке с таким видом, словно хотел всему миру продемонстрировать, что он получил неслыханное удовольствие.

— Что, рыжий, такой довольный? — с интересом обратился к нему Иван Васильевич. — Опять что-то удачно стащил? Или поймал кого?

— Не, это, скорее всего, ему Прасковья дала рыбьих потрохов. Вот он и такой счастливый, — предположил Петр Андреевич.

— Прасковья дала потрохов? — удивился Зазнаев. — Это после того как они вчера поругались? Что-то я не замечал, что она очень отходчива. Вчера так шумела!

— Да просто эти потроха больше некуда девать. Из них ничего не приготовишь. Из голов, может, заливное будет, а кишки только коту понравятся.

Окуньки удались на славу. А если еще вспомнить, что подавала Прасковья их с жареной картошкой и солеными грибами, а на первое были наваристые щи, то друзья получили настоящее гастрономическое наслаждение. После вкусной еды потянуло на прекрасное. Зазнаев запел романс из репертуара Вари Паниной:

Воскресенье посвятили простой прогулке по городу, погуляли по набережной. Ока уж давно встала, замершая пристань выглядела сиротливо, но зимнее солнце старалось как могло: веселые искорки блестели на замершем льду, играло в голых ветвях деревьях. По другую руку шли дома местных крупных купцов и предпринимателей: Кастровых, Барковых, Качковых. Многие из них были построены не только с размахом, но и со вкусом, радуя глаз своей архитектурой. Особенно выделялся дом Кастровых — из красного кирпича с белыми колонами.

— Тихо здесь, — произнес Иван Васильевич.

— Это только сейчас, когда навигации нет. А вот летом здесь достаточно интенсивная жизнь. Пароходы приходят отовсюду: из Нижнего Новгорода, Рязани, Астрахани, Самары. Грузятся, разгружаются. Даже ночью гвалт не стихает. Я люблю здесь гулять в любое время года: мне это место Тверь напоминает. Хоть Ока чуть и поуже Волги, но все атмосфера такая же.

— Скучаешь по дому?

— Скучаю, но нельзя всю жизнь просидеть у матушки в гостиной. А здесь мне нравится. Я, когда первый раз сюда ехал, думал, в такую глушь попаду. А приехал по воде, увидел с Оки панораму города, церкви, эти особняки на набережной, построенные с претензией на шик, то сразу понял — этот город станет для меня родным. Ты лучше мне скажи, что теперь по делу делать будем? Что-то не очень с доказательствами вины этого Сергеева получается.

— Согласен — не очень. Но у меня чутье неплохое. И оно мне подсказывает, что мы все же на верном пути. След идет в эту деревню. Я думаю, что, скорее всего, Сергеев ни при чем, но наверняка концы в этой деревне спрятаны. Будем работать в этом направлении. С одной стороны, я очень надеюсь на Анисимова, его талант. Найдет он что-то в этой деревне. Я завтра опять буду с Сергеевым беседовать.

— Думаешь, что он что-то утаил?

— Даже если не утаил, есть о чем поговорить. О его односельцах, кто чем живет, кто в город ездит. Я еще не успел эту тему затронуть.

— А мне ты что-то собираешься поручить?

— Надо допросить отца Серафима. Во-первых, надо проверить алиби Сергеева, во-вторых, также поговорить обо всех жителях сразу.

Погода тем временем стала меняться. Неожиданно в небе стали кружиться небольшие снежинки. Первоначально казалось, что они появились из ниоткуда, солнце еще продолжало радовать своим мягким светом. Однако, приглядевшись, можно было заметить, что на небе появилась небольшая дымка, легкие облачка, из которых и пошли осадки.

— Снег пошел, — заметил Зазнаев.

— Да, наверное, потеплеет, — откликнулся Петр. — Домой пора, обедать хочется. Долго уже гуляем, Прасковья бурчать будет, что обед стынет.

— Пошли, — согласился Иван и, посмотрев на небо, изрек: — Немного потеплеть не мешает, но только чтобы не развезло, оттепель ни к чему.

Приятели пошли вверх по Троицкой улице на Малую Мещанскую к себе домой, где ждал обед и ворчливая Прасковья. Когда подходили к дому, небо уже затянулось тучами и снег шел крупными и мягкими хлопьями. Тимофей друзей не дождался. Он спал, уютно растянувшись на спинке дивана. Хвост и одна лапа свешивались вниз, а на морде застыло выражение блаженства и полного пренебрежения к окружающему миру: «Если меня хозяин не кормит, не обращает на меня внимания, то я и без него обойдусь. Лучше меня мышей в этом доме никто не ловит, а сон всегда бывает лучшим другом».

— Смотри, как твой зверь вытянулся, видимо, действительно потепление идет, — обронил Иван Васильевич.

— Да, скорее всего. Он морозы и оттепель точно чувствует. Шел бы холод, сейчас свернулся бы в клубок и занял позицию поближе к печке, — согласился Железманов и погладил рыжую спинку. Кот отреагировал вяло, только слегка дернул головой и чуть повел ухом, а глаза даже открывать не стал. Зачем? Двуногий у него вышколенный, лишнего себе не позволит, не обидит.

На следующее утро наступил новый рабочий день, и надо было возвращаться к шайке белых саванов и тайне почтовой кареты. Друзья договорились, что Зазнаев, прежде чем допрашивать Сергеева, пошлет рядового полиции в Рогатниково за отцом Серафимом. Железманов во второй половине дня его допросит, а первую половину Петр Андреевич решил посвятить своей обычной рутинной работе, в том числе официальному оформлению примирения Каплана и Кокунина. Последнему было назначено явиться к одиннадцати утра. К этому же времени надо было пригласить и самого потерпевшего. Поэтому Железманов после завтрака пошел не прямиком в свой кабинет, а в мастерскую Каплана.

В портновской мастерской следователь получил возможность лицезреть забавную сценку. Портного Железманов застал за выполнением своих профессиональных обязанностей: в мастерской была клиентка, и задача перед Капланом намечалась не простая. Клиентка, уже не молодая, полная дама невысокого роста, явно была обделена чувством вкуса и меры. Ей хотелось выглядеть молодой и стройной, но она явно не понимала, что одного желания мало. Дама пришла заказать выходное платье, и ее взгляд упал на пеструю ткань с крупными цветами (Каплан при мастерской торговал тканями, предлагая неплохой выбор). Ткань, конечно, была хороша, но сама по себе, без данной заказчицы. Крупный и контрастный рисунок подчеркивал все то, что было бы лучше скрыть: лишний вес, маленький рост.

— Вот в этом платье я буду такой юной и воздушной, — жеманно говорила она, теребя край отреза. Даже не искушенный в женских нарядах Железманов понимал, что выбор был сделан неудачно. Понимал все это и Каплан. Естественно, прямым текстом объяснить даме ее заблуждение — значит просто потерять клиентку. Однако не случайно Каплан слыл умелым мастером. Его умение подразумевало не только виртуозно кроить, тонко подбирать фурнитуру, умело подгонять платье под фигуру, но и убеждать клиенток выбрать именно тот фасон, а также ткань, которые наилучшим образом подчеркнут то, что следует подчеркнуть, а то, что нужно скрыть, — скроет. И в данной ситуации одесский мастер не растерялся.

— Но, шо вы право, мадам, вы выбрали такой кричащий колорчик, от такой расцветки ваши глазки совсем потеряют свое очарование. На такую цветочную поляну сбегутся поглазеть все мещанские девицы, — добавил почти шепотом, — для них и держу.

Дама продолжала в недоумении теребить край ткани. Перспектива оказаться в ряду с мещанскими девицами заказчице не понравилась. Поэтому она нерешительно протянула:

— Вы уверены, что эта ткань мне не подойдет? И я буду в нем выглядеть как мещанская девица?

— Не делайте мне смешно, мадам. Разве такая достойная дама, как вы, может облачиться в это цветочное безобразие? — Каплан говорил с таким воодушевлением, что не поверить ему было просто невозможно.

— А что же мне тогда делать? Мне так хочется новое выходное платье, мне совершенно нечего носить, — дама жеманно прижала руки к груди и закатила глаза к потолку, было видно, что ее гардероб и так разрывается от неношеных вещей, но для портного это было то, что нужно.

— Конечно, мадам, я таки вас понимаю, новое платье для женщины — это также необходимо, как морская вода для бычков. Вот, мадам, специально для вас ткань из Парижа, вы будете настолько неотразимы в нем, что даже парижские модницы так от зависти закачают головой, что сквозняк пойдет по всей Европе.

С этими словами Каплан вытащил рулон ткани. Расцветка этого отреза была не такая пестрая, но, бесспорно, намного лучше подходила к фигуре заказчика. Конечно, ткань была не из Парижа, она была даже дешевле той, что так пленила заказчицу ранее, но именно она подходила ей лучше всего.

— Вот, пожалуйста, обратите внимание, как играет ткань на свету, на эти элегантные полоски. Вы будете просто неотразимы. А еще для украшения мы поставим пуговички, — Каплан легким движением вытащил из-под прилавка несколько картонок с нашитыми на них пуговками.

— Вот старшеньких мы поставим на лиф, — портной положил на ткань картонку с пуговицами покрупнее. — А младшеньких — на рукава, — рядом легла картонка с пуговичками помельче.

Дама растерянно теребила край уже этого отреза. А мастер продолжал наступление.

— У меня есть еще очень красивая и изящная тесьма, как раз по цвету подходит, мне привезли из Лондона, — слова были сопровождены демонстрацией мотка тесьмы. — Если вы хотите, могу дать вам это удовольствие.

Заказчица покрутила в руках тесьму, которая, кстати, тоже была отечественного производства. Однако, что поделаешь, клиент очень падок на все заграничное. А где на самом деле был произведен товар, он все равно не проверит. Вот и прибегали не только Каплан, но и многие другие мастера к невинной лжи о всевозможных торговых связях по всему свету. Главное, чтобы клиент доволен был. Если он хочет обмануться, что ж, обмануть не трудно, как говорится, любой каприз за ваши деньги. Возможно, аргумент о заграничном происхождении тесьмы стал решающим, и через пару минут клиентка уже мечтательно прикидывала к лицу лиловый отрез.

— Мадам, вы просто неотразимы, — восхищался портной. — Мне жаль тех, кто умрет сегодня: они не увидят вас в этом платье.

Сложная задача была решена, через некоторое время заказчица покидала мастерскую довольная и счастливая. Скоро у нее будет новое платье, и весь местный свет просто упадет от зависти.

«Ловкий мастер, но он явно на своем месте, за пятнадцать минут сделал даму счастливой», — подумалось Петру Андреевичу. Он слегка кашлянул, чтобы портной обратил внимание. Каплан повернул голову в сторону визитера:

— Здрасте вам, господин следователь, где у нас случилось?

— Да так, пара незаметных пустяков, господин Кокунин, от действий которого вы имели несчастье пострадать, вызвался сегодня полностью компенсировать вам нанесенный ущерб. Поэтому я приглашаю вас к себе в кабинет к одиннадцати часам, чтобы полностью оформить примирение сторон.

Каплан радостно кивнул головой и обещал прийти в назначенное время. В назначенное время он перешагнул порог кабинета.

А вот господин Кокунин оказался не совсем точным, его пришлось ждать двадцать минут. Эти минуты неожиданно были захвачены ностальгической волной.

— Господин следователь, а вы таки тоже из Одессы?

Петр Андреевич сразу понял, откуда возник такой вопрос: разговаривая с бывшим одесским портным, слыша его реплики с традиционными одесскими фразами, он не мог удержаться от аналогичных фраз, которые он знал не понаслышке.

Дело в том, что в детстве мальчик неоднократно проводил лето в Одессе. После смерти отца у семьи средства были ограничены, и снимать летом дачу на всех (мать, трое детей, кухарка) было накладно. Поэтому несколько лет подряд лето дети проводили врозь. Девочек брали с собой на дачу знакомые, у которых были дочки примерно такого же возраста. Пете повезло особо. Его тоже брали с собой знакомые, но не дачу под Тверью, а в далекий южный город Одессу. В одном классе в гимназии с Петей учился мальчик Миша Берштейн. Его родители были успешными дельцами, они могли позволить себе обучать ребенка в лучшей частной гимназии Твери.

Сам Миша обладал весьма неплохими способностями. Он быстро схватывал все новое. Но с учебой у него иногда возникали серьезные проблемы, не потому что был глуп, а по лени и не очень хорошей организованности. С Петром его объединяла страсть к юношеской приключенческой литературе. Оба с удовольствием читали Фенимора Купера, Дефо, Сервантеса и других авторов. Однако если Петр вначале делал уроки и только потом брал желаемый томик, то Миша наоборот. Он давал себе слово, что только чуть-чуть почитает, брал книгу и забывал обо всем на свете. Уроки оставались невыученными, и на следующий день расстроенный Миша приходил из гимназии с двойкой. Поэтому мама Миши очень радовалась, когда Петя и Миша делали уроки вместе: Петя уговаривал Мишу вначале сделать геометрию, выучить географию и неправильные французские глаголы, а потом погружаться в мир приключений.

У семьи Берштейн в Одессе были родственники (они же партнеры по бизнесу). Поэтому Миша с родителями каждое лето проводил в этом изумительном городе. Чтобы дружба мальчиков не рушилась, мама Миши стала брать с собой летом в Одессу не только сына, но и его гимназического товарища. С Петей на отдыхе находилось место не только купанию, чтению книг, но и повторению тех же неправильных глаголов, и Миша не очень много забывал за лето.

Одесса покорила мальчика обилием солнца, фруктов, свободой (мама Миши практически не контролировала, сколько и когда дети купаются). Особенно запомнился Пете первый визит в Одессу. То лето в средней полосе было неудачным: серое небо, постоянные дожди, холод — ни покупаться, ни позагорать. На вокзале пассажиров провожали хмурые низкие тучи, готовые вот-вот в очередной раз разрыдаться. Долгая дорога утомила путешественников. На перрон одесского вокзала спустились два бледных усталых мальчика. И тут мир словно перевернулся перед ними: вместе привычного серого небо, бледных тверчан, кутающихся в совсем не летние одежды, они увидели солнце, загорелых людей, летние шляпки и солнечные зонтики. Пахло морем, фруктами. Казалось, в воздухе витает сам запах счастья. В семье родственников одноклассника Миши его встретили радушно. Семья занимала квартиру в доме Щербакова на улице Нежинской. Мальчикам отвели небольшую комнату, которая выходила во двор. Петя часто высовывался в окно, чтобы получше разглядеть необычные скульптуры в нишах дома: врач, гимназист.

Жизнь во дворе начиналась с раннего утра.

— Бублики, одесские бублики, — еще сквозь сон слышал Петя голос уличного торговца, заходившего во все дворы. Затем вступал торговец рыбой:

— Голландская селедка! Голландская селедка! Самая вкусная селедка в мире! — кричал торговец, а Петя на минутку задумывался: «А как в Одессу попала селедка из Голландии? Далеко везти!» Он и не подозревал, что голландская селедка была выловлена в Черном море.

— Ножи точить, ножи точить, — продолжал действо следующий актер этого необычного театра. Время от времени двор посещали и настоящие артисты: акробаты, кукольники, шарманщики. Все дети двора, независимо от социального положения их родителей, сбегались на представление. Пете особенно нравился старый шарманщик и его таинственный инструмент, на котором его владелец мог сыграть все что угодно: от «Боже, царя храни» до самого модного романса.

Полноценными жителями этого одесского двора, как и любого двора в этом городе, были животные. Особенно по-хозяйски чувствовали себя коты. В отличие от тверских котов они редко отличались пушистой шубкой, были короткошерстные худые, с выступающими лопатками и нахальным взглядом, крепко утвердившимся на усатой морде. Днем они чаще спали, растянувшись в тени, раскидав на все четыре стороны света лапы и хвост, а к вечеру, когда спадала жара, вставали, потягивались, широко зевали, показывая миру крепкие клыки и начинали обход своей территории. Им заботливо выставлялась в старых щербатых чашках и мисках вода, кухарки охотно делились рыбьими потрохами, а дети с удовольствием делали хвостатых и усатых участниками своих игр.

Контроль за детьми был минимальный: Мишиной маме было вполне достаточно, чтобы ее сын и его приятель здоровались утром, а вечером желали спокойной ночи. Весь день мальчики были предоставлены сами себе. Им даже не вменялось в обязанность приходить к столу в обед или на ужин. Если дети, пробегав целый день, приходили голодными, когда уже обед состоялся, то кухарка тетя Соня кормила их отдельно. И как кормила! По одесским представлениям Петя был болезненным мальчиком, так как не отличался полнотой. Добрая женщина старалась исправить этот Петин недостаток, усиленно угощая его разнообразными блюдами. Кухарка господ Берштейн знала толк в еде! Про нее нельзя была сказать, что она занимает полкухни только потому, что кухня в квартире господ Берштейн была немаленькая. Кулинарный талант тети Сони был интернационален: она одинаково великолепно готовила украинский борщ с пампушками, вареники, еврейский форшмак, молдавские голубцы и мамалыгу. Петя даже не подозревал, как разнообразно может быть такое простое блюдо, как вареники: вареники с творогом сменялись варениками с вишнями, а им на смену приходили вареники с капустой или картошкой. А насколько многолика была подливка: и сметана, и кисель, при том что сам кисель каждый день был новый (кисель вишневый, кисель грушовый, кисель абрикосовый и так далее), а к вареникам с картошкой полагался пережаренный в масле лучок. А дергуны?! Простая картошка превращалась в руках тети Сони в изумительное блюдо. Дома в Твери кухарка тоже была мастером своего дела, но до тети Сони ей было далеко.

— Шо ты так мало ешь? — укоряла кухарка мальчика и всплескивала руками: — Этот мальчик худой как бычок на мелководье, его любая волна перевернет и унесет в море как щепку, — и на тарелку ложилась очередная порция вареников или еще какой вкуснятины, устоять перед которой даже с набитым желудком было просто невозможно.

Кроме обильной и очень вкусной еды, в Одессе поражал сам город. Красивые здания, тенистые улочки, уютные дворики — все это завораживало. Мальчики побывали и в центре, и на Привозе, и даже самовольно сходили на Молдаванку и на Средние Фонтаны[22]. Петя поднимал голову кверху и любовался акациями, цветущими почти все лето, и бесстыдницами[23], которые зелеными арками нависали над улицами, давая городу так необходимую в летнюю жару тень.

С местными мальчиками не сразу, но контакт был найден: опять выручила приключенческая литература — рассказы про морские странствия были одесским детям близки по духу. Мама Миши была лишена классовых предрассудков, поэтому новый круг друзей Пети включал как детей одесской привилегированной публики, так и низов (рыбаков, грузчиков, ремесленников). Последних («уличных мальчиков») было даже больше. Вместе с уличными мальчишками Петя и Миша играли в прятки, рассказывали друг другу забавные истории и даже несколько раз спускались в знаменитые одесские катакомбы. Там было прохладно, таинственно и страшно одновременно.

Конечно, больше всего времени Петя и Миша проводили у моря. В первое лето не обошлось без неприятностей: непривычные к южному солнцу, мальчики сильно обгорели, и тетя Соня ворча обмазывала покрасневшие плечи детей сметаной. Зато потом с помощью местных мальчиков оба научились прекрасно плавать, ловить рыбу, им даже удалось с детьми местных рыбаков выйти несколько раз в море на лодке с парусом.

Местная рыбалка тоже не могла не удивлять. Что такое даже крупный лещ, выловленный в Волге, по сравнению с настоящей черноморской камбалой? Петя даже не мог представить, что рыба может быть такого размера. Первый поход Пети с новыми друзьями на Привоз был сродни шоку: горы фруктов, овощей. А рыбный ряд! Камбала, скумбрия, бычки, раки. Все, что только мог предложить человеку Нептун — обилие самых разнообразных морских существ, которых можно сварить, зажарить, закоптить. О таком изобилии на тверском рынке даже мечтать не приходилось! Перед прилавком с рыбой мальчик замер с открытым ртом. Он, наверное, долго стоял бы так, если его не окликнула бы какая-то покупательница с большой корзинкой:

— Мальчик, ты долго будешь делать сон стоя?

Вот это-то больше всего поражало мальчика — местная речь. Необычные обороты, которые в Твери он никогда не слышал. Вначале он пытался поправлять своих новых друзей: «Говорить надо „не расскажи за рыбалку“, а „расскажи про рыбалку“», но потом устал и даже сам с интересом стал запоминать и использовать изюминки местного языка. Это стало для него забавной игрой: говорить по-местному. Правда, потом это вызывало недовольство в гимназии учителя словесности. Привыкнув, говорить по-одесски, мальчик не мог перестроиться, когда возвращался летом в Тверь. Учитель ругался на Петю: «Вы говорите как местничковый еврей на Привозе». Поэтому, уже будучи взрослым, Петр Андреевич иногда автоматически переходил с потерпевшим на одесский язык. Об этом он кратко поведал Каплану.

— Вы таки бывали в оперном театре?

— Да, иногда нас водили на спектакль.

— Таки вам понравилось?

— Понравилось, даже очень, но все же море мне запомнилось больше всего и Привоз.

— Таки я скажу за Привоз. Шо такое местный рынок по сравнению с Привозом?! Три ряда овощей и еще чуть-чуть рыбы! Да на Привозе просто покраснели бы за такой мертвый выбор.

Конечно, Каплан слегка преувеличивал, в главный базарный день в Касимове рынок был обилен, товар предлагался разнообразный, сама территория базара была ненамного меньше знаменитого Привоза. Конечно, рыбный ряд несколько отличался по предлагаемому ассортименту и выглядел намного скоромнее, все же Касимов хоть и на реке стоит, но не морской город. Хотя современника и касимовские рыбные ряды уж точно поразили бы. Однако ностальгия есть ностальгия. Там в Одессе осталась душа бедного еврея. Милые воспоминания были прерваны появлением Кокунина.

— Добренького утречка, — произнес он, переступая порог кабинета.

— Заходите, Кокунин, — приказал следователь. — Ждем вас, обязывались быть к одиннадцати утра, а скоро будет уж полдвенадцатого.

— Извиняйте, господин следователь, чуток задержался. Вы уж не серчайте на меня.

— Мне то что. Мое время казенное, все равно я по долгу службы обязан находиться в этом кабинете. А вот у господина Каплан дело стоит, его клиенты ждут, он убытки несет, а вы где-то ходите.

Кокунин сверкнул глазами в сторону еврея. Взгляд был достаточно красноречивым, он ясно показывал, что вот он, честный, ну почти честный молодой человек, должен терять время из-за этого иноверца, что тот вполне может и должен подождать его, не развалиться. Однако вслух это не произнес, лучше не злить этого следователя.

— Вы деньги принесли? — перешел к делу Железманов.

— Да, ваше благородие, принес.

— Все сумму?

— Да, вот господин Каплан может получить, — обвиняемый выложил на стол денежные купюры.

Следователь пересчитал их, убедился, что принесенная сумма полностью компенсирует потерпевшему нанесенный ущерб. У портного исчезло с лица мечтательное выражение, которое пришло к нему, когда он говорил «за Привоз», на его лице мелькнула удовлетворенная улыбка.

— Да, здесь вся сумма, господин следователь, — кивнул он головой.

— Вы теперь готовы закончить дело примирением сторон?

— Этот молодой человек мне сильно сделал нервы, господин следователь, к тому же, пока я сижу здесь, я не обслуживаю клиентов. Я имею за счастье сидеть здесь и ждать, когда мне принесут деньги, вместо того чтобы делать гешефт.

— Господин Каплан, что вы имеете в виду? — недоуменно спросил Петр Андреевич. — Вы отказываетесь прощать вашего обидчика, хотя ранее были на это согласны?

— Таки я сейчас не против, но право, этот молодой человек сильно сделал мне нервы. Моя Цилечка так переживала.

— Так, что тебе еще надо, морда ты жидовская? Я тебе все деньги вернул! Господин следователь, приструните вы этого вымогателя! — взревел Кокунин. Его физиономия выражала искреннее недоумение.

— Господин Кокунин, опять призываю вас к порядку, нельзя никого оскорблять. Между прочим, прощать вас были не обязаны. Я объяснял вам это. В любом случае возмущение нанесенного ущерба послужит смягчающим обстоятельством, — следователь опять был вынужден наводить порядок.

— Я же принес все деньги! — продолжал возмущаться мошенник. — Что еще надо!

— Вы мне просто начинаете нравиться! — воскликнул потерпевший. — Он всю дорогу держит меня за идиота, обманывал и теперь хочет сделать ноги за здрасьте. Спрашивается вопрос, должен ли я получить какую-нибудь компенсацию за причиненные мне страдания?

— То есть вы желаете кроме денег, которые у вас забрал обвиняемый, получить еще компенсацию за причиненные страдания? — уточнил у портного Петр Андреевич.

— Да, желаю, — кивнул головой Каплан.

— На какую сумму вы согласны? Двадцать рублей вас устроит? — следователь был готов услышать требование выплатить более крупную сумму, но неожиданно Каплан согласился:

— Согласен, но прямо сейчас.

Кокунин возражать не стал, двадцать рублей не та сумма, чтобы из-за нее жертвовать перспективой благополучного исхода дела, он полез в карман за деньгами. Железманов сел писать официальные бумаги о примирении сторон, дал подписать потерпевшему и бывшему обвиняемому.

— Уголовное дело в отношении вас по эпизодам, связанных с обманом господина Каплана, прекращается, а вот с вашими делами с Михайловым мы еще будем разбираться. Так что, мы еще раз с вами встретимся.

— Да не виноват я ни в чем, господин следователь, — воскликнул Кокунин, после подписания бумаг к нему вернулся самоуверенный вид. Он даже развалился на стуле, а шапку уже не мял судорожными движениями, а довольно покручивал в руке.

— Разберемся, сейчас можете идти, но я еще вас вызову, — отрезал следователь и обратился к Каплану: — Вот ваше дело благополучно разрешилось, убыток вам компенсирован, вы можете быть свободны, и удачи, здоровья вам.

Каплан закивал головой:

— Дай вам Господь кецык[24] здоровья и счастья, господин следователь.

Оба посетителя двинулись к выходу.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и на пороге появилась фигура в рясе и с большим крестом на груди: рядовой полиции доставил отца Серафима. Каплан, который продолжал говорить слова благодарности, а потому выходил, повернувшись к двери спиной, натолкнулся на священника.

— Я извиняюсь, — пробормотал портной.

— Ты куда прешь? Не видишь, кто перед тобой? — начал кричать служитель культа. — Ты мне дорогу должен уступить, а не поперек меня идти.

— Я извиняюсь, — повторил еврей, спеша покинуть кабинет. Однако это у него не получилось. Отец Серафим схватил его за рукав и начал отчитывать:

— Разве так надо извиняться? Что ты там бурчишь себе под нос? Благочестие надо проявлять перед особой духовного звания! Особливо всем иноверцам, кто пользуется милостью царя православного и проживает на нашей земле!

Каплан весь скукожился, и вид его сделался жалким. Поэтому Петр Андреевич не мог не вступиться:

— Отец Серафим, прекратите сейчас же! Господин Каплан случайно с вами столкнулся, он извинился, и этого вполне достаточно, — и, сменив тон добавил, повернувшись к еврею:

— Господин Каплан, вы можете идти, до свидания!

Портной поспешил покинуть кабинет. А вот Кокунин повел себя несколько иначе. По его поведению было видно, что он очень боится нарушить субординацию, потому он сделал на всякий случай шаг вглубь кабинета в сторону от двери и поклонился.

— Вот это истинное почтение, — одобрительно закивал головой священнослужитель. — Благословляю тебя, сын мой!

Отец Серафим осенил Кокунина крестным знаменем. Тот смиренно молвил:

— Спасибо, святой отец.

А священнослужитель внимательно посмотрел на молодого человека и молвил:

— Что-то мне твое лицо знакомо? Уж не тот ли отрок, которого я в доме господина Игнатьева видел?

Кокунин смущенно молчал, а отец Серафим уверенно добавил:

— Точно, я вспомнил, тебя я видел у него в доме. Достойнейший человек.

Конопушестое лицо мошенника сделалось пунцово-красным, и он понял, что это выдает его с головой:

— Да я бывал у него, — и поспешил к выходу, благо фигура священнослужителя уже была в центре кабинета и не мешала выйти. Следователь проводил его задумчивым взглядом, а потом обратил свое внимание на служителя культа:

— День добрый, отец Серафим, присаживайтесь, нам есть о чем поговорить.

— Я надеюсь, что соизволите объяснить, на каком основании меня побеспокоили, почему меня как преступника какого посадили в коляску и доставили сюда? — в ответ прорычал служитель культа. — Что, я босяк какой-то, мещанин или простолюдин, чтобы меня хватать и сюда везти?

— Никто вас не хватал, вас вызвали для дачи показаний, — устало и спокойно ответил Петр Андреевич. Такие сцены регулярно имели место в его кабинете: люди привилегированных сословий — купцы, дворяне, духовенство — начинали возмущаться одним только фактом вызова к следователю. Уже имея пусть небольшой опыт общения с этим человеком, Железманов другой реакции не ожидал. Поэтому начал говорить привычные для такого случая фразы:

— Сам вызов к следователю не может рассматриваться как оскорбление и подозрение. Вызвать я имею право любого, и каждый, независимо от сословия, звания, обязан явиться по вызову и четно ответить на вопросы. Это его долг.

— И даже то, что я являюсь лицом духовного сословия, не имеет значения? — надменно спросил отец Серафим.

— Нет. Лица духовного сословия нам особливо могут быть полезными: священники со всеми беседуют, много видят и знают, исключение составляет только сведения, которые получены при исповеди. У вас, по идее, вся жизнь Рогатникова на виду. Вы присаживайтесь, от беседы нам все равно не уйти.

Недовольно бурча, священнослужитель опустился на стул.

— Ну ладно, готов уделить вам несколько минут, но не больше, дела прихода требуют времени, — с этими словами священник демонстративно достал часы и посмотрел на них. Железманов с удивлением увидел, что у духовной персоны в руках не просто часы, а часы фирмы «Брегет»! Опять брегет! Следователь невольно отметил, что и ряса на представителе духовного сословия не просто новая, а сшитая из дорогой ткани, из-под нее выглядывали также солидные и дорогие сапоги, а пальцы украшает дорогой перстень, а от самого посетителя просто веяло сытой благополучной жизнью.

Петр Андреевич с трудом сдержался, чтобы не потребовать часы для осмотра, уж больно ему хотелось проверить наличие царапин или вмятин. Это было трудно сделать на расстоянии, но Петру даже начало казаться, что он видит какой-то дефект на часах, но он сдержался. Даже его небольшой служебный опыт подсказывал, что действовать надо более тонко и осторожно.

— Я так понимаю, что вам от меня нужны сведения по этому смутьяну Сергееву? — спросил отец Серафим.

— Именно по нему, вот только еще не ясно, можно ли назвать его смутьяном? Он что, призывал к неповиновению власти?

— Да разве того, что он перешел в эту паскудную веру, этого мало? Он от веры нашей православной отрекся!

— Меня интересует не сколько переход Сергеева в молоканство, а его образ жизни в общем. И в частности, мне надо выяснить одно обстоятельство, которое подтвердить или опровергнуть можете только вы.

— Я?! Какое я могу иметь отношение к делам этого смутьяна? — отец Серафим аж подпрыгнул на стуле от возмущения.

— А я и не говорил, что имеете, — начал сердиться Железманов. — Вы внимательно слушайте, что вам говорят. Вам еще вопрос не задали, а вы кричите. Вы бывали в доме Сергеева?

— Бывал. Повинуясь своему долгу, я пытался убедить этого нечестивца отказаться от своего намерения перейти в молоканство.

— Часто бывали?

— А как же иначе? Раз в два-три дня заходил.

— Хорошо, сейчас слушайте внимательно, я задам вопрос, из-за которого я вас фактически и вызвал: вы приходили в дом Сергеева, — следователь несколько запнулся и полез в бумаги, чтобы уточнить дату ограбления в соседнем уезде. Найдя ее и назвав свидетелю, он даже привязал ее к православному празднику: — Вы наверняка этот день хорошо помните, праздник был — Дмитриевская родительская суббота.

— Помню, да, я в этот день приходил к Сергееву, в очередной раз пытался убедить его не отрекаться от веры православной.

— А когда приходили? Вечером, утром, днем?

— К вечеру, темнеть уже начало.

— Так, а вот теперь давайте другие дни вспомним, может, вы видели Сергеева и в эти дни, — следователь стал перечислять даты других ограблений.

— Нет, в эти дни я в дом к Сергееву не приходил.

— Но, может, вы его видели на улице или в другом доме?

— Один день меня вообще в селе не было, я в Касимов ездил.

— А по поводу Родительской вы помните точно, то есть точно помните, что приходили вечером в этот день в дом Сергеева и беседовали с ним? — некоторым напрягом уточнял следователь.

— Я пока, молодой человек, маразмом не страдаю, если говорю, что так было, значит, так оно и было, — опять стал сердиться и поучать служитель культа.

— Я это не просто так это уточняю. Это имеет очень важное значения для расследуемого дела и для судьбы непосредственно Сергеева.

— То есть теперь вы его точно в Сибирь отправите? — обрадовался отец Серафим.

— Да нет, скорое наоборот. Ваши слова очень существенно приближают возможность для Сергеева оказаться на свободе, — пожал плечами Петр Андреевич.

— Как?!

— Так вот, мы проверяем причастность Сергеева к ограблениям, которые были в нашем и соседнем уездах. Уже набралось пять эпизодов. Так вот один из этих печальных моментов имел место именно на Родительскую субботу. Если вы его видели вечером этого дня, то вряд ли он мог быть участником нападения на людей, случившегося в соседнем уезде именно в это время. Это называется алиби, или один из способов подтверждения невиновности человека.

Священнослужитель был ошарашен. Получалось, что он своими словами содействовал освобождению этого смутьяна Сергеева, хотя стремился к обратному.

— Вы не имеет право отпускать его!

— Почему не имею? Если у него также будет алиби на другие даты, я даже буду обязан отпустить его.

Отец Серафим был шокирован. Он был не в состоянии понять, как человек, которого уже взяли под стражу, который отказался от православной веры, может оказаться на свободе. Поэтому он упорно пытался доказать свое следователю:

— Вы не просто не имеете права его отпускать, вы должны еще взять под арест и его дружков. Почему вы не арестовали других смутьянов?

— Вы имеете в виду других членов секты молокан?

— Да, именно их, паскудников! Почему в кутузке только один Сергеев? А разве Жабин не заслуживает этой же участи? Он пропагандирует свою поганую веру! Людей смущает!

— Мне кажется, что привлекать к ответственности за иноверие — это архаизм. Видите ли, семнадцатого октября одна тысяча девятьсот пятого года в нашей стране был принять Манифест, который дает право на свободу вероисповедания, а двадцать третьего апреля одна тысяча девятьсот шестого года были приняты Основные законы Российской империи. В них также есть статья, которая допускает существование разных религий.

Петр Андреевич встал из-за стола, подошел к книжному шкафу, взял с полки томик с законами и процитировал: «Российские поданные пользуются свободой веры. Параграф тридцать девятый Основных законов Российской империи».

Однако на его собеседника эти слова впечатления не произвели. Лицо аж его покраснело от напряжения, он поднялся со стула и, поднимая руки к потолку, продолжал ораторствовать:

— Вы не забывайте, что статьи Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, предусматривающие ответственность против веры, в частности за совращение в раскол или в еще какую секту, не отменены.

Железманов вздохнул еще раз. Действительно, это был тот самый случай, когда разные нормы закона противоречили друг другу. С одной стороны, Петр Андреевич был прав. В тоже время, как ни парадоксально, прав был и отец Серафим. Уголовный закон не был изменен. Статьи, предусматривающие ответственность за совращение в раскол или другую веру, продолжали действовать. И после Манифеста семнадцатого октября в судах еще продолжали слушаться архаичные дела о преступлениях против веры.

— Я должен уточнить, что по закону преследуется не переход в молоканство, а именно совращение в другую веру. Поэтому по любому Сергеева привлекать не за что, — объяснил следователь.

— Да, но он не сам принял решение, его совратил в молоканство Жабин. Вот его точно надо судить.

— А почему вы уверены, что именно Жабин совратил Сергеева? Может, это было добровольным решением Сергеева?

— Так это очевидно! Они последнее время много общались. Я сам не раз видел, как они сядут на завалинку и беседуют.

— Так они могли беседовать о чем угодно. Когда покос лучше начинать, чем лошаденка хворает и прочие сельские хитрости.

— Так у них книжки в руках были.

— Мало ли о чем они были.

— Все равно я уже написал своему начальству в Консисторию, чтобы вышли к вам с официальным письмом с требованием возбудить дело в отношении Жабина, напишу еще.

— Это ваше право, — кивнул головой следователь, прикидывая ближайшие перспективы по этому вопросу: в Консистории наверняка отпишут соответствующую бумагу прокурору Рязанского окружного суда, а тот будет просто обязан дать указание ему, следователю по Касимовскому уезду, о возбуждении уголовного дела. И избежать этой обязанности ни прокурор, ни он, следователь, не могут. Иначе можно должности лишиться.

А отец Серафим продолжал гнуть свою линию:

— Вера православная в опасности. Сейчас уже многие забывают дорогу в церковь, посты не соблюдают, пожертвований на храм не дождешься. Редко кто бывает почтителен к лицам духовного звания.

— Ну сейчас на моих глазах вам было оказано подобающее почтение, — напомнил священнику Петр.

— Да, Федор Кокунин — достойный молодой человек, он может быть примером для остальных, — кивнул головой свидетель, а потом спохватился: — Он пришел к вам, чтобы помочь разоблачить проделки Жабина?

— Нет, про это мы не говорили, а что, он должен хорошо знать Жабина и Сергеева? — удивился Железманов. — Он что, бывал в Рогатниково?

Следователь ожидал, что свидетель откажется отвечать на вопросы, начнет возмущаться, но вопреки ожиданиям эту тему отец Сергий поддержал вполне охотно, с него даже немного сошел воинствующий вид:

— Он бывает в гостях у Николая Игнатьева.

— У Игнатьева? А он кто? Я имею в виду Игнатьева. Чем занимается?

— Игнатьев вполне достойный человек. Он каждое воскресенье в храме бывает, жертвует щедро. Вежлив, встретит — не забудет шапку снять, поклонится, благословить просит. Словом, весьма достойный человек. Да и Федор Кокунин тоже человек достойный. Он тоже у нас в храме бывал и кланяется всегда. Я даже не понимаю, что он у вас в кабинете делал?

Следователь не удержался от усмешки:

— Для вас главный критерий добропорядочности — это частота посещения храма и вежливость в отношении священнослужителя?

— А разве это не обязанность православного — посещать храм?

— Да, но еще православный должен быть внимателен к другим людям, соблюдать заповеди, в том числе и «не лги», а этот шустрый молодой человек, вызывающий у вас восхищение, подозревается в тройном мошенничестве.

Священник ошеломленно замер, а Железманов задал другой вопрос:

— А Николая Игнатьева вы тоже считаете достойным человеком, так как он щедро жертвует на храм?

Отец Серафим слегка кивнул головой.

— А мне вот интересно, чем он занимается, откуда средства для пожертвований?

— Да я не очень хорошо знаю, у него какое-то свое дело, кажется, торгует красным товаром, — махнул рукой священник. Красным товаром называли ткани и фурнитуру, к ним — тесьму, нитки, пуговицы.

— Я так понял, у него достаточно неплохой уровень дохода?

— Он состоятельный человек.

— А где он торгует? Прямо в Рогатникове?

— Нет, не у нас, то ли в Касимове, то ли Рязани. Кажется, в Рязани.

— Он что, часто уезжает?

— Да время от времени уезжает.

— Надолго?

— Когда как, когда дней на пять-семь, а иногда на два-три дня.

— А он один живет?

— Он не женат.

— Так сколько же ему лет?

— Думаю, что уже тридцать минуло.

— Да? — удивился Петр Андреевич. — Обычно в этом возрасте люди супругой уже успевают обзавестись.

— Он, наверно, хочет как следует на ноги встать.

— А вы его давно знаете, я так понял, что вы в этом приходе недавно?

— Да, год всего служу здесь.

— Следовательно, вы не так уж хорошо всех знаете?

— Нет, почему, я год всего служу в этом месте, но служу ревностно, делами своей паствы проникаюсь, поэтому всех сельчан знаю хорошо, — продолжал упорствовать священнослужитель.

— Вот я вашей осведомленностью воспользуюсь, — Железманов принялся расспрашивать о других жителях села Рогатниково.

Аналогичный разговор шел и в соседнем кабинете, где Зазнаев допрашивал задержанного Сергеева. Вначале задержанный опять пытался агитировать за свою веру:

— Вот, барин, ты меня за веру сюда притащил, в Сибирь отправишь, а сам будешь сидеть в своем кабинете и на эти доски молиться, — он показал на икону в углу кабинета. — Что ты думаешь, Спаситель это?

— Слушай, голубчик, я тебе, кажется, уже объяснял, что твоя вера к задержанию никакого отношения не имеет. Не хочешь иконам поклоняться — не поклоняйся. К другим только не приставай со своими речами.

— Почему это не приставай? Я верно говорю.

— А я тебе говорю, что верно, что неверно? Давай так, ты при своих взглядах на Бога останешься, а я при своих.

— Ну, ваше благородие, ты подумай, вот в Писании сказано… — продолжал упорствовать мужик, но следователь оборвал его:

— Про Писание давай в другой раз. Мне кажется, тебе совсем не хочется на свободе оказаться.

— На свободе? Неужто ты меня отпустить хочешь, барин? — не поверил ушам своим крестьянин. Он уже смирился с участью страдальца за веру. И тут же добавил: — Только ты учти, я от веры своей не отрекусь!

— Еще раз объясняю, — устало повторил Зазнаев, — мы тебя задержали не из-за твоих взглядов, а так как проверяем твою причастность к ограблению почтовой кареты.

— Кареты? — переспросил Сергеев. — Кареты я не грабил.

— Так, давай прежде всего выяснять, где ты был в определенные даты, мы пока только один день с тобой обговорили, — наконец приступил к сути дела следователь. Он опять перечил даты еще одного нападения в соседнем уезде, а также даты нападения на предпринимателя Уварова и почтовую карету. Однако беседовать с задержанным на эту тему было крайне тяжело. Крестьянин не мог вспомнить, что и когда он делал. Вернее, он точно помнил, что не покидал давно уже Рогатниково и, следовательно, в указные числа должен быть дома. Трудность была в другом: он не мог указать конкретных людей, способных подтвердить его алиби.

— Да не помню я, барин, кто, когда ко мне заходил, вот только помню, что на Родительскую ко мне отец Серафим точно приходил, увещевать меня пытался.

— А в остальные дни? Пойми, кто-то должен сказать, что в эти дни видел тебя, тогда будет ясно, что не ты на дорогу грабить выходил.

— Так меня все село видело, я всегда в доме.

— «Все село» — понятие очень расплывчатое, мне нужны конкретные имена людей, которые четко скажут, что ты, Сергеев, был в эти числа у себя в селе, что они тебя видели.

— Жинку мою спроси, она точно скажет. Она хоть и баба-дура, но против меня не пойдет.

— Вот-вот, — усмехнулся Иван Васильевич, — конечно, против мужа она не пойдет, поэтому нам другие свидетели надобны.

На этой теме они топтались достаточно долго, единственно, что смог вспомнить допрашиваемый, что, кажется, именно в день ограбления Уварова поругался в очередной раз со старостой.

— Он меня паскудником назвал тогда, — обиженно заявил Сергеев.

— А из-за чего ругались? — уточнил следователь, это нужно было, чтобы допрашивать старосту. Однако после этого вопроса допрос опять чуть было не пошел в другую сторону.

— Да как же, он все пытался меня убедить, что я иконам должен поклоняться. Ну сам, барин, посуди, как им поклоняться? Ведь это обычная доска. Ну намалюет там какой-то такой же грешный крестьянин, как и мы с тобой, изображение Спасителя! И этому поклоняться?!

— Стоп, стоп, ты опять уходишь в сторону. Просто скажи: ругались из-за веры, старосте не нравился твой переход в молоканство. А религиозного диспута мне тут не надо, а то, видимо, ты опять домой не хочешь возвращаться.

Напоминание о доме, возможной свободе возымело действие, поэтому задержанный перестал рассуждать об иконах и кротко подтвердил:

— Да, из-за веры ругались, — потом на секунду он задумался и добавил: — Из-за недоимки ругались еще.

— Из-за какой недоимки, твоей? — уточнил следователь.

— Да, из-за моей, должен я немного, вот и староста грозился что выпорют меня.

— Так ты бы вместо того, чтобы платок жинке покупать, недоимку бы погасил, коль тебе братья по вере деньгами помогли, — не удержался от назидания следователь.

— Так я погашу, чуть позже погашу, — стал заверять задержанный следователя так, словно от него зависели все вопросы с выплатами повинностей, а потом привел классический народный аргумент: — Один я, что ли, должен, у нас в селе и другие должники есть.

Иван Васильевич ухватился за эту фразу для перехода к другому этапу допроса. Ему очень хотелось поговорить о других обитателях Рогатникова, узнать, кто чем дышит, чем живет. Он давно уже понял, что вряд ли этот не очень-то умный крестьянин Сергеев является участником банды белых саванов. Не тот тип. Не чувствовалось в нем авантюры, склонности к риску.

«Конечно, есть второй участник шайки, тот может быть ее мозговым центром, а этот быть только исполнителем, но все же для исполнителя Сергеев явно мелковат. Не в физическом смысле. Ростом его Господь не обидел, но вот психологически… Вряд ли такой будет в саван закутываться и выходить на большую дорогу даже с товарищем. Да и улик против Сергеева мало. Белых саванов мы не нашли. Ружье явно давно не использовалось. Курит Сергеев махорку, на папиросы даже средние по стоимости у него денег нет. Неожиданно деньги появились, так тут объяснение есть: братья-молокане помогли. Поэтому надо искать кого-то другого, и этот кто-то другой явно рядом обитает. Ведь сумку с корреспонденций у этого села нашли», — рассуждал следователь. Поэтому он пустился в общий разговор:

— Что, тяжело живется? — с некоторой даже заботой спросил он задержанного.

— Да, нелегко, — согласился Сергеев.

— У многих недоимки?

— У многих, есть даже те, кто поболее меня должен.

— И что? Их ваш староста выпороть не обещал?

— Почему не обещал? Обещал. Он завсегда, у кого должок образуется, грозиться розгами. Вот год назад моего соседа выпороли.

— И что же у вас на селе нет никого, кто хорошо живет?

— Есть и такие, — кивнул головой Сергеев.

— Ну, есть и те, кому везет, — также согласился следователь, а потом предложил: — Сергеев, ты чайку не желаешь? Уж второй час с тобой беседуем, небось, все внутри ссохлось?

Конечно, задержанный был не против попить чаю. Иван Васильевич вышел в коридор и крикнул дворника:

— Будь другом, сделай нам пару стаканов чая и сушек каких-нибудь принеси.

Через пять минут обстановка в следственном кабинете была вполне домашняя. Сергеев и Зазнаев попивали ароматный чаек с румяными дешевыми сушками. Беседа пошла совсем дружеская. Сергеев добросовестно кинулся перемывать косточки более успешным соседям.

— Вот у нас Петр Николаев есть, он хорошо живет, у него никогда недоимок не бывает, сам всегда хорошо одет, и жинка его вечно новыми нарядами щеголяет. Недавно вот новый самовар показывал с медалями, — рассказывал крестьянин. В голосе чувствовалась зависть.

— А с чего он так хорошо живет?

— Так у него сыновей пять человек, на всех землю дают, и все работают.

— И много работают?

— Много работают, а зимой цельный день сидят лапти плетут, потом продают.

— Ну, это логично, если много работают, работников много, то и живут хорошо, — кивнул головой следователь, беря в уме этого Николаева на заметку.

— А что у вас в селе никто никаких фабрик не организует, производство там какое-нибудь? Вон в других села и ватные фабрики есть, и мех обрабатывают, и сундуки делают? — неожиданно, словно ему такая мысль только что пришла в голову, спросил Зазнаев.

— Так у нас у Степана Курнина есть свое производство, он бочки делает, только оно в другом селе.

— А что так?

— Да не знаю, вроде там его компаньон живет, сват или кто еще, не знаю точно.

— А доход у него хороший?

— Хороший, — опять с завистью вздохнул Сергеев, а Иван Васильевич также взял более удачливого односельца на заметку. Этот был даже более интересен, чем старательный Николаев. А вдруг у Курнина нет никакого производства, и его доходы — это результат преступной деятельности?

— Что же этот Курнин — единственный, кто своим делом занимается? — продолжал следователь расспрашивать о жителях Рогатниково.

— Нет, у нас еще Николай Игнатьев есть. Он тоже хорошо живет.

— А он чем занимается?

— Так я его не спрашивал, вроде торгует чем-то.

— А чем не знаешь?

— Нет, не знаю.

— Он вам своего товара не предлагал?

— Не случалось, правда, один раз его кто-то спросил, чем, мол, торгуешь, может, и нам это пригодится. Так он рассмеялся и сказал, что у вас денег не хватить это покупать. Мол, не для вас товар.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

— Иш ты, вредный какой! — подогрел возмущение крестьянина следователь. Возмущение должно было стимулировать дальнейшие откровения. И они последовали:

— Ага, он такой, вредный! К нему наши мужики даже не обращаются, если занять у кого-то надо. Все равно не даст. А ведь сам не так давно тоже небогато жил.

— Да? То есть ты хочешь сказать, что он не так давно разбогател?

— Да он к нам не так давно приехал, года два всего, но раньше он скромнее жил, а сейчас идет по селу — ну чисто барин: тулуп дорогой, шапка тоже очень добротная, опять же повозка у него хорошая, — продолжал изливать душу Сергеев.

— И что ж, этот Игнатьев у вас на селе лучше всех живет?

— Нет, лучше всего у нас Кузьма Миронов живет, он у нас самый богатый.

— А с чего его богатство?

— А он трактир содержит и не только у нас на селе, у него еще в других селах два или три трактира имеются. Дело доходное.

— Естественно, люди завсегда есть хотят, — согласился следователь.

Разговор занял почти три часа. Информации было много, теперь ее надо было проверить.

— Ладно, давай завершать на сегодня, — произнес Иван Васильевич и пошел к двери позвать конвоира.

— А ты меня не отпустишь, барин? Ведь собрался же?! — недоуменно воскликнул крестьянин.

— Собирался, но не сию же минуту! Я же тебя не обещал сегодня отпустить! Вот проверю твои показания, и тогда будем решать вопрос об освобождении.

— Так что еще проверять, я тебе все по-честному сказал?

— Прежде всего, узнаю у старосты, как вы ругались. Вот если ваши показания совпадут, тогда домой пойдешь.

Оставшись один в кабинете, Иван Васильевич подошел к окну. Открыл форточку. Не мешало чуток проветрить, голова уже начинала гудеть. В задумчивости следователь смотрел в окно, с удовольствием вдыхая свежий влажный воздух. Погода действительно изменилась. Кошачий барометр оказался безупречно точным. Антициклон сменился циклоном, солнце спряталось за пелену серых туч, из коих с утра шел мягкий снег. Дома и деревья покрылись слоем свежего снежка. После нескольких минут отдыха Зазнаев вернулся к столу. Надо было обдумать результаты допроса. Бесспорно, некоторые жильцы села Рогатникова представляли интерес. Это надо было обсудить с Железмановым. И Иван Васильевич пошел в соседний кабинет. Тот только что освободился. Отец Серафим покинул кабинет совсем недавно.

— Ну что, как прошел допрос лица духовного звания? — спросил коллегу Зазнаев.

— Ты представляешь, у него часы брегет! — выпалил Петр.

— Да? — удивился Зазнаев. — Впрочем, дешевых вещей у этого лица духовного звания не наблюдается: и ряса, и сапоги — вся явно не дешевое. Необычно это для сельского священника.

Иван Васильевич имел в виду не общие представления о нестяжательстве, которые вроде должны быть присущи духовным пастырям. А именно распространенную экономическую ситуацию сельского духовенства. Всегда и во все времена духовенство жило за счет своей паствы, то есть ни церковь, ни государство не выплачивало священникам какого-либо жалования, а жили они на деньги, которые собирались на требы или жертвовались прихожанами. А много ли могут пожертвовать крестьяне, многие из которых едва концы с концами сводят? Поэтому отец Серафим и в самом деле выделялся из среды сельского духовенства своим материальным благополучием. Надо бы поинтересоваться о жизненном пути этого духовного отца.

— Думаешь, что это он выходит с ружьем на большую дорогу? — удивился Петр.

— Я пока ничего не думаю, я просто еще раз говорю, что проверить надо все. И если мы столкнулись с вещью, которая по приметам похожа на похищенную, то надо проверить. Тем более что по всем остальным признакам он явно подходит.

— Да, ростом его Господь не обидел. И образование имеется. И понятно тогда будет, почему с напарником не разговаривает: боится, что по голосу опознают. Вот только не понял, курит ли он.

— При тебе не курил?

— Нет. И запаха табаку от него я не чувствовал.

— А как вообще беседа прошла?

— Ну как, не легко, — вздохнул молодой человек.

— Что так? — Иван Васильевич устроился на диване поудобней. — Замучил нотациями?

— Ага, все требовал отправить Сергеева, Жабина и вообще всех иноверцев в Сибирь. Представляешь, он еще раз собирается писать своему начальству в Консисторию, чтобы там списались с нашим с тобой начальством и потребовали возбуждения уголовного дела.

— Ну, уголовное дело можно возбудить в отношении Жабина, но не в отношении Сергеева. Статья о совращении в другую веру действительно не отменена, — вспомнил нормы закона Зазнаев.

— Да мне и Жабина преследовать не хочется. Странно как-то получается: Манифест свободу вероисповедования провозгласил, опять Основные законы это подтвердили, а старые уголовные статьи не отменили, — сокрушался Железманов.

— Бывает так, — кивнул головой Зазнаев. — Одни нормы противоречат другим.

— Слушай, а что если из Консистории бумагу пришлют?

— Тогда тебе не отвертеться от реальных следственных действий, а то неприятностей не оберешься.

— И что тогда делать?

— Ты раньше времени не переживай. Ну, возбудишь дело. Допросишь жителей деревни. И что они покажут? Скорее всего, покажут, что Жабин и Сергеев разговаривали, но вот о чем, тебе вряд ли поведают. Вряд ли Жабин такой дурак, чтобы свою агитацию публично вести. Вот и гадай, то ли они о вере говорили, то ли о сенокосе. Вот и прекратишь за недоказанностью. Главное, бумаги все правильно оформи, — успокоил друга Зазнаев.

Железманов кивнул головой. Он все понял и сразу повеселел.

— Ладно, что по делу? — увидев это, спросил Иван Васильевич.

— А по делу следующее: он подтвердил алиби Сергеева. В день ограбления, того, что пришлось в аккурат на Родительскую субботу, отец Серафим приходил в дом подозреваемого. Следовательно, Сергеев в этом ограблении участвовать не мог.

— У него еще на день ограбления Уварова, возможно, алиби. Сергеев говорит, что, кажется, именно в этот день ругался со старостой из-за имеющей у него недоимки.

— Кажется?

— Да, именно «кажется», то есть это еще надо уточнить. По любому надо все уточнять, старосту еще раз допрашивать.

— Уточнять, согласен, надо, только все опять показывает, что Сергеев ни при чем, если на один эпизод у него алиби, то я думаю, что и на другие найдется. Тем более что про ружье его мы все выяснили, не из него стреляли.

— Да, я это помню, я, когда допрашивал Сергеева, еще раз пришел к выводу, что вряд ли он причастен к делу. Слабоват он духом на такие авантюры. К тому же и алиби его подтвердилось, но проверять все будем до буковки.

— Ты не представляешь, как был обескуражен отец Серафим, когда понял, что своими показаниями помог Сергееву! Так возмущался! — поделился впечатлениями Петр Андреевич.

— Я представляю! — посмеялся Зазнаев. — Ты мне лучше скажи, как с нашими планами прощупать информацию относительно жизни остальных обитателей Рогатникова? Получилось узнать что-то?

— Ой, с трудом, но кое-что намыть удалось! Как золотой песок в реке намывал, по крупице собирал! Отец Серафим только и говорил, кто сколько в храм ходит, а кто чем на жизнь зарабатывает — вот здесь ответ от него получить крайне тяжело.

— Ну, мне было легче, мы с Сергеевым по паре стаканчиков чая с сушками выкушали, всех жителей обсудили. Он так разговорился! Про всех своих соседей поведал. Знаешь, зависть, конечно, чувство нехорошее, но, как показывает реальный опыт, дело очень полезное. Из зависти к другим люди готовы поведать все что угодно. Я только чуть-чуть его зависть раскачал, вот и стал мне душу изливать, кто чем живет, кто сколько зарабатывает.

Друзья стали обмениваться информацией, составляя список подозрительных личностей, которых тем или иным способом надо было проверить.

— Вот и простор для деятельности нашего Анисимова. Он сыскарь опытный, наверняка что-то найдет, — подытожил Железманов. — Он собирался в село идти под видом коробейника. Его надо проинформировать.

— Обязательно. Хотя он уже сегодня утром снарядился и уехал в Рогатниково.

— Переоделся коробейником?

— Ага, я нашел немного денег на этот маскарад, уверен, что он окупится.

— Точно его не раскроют? — высказал сомнение Петр Андреевич.

— Не, думаю, что не раскроют. Представляешь, он, когда выходил из кабинета, я сам был готов поверить, что у него всего два класса образования и что он только и делает, что ходит по селам и ленты, булавки местным бабам предлагает, — заверил Зазнаев. — Как знать, может, уже сегодня какие-нибудь новости нам принесет. Ничего, что я ему разрешил к тебе на квартиру в любое время прийти?

— Нет, ничего, пусть приходит.

Друзья отправились домой. После обеда Железманов присел на диван, желая ознакомиться со свежей прессой. Однако все оказалось не так просто. Мягким прыжком на диван приземлился Тимофей. Бесшумно ступая, он подошел к забытой на диване газете и уселся рядом. Неожиданно зверь стал проявлять внимание к печатному слову. Склонив мордочку к газетному листу, он стал его внимательно изучать. Трудно сказать, какой канал восприятия в этом действе играл большую роль — зрение или нюх. Ноздри его бесшумно втягивали воздух, глаза щурились, шикарные усы шевелились. Вначале Тимофей ознакомился с рекламой табака. Она не особо завлекла его. И это понятно: Железманов и Зазнаев дымоглотством не занимались, табака в любом виде в доме не водилось. Зачем тогда Тимофею читать про табак? Затем кот перешел к знакомству с объявлением, призывающим покупать кожаные перчатки. Это также не было им одобрено. Зачем нужны перчатки, когда он, Тимофей, даже зимой без них обходится? Потом он обратил свой взор на рекламу охотничьего магазина, предлагающего ружья и боеприпасы. Вот это уже никак не могло быть им принято с одобрением. Охота — дело важное, кто же спорит? Но он, Тимофей, охотился без всяких там приспособлений, тем более таких шумных и вонючих, как ружье.

— Что собрался покупать, рыжий? Тебе, может, надо помочь выбрать? Или у тебя проснулась тяга к интеллектуальному досугу, ты теперь будешь читать книги и газеты? — спросил кота Зазнаев.

Зеленые глаза недоуменно посмотрели на человека. Взгляд красноречиво показывал, что эти двуногие, как всегда, ничего не понимают в этой жизни. Им зачем-то нужны эти непонятные вещи, которые резко пахнут, но которые нельзя съесть и пользы от них никакой. Впрочем, скоро Тимофей сообразил, какая может быть польза от газеты: он встал, сделал шаг и уютно улегся на печатном издании. Шероховатая газетная бумага была намного теплее прохладной кожи дивана.

— Вот, это его коронный номер! — воскликнул Петр. — Обожает улечься на моих бумагах. Даже на стол может забраться. Один раз письма у него пришлось отвоевывать. Я как раз газету хотел почитать.

— Уверен, ты сам его распустил. Надо было сразу приучать, что на стол забираться нельзя. А сейчас газета вообще на диване лежит, — заступился за зверя Иван Васильевич, а потом сел на диван и позвал: — Рыжий, иди ко мне, помурлычем.

Тимофей на призыв откликнулся, легко запрыгнув на колени к человеку. Ведь ради чего-то существуют эти двуногие, пусть ласкает. А газеты? Да пусть их хозяин забирает, все равно толку от них мало, а на коленках теплее! Кот уютно устроился на руках Зазнаева. По комнате поплыло мерное урчание. Мотор внутреннего сгорания работал бесперебойно, а Железманов погрузился в чтение прессы.

Вдруг кот напрягся, его ушки приподнялись, а голова повернулась к входной двери.

— Ты чего? — спросил зверя Иван Васильевич.

Впрочем, ответ последовал сам собой. Чуткий кошачий слух уловил шаги за дверью. И скоро гость дал о себе знать стуком в дверь. Прасковья пошла открывать, и уже через пару секунд на пороге стоял Анисимов.

— Добренького вечера, господа хорошие, — поздоровался сыщик. Впрочем, сейчас было трудно сообразить, что на пороге стоит человек, получивший неплохое образование, хорошо разбирающийся в разных отраслях знаний, имеющий классный чин. В комнату вошел разбитной коммивояжер, выходец из крестьянской или разночинной среды, главные знания и умения которого сводились ловко убеждать покупателей в необходимости приобрести тот или иной товар, подсчитывать выручку, ориентироваться в потребительском спросе.

Одет он был одет так, как бы оделся любой представитель низших слоев в это время года. Вместо элегантного пальто, пижонистой шапки на Анисимове красовались овчинный тулуп, крестьянский картуз, на шее в качестве шарфа выглядывал яркий аляповатый платок. Обут он был в валенки, но самое главное было не это. Опытный сыщик словно переодел не только одежду, но и выражение лица. Вместо серьезного и внимательного взгляда Егор Иванович припечатал на лицо улыбку и взгляд разбитного парня, который не дурак выпить, с легкость достанет вам любой товар, не прочь перекинуться в картишки с первой попавшейся компанией, рассказать какой-нибудь анекдот.

С ним так хотелось сесть за стол, поговорить за жизнь, выпить по стопочке, перекинуться в партию «дурака», послушать занимательные истории из жизни. Там как повезет, может, и получится объегорить этого сельского простофилю, зарабатывающего себе на жизнь торговлей разной мелочевкой.

Даже было трудно представить, что этот человек с легкостью говорит на немецком языке, по памяти может процитировать любую статью Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, обладает крайне цепким вниманием и необыкновенной зрительной памятью. Преображение было настолько ярким, что оба следователя практически хором задали один и тот же вопрос:

— Как торговля? Много удалось наторговать?

— Неплохо, по крайней мере, в убытке не остался, — в тон ответил визитер. А потом, сменив тон, обратился к Железманову:

— Ничего, что я к вам домой нагрянул? Побеспокоил?

— Да, нет, все нормально, — кивнул головой Петр Андреевич и, спохватившись, вскочил с места, жестом предлагая гостю снять тулуп и присесть на диван.

— Замерзли? Может, покушать желаете? Я прикажу собрать на стол, — засуетился он на правах и обязанностях хозяина дома.

— Нет, я сыт. Я просто обязан быть сытым, ибо немаловажным местом для сбора информации является придорожный трактир, — покачал головой гость.

— Тогда чаю, как раз и согреться заодно, — настаивал Петр Андреевич.

— Вот чаю действительно можно, — согласился Егор Иванович, снимая тулуп, шапку, разматывая на шее платок. С каждым снятым предметом уходила и маска ловкого, разбитного, но практически не образованного коммивояжера. В комнате опять стоял опытный офицер, прошедший огонь и воду как на военной службе, так и в полиции. Однако даже он не остался равнодушным к очарованию рыжего и хвостатого хозяина комнаты.

— Ух ты, какой красавец! — не мог не выразить свой восторг Анисимов и сделал то, что делают все люди испокон веков, когда хотят сделать приятное представителю кошачьего рода: протянул руки и почесал зверя за ухом. Тимофей принял ласку как само собой разумеющееся и пока показывать свое отношение к гостю не спешил. Ну почесал этот двуногий его за ухом. Ну и что из этого? Вот ты бы лучше мне ветчины дал! И вообще, что это за новая фигура в доме появилась?! Ну ладно, одного двуногого — друга хозяина — можно потерпеть, он и погладит, и вкусненькое даст, и даже заступается, когда надо. А это кто? И зачем он здесь нужен?

Тимофей даже не подозревал, что в данный момент страдает болезнью, которая является обратной стороной любви и дружбы, — ревностью. Он тоже ревновал своего хозяина, к которому пусть и относился несколько снисходительно и даже в ряде случаев высокомерно, но все равно очень любил. И на этом основании он считал, что у него есть все права на этого молодого человека.

В комнату вошла Прасковья, неся самовар. Дело было уже к вечеру, поэтому пузатый властелин стола был наготове. Также на столе почетное место заняли вазочка с вишневым вареньем, тарелочки с баранками, кусками сдобной булки. Петр приказал также порезать к столу ветчину, сыр, хлеб. Вдруг гость все же голоден. В довершенье ко всему Прасковья поставила на стол вазу с яблоками. Сели пить чай. И Анисимов принялся рассказывать о своих похождениях.

Подобные приключения для Егора Ивановича были не в новинку. Он хорошо владел искусством принимать разный облик и втираться в любую среду. Везде он был своим, везде умел выглядеть именно таким, каким нужно было выглядеть для пользы дела: наивным рабочим, только вчера пришедшим в город на заработки; жадным дельцом, пытающимся сбыть залежалый товар. Он мог быть нищим, алкоголиком, купцом, даже если надо, мог взять личину представителя высшего света. Правда, последнее бывало редко.

Чаще сыщику приходилось погружаться именно на дно, иметь дело с людьми невысокого ранга. Тогда с легкостью он отбрасывал светские манеры, брал пищу с тарелки руками, пил дешевую водку, с легкостью употреблял простонародные выражения. Сегодня он торговал. Личина коммивояжера давала возможность легко входить в любой дом, затевая разговор с каждым. А повернуть этот разговор в нужное русло — это дело профессионального мастерства. На лотке Анисимова был представлен товар разного пошиба: мыло, спички, булавки, нитки, иголки, пара мотков тесьмы и, конечно, курево: махорка, дешевые папиросы. Однако среди прочего была заботливо положена коробка тех самых папирос, кусочек обертки от которых был найден на месте происшествия.

Добраться до Рогатниково было проще всего на попутных санях, что Егор Иванович и сделал. По дороге, естественно, затеял разговор с хозяином повозки. Попутчиков ведь затем и берут, чтобы в дороге веселей было. Разговор начался с простого и логичного вопроса:

— А что село-то у вас, большое? — любопытство коробейника выглядело вполне естественно: много дворов — много покупателей, есть смысл ехать.

— Село большое, — ответил крестьянин, — более ста дворов.

— Это хорошо, — «обрадовался» Егор Иванович, — как живете? Не бедствуете? — опять же вопрос звучал вполне естественно. Зачем ехать в бедное село с низкой покупательной способностью?

— Кто как. Знаешь пословицу: у кого жемчуг мелковат, а кого на хлеб не хватает.

— И у многих жемчуг мелковат? — тоже естественно, зачем коммивояжеру беднота? Ему состоятельные люди нужны.

— Ну, есть несколько человек. А ты что, мил человек, товар только для богатых возишь?

— Да нет, у меня разный есть. Я всем торгую: мыло, спички, махорка. Тесьма для баб. Вот, сегодня пару платков хороших взял, — коробейник показал кусочек яркой ткани. — Вот с ними лучше в богатый дом идти. Они из шелка дорогого. К кому посоветуешь?

— Самый состоятельный у нас Кузьма Миронов. Он трактир содержит, и не один, так что деньга водится.

— А жинка у него есть или там дочка?

— А ты что, жениться на ней хочешь?

— Так нет, может, он для них эти платки и купит? Я их первый раз взял на пробу. Не хочется в накладе остаться.

— Жинка есть, может, ей и глянется, покажи ей.

— Ну а если ей не понравится, еще к кому можно сходить? — продолжал разыгрывать выбранную роль сыщик. — Кто еще хорошую вещь может купить?

— Игнатьев у нас хорошо еще живет, у Николаева деньга водится. Только ты им платки вряд ли сможешь сбыть.

— Это почему?

— Так Игнатьев не женат. А у Николаева сыновья одни. Хотя жинка его, правда, наряжаться любит. Может, она соблазнится на платок.

— Да? А вот мне скажи, мне интересно, а с чего они хорошо живут? Вот Миронов трактир держит. Так?

— Так, — кивнул головой крестьянин.

— А эти, как их там, Игнатьев и Николаев. Они чем промышляют?

— А ты чего интересуешься?

— Ну тебе что, жалко что ли сказать? Ты понимаешь, я вот тоже хочу какое-нибудь дело открыть, не всю же жизнь мне с товаром по деревням и весям бегать. Вот мне и интересно, чем другие люди занимаются.

— А-а-а-а, вот ты про что, — протянул возница. — Только Николаев тебе не пример. Он с земли живет. У него сыновья. Аж пять человек. Девок Бог им не дал. Так что на всех едоков земля дается, работают они от зари до зари. Всех Господь силушкой и ростом не обидел. Вот и работают как надо. Так что это не про тебя.

— А Игнатьев чем живет?

— А вроде лавка у него есть то ли в Касимове, то ли в Рязани.

— А торгует чем? Чем сейчас выгодно торговать?

— Чем выгодно торговать, это ты, мил человек, сам решай. А чем Игнатьев торгует, мы толком не знаем, вроде магазин фарфоровый у него.

— Не понял? Фарфоровый магазин или фабрика? Вроде я не слышал, чтобы в Касимове была фабрика фарфора.

— Да нет, он не производит ничего. Он торгует разными там сервизами, фигурками фарфоровыми.

— Да? Красивые сервизы? Мне так нравится тонкая посуда всякая! Он товар свой показывал? Смешно получается, вроде сам торгую, а тут вроде как товар начал присматривать! Хочу своей матушке подарок на именины сделать: собачку фарфоровую, — Анисимов играл свою роль весьма убедительно.

— Да он нам ничего не показывал. Мы все его спрашивали, чем торгуешь. Так он вначале тень на плетень наводил, мол, все равно у вас денег нет мой товар покупать. А потом один раз обмолвился, что магазин его фарфором торгует.

— Так кому этот фарфор нужен? Безделица это. Прогорит небось!

— Вот тут ты ошибаешься. Он ведь этот Игнатьев жил ранее плохо. В долгах весь был. А сейчас у него дела хорошо пошли. Долги раздал. Вещи у него красивые завелись. Вот ты сам только, что сказал, что хочешь матушке подарок сделать.

— Так я, может, всего один раз за жизнь эту фигурку куплю. Нет, фарфором торговать я не хочу. Вещь дорогая, хрупкая. Опять купит не каждый. Мне бы что-то попроще.

— Это, мил человек, правильно сказал. Вот у нас еще Степан Курнин есть, у него свое дело есть. Бочки производит. Вот это вещь нужная. В каждом доме должна быть.

— Ага, верно. Огурцы засолить, капусту заквасить, — подхватил Егор Иванович, крепко фиксируя всех состоятельных людей в памяти. Потом пошел дальше:

— А что, кроме этих людей, никто более в вашем селе хорошую вещь себе позволить не может?

— Да нет. Ты еще в дом к Тарасу Степанову зайди. Он тоже неплохо живет.

— Тоже торгует?

— Да нет, тоже на земле работает. Недоимок у него не случается. Три лошадей, две коровы, дом крепкий. На обновки у них деньги есть.

Анисимов понял, что его попутчик перешел на немного другой социальный слой — крестьян-середняков. Таковых в разговоре было упомянуто несколько человек. Опять же все они были взяты на заметку. Сыщик решил перейти к выяснению другого вопроса:

— А вот ты скажи, много знать, чтобы свое дело открыть? Вот твои односельцы, у которых свое дело, ну вот этот Миронов или как там, Игнатов, кажется…

— Да не Игнатов, а Игнатьев, — поправил собеседника крестьянин. Ему было невдомек, что такой человек, как Анисимов, не мог ничего спутать, он просто имитировал ошибку, естественную для обычного человека.

— Ну Игнатьев, мне все равно, он много учился? Школу там заканчивал? Или он, может, даже читать не умеет?

— Так у нас многие читать и писать умеют. У нас же школа есть, учитель у нас хороший. Многие крестьяне у нас детей обучаться отдают. У нас даже девки учатся.

Подъехали к Рогатникову. Анисимов поблагодарил разговорчивого попутчика, спрыгнул и пошел по селу. Он заходил в каждый дом, предлагая свой товар. Женщинам и мужчинам он предлагал то, что им было интересно:

— Смотри, красавица, какая тесьма у меня есть, — крутил он в руках моток тесьмы перед девушкой. — Поди приданное уже почти готово, нашьешь на подол поневы, будешь такой красивой!

Естественно, такие аргументы не могли не иметь действия.

— Маманя (реже — папаша)! Дайте денег, тесьмы купить, — кричала вглубь избы потенциальная невеста. Многие выносили желаемый узелок: стоимость тесьмы не так уж высока, чтобы не порадовать дочурку, пусть выйдет замуж с красивым приданным. Что же, они хуже других?

А потом, сделав барышню счастливее, можно поговорить обо всем на свете. Кто чем живет на деревне, кто к кому в гости ходит? Да и хороший повод с мужчинами поговорить.

— Папаша, — обращался Анисимов к отцу юной покупательницы, — а у меня и для тебя товар есть. Вот смотри: табачок какой ношу.

Коробейник легким движением руки выкладывал махорку, папиросы. А потом, как особый ценный товар, доставал ту самую коробку с папиросами, которые предположительно курил злоумышленник. Однако в этом ему не везло: даже в тех домах, где явно имелся достаток (в одном даже соблазнились на дорогой шелковый платок — в приданое единственной дочери), такие папиросы не курили.

— Нет, мы такие не курим. Нам лучше вот таких дай, — показывали пальцем на коробку подешевле.

Дешевые папиросы выбрали и Николаев, и Степанов. Кстати, Николаев и в самом деле обладал внушительной фигурой. Только Миронов — владелец трактиров, самый обеспеченный из жителей Рогатниково — с интересом покрутил яркую упаковку и попросил:

— Ладно, дай вот эту на пробу.

Естественно, это не ушло от внимания Анисимова. Тем более что владелец общепита девятнадцатого века по своим внешним данным подходил под приметы: высокого роста и в плечах широк. А вот что курит Игнатьев, выяснить не удалось. В доме коробейника встретили плохо.

— Нет, нам твоего товара не надо, — хозяин не отличался любезностью.

— Нет, ну ты посмотри, может, нужно что, вот табачок есть, — сыщик опять выкладывал коробки этикетками вверх.

— Иди отсюда, есть у меня все, — пробурчал Игнатьев.

— Так, может, хозяюшке твоей что сгодится. Кликни жинку свою, пусть мой товар посмотрит, — входил в азарт Егор Иванович.

— Нет у меня жены, — прорычал хозяин.

— Как нет? — изо всех сил разыгрывал удивление Анисимов.

— Не твое это дело, мотай отсюда, а то сейчас дам как следует, — перешел к угрозам Игнатьев, замахиваясь кулаком.

— Да ладно, не серчай, хозяин, я же как лучше хочу, я ухожу, — делая вид, что испугался, сыщик отмечал про себя, что сердитый владелец фарфоровой лавки также не обделен ростом.

«Тоже вполне подходит под приметы по росту», — отметил Анисимов.

С мужчинами затевался еще один разговор — об охоте.

— Как в этом году на зайца ходить? Что-то я в прошлом году только несколько штук подстрелил, — жаловался Анисимов мужикам. Охотник — человек азартный, поговорить об охотничьей удаче любит. Однако выделить кого-либо по этой примете было трудно: практически у всех мужчин были ружья. Охота для крестьянина не только азартный способ разрядки и отдыха, а прежде всего, дополнительный источник провизии. Еще сложнее было прощупать другие приметы грабителей. По прикидкам друзей, грабители были друзьями или хорошо знали друга. Следовательно, надо было выделить такую пару закадычных друзей. А вот это никак не удавалось.

Хорошо поговорить за жизнь, выяснить все местные сплетни можно за столом, а еще лучше за бутылкой. Короткий зимний день клонился к концу. Ходить по дворам скоро не будет смысла. В конце села Анисимов заприметил шинок — небольшую винную лавку, в которой торговали навынос или в разлив. Еще в конце девятнадцатого века в Российской империи была введена монополия государства на продажу алкоголя. Одновременно постарались разделить места продажи выпивки и подачи готовой пищи. Кабак, в котором можно было выпить и закусить, стал встречаться намного реже. Зато стали появляться вот такие лавочки, продающие только водку. С одной стороны, вроде пить стали меньше: все же в избе, где и жена, и дети, и старики пить менее сподручно. Зато именно тогда стали складываться традиции уличного пьянства: скидывались на троих, выпивали прямо из горла на улице, а в случае перебора — спали не под лавкой на деревянном полу, а прямо в придорожной канаве.

Сыщик решительно направился к шинку. У таких заведений всегда можно найти парочку-тройку бездельников, готовых к общению с любым прохожим и бутылкой одновременно. Расчет оправдался. Парочка помятых физиономий маячила у входа.

— Третьим будешь? — вечный русский вопрос, который по частоте употребления вполне может соперничать с двумя другими классическими: «Кто виноват?» и «Что делать?».

— А что, можно, — изобразил радость Анисимов и полез за пазуху, чтобы достать мелочь. Через минуту один из новых знакомых (представился Митьком) вылетел из лавки с бутылкой и кусками соленого огурца. Закусывать спиртное соленьями — чисто российская традиция, придуманная кабатчиками, чтобы посетитель меньше тратил денег на закуску, больше оставлял на саму выпивку. Вот и в этой лавке всем покупателям давали бонус в виде традиционной русской закуски.

Егор Иванович перехватил инициативу в свои руки: взял в руки бутылку, откупорил ее и по-хозяйски поднес к губам (уж если пить из горла, так лучше первым). Воспользовавшись тем, что новые знакомые оглянулись на неожиданно хлопнувшую дверь (спасибо ветру), поспешил немного отлить в снег в сторону. Затем передал бутылку по кругу. Конечно, выпивка без разговора не выпивка.

— А ты что, из города? — спросил приятель Митьки (сам представиться забыл).

— Из города. Вот товар привозил.

— Ну и как торговля?

— Нормально, хорошо распродался.

Разговор пошел по привычной схеме. Как живут на селе? Кто на охоте мастерство проявляет? Кто с кем дружит? Кто к кому в гости ходит?

— Игнатьев мужик-то хороший? — спрашивал сыщик.

— А тебе что?

— Так, говорят, дело у него интересное и прибыльное. Вот думаю, может, к нему в приказчики наняться, надоело по деревням с коробом таскаться.

— Это ты, парень, брось.

— Почему?

— Он вообще ни с кем не общается. Мы пытались к нему с расспросами подходить, так он всех прогнал.

— Он у меня тоже товар не стал смотреть, он так со всеми: ни с кем не дружит, ни с кем не общается?

— Нет, иногда к нему какой-то парень приезжает. Я слышал.

— А я даже один раз видел, — подал голос безымянный новый знакомый.

— Компаньон, наверное, — пожал плечами Егор Иванович.

— Может.

— А кто у вас хозяин хороший? К кому на службу можно наняться. Может, тогда к Миронову пойти?

— У него трактир есть на дороге. Может, там приказчик нужен. Спроси.

— А где это?

— Так по дороге на Касимов. Я как раз мимо собираюсь ехать, могу подбросить, — предложил Митька.

— Вот мне как раз и в город надо, заодно и поем, а то с утра маковой росинку во рту не было, кишки уже кукиш показывают друг дружке.

Водка закончилась, бутылку обратно отнесли в лавку, безымянный крестьянин пошел вглубь села, а Митька повел нового знакомого к своему дому, где стояла уже запряженная в сани лошадка. По дороге продолжали говорить о сельских нравах. Около трактира Анисимов спрыгнул с саней, поблагодарил Митьку и пошел в помещение. Обстановка там была стандартная. Пахло жареным мясом и печеным тестом, под потолком витал табачный дым. Трактир стоял у дороги и был рассчитан на голодных путников. Половой, повязав полотенце вокруг талии вместо передника, подтирал пол. Увидев посетителя, сыграл гостеприимство:

— Что желаем-с? Обедать будете?

— Да вот проголодался я. Накормите?

— А как же! Присаживайтесь, — половой указал рукой на столы. Он отложил палку, на которую была прикреплена тряпка, вытер руки и метнулся вглубь комнаты. Через несколько секунд он уже стоял перед Анисимовым с блокнотиком и карандашом в руках:

— Что желаете-с? Есть рыбка хорошая. Щи сегодня варили.

— Щи? Надеюсь не на конине?

— Помилуйте, какая конина? Свинина отборная. Со сметанкой — самое объедение. Так прикажите подать?

— Ладно, убедил, неси щи.

— Еще что желаете? Пирожки будете? Возьмите, не пожалеете.

Анисимов повел носом воздух. Действительно, аромат печеного теста витал очень соблазнительный, и основания верить половому, что пироги удались, были.

— А с чем пироги?

— Есть с грибами, есть с кашей гречневой и печенкой, а еще с рыбой.

— Ну, давай парочку с гречкой и печенкой.

— А рыбки не желаете? Жареной?

— А рыба какая?

— Караси в сметане.

— Нет, карасей не хочу. Котлет нет?

— Есть.

— Вот лучше котлету принеси. И чаю, конечно.

Ждать пришлось недолго. Уже скоро на столе перед Анисимовым появилось блюдо с пирогами, тарелка со щами. Сыщик принялся за еду, он действительно сильно проголодался. Готовили в трактире неплохо. Щи, правда, были не очень горячие, но густые и жирные, с кусками мягкого свиного мяса, и сметаны не пожалели. Котлета была приличных размеров, хотя немного подгорела и потому получилась суховатой. А вот пироги были достойны наивысшей похвалы. Тесто удалось, было мягким, воздушным, хорошо пропеченным. Начинки повар положил от души. Сама начинка была нежной и вкусной. Кроме гречневой крупы, в достатке было и печенки, и сала. Анисимов с удовольствием доел второй пирожок и попросил принести еще один.

Теперь можно перейти к разговорам. Впрочем, ничего особо интересного выяснить не удалось. Половой в разговоре подтвердил, что хозяин — Миронов, что где-то есть еще один трактир, принадлежащий ему. Дела идут в трактире неплохо, посетителей всегда много, что, впрочем, не удивительно — заведение стоит на бойком месте да готовят неплохо. Сам хозяин бывает в трактире если не каждый день, то через день.

— Строгий у нас он, — показал головой половой.

Для первого раза было достаточно, можно было возвращаться в Касимов. В городе Егор Иванович поспешил с информацией в дом Железманова.

За чаем два следователя и сыщик обменялись информацией.

— Что у нас получается в итоге? — спросил Зазнаев. — Можно выделить того, кто подходит под наши приметы.

— Да, прежде всего этот Миронов. В плечах широк и курево нужное купил, — живо откликнулся Петр.

— Не спешите, молодой человек, — остановил его Егор Иванович, — я не думаю, что все так просто. Конечно, Миронов может быть разбойником, но пока доказательство у нас нет. Курево может быть случайностью.

— Тогда давайте составим список всех, о ком мы сейчас говорили и про каждого напишем, каким приметам он соответствует, — предложил тот в ответ.

— А что? Здравая идея, — одобрил Зазнаев. Анисимов тоже с одобрением кивнул головой. Попросили Прасковью убрать самовар и остатки еды, сладостей. Разложили листы бумаги, начали составлять списки. Увидев склонившихся над столом людей, к процессу подключился Тимофей. Ревность взяла верх над его кошачьим самолюбием, и он решил вмешаться в ситуацию. Мягким прыжком он запрыгнул на стол и сделал попытку просунуть свою рыжую голову в центр. Однако это у него не получилось. Зазнаев легким движением руки перехватил передние лапы зверя, а другой рукой слегка надавил ему на спинку между лопаток. Кот был вынужден остановить наступление и, подобрав лапы и хвост, улечься прямо на столе. Правда, от этого он мало в чем проиграл. Широкая ладонь Зазнаева продолжала поглаживать лохматую шерстку, а с другой стороны, периодически за ухом почесывал Анисимов. Тимофей получал сразу двадцать три удовольствие, поэтому рассуждение коллег происходило под мерный аккомпанемент кошачьего урчания.

Поначалу включили абсолютно всех, о ком сегодня получили хоть какую-либо информацию. Потом стали смотреть по приметам. Нескольких исключили сразу, так, по своим физическим данным они явно не могли соответствовать ночным грабителям. Так повезло Тарасу Степанову, он явно был мелковат для роли грабителя, оставившего следы на зимней дороге. В трудолюбивом середняке было едва три вершка[25]. По этой же причине исключили из списка подозреваемых бондаря Степана Курнина.

— Я его самого не видел, он больше времени в соседнем селе проводит, чем у себя. Все за производством следит, но про него говорили, что он сам на небольшой бочонок похож, росточком невелик, в нем максимум четыре вершка будет, но зато круглый и крепкий, — рассказывал Анисимов.

— Полный, что ли?

— Ага, и силушки в нем немерено, побить такой любого может, если Степанов (я его видел), он на стручок похож, то этот как шарик круглый. Словом, оба они не могут рассматриваться как подозреваемые, наши подозреваемые высокие, настолько ошибиться даже в сильном волнении, я думаю, потерпевшие не могли, — заключил сыщик.

— Изменить рост не дано никому. Даже если делать поправку на испуг потерпевших, все равно, думаю, тех, кто ростом меньше трех-четырех вершков[26], надо исключить, — согласился Зазнаев. — Конечно, всех остальных надо допускать только с большой долей вероятности. Мы можем считать, что грабители люди среднего достатка (если ориентироваться на обрывок обертки от папирос), а он на самом деле беден и просто вопреки обычного решил попробовать для себя необычное курево.

— Я предлагаю вначале проверить именно тех, кто в наибольшей степени близок к нашим приметам, а если ошибемся, будем тогда проверять более широкий круг, — предложил Анисимов.

Остальные с ним согласились. Получилось пять человек, но наибольшее внимание привлекала троица: Миронов, Игнатьев и Николаев. Все трое подходили и по физическим данным, то есть по росту, и по уровню трат, который они могли себе позволить.

— А может, еще одного человека включим в этот список, тоже высокий, образованный, живет на широкую ногу, даже брегет имеется, вот только не курит вроде как? — нерешительно добавил Петр Андреевич.

— Это кого же? — удивился сыщик.

— Не поверите, отца Серафима! У него наш Петр Андреевич углядел брегет, — пояснил Иван Васильевич.

— Да? — удивился Егор Иванович, подозревать священника ему не приходило в голову, но замешательство длилось всего пару секунд, богатый служебный опыт подсказывал, что люди духовного звания ничем не отличаются от людей других сословий в плане законопослушности. Все бывало среди духовных особ, иногда по такой статье приходится в Сибирь это самое духовное лицо отправлять, что и сказать стыдно. Правда, обычно это были преступления, совершаемые спонтанно и чаще всего спьяну.

Однако жизнь не стоит на месте, совсем недавно проверяли версию о возможном участии в грабеже женщины и сейчас поняли, что жизнь подкинула новый необычный повод для рассуждений и проверки.

— Проверим и это, — согласился Егор Иванович. — Но сначала давайте все же обсудим кандидатуры крестьянского сословия. Все же их участие в грабежах более вероятно.

Железманову наиболее подозрительным казался именно Миронов.

— Смотрите, — доказывал он, — не беден, высокого роста, образование имеет — закончил местную школу, ружье есть, лошадь есть, и самое главное — он единственный, кто купил у Егора Ивановича нужные нам папиросы. В разъездах опять же часто бывает.

— А грабежами занимается не сколько ради дохода, а ради острых ощущений? — спросил Анисимов.

— А может, и нет у него никакого особого дохода, — настаивал Петр, — прикрывается этими трактирами, а на самом деле они дохода не дают, работает в убыток.

— Не думаю, — покачал головой сыщик, — в том трактире, где я обедал, посетители были, половой сказал, что порой едва обслуживать успевают. Место бойкое, на дороге, многие путники, кто есть захочет, сюда заворачивают, да и повторно возвращаются тоже, готовят неплохо.

— Много денег не бывает, — резонно заметил Иван Васильевич, — доход имеет, а хочется больше. Но говорить однозначно, что мы напали на след, пока не приходится. Я бы даже не стал особо обольщаться, что Миронов выбрал именно эти папиросы. А вдруг ему действительно захотелось попробовать новенькое?

— А кто тебе тогда больше всего кажется подозрительным? — спросил друга Железманов.

— Вот про Игнатьева мы знаем меньше. Имеет доход, вроде как лавку фарфора, но где — не ясно. Тоже рослый и крепкий, тоже ружье и лошадь имеет, образование такое же, как и Миронова — закончил местную школу. Что курит — неизвестно. Опять же часто бывает в разъездах.

— А отец Серафим говорил, что у Игнатьева лавка красного товара! — припомнил Петр Андреевич.

— Да? Интересно… Но в принципе священник мог и ошибиться.

— А вот как-нибудь узнать в местной табачной лавке, какой табак все же покупал этот Игнатьев? Да и про Миронова можно было тоже поинтересоваться. Может, Миронов только изобразил, что покупает эти папиросы на пробу? — задал вопрос Железманов.

— Я бы в первую очередь проверил Николаева, — промолвил Анисимов.

— Почему? — удивились следователи.

— Насколько я понимаю, тут не самые плодородные почвы, поэтому даже добросовестный труд на земле может быть не очень результативным. Вдруг у них земля стало плохо плодоносить и они захотели найти другие источники дохода. К тому же у него взрослые сыновья. Они уж точно в школе обучались, и кто-то из них вполне мог стать напарником в разбойном деле у отца.

— Или два брата, поэтому они не разговаривают между собой, и так все понимают без слов, — неожиданно согласился Петр Андреевич.

— Самое простое, что можем сделать: проверить в местной табачной лавке, не покупал кто из них нужные нам папиросы. Но как это сделать? К сожалению, все они не имеют каких-то особых примет, по которым хозяин лавки их мог узнать по описанию. Про каждого можно сказать одно и тоже: высокого роста, старше сорока лет, усы и небольшая борода, шатен. Самый одинарный цвет волос. В идеале надо показать фотографии их всех в возможных табачных лавках, — рассуждал Анисимов.

— В Касимове есть одна фотография, но если мы приведем фотографа в мой кабинет и станем фотографировать подозреваемых, то, конечно, они все поймут, — вздохнул Зазнаев.

— Да и если в ателье поведем, то будет тоже самое, — кивнул головой Егор Иванович. Это было время, когда фотография только входила в повседневную жизнь людей. В Касимове было одно фотоателье, и в определенные моменты своей жизни люди приходили фотографироваться на память. Однако о том, чтобы сделать фотографию исподтишка, тайно, даже не могло быть речи. Сам фотоаппарат представлял большой ящик, фотографировали даже не на желатиновую пленку, а на стеклянную пластинку. Обязательно нужна была вспышка, только летом в солнечный день можно было обойтись без нее, но не хмурым декабрьским днем. Как в такой ситуации можно изготовить фотографию так, чтобы человек этого не заметил? Тут Железманову пришла в голову идея:

— А что, если я их нарисую? — неожиданно предложил он.

— Это как? — не понял Анисмов, а вот Зазнаев схватил идею на лету:

— А что? Это идея. Я вызову Миронова, потом Игнатьева и Николаева, а также его сыновей на допрос, пока я буду с ними разговорить, ты их как следует разглядишь и нарисуешь потом.

— Петр Андреевич, вы хорошо рисуете? — продолжал удивляться такому простому решению сыщик.

— Да, у меня получается, — не без гордости сказал Петр и не удержался, похвастался: — Хотите покажу? — и не дожидаясь ответа, полез за папкой.

Сыщик рассматривал работы молодого следователя с большим интересом. С одной стороны, он убеждался, что слова молодого человека — непростое хвастовство, он на самом деле мог нарисовать портреты вполне пригодные к оперативной работе, с другой стороны, творчество коллеги ему понравилось. Несмотря на грубость своей профессии, сыщик умел чувствовать прекрасное и был способен оценить талант художника передавать эмоции. Взяв в руки один из рисунков с изображением Тимофея (тот был запечатлен лежащим на подоконнике с прищуром, смотрящим на прыгающих за окном на ветках куста сирени воробьев), Егор Иванович несколько раз перевел взгляд на рисунок, потом на модель и обратно. Кот, почуяв, что стал объектом внимания, принял картинную позу.

— Да, это выход, мило у вас получается, молодой человек, — похвалил сыщик коллегу. — Давайте так и сделаем. Только надо все так обставить, чтобы вы рисовали не по памяти, а с натуры. Так все же точнее будет.

— Отца Серафима я сегодня допрашивал, поэтому могу нарисовать прямо сейчас, и думаю, что это будет довольно точно.

— А остальных, некоторых вы вообще мельком видели?

— Если я их буду допрашивать, а в этой же комнате будет сидеть Петр и их рисовать, то они все поймут, — засомневался Иван Васильевич.

— Так в этом то дело, что надо сделать так, чтобы наш уважаемый Петр Андреевич рисовал во время допроса, но не в этой же комнате. Найдутся две смежные комнаты, такие, чтобы вход из одной шел через другую?

— Есть такая, — кивнул головой Железманов.

— Так вот, мы в проем двери вешаем две занавески, оставляем небольшую щелочку, вы садитесь за ними и спокойно рисуете. Только постарайтесь не кашлять и не чихать.

— Хорошая идея, так и сделаем, — согласились оба следователя.

— Однако мы забыли о другой важной примете, по которой у нас пока никто не определяется, — поставил новую проблему Анисимов. — Мы знаем, что преступников было двое. Мы решили, что это устойчивая шайка, то есть все преступления совершены одними и теми же людьми, и что эти люди хорошо друг друга знают. Они должны быть если не друзьями, то близкими приятелями. Вот пока такой приятельской парочки мы не установили. Конечно, если это не братья Николаевы. Если говорить о подозреваемых, мы пока еще не очень хорошо знаем их круг общения. За один визит мне это особо не удалось прощупать.

— Так может вы наведаетесь в Рогатниково еще раз? — спросил Зазнаев. — Ничего подозрительного в этом нет, если вы хорошо расторговали свой товар, то и логично, что коробейник вернется. Вы часом там никаких заказов не набрали?

— Были заказы: девицы тесьмы еще просили привести. Одна баба платок с цветами попросила.

— Вот и отлично, негоже покупателей обманывать, вы их спрос удовлетворите, — обрадовался Зазнаев.

Анисимов с улыбкой пообещал:

— Не будем обманывать, заодно и еще пообщаемся.

Железманов, который также с улыбкой слушал разговор о торговле, вдруг напрягся и задумался. Это заметил Иван Васильевич:

— Петь, ты чего? Что-то не так?

— Да нет. Все так, я просто кое-что вспомнил. Вот мы говорили про устойчивую пару, друзей, приятелей. Я вспомнил. Сегодня отец Серафим сказал, что неоднократно видел в селе Кокунина и что он приезжал именно к Игнатьеву.

— Кто такой Кокунин? — не понял Анисимов.

— Кокунин — мой подследственный, хитрый малый, за короткий период времени совершил целый ряд мошенничеств, одно на крупную сумму, два на небольшие суммы. Правда, по этим двум эпизодам я дела прекратил за примирением сторон. Кокунин выплатил ущерб потерпевшему. А по крупной сумме мне еще работать, но там с доказательствами все неплохо.

— И вы хотите сказать, что Игнатьев и этот ваш мошенник как раз есть разыскиваемый нами криминальный дуэт? — удивился Егор Иванович.

— Да нет, я так не утверждаю, но почему-то мне сейчас это в голову пришло. Кстати, Кокунина тоже ростом Господь не обидел.

— А он курит?

— При мне ни разу не курил, и запаху табака я от него не слышал. Зато из всех наших персонажей он самый образованный: закончил уездное училище.

— Да, у всех остальных за плечами только земская начальная школа, — задумчиво проговорил Иван Васильевич. — С другой стороны, где мошенничество, а где грабеж? По опыту знаю, что грабитель и мошенник — это обычно разные типы личностей. Мошенники — умные и обаятельные, при этом могут быть трусоваты, а для грабежа нужна определенная смелость.

— Я согласен, особой смелостью от него не веет, но вот если сложить решительность Игнатьева и изобретательность Кокунина… — выставил контраргумент Петр.

— Согласен, такое вполне возможно, а потом типичные мошенники и грабители не всегда таковыми оказываются в жизни, — не стал возражать Иван.

— А если этого вашего Кокунина проверить на алиби по тем числам, когда были грабежи? — выдвинул предложение сыщик.

— Самое интересно, что, когда была попытка ограбить Кротова, владельца ватноделательной фабрики, он как раз у меня отпрашивался к себе в село. Якобы у него там наследство осталось. И когда было ограбление почтовой кареты, именно в этот момент его искали и его хозяин, и я. И не могли найти, не было его в Касимове.

— Это можно проверить. Может, нам на всякий случай и портрет этого мошенника сделать? — опять предложил Егор Иванович.

— А как я буду его одновременно допрашивать и рисовать? Хотя я его уже столько раз видел, что нарисую и по памяти без ошибок.

— Мне вот кажется, что надо про лавку фарфора этого Игнатьева все узнать. Что-то я не помню, в какой лавке в Рязани хозяин с такими приметами. Они хоть и одинарные, но все же это если мы их примеряем на деревенского жителя. На селе для мужика носить усы и породу вполне типично, а в городе чаще уже бреются. А вот в Рязани, я помню, есть в Торговых рядах лавка с фарфоровой посудой, но там владелица женщина. Может, у него лавка здесь, в Касимове? — спросил Анисимова Зазнаев.

— Так никто точно не сказал, где у него лавка. Он и сам не говорит. Может, в Касимове. Может, в Рязани, может, еще где, — пожал плечами сыщик.

— Вот будет что у него спросить на допросе, — заключил Зазнаев.

— Только это надо будет подать так, что вы между делом интересуетесь. Все же будет лучше, если допрашиваемые будут считать, что их вызвали для разговора о Сергееве. О том, что он задержан, знает все село. Поэтому вопросы о нем будут выглядеть логично, — посоветовал сыщик.

— Это само собой, — согласился Иван Васильевич.

План ближайших действий был намечен. Пора расходиться. Время было уже позднее. Тимофей уже дремал на столе, давая всем понять, что давно пора спать.

— Может, останетесь ночевать? — предложил Железманов сыщику.

— Да нет, тут до гостиницы не так далеко, а ночных плохих людишек я не боюсь, была пара случаев, когда подкараулить пытались, так я им все так хорошо объяснил, — отказался бывший военный, показывая сжатый кулак. Глядя на него, можно было не сомневаться, что этот человек за себя постоять сможет.

На следующий день принялись оборудовать комнату для необычного допроса. Железманов был прав. Проходная комната имелась. Через нее можно было пройти в небольшую комнатушку. Хорошо, что обе комнаты выходили на солнечную сторону. Освещение для художника — дело не последнее. Нашлись толстые зеленые шторы до пола. Повесили в дверной проем и отрегулировали так, что оставалась совсем маленькая щелочка. Потом стали выбирать место для стула, на котором будет сидеть допрашиваемый. Нужно, чтобы он оказался к шторе полубоком при этом был хорошо виден из укрытия. Чтобы допрашиваемый случайно или умышленно не сдвинул стул поступили очень просто: ножки стула прибили к полу. Крестьяне дают показания следователю не каждый день, подумают, что так все и должно быть.

Первым позировал и одновременно давал показания Миронов. Он охотно рассказывал о своем «непутевом», как он выразился, односельце Сергееве.

— Он парень не плохой, зря вот только к этим молоканам подался. Хотя, с другой стороны, жил он плохо, а они ему денег дали, корову купили. Может, и ничего это.

— Ничего, что от веры своей отрекся?

— Так он не в басурманство там какое-то подался, а все же в христианстве остался.

— Ладно, ты лучше скажи, с кем он дружбу водит?

— Как с кем? В последнее время все больше с Антоном Жабиным общается. Тот его и к вере новой привлек.

— Может, к нему кто из города приезжал?

— Нет, вроде никто. У него все родственники в нашем же селе. Он женился на нашей девице.

— Тогда, наверное, и отлучается он не часто?

— Это ты, барин, точно подметил. Он редко куда-либо отъезжает.

— Хорошо, вот я несколько дат назову, а ты мне скажи, в эти дни ты Сергеева в деревне видел?

Зазнаев стал перечислять даты нападений. Однако добиться результата хоть какого-нибудь не получалось.

— Да не ездит он никуда, говорю же тебе, — твердил крестьянин.

— Ты в эти дни его в селе видел?

— А где же ему быть?

— Мало ли куда он уехал?

— Да куда ему ехать, точно тебе говорю, в селе был!

— Ты его сам то видел?

— Да не помню я, но куда ему ездить-то?

Зазнаев пытался решить сразу две задачи. С одной стороны, он опять же проверял алиби Сергеева. С другой стороны, он прощупывал самого Миронова. А где он сам был в определенные дни? Кто видел его? Может, Миронов был в селе или трактире? Может, его все видели? А может, и нет? Может, трактирщик сейчас скажет, что ездил в город, например, покупать что-либо для трактира, а сам в это время готовился к очередному грабежу. Поэтому Иван Васильевич пытался «пройтись» по всем датам грабежей. Результат только был не особо успешный. Миронов отказывался работать головой, припоминать нужные дни и называть, кто где был, кто кого видел. Практически на любую дату он твердил одно:

— Так где же ему быть? В селе он был!

— Опять двадцать пять. Мне важно не то, что ты думаешь, а точно видел или нет, например двадцать пятого октября (это была дата первого ограбления в соседнем уезде).

— Так как я тебе вспомню, давно было!

— А ты вообще много с Сергеевым общаешься?

— Не очень, мне некогда, у меня дело свое — целых два трактира.

— То есть ты сам не каждый день в Рогатникове бываешь?

— А как же мне не выезжать? Дела у меня.

— Двадцать пятого октября выезжал? Сам ты где был? А то я тебя про Сергеева спрашиваю, а тебя, может, даже на селе не было, и ты даже знать не можешь, где был твой односелец?

— Наверное, выезжал, — крестьянин никак не мог понять, что от него требуется напрячь память и вспоминать все подробности, имевшие место пару месяцев назад.

— А ты напрягись, это очень важно, — настаивал следователь.

— Вспомнил, — после некоторой паузы произнес допрашиваемый, — я точно был в трактире. У меня в этот день половой стопку тарелок на пол обронил, все на осколки разлетелось. Я этому косорукому чуть эти руки не повыдергивал.

— Так, значит, Сергеева ты не видел, — подытожил Иван Васильевич. С одной стороны, алиби Сергеева не подтверждалось, но теперь следственный интерес был больше обращен в сторону Миронова. Все же на Сергееве мало что сходилось. А вот алиби Миронова теперь можно проверить. Также с трудом прошлись по другим датам. Правда, не все крестьянин смог вспомнить, одна дата так и осталась незакрытой, а вот по еще двум имелись зацепки: Миронов четко назвал людей, которые его видели, один раз в селе, в другой день опять в трактире. Это предстояло проверить.

— Я вижу, братец, ты в своих трактирах чуть ли не ночуешь, все время то в одном заведении, то в другом, — продолжил допрос Зазнаев.

— А как же! За ними глаз да глаз нужен. Чуть-чуть отвлечешься, и приказчики, повара воровать начнут.

— А как дела? Ничего идут, ты не в убытке?

— Да грех жаловаться, дела хорошо идут. Да ведь человек скотина такая: несколько раз в день жрать хочет. А места у меня бойкие — на дороге, вот едет путник, проголодается, а я его накормлю. Самому, правда, приходится крутиться как белке в колесе.

В целом допрос ничего нового не дал. И так было понятно, что односельцы Сергеев и Миронов общаются не часто, видят друг друга не каждый день. Сам Миронов производил неплохое впечатление. О своем деле рассуждал охотно, можно было поверить, что в свои два трактира он вложил все свою трудолюбие, умение, старание. Неясным остался вопрос о предпочтениях подозреваемого относительно курева. На предложение закурить допрашиваемый не отреагировал. Один из главных результатов допроса — портрет.

Когда Миронов ушел, из-за занавески вышел Железманов.

— Как дела, Рокотов? — спросил друга Иван Васильевич.

— До Рокотова мне, наверное, еще далеко, — усмехнулся Петр, хотя такое сравнение ему польстило. Рокотов — известный художник-портретист восемнадцатого века, сравнение с ним не могло не быть приятным. Конечно, может, до Рокотова Петру было далеко. Однако главной цели он достиг: с листа бумаги смотрело лицо именно Миронова. Сходство было передано очень точно, и любой бы, кто раз общался с этим владельцем трактиров, смог бы его узнать.

— Здорово получилось, — похвалил друга Зазнаев. — Может, тебе в художники податься? Не надо будет по городам и селам мотаться, мерзнуть на осмотре места происшествия.

— Тогда я на натуре буду мерзнуть, чтобы написать зимний пейзаж, тоже надо несколько часов на улице за мольбертом простоять, — шуткой на шутку ответил Петр. К тому же ему не просто нравилась работа следователя, он все же был склонен больше считать, что справляется со своей работой, соответствует своему месту.

— Да ладно, я шучу, я думаю, что ты — следователь от Бога. Немного опыта наживешь, самые серьезные дела будешь щелкать как орешки. Весь преступный элемент Российской империи будет знать твое имя и трепетать, — опять пошутил и в тоже время обнадежил своего друга Зазнаев. Он ценил своего молодого друга, его искренность, преданность профессии.

Следующим этапом был допрос Игнатьева. Это оказалось еще более сложным делом, чем допрос владельца трактиров. Миронов хоть и плохо понимал, что от него требуется, плохо вспоминал, но в целом общался охотно, от следователя невидимой стеной не отгораживался. А вот Николай Игнатьев оказался тяжелым собеседником. Говорить ему не хотелось, на следователя смотрел косо, все ответы были насколько односложны, что временами было даже не понятно, что допрашиваемый сказал.

— Что ты можешь сказать про Сергеева? — спрашивал следователь.

— Ничего, — отвечал Игнатьев.

— Почему «ничего»? Ты с ним совсем не общался?

— Нет.

— Что «нет»? Не общался совсем или общался?

— Не общался.

— В одном селе живете и совсем не общаетесь?

— А что мне с ним общаться? У нас дела разные.

— Ты же в одном селе живешь, на улице встречаешься, здороваешься с ним?

— Не встречаюсь, у него свои дела, у меня свои, — продолжал бубнить Игнатьев.

— То есть был ли в селе Сергеев в определенные дни, ты сказать не можешь?

— Не могу.

— Точно не можешь? Вот двадцать пятое октября меня интересует, ты в этот день был в селе? Может, на улице или в церкви видел Сергеева?

— А чего мне на него смотреть? У меня свои дела. Не знаю, я за ним следить не нанимался.

— А сам ты был в этот день в селе? Может, ты в отъезде был и я зря тебя пытаю, видел ты нашего подозреваемого или нет?

— Не помню я. Был в селе, где же мне еще быть?

— Не скажи, вот твои односельцы говорят, что ты часто в отлучках бываешь? Что дело у тебя какое-то?

— Да дело у меня, только это никого не касаемо. Все спрашивают меня, а я почему должен говорить? Мое дело, я никому отчета давать не должен.

— Ну, мне ты можешь сказать?

— А тебе, барин, зачем я должен говорить?

— Во-первых, потому, что я следователь, а на вопросы следователя надо отвечать. Во-вторых, есть у меня подозрение, что ты не просто так темнишь, что дела у тебя никакого нет, что ты про него просто выдумал!

— Это зачем же выдумывать такое? — недоумевал Игнатьев.

— Мало ли зачем, чтобы объяснить свои отлучки из села. Вот ты можешь не по коммерческому делу ездить, а, например, на собрания какого-либо тайного общества ездить?

— Какого общества? — не понял крестьянин.

— Такого, участники которого к неповиновению перед нашим Императором призывают! Сколько сейчас таких развелось, того гляди опять революцию устроят! — Зазнаев говорил нарочито сурово. Неповиновение власти в глазах крестьян часто было одним из самых страшных грехов, и также многие очень боялись в этом грехе быть обвиненными. Поэтому перспектива быть заподозренным в нелегальном политическом обществе напугала допрашиваемого. Он стал давать показания более охотно:

— Да нет, ни в каком обществе я не состою. Я действительно по коммерческому вопросу езжу. Магазин у меня в Рязани.

— На какой улице? Адрес назови? Чем торгуешь?

— Так говорю же в Рязани.

— Я понял, что в Рязани, какая улица?

— Как какая? В центре города!

— Там несколько улиц в центре города. Точно назови название улицы и номер дома.

Игнатьев некоторое время помялся и наконец произнес:

— На Почтовой, дом десять. Недавно открылся.

— Так, а торгуешь чем?

— Шляпный магазин у меня.

— Хорошо дело идет?

— Хорошо, что же бабам завсегда нарядными хочется быть.

— Ладно, вот ты мне скажи, двадцать пятого октября ты тоже в городе был?

— Нет, в этот день я точно у нас в селе был.

— Тебя видел кто-то?

— Сосед мой видел.

Следователь также опросил подозреваемого и по остальным датам. Получалось фифти-фифти. Про два дня Игнатьев говорил, что был дома и что его видел сосед, а про два дня говорил, что был в Рязани по делам.

— А в Рязани ты где останавливаешься? В какой гостинице или на каком постоялом дворе?

— В гостинице на Астраханской, той что на перекрестке с Соборной стоит.

Зазнаев предложил крестьянину перекурить, но здесь опять потерпел фиаско. Курить Игнатьев не стал:

— Я потом подымлю.

Николаев тоже не особо демонстрировал желание беседовать со следователем.

— Мы, люди работящие и честные, ни в чем плохом не замечены, зря ты, барин, нас вызвал, — упрекнул Зазнаева глава семьи. — Сергеев за свои поступки сам пусть отвечает, а мы тут при чем?

— Да пока тебя никто ни в чем не обвиняет. Может, можешь рассказать что про него?

— Да что мне про него говорить? Я же с ним практически не общался.

— А что так?

— Так он бездельник и смутьян, в веру молоканскую подался.

— А бездельник почему?

— Лентяй он, земля труд любит, мы всю весну, лето, осень в поле с сыновьями проводим, вот она нам и родит как надо, а он спит полдня.

Допрашиваемый нервно сцепил руки, Зазнаев обратил внимание, что они были натружены, покрыты грубой кожей. «И в самом деле работает много», — подумал следователь.

— Так полевые работы уже давно завершились, может, где и общался с Сергеевым? — спросил он.

— Мы тоже зимой не бездельничаем. Лапти плетем. Некогда мне с разными болтать.

Словом, получалось, что Николаев сам ничье алиби подтвердить не мог и про свое ничего путного не говорил:

— Дома я был, где мне еще быть? Работал по дому. Сыновей спросите.

Сыновья тоже утверждали примерно одно и тоже: с Сергеевым не общались, целые дни проводят дома, работают, назвать свидетелей, которые четко могли подтвердить их присутствие у себя в деревне на нужные даты, затрудняются. Один только из сыновей Никодим вспомнил, что в день ограбление почтовой кареты здоровался с сельским учителем.

— А ты школу в своей семье один закончил?

— Да нет, мы все учились, батя сказал, что лишним не будет.

После допросов Зазнаев и Железманов обсудили результаты. А они были интересные. Кроме полученных портретов (а Железманов опять блеснул талантом и рисунки вышел что надо), были и некоторые интересные моменты. Все сыновья Николаева и в самом деле закончили школу, все рослые и все курят. Правда, на предложение закурить все доставали кисеты и аккуратно насыпали ее на кусочек бумажки, сворачивая «козью ножку». И интерес представляли некоторые результаты допроса Игнатьева, налицо было противоречие в информации о его жизни.

— Анисимов рассказывал, что ему крестьяне говорили, что Игнатьев якобы торгует фарфором, отец Серафим говорил про красный товар, а нам он указывает на шляпки, — недоумевал Железманов.

— Я тоже обратил на это внимание. Хотя священник и крестьянин могли ошибиться. Надо проверить, в Рязани на Почтовой, десять есть ли магазин, торгующий шляпками. Я что-то не могу припомнить дом десять, и какой там магазин, — рассуждал Иван Васильевич.

— Там магазинов много, все разве упомнишь, — развел руками Петр. Приятели были правы, Почтовая улица была вся напичкана магазинчиками, лавочками.

— Меня еще вот что смущает, — продолжал рассуждать Иван Васильевич. — На Почтовой ведь магазины не очень-то дешевые, они предназначены для солидной публики. С чего ему вдруг удалось магазин открыть в таком фешенебельном месте?

— Вот я об этом тоже подумал. Проверить это надо. Давай дадим телеграмму в суд, пусть кто-нибудь из кандидатов на судебные должности прогуляется и выяснит, какой магазин по этому адресу и кто владелец. Вот нам все завтра станет уже ясно, — предложил Железманов. Но у его друга идея была другая.

— Нет, мне это не очень нравится. Надо все сделать так, чтобы никому ничего в голову не пришло. А если в магазин со шляпками, да еще дорогой, придет вчерашний студент и будет женскими головными уборами интересоваться, то это сразу в глаза бросится. Подозрительно это будет, если тут какая тайна есть, можно спугнуть.

— Кого? — не понял Петр.

— Да я сам не знаю кого. Вот только кажется мне, что напрямую лучше туда не ходить. Я Ольгу попрошу, дам ей телеграмму. Пусть разведает, кто хозяин.

— А она поймет, что нужно делать?

— Поймет, я уже однажды просил ее о чем-то подобном. Придет в магазин как покупательница. Женщина выбирает шляпку. Это так естественно. Если там фарфор, тоже все нормально будет выглядеть. Она и разговор может длинный завести, незаметно все выведать, а можно каприз какой-нибудь закатить, хозяина потребовать, вот и будет повод на него посмотреть или хотя услышать про него что-то, — рассуждал Зазнаев.

— А если хозяин — Игнатьев и он будет в Рогатникове?

— Тогда так и скажут, мол, Николай Степанович в отъезде, не серчайте.

— А мы что будем делать?

— Сегодня ты занимайся своими обычными делами. У тебя сейчас в производстве много чего?

— Да есть несколько дел, я ими тоже занимаюсь, когда тебе не помогаю, вот по Кокунину надо обвинительное заключение дописать. Плюс еще эти любители французского коньяка, ленивые почтальоны.

— Вот и пиши, а то я и так тебя слишком сильно отвлекаю, я пойду дам телеграмму и попрошу в фотомастерской, чтобы изготовили копии с твоих рисунков. Чтобы и у меня, и у Анисимов, и тебя, если понадобится, они были.

На следующий день друзья решили распределить усилия следующим образом: Зазнаев идет в ателье, берет фотокопии рисунков и обходит табачные лавочки, где продаются нужные папиросы. А Железманов тем временем занимается своими текущими делами. Рутинные дела вроде краж, драк тоже расследовать надо. Вечером надеялись получить телеграмму от Ольги.

Лисина Ольга была девушкой сообразительной, получив телеграмму с просьбой сходить на Почтовую улицу, она не удивилась. Один раз ее жених уже просил так же узнать о жильцах одного дома. Тогда она под видом заблудившейся барышни постучалась в нужный дом и постаралась узнать, кто там проживает. И сейчас ничего трудного в просьбе Ивана она не видела и отправилась на Почтовую. Однако по нужному адресу магазина со шляпками она не обнаружила. В данном доме была совсем другая лавочка, торговавшая сладостями. Молодая женщина переступила порог магазина, в нос ударил запах ванили. На встречу услужливо шагнул приказчик:

— Что желаете, барышня? Есть молочная помадка, очень нежная.

Оле пришлось сделать удивленные глаза:

— Помадка? А мне подружка сказала, что она тут купила новую шляпку! Вот она мне даже адрес записала, — девушка достала клочок бумаги, на котором так и было выведено «Почтовая, 10».

— Барышня, дорогая, но мы не торгуем шляпками, наш товар не для услаждения взора, а для услаждения желудка. Может, желаете леденцов или шоколада?

— Нет, я хочу шляпку, такую же, как и у Фифи, — девушка придала лицу капризное выражение. Ситуация выглядела так естественно: девушка увидела у подруги модную и красивую обновку, позавидовала и поставила цель приобрести точно такую же.

— Барышня, но шляп-то у нас нет, — уже растерянно произнес приказчик. Ранее он решил, что девушка просто ошиблась адресом и, поняв это, просто пойдет искать другой магазин, но перед этим ее можно будет соблазнить на покупку какой-нибудь вкусности. Теперь он понял, что глуповатая покупательница зациклилась именно на этом магазине и именно на конкретной шляпке.

— Ну как же так нет, вот мне написали адрес, — продолжала капризничать барышня. Приказчик был вынужден на секунду нырнуть вглубь магазина и позвать владелицу магазина. Пусть сама разбирается с этой ненормальной. Хозяйка магазина, дама уже в возрасте, пышных форм (толк в сладостях она знала со всех сторон), вплыла в торговый зал. Увидев капризную покупательницу, она расплылась в улыбке:

— Что случилось, милая?

— Вы понимаете, у меня подружка Фифи купила такую прелестную шляпку, и я попросила дать ее адрес магазина. Вот она написала, — девушка опять протянула хозяйке магазина записку с адресом, — я сюда пришла, а тут конфеты, — Оля капризно надула губки и сделала расстроенное лицо.

— Мы действительно не торгуем шляпками, ваша подруга ошиблась, — вздохнула хозяйка магазина.

— Да? А может, здесь был раньше магазин со шляпками? — продолжала корчить из себя дурочку девушка.

— Я владею этим магазином уже пять лет, а ваша Фифи ведь купила шляпку совсем недавно, так ведь? — ответила дама.

— Да, так, — казалось, что несчастная покупательница сейчас расплачется. Трагедия была вполне понятной, не купить такую же шляпку, как у подруги (а лучше еще красивее), что может быть страшнее для модницы?

— Я думаю, моя дорогая, — заговорщицким тоном произнесла хозяйка сладкого царства, — ваша подруга не такая красивая, как вы, вот у нее и остается только один способ украсить себя — купить красивую шляпку, а чтобы вы не смогли сделать тоже самое, она неверно указала вам адрес. Она просто завидует вам, вашей красоте.

— Да? — растерянно хлопала ресницами модница.

— Да, оно так и есть. Поверьте, я хоть и торгую сладким, но хорошо знаю женщин. Это зависть. Вы пройдите чуток по улице, через пять домов есть изумительный шляпный магазин господина Бофе. Он как раз утром мне говорил, что привез несколько новых шляпок прямо из Парижа. Я думаю, что одна из них непременно украсит вас, и вы превзойдете свою Фифи.

— Да? — опять произнесла девушка, но на этот раз фраза звучала не так растерянно, а даже несколько радостно. — А много шляпных магазинов на этой улице?

— Кроме магазина Бофе, есть лавка мадам Петраковой, но у нее товар похуже будет. Идете к Бофе, он так украсит ваше прелестную головку, что Фифи просто упадет от зависти.

Спектакль получился отменный. Купив на прощание немного помадки и шоколадку (и для себя приятно, и для выбранного образа как раз будет), девушка покинула магазин и направилась к почте.

В это время жених девушки, Зазнаев, занимался схожим делом. Он обходил магазины. Только магазины были сугубо мужские, его интересовали табачные лавки Касимова. Впрочем, в начале двадцатого века курение уже перестало быть чисто мужским делом. Многие дамы в знак борьбы за равноправие с мужчинами тоже увлекались дымоглотством, но все же мужчина в табачном магазине выглядел привычнее дамы. Следователь мог действовать гораздо проще. Он выкладывал рисунки с портретами отца Серафима, Миронова, Игнатьева и Кокунина, Николаева, его сыновей и просил сказать, покупал из них кто какой-либо товар. Кокунина опознали в двух лавках, но не как покупателя:

— А я его знаю, видел на улицах Касимова, прохиндей порядочный, — воскликнул один торговец.

— Почему прохиндей? — спросил Зазнаев. Впрочем, такая характеристика, данная молодому человеку, его не удивила. Все, что следователь слышал о нем, вполне позволяло ожидать чего-либо подобного.

— Да мне приятель рассказывал, имел один раз ним дело. Денег дал ему взаймы, так этот рыжий его чуть не обманул, отдавать не хотел, хорошо, мой приятель — человек решительный, показал ему кулак, вот после этого тот деньги и вернул.

— Но папиросы он у вас не покупал?

— Нет, не покупал, он в мой магазин вообще никогда не заходил.

Другой продавец просто сказал, что пару раз встречал Кокунина на улице, но чем тот занимается, не знает, и уж тем более не знает, курит ли он. Зато узнал Николаева:

— Он у меня регулярно товар берет.

— Какой? — задержав дыхание, спросил следователь.

— Да обычный, как все люди его сословия, берет махорку. Вот извольте взглянуть.

На прилавок легла упаковка достаточно дешевого табака.

Повезло, наконец, следователю в лавочке на окраине города. Приказчик долго рассматривал рисунки, даже поднес их поближе к лампе, а потом сказал:

— Вот этот ко мне заходил!

Палец приказчика указывал на рисунок с портретом Игнатьева.

— А покупал он что? — сердце Зазнаева снова замерло.

— Так папиросы он покупал, вот сейчас покажу, — и приказчик мягким броском выложил ту самую коробочку с яркой упаковкой, клочки которой были найдены на месте преступления!

— Точно это и точно он?

— Точно, что у меня глаз, что ли, нет, и памятью я не обижен.

— А часто покупает?

— Время от времени покупает. Он только недавно ко мне захаживать стал. Несколько месяцев назад его не видел даже.

Вот это уже был результат. Вечером уже дома друзья сели обсудить результаты дня. К совещанию подсоединился и Анисимов. Четвертым участником этого импровизированного совета в Филях был Тимофей. Он уютно устроился на руках Петра, жмурился и тихонько напевал свою песенку.

Анисимов, как и собирался, опять ездил в Рогатниково.

— Заказы клиентов надо выполнять, а то грош мне, как коммерческому человеку, цена, — пошутил он, снимая свой маскарадный тулуп.

— Что удалось выяснить, Егор Иванович? — полюбопытствовал Зазнаев.

— На этот раз я сосредоточил свое внимание на главных наших подозреваемых: отце Серафиме, Миронове, Игнатьеве, Николаеве, его сыновьях. Кстати, удалось повидать этого бондаря — Степана Курнина. Он и правда выбрал дело по себе.

— Это как?

— И на самом деле на бочонок похож: невысокий и круглый, идет как бочонок на ножках, но силен — при мне палку здоровую, как спичку сломал. С таким лучше на узкой дорожке не встречаться.

— Но я все же думаю, что в росте потерпевшие не ошиблись, — рассуждал Железманов.

— Да, я тоже так думаю, — согласился сыщик.

— По главным подозреваемым что? Удалось установить их друзей?

— Да как сказать, удалось и не удалось одновременно. Про Николаева и его сыновей говорят сдержанно, особо он ни с кем не дружит, но общения с другими не избегает, хотя все сводит к непродолжительным беседам на сельскохозяйственные темы: когда сев лучше начинать, когда покос. Но никто даже не упоминал, что уезжал из них кто-то даже на непродолжительный срок. Все время в Рогатникове проводят. Или в поле, или по дому работают.

По поводу Игнатьева: круг его знакомых узок. Он сам мало с кем общается. Кто статусом повыше, с тем здоровается, особенно с батюшкой, с ним он очень почтителен, а так с остальными даже не здоровается. Проходит — как не замечает. Пару раз к нему приезжал молодой человек, но толком его никто описать не смог.

— А по поводу Миронова что?

— С ним труднее. Он мужик более общителеный. У него друзей много, он сам часто в гости ходит. Словом, список из нескольких человек — постоянных друзей я составил, но пока однозначно примерить на роль грабителя кого-либо из них я не могу.

— Что, нет высоких и крепких?

— Есть — Павел Изотен, и еще по росту подходит Кирилл Першин. Вот только Изотен совсем неграмотный, а Першин последнее время болеет: крышу поправлял и упал, хромает теперь, а потерпевшие про хромоту ничего не говорили.

— Может, это Изотен и есть вторая фигура, а грамотей как раз Миронов? — предположил Петр.

Анисимов пожал плечами.

— А про отца Серафима что говорят? Видел у него кто-нибудь эти часы до ограбления?

— Конечно. Часы у него видели, вот только те или другие, никто из крестьян не скажет, не очень-то они разбираются в часах. Но говорят, что деньги священник очень любит, на крестьян сильно давит, чтобы на всякие сборы сдавали: и на ремонт храма, и на святую воду, и на еще на что-то. За требы собирать по полной не стесняется даже с самых неимущих. У них в деревне случай был: крестьянин скоропостижно умер, единственный работник. Семья и так едва концы с концами сводила, там девок несколько человек мал мала. А тут еще кормильца потеряли, хоронить даже не на что. Соседи чем смогли, тем помогли: один доски какие-то дал, другой из этих досок гроб сколотил, бабы провизии принесли, чтобы поминки справили и на первое время есть что было.

— А отец Серафим тут при чем?

— Вот именно, что ни при чем. Точнее, при чем. Он за отпевание три рубля потребовал. Ведь знает прекрасно, что в семье есть нечего, так еще дерет немилосердно. Ведь мог убавить цену или вообще бесплатно обряд провести. И кстати, на ремонт храма он собирает с потрясающей настойчивостью, а храм стоит не в самом свежем виде, его и в самом деле покрасить не мешало бы. Только не красит его никто.

— То есть отсюда его благосостояние? Элементарно: деньги, которые он собирает, тратит на себя любимого?

— Возможно, — согласился Анисимов, — но все равно полностью из подозреваемых я бы его не вычеркивал. — С алиби у него все не четко. Вроде его каждый день видят в селе, но, возможно, просто привыкли так считать.

— Мне кажется, что больший интерес для нас представляет все же Игнатьев, — вернулся к более вероятной версии Зазнаев, — он сказал про себя неправду, никакого шляпного магазина в Рязани у него нет, — он взял в руки бланк с телеграммой и зачитал:

— «Почтовой десять магазин сладостей запятая работает пять лет точка Почтовой всего два шляпных магазина Бофе запятая мадам Петраковой». С чего он так неплохо живет, следовательно, неизвестно. К тому же он курит те самые папиросы, которые фигурируют дважды на месте происшествия.

— Не надо забывать, что у нас только косвенные улики. Мы пока не может быть уверены, что именно этот Игнатьев и есть разбойник. Подумаешь, не сказал, чем живет. Папиросы тоже косвенная улика. Он мог получить какое-либо наследство, или, что тоже вероятно, он просто нашел какую-то даму сердца со средствами и просто живет за ее счет, — охладил пыл следователя Егор Иванович.

— Однако именно это нам указывает, что надо проявить к этой персоне наибольшее внимание, — закончил следователь свою мысль.

— Только лучше сделать это так, чтобы эта самая персона об этом не догадывалась, — подал реплику Петр.

— Правильно, молодой человек. Бесспорно правильно, а то ударится в бега, — кивнул головой Анисимов. — И я думаю, что нельзя совсем терять интерес к остальным людям, которые у нас вызвали подозрение. Нужно до конца проверить алиби этого Сергеева, так же проверить алиби и Миронова. Может, и не было его в указные дни в трактирах. Впрочем, и сам Игнатьев говорит, что был в Рогатникове в те дни, когда были два ограбления. И естественно надо еще порасспрашивать, кто к ним в дом вхож, с кем он дружит. Обязательно надо найти второго.

— А если это все тот же Кокунин, помните, я рассказывал: отец Серафим показал тогда на допросе, что к Игнатьеву в гости приезжает Кокунин, вот вполне он может быть его подельником. Тоже высокого роста и молодой, как свидетели показали.

— Кокунин? — задумчиво произнес Егор Иванович. — Мысль, конечно, интересная, но все же одно дело — мошенничество, другое — разбой, убийство. Смешение жанров в криминальном мире — дело редкое, я бы сказал, уникальное.

— А мне кажется, что мы именно с такой уникальностью и имеем дело. Кокунин — человек весьма незаурядный в определенном плане. Он жаден, в то же время изобретателен. Придумать грабить под видом нечистой силы — это в его духе. К тому же у меня такое ощущение, что у него практически атрофированы какие-либо нравственные представления. Делаем так, вы, уважаемый Егор Иванович, завтра же отправляетесь в Рязань, берете с собой фотокопии портретов наших персонажей. Надо будет показать их в гостинице, где якобы останавливался Игнатьев, может, зайти в местные трактиры, рестораны. В Торговое ряды загляните, а я поеду в Рогатниково также буду еще раз опрашивать всех, заеду в трактиры этого Миронова, узнаю на счет его алиби, — начал планировать работу Зазнаев.

— А я с тобой? — спросил Железманов.

— Нет, ты лучше займись своей повседневной рутиной. А то мне неудобно, моим делом занимаешься, свои дела запускаешь. Как у тебя проблем не было.

— Да не будет никаких проблем, мне тоже хочется в Рогатниково, — ответил Петр. Конечно, ему больше хотелось заниматься разбойничьей шайкой, а не мучиться в очередной раз, допрашивая рабочего, который по пьяни выбил зубы другому рабочему и теперь ничего не помнит.

— Нет, давай не наживать себе проблем, тебе тоже надо зарабатывать репутацию хорошего и дисциплинированного следователя. А как ты это сделаешь, если у тебя по твоим делам завал будет? Я еще потом тебе немного помогу некоторые бумаги отписать, — остановил его Иван Васильевич.

— Так опасно одному ехать, — начал волноваться Петр.

— Да, вам надо быть осторожным, шайка опасная, могут и напасть, — согласился Егор Иванович. — Тем более оружия у вас нет, стрелять вы не умеете.

Было видно, что сам сыщик, бывший войсковой офицер, несколько недоумевает, как этот гражданский человек выходит на тропу борьбы с преступностью, не умея стрелять, не владея оружием. Его приятель — Железманов, приятный молодой человек, искренний, образованный, по службе настоящее рвение проявляет, при этом явно дело неплохо знает, но почти ребенок. Вот сидит и гладит своего кота. Кот, конечно, красавец, видно, что своего хозяина обожает, такого грех не любить. Но все же что-то детское в этом, беззащитное, видно, что молодой человек не так давно покинул отчий дом, сам нуждается в заботе. Страшно порой за него становится, случись что, столкнись с какой лихой рукой, и этот молодой человек сам в роли пострадавшего окажется.

— Ничего, я не один поеду, я с собой унтер-офицера возьму. Этого Рыбникова. Он, если надо, кому угодно зубы пересчитает, — успокоил всех Иван Васильевич.

— Хорошо, — согласился сыщик. — Вот только лучше вам туда ехать даже не завтра, а хотя бы послезавтра. Я завтра весь день потрачу на дорогу, смогу что-либо выяснять только завтра. Пусть ваш приезд будет как можно ближе к тому времени, когда я смогу представить вам какую-нибудь информацию, сейчас самое главное — не спугнуть членов этой шайки.

На следующий день друзья целый день посвятили текущим делам Железманова. Сам Петр Андреевич беседовал с людьми, составляя протоколы допросов, а Иван Васильевич занимался бумагами — писал постановления, запросы.

— Надо же, я как в юность попал, выполняя работу кандидата на судебные должности, — пошутил он. Действительно, такую рутинную, муторную работу часто стремились переложить на кандидатов в судебные должности. С этого обычно начинали все, кто собирался служить по судейской части. Еще совсем недавно, года полтора назад, сам Петр Андреевич пребывал в этом статусе, нередко бывая у Зазнаева на подхвате.

— Ага, детям потом буду рассказывать, что следователь по особым важным делам за меня бумаги отписывал, — веселился в ответ Петр.

Утром следующего дня он остался со своей рутинной работой один на один. Как он ни просился в Рогатниково, все же Зазнаев уехал один.

— Я думаю, что это безопасно, со мной будет полицейский чин, а тебе надо подчистить концы, конец года на носу, скоро сведения для перечневых ведомостей подавать, будешь в них светиться кучей неконченых дел, — остановил он порывы Железманова ехать вместе. И был прав. Традиция писать отчеты в конце календарного года была придумана не во времена советской плановой экономики. До революции многие учреждения, в том числе и по судебному ведомству, составляли отчеты, в которых указывали цифры, проценты. В Министерстве юстиции такие бумаги назывались перечневыми ведомостями. И в них также указывалось, сколько следователь за год дел принял к производству, сколько было разрешено, сколько осталось на будущий год. При этом под разрешением не обязательно понималось раскрытие дела. Это могло обозначать вынесение постановление о прекращения следствия за «необнаружением виновного». Следователь, у которого был большой процент неразрешенных дел, рисковал приобрести скверную служебную репутацию.

По дороге в Рогатниково Зазнаев заглянул в трактир Миронова. Запах свежей выпечки приятно щекотал ноздри. Следователь выбрал стол в углу и позвал полового:

— Милейший, можно тебя?

Вопрос риторический. Конечно, можно, он и за этим здесь стоит. Да он уже и так сделал шаг в сторону клиента, просто дойти не успел.

— Что желаете? Позавтракать или уже обедать хотите? У нас есть щи вчерашние. Солянка будет, но позже.

— Да обедать рано пока, — возразил Иван Васильевич.

— Тогда могу предложить на завтрак сырников, хотите яичницу зажарим, блинков принесем?

Зазнаев, конечно, выехал из дома, поев. Прасковья свое дело знала хорошо, и каждый день друзья отправлялись на службу сытые и в хорошем настроении от вкусной еды. Однако для пользы дела надо было что-то заказать. Следователь сделал выбор в пользу приятных детских воспоминаний, вспомнил про лакомство, которое готовили дома:

— А каши гурьевской[27] нет?

— Как нет? Есть, прикажете подать?

— Да, принеси мне, голубчик, гурьевскую кашу, чаю и пирожок.

И надо сказать не ошибся. Видимо, Миронов хорошо смотрел за своими предприятиями, с поваров и половых спрашивал как следует. Сварена каша была как надо: без комочков, фруктов и масла положено от души. Да и с тестом повар работать умел.

— Вкусно у вас тут, — произнес Иван Васильевич, расплачиваясь. — Хозяин строгий, наверное? Требует с вас?

— Требует, а как же без этого?

— А я слышал, что тут недавно он аж одному половому в зубы дал за то, что тот стопку тарелок на пол уронил?

— Так это еще в конце октября было. Это у нас Васька был. У него руки не из того места растут. Вечно что-то уронит. Хозяин на него все время бранился, потом даже выгнал, когда он тарелки на пол бухнул. Убыток такой. Но бить не бил.

— А, значит, мой приятель немного приврал для красного словца. Он тут у вас обедал двадцать четвертого октября. Как раз, когда история с этим криворуким Васькой была.

— Простите, барин, но вы что-то запамятовали. История с тарелками аккурат двадцать пятого октября была. Я почему запомнил, у меня у брата в этот день именины были. Я уж испугался, что хозяин меня на пару часов раньше не отпустит, как обещал.

— Отпустил?

— Отпустил.

Следователь умышленно неправильно назвал дату. Теперь можно было не сомневаться: алиби Миронова на одну из дат ограблений подтвердилось. Впрочем, в самом Рогатникове все подозрения о причастности этого человека к грабежам развеялись окончательно. Несколько свидетелей, которых на допросе называл Миронов, подтвердили, что в те дни, когда было еще два ограбления, Миронов был в селе. Алиби подтвердилось полностью.

«Видимо, папиросы и впрямь купил попробовать, соблазнился яркой оберткой», — подумал Зазнаев. Также окончательно выпал из списка подозреваемых и Сергеев. Он тоже был замечен односельчанами в селе в дни ограблений. Не только отец Серафим, но и староста при всей нелюбви к отступнику веры, посодействовал его освобождению, подтвердив, что в указанные числа Сергеев никуда не отъезжал. У Николаева тоже алиби подтвердилось. Староста клялся и божился, что тот и его сыновья деревню не покидали. Остался Игнатьев. А вот тут начались интересные вещи. Соседи, на которых Николай Степанович указывал, что они видели его в день ограбления, дружно утверждали обратно.

— Нет, не видел я его в этот день, меня самого в селе не было, я к куму в другое село ездил, — твердил один из крестьян, когда его Зазнаев спросил, видел ли он Игнатьева на Родительскую субботу.

— А двадцать пятого октября ты был на селе?

— Двадцать пятого октября был.

— Это ты точно помнишь?

— Точно, у меня память хорошая.

— А в этот день ты видел Николая?

— Нет, не видел.

— А он говорит, что вы у церкви встретились, еще обсудили, какую зиму ждать — снежную или не очень.

— Так мы сроду с ним про снег не говорили. С чего ему про снег рассуждать, он на поле не работает, ему все равно, сколько снега будет.

— Хорошо, а кто к нему в гости ходит, ты видел?

— Да зачем мне смотреть? У меня своих дел полно!

— Ну, может, случайно как? Вот я тебе картинку покажу, посмотри, может, этого человека видел где? — Зазнаев достал фотокопию рисунка с портретом Кокунина.

— Видел я его.

— Где?

— Так здесь и видел. В дом Кольки Игнатьева заходил.

Неожиданно на горизонте появилась фигура отца Серафима.

— Я слышал, что приехал следователь из города, — сказал он Зазнаеву. — Только вы не тот невежливый юноша, с которым я говорил в Касимове. Впрочем, один раз я здесь вас видел, вы тогда арестовали этого смутьяна Сергеева. Я хотел спросить, когда, наконец, начнется следствие по Жабину?

— Никаких указаний я по этому вопросу не получал.

— А как так? Жабин не будет наказан?

— Меня сейчас интересует не Жабин.

— А кто?

— Я собираю информацию обо всех жителях Рогатниково, так как у вас тут обнаружена ценная находка по делу о нападении на почтовую карету.

— Я убежден, что это дело рук сектантов, вот и есть достойный повод отправить их всех в Сибирь, чтобы не смущали достойных людей, — уверенно изрек священник.

— А много у вас на селе достойных людей?

— Да, такие есть среди прихожан.

— Например, Николай Игнатьев? Вы ведь его неплохо знаете?

— Знаю, могу сказать, что он примерный прихожанин, часто бывает в храме, жертвует хорошо, почтителен к особам духовного сословия. Он на храм в прошлом месяце пять рублей пожертвовал. Многие даже пятак не считают нужным бросить в кружку, а он целых пять рублей. И службу он не забывает, если не отъезде.

— А часто он бывает в отъезде?

— Часто, дело у него в Рязани, требует присутствия.

— Понял, а вот, может быть, вы вспомните, двадцать пятого октября вы его видели?

— Нет, не видел.

— Может, на Дмитровскую родительскую субботу видели?

— Тоже не видел.

— Вы это хорошо помните?

— Я провалами в памяти не страдаю, в этот день служба была, Игнатьева в храме не было. Значит, он в отъезде был.

Картина стала вырисоваться. Относительно алиби на нужные даты Игнатьев соврал, да и с источниками дохода все не ясно. К тому же курит папиросы соответствующие. Но все равно надо было проверить еще одну деталь:

— Батюшка, а вы не подскажите, который час? А то мои часы вроде барахлить стали.

Отец Серафим с важным видом достал часы, откинул крышку и сказал время.

— Разрешите, — Зазнаев решительно протянул руки и взял хронометр в руки. Острый глаз Петра не подвел, это и в самом деле был брегет, но на нем не было никаких вмятин и царапин.

— Хорошие часы. Не дороговато? — спросил следователь напрямую. Ответ тоже был достаточно прямой:

— Не очень, они мне по дешевке досталась, на прошлом месте службы у меня одна вдова в виду своего крайне скудного положения распродавала по дешевке вещи мужа, вот я и приобрел. Выручил бедняжку.

— Фамилию часом не запомнили, может, и я ее чем выручу? — Иван Васильевич даже не особо скрывал сарказм. Конечно, великая помощь вдове — купить у нее дорогую вещь за копейки вместо того, чтобы дать нормальную цену.

Разговор с учителем Варфоломеевым тоже подтвердил общую картину. Он подтвердил и алиби сыновей Николаева, и любовь священника Серафима к деньгам и дорогим вещам. Тоже вспомнил эпизод с похоронами главы бедного семейства:

— Все тогда головами качали и вспоминали отца Симона, он точно так не поступил бы, — покачал головой педагог.

— А что он бы сделал? Отпел бесплатно?

— Не просто бесплатно, а мог бы еще и денег дать, плюс еще сказал публично в храме слова добрые о тех, кто вдове помог, напомнил о христианском долге помогать ближнему, глядишь, и другие чем смогли помогли. Словом, повел себя как настоящий духовный пастырь.

Разговор шел на улице не далеко от храма, облупленные стены которого лишний раз подтверждали направление траектории движения денег, собранных с прихожан. Учителю тоже бросились в глаза дорогие часы отца Серафима. Более того, он смог подтвердить, что видел их у него давно и что уже почти год служитель культа является обладателем именно брегета.

— Я на часы сразу внимание обратил, когда он только у нас появился, сразу понял, что будет вытрясание денег с населения, а не пасторская деятельность. Прямо купец какой-то или предприниматель, а не духовное лицо.

Хотя можно ли за это упрекать священника Российской империи? Его кто-то спрашивал в детстве, кем он хочет стать? Спрашивал ли кто-то его, готов ли он вести жизнь бедную, но благородную — быть духовным наставником для крестьян? Дал ли кто ему выбор: стать купцом и полноправно работать на карман свой или идти по духовной стезе, смиренно принимая бедность сельского духовенства, утешаясь осознанием исполнения великой миссии? В сословном государстве все было просто: сын священника должен идти вначале в духовное училище, потом в духовную семинарию. Все остальное было сильно затруднено. Вот так и оказывались люди не на своем месте. Впрочем, к следствию это отношения не имело, часы у любителя дорогих вещей в рясе видели уже примерно год, значит, грабежи все не его рук дело. Значит, все же именно Игнатьев должен стать объектом пристального внимания следствия!

Не менее захватывающую информацию в это же время собирал и Анисимов. В Рязани он посетил гостиницу на пресечении Астраханской и Соборной. Портье услужливо склонился в полупоклоне:

— Господин желает номер?

— Нет, господин из сыскного отделения, и он желает, чтобы вы ответили на ряд вопросов, — сразу раскрыл карты сыщик.

— Да, пожалуйста. Ваше благородие, — заюлил портье. Было видно, что он слегка струхнул.

— Вот, посмотрите на эти лица, — Егор Иванович выложил рисунки с портретами, — кто-нибудь из них останавливался в вашей гостинице?

Портье разглядывал рисунки внимательно, потом показал пальцем на два портрета:

— Вот они были-с.

Это были портреты Игнатьева и Кокунина.

— Они вместе были?

— Да, вдвоем приехали, сняли по одноместному номеру. Мы им рядом номера подобрали. Они особливо потребовали, чтобы номера были рядом. Вот этот, — портье еще раз ткнул пальцем в портрет Кокунина, — так и сказал, мол, мы деловые партнеры, нам надо будет посовещаться.

— Так, это понятно, теперь, голубчик, назови мне даты, когда они тут бывали, — потребовал сыщик.

Портье полез в толстую тетрадь, долго листал ее, потом назвал дату. Она была в аккурат через день после владельца кожевенного производства, лишившегося узла со шкурками.

«Ограбили и поехали в город тратить добычу», — подумал сыщик, но все же перепроверил:

— Точно это число, не днем ранее?

— Точно, ваше благородие, днем ранее я не работал, а эту парочку я хорошо помню, сам их заселял. Это как раз было тогда, когда у меня в журнале записано. А вот этот, — портье ткнул пальцем в портрет Игнатьева, — потом еще один приезжал.

— Когда?

Ответ опять радовал. Второй визит Игнатьева был в аккурат через день после нападения на почтовую карету. Опять все получалось логично: совершили нападение и снова поехали тратить добычу.

— Что сказать про них можешь? Сколько жили, как жили? Может, скандал с ними какой был? Что в номер заказывали?

— Первый раз вдвоем жили они три дня. Жили тихо, ничего особого такого не было. В номер заказывали один раз бутылку вина и ужин.

— Дорогой ужин?

— Не дешевый, но и не то чтобы уж очень с шиком. Осетрина была, ветчина хорошая.

— Ничего не просили узнать? Не спрашивали ничего, там про магазины какие-либо, рестораны?

— Нет, по крайней мере у меня не спрашивали.

— Кто их в номере обслуживал? Можешь сейчас позвать?

— Могу, сейчас кликну человека.

По требованию портье подошел молодой человек. Услышав, что этот господин в элегантном пальто, шляпке-пирожке и тросточкой из сыскной полиции, он явно струхнул.

— Этих господ помнишь? — сыщик протянул прислуге рисунки с портретами.

— Да, помню, останавливались у нас.

— Ты их обслуживал?

— Я-с.

— Что можешь сказать про них? Про что говорили, может, спрашивали что?

— Да я не знаю ничего, спрашивать ничего не спрашивали, — залепетал молодой человек. Он явно был испуган. А это уже было интересно!

— А как с чаевыми, не обидели тебя эти господа?

— Нет, не обидели, грех жаловаться, — опять пролепетал молодой человек. Щеки его пылали румянцем, а пальцы рук начинали явно трястись.

— Вы оставьте нас вдвоем, — попросил сыщик портье. Портье недовольно отошел в сторону.

— А за что тебе хорошие чаевые заплатили?

— Как за что? Нам многие чаевые дают. Просто так, за то, что им у нас понравилось.

— И больше ни с какими просьбами эти господа к тебе не обращались?

— Нет, не обращались, — при этих словах юноша побледнел, лицо его сменило окраску из пунцово-красной в молочно-бледную.

— Ты лучше все правду сразу скажи, я все равно дознаюсь, тебе тогда хуже будет, а так я, может, даже начальству твоему ничего не скажу, — пошел в наступление Егор Иванович.

— Так что же я должен рассказать? Я честно служу, — залепетал юноша, но получалось у него не убедительно.

— Тогда я сейчас зову портье, и мы продолжим разговаривать втроем, — пригрозил сыщик.

— Нет, не надо, я расскажу, они мне шкурки предложил купить, — признался молодой человек.

— Какие шкурки?

— Каракулевые, цену назвали очень низкую, вот я соблазнился, я пальто шить хочу, как раз на воротник пойдет.

— А шкурки качественные?

— Да, хорошие.

— А цена стало быть низкая?

— Низкая, ваше благородие.

— А тебе не пришло в голову, что если тебе предлагают хорошую вещь по цене бросовой, то происхождение этой вещи может быть не совсем законным?

— Пришло, вот только больно уж цена была соблазнительной. Вот я и подумал...

— Петух тоже думал, и вспомни, что с ним случилось. Ты в проигрыше оказался. Шкурки эти я у тебя изымаю. Сейчас пойдешь домой и принесешь их. Не принесешь, мы вместе с начальником твоим к тебе домой наведаемся.

Через час Анисимов держал в руках шкурки каракуля. По описанию они очень походили на те, которые отобрали у Уварова.

Целый день сыщик обходил Рязань. Он заходил в трактиры и рестораны, побывал в нескольких публичных домах, разговаривал с дворниками. Во многих местах у него были свои люди. Он вербовал людей везде, а особенно там, где могли пропивать и проедать украденную добычу, снимать стресс после трудов криминальных. Поэтому в публичных дома, ресторанах и трактирах у него были свои информаторы, докладывавшие о маломальском подозрительном факте или о чем-то необычном, любопытном. Везде Анисимов показывал портреты криминальной парочки и задавал вопросы. И это имело успех. Кокунин и Игнатьев успели оставить след своего пребывания в Рязани.

Игнатьева вспомнили даже в одном публичном доме. Хозяйка увеселительного заведения, мадам Бике, встретила сыщика с улыбкой. Она знала его уже не первый день, ничего хорошего от визита не ждала, но, впрочем, и проблем тоже не намечалось: у нее все законно, все девушки регулярно проходят медицинские осмотры. Хоть у какой спроси, билет покажет.

Публичные дома существовали в царской России вполне легально, их деятельность контролировалась полицией. Каждая жрица любви в таких публичных домах должна была иметь особый билет и регулярно проходить врачебные осмотры. По результатам осмотра в билете делалась отметка, что барышня здорова, то есть венерическими заболеваниями не страдает. Каждый клиент мог потребовать такой билет. Однако оазисами правопорядка можно было назвать далеко не каждый публичный дом. Многие мадам не могли избежать соблазна и предлагали клиентам за особую плату несовершеннолетних. Порой через публичные дома также проходили украденные вещи, наркотики. Однако мадам Бике старалась особо не нарываться. За девицами следила, если за кем замечала, что к марафету пристрастилась или водку хлестать сверх меры начинает, выгоняла без жалости. Пусть на улице стоят. У нее приличное заведение. Поэтому встретила она Анисимова кокетливо хихикая и улыбаясь:

— Дорогой Егор Иванович, вы опять к нам? Что-то хотите узнать или устали от жизни вашей хлопотной, развлечься желаете? Полицейские, чай, тоже люди! Утехи телесные и им полезны…

— У меня для телесных утех супруга имеется, — остановил пыл содержательницы сыщик. — Вы мне лучше скажите, не появлялись ли тут у вас два господина, — на столик в фойе заведения легли рисунки.

Бике рассматривала фотографии и одновременно решала сложную и важную для себя задачу: сделать ли милую улыбку и притвориться, что никого не знает, или сказать правду.

Конечно, если выбрать последний вариант, то клиента потеряешь, но в таком случае возможны другие неприятности: обаятельный и вежливый чиновник был ни откуда-нибудь, а из сыскной полиции. Он все может, возьмет и проведет обыск. А вдруг у какой девицы марафет обнаружится? Поэтому содержательница публичного дома сказала правду:

— Помню, был у нас этот красавчик, — ухоженный пальчик ткнул в портрет Игнатьева.

— Когда?

— Да недавно совсем, — опять названа нужная дата, — вскоре после ограбления почтовой кареты.

«Приехал один в Рязань сбывать краденое, и скучно стало», — подумал Анисимов.

— Какими деньгами он расплачивался? Купюры у вас случайно не сохранились? — продолжил он уточнять детали.

— Да где там, сколько времени прошло.

— Кто его обслуживал? Позови, — потребовал Егор Иванович.

Мадам Бике бросила взгляд вглубь фойе. Там на диванчике скучало несколько размалеванных девиц.

— Кики, — позвала хозяйка, — пойди сюда.

Кики, яркая рыжая девица, подошла, покачивая бедрами.

— Да? — жеманно произнесла она. О том, что перед ней не клиент, она понимала, но все профессиональные навыки решила не отбрасывать. Чем черт не шутит? А вдруг господин полицейский тоже захочет развлечься и плевать, что женатым назвался. Что у них только одни холостяки бывают, что ли? Поди женатых клиентов даже больше, чем неженатых.

— Кто тебе знаком? — протягивая рисунки, спросил девицу Егор Иванович.

Жрица любви посмотрела на листки бумаги и выбрала один:

— Вот этот.

На рисунке был изображен Игнатьев.

— Он тебе купить у него ничего не предлагал? Может, подарок какой сделал?

— Шампанским угощал, еще вазу с фруктами в номер заказал.

— Я не про то. Бумаги ценные купить не предлагал?

— Нет, я девушка честная, мне проблемы не нужны, — начала отбиваться жрица любви.

— Да? А если проверить? — слегка пригрозил Егор Иванович. — Так предлагал или нет?

— Ну, было дело. Билет казначейства предлагал купить. Я отказалась купить.

— А что так?

— Испугалась я, пойдешь потом по Владимирке, мне и тут неплохо.

— Это хорошо, что боишься. Вот только почему никому ничего не сказала?

Девушка нерешительно смотрела на хозяйку. По тому, как переглядываются жрица любви и мадам, полицейский понял, что ситуацию с попыткой продать краденое они обсуждали.

— Он вам, уважаемая мадам Бики, тоже эти бумаги предлагал купить? — в лоб спросил сыщик.

— Да, Кики ко мне прибежала, он потом ко мне подошел и стал эти билеты предлагать, — потупив глаза, призналась хозяйка заведения. — Тоже отказалась, мало ли что!

— Почему не донесла? Вот привлеку тебя за пособничество.

Мадам испугалась, потом, чтобы хоть немного задобрить сотрудника полиции, призналась:

— Вот только он мне, когда эти бумаги предлагал, у нас тут Колька Кривой был. И вот он слышал, как я с ним разговаривала, и вроде он как к Кольке потом подошел.

— А где живет этот Колька Кривой? Чем он занимается?

— Где живет, скажу, а чем живет — не знаю, — опять жеманно произнесла хозяйка увеселительного заведения. Было видно, что говорит она неискренне.

— Словом, он скупщик краденого? — догадался Анисимов.

— Он мне, господин хороший, не докладывает, — вертя дорогой перстень на руке, ответила женщина.

— Если кто тебе еще раз ценные бумаги или золотишко сбыть предложит, побежишь ко мне на всех парах и сама доложишь. А то пойдешь ты у меня по этапу по этому делу на каторгу на долгие годы, — потребовал Егор Иванович.

— Так за что меня на каторгу?

— За то. Кровь на этих бумагах, двух людей убили, чтобы ими завладеть. Или ты у меня работаешь информатором или идешь по этому делу как соучастница. Поняла?

Женщине пришлось согласиться. А Анисимов последовал по адресу, где вроде как проживает Колька Кривой.

Колька Кривой гостям рад, конечно, не был. Кличку свою получил из-за привычки щурить один глаз. Анисимов решил, что тут можно и нужно без сантиментов, сразу стал проводить обыск. Результат был налицо: за иконой обнаружились нужные ценные бумаги — несколько билетов казначейства.

— Откуда это у тебя?

— Человек один принес, попросил подержать у себя.

— Ну, я думаю, что не попросил подержать, а просто продал. Дорого взял?

— А тебе какое дело?

— Да, может, ты и прав, никакого дела мне до этого нет. Как и до тебя самого. Пойдешь по Владимирке на каторгу на долгие годы.

— Это за что?

— Как за что? Ты двоих человек убил! Сам понимаешь, за это по головке не погладят, — вздохнул Анисимов.

— Как двоих убил?

— Так вот. Бумаги эти были похищены из почтовой кареты. А почтовый служащий и ямщик убиты. Либо ты мне называешь, у кого купил эти деньги, и тогда тебе суд назначит несколько месяцев тюрьмы за скупку краденого и пособничество. Либо тебя тогда обвиняют в нападении на почтовую карету и ждет тебя каторга и Сибирь.

— Да нет, ваше благородие, не убивал я никого. Продал мне эти бумаги какой-то хмырь. Я его в публичном доме засек. Он там пытался эти бумажки толкать.

— Увидишь, опознать сможешь?

— Смогу, — кивнул головой Колька.

— Смотри, — выложил рисунки Анисимов.

— Вот этот, — уверенно указал скупщик краденого на портрет Игнатьева. Доказательственная база формировалась. Можно было возвращаться в Касимов и уже проводить обыск и задержание. Там его ждали Зазнаев и Железманов со своей информацией. Услышав рассказ Ивана Васильевича о поездке в Рогатниково, Анисимов спросил:

— Вы наблюдение за домом Игнатьева оставили?

— Да, поручил это полиции. Сбежать не должен.

— Будем надеяться, что они оба ничего не подозревают, — ответил сыщик.

— Ага, Кокунин работает у Михайлова как ни в чем не бывало.

Изъятые шкурки каракуля должны быть предъявлены на опознание. Срочно послали за Уваровым.

— Вот посмотрите, — следователь пригласил потерпевшего к столу, где лежали несколько шкурок каракуля, — здесь нет ничего из ваших вещей?

Уваров бросил беглый взгляд и тотчас выхватил шкурку, которую из Рязани привез Анисимов:

— Это с моего завода.

— Вы это точно знаете? — следователь настаивал на точности.

— Конечно. Что я, свой товар не узнаю? Вот мое клеймо. Господа, я так понимаю, что вы напали на след? — возбужденно спросил Уваров, переводя взгляд с Железманова на Зазнаева и обратно.

— Возможно, — сдержанно кивнул Иван Васильевич.

— Надо же, я был уверен, что вы их никогда не найдете. Уже распрощался с деньгами своими. А вы их нашли!

— Вот, я же говорил, что все будет в порядке, — не удержался Железманов. Ему было приятно, что традиционное неверие в силу органов правопорядка оказалось размытым.

— Думаю, что можно проводить задержание, — подытожил после процедуры опознания Иван Васильевич. — Улик уже немало, обыск, уверен, даст дополнительные.

— С кого начнем? — уточнил Анисимов.

— Мне кажется, что лучше начать с Игнатьева. У меня сложилось впечатление, что в этой паре Игнатьев менее сообразительный, проще говоря глупее. Он легче пойдет на контакт, быстрее даст нам нужные показания, и на них мы сможем разговорить и самого Кокунина, — предложил Петр Андреевич.

— Возможны, вы и правы, молодой человек, — согласился Егор Иванович.

В Рогатниково приехали утром. Село с интересом взирало на процессию, состоящую из двух следователей, сыщика, одного унтер-офицера и двух рядовых полиции. Сам Игнатьев гостей встретил, как обычно, хмуро, но без особых эмоций. Следователь Зазнаев объявил, что будет проводить обыск.

— А что у меня искать? Я что, грабитель с большой дороги? — высказал недоумение подозреваемый, правда, попыток к сопротивлению не предпринимал.

— А вот нам сдается, что как ты есть грабитель, причем именно с большой дороги. Сядь вот здесь в углу и не мешай, — Анисимов указал на стул, а потом крикнул унтер-офицера:

— Рыбников, постой рядом, а то как бы у господина резвость ненужная не появилась.

Рыбников послушно встал за спиной подозреваемого. Тот, насупившись, грузно опустился на стул и замер в безучастном равнодушии. Зазнаев сел за стол, приготовившись писать протокол, а полицейские под руководством Анисимова начали выворачивать полки в шкафах, ящики в столе, прощупывать мягкую мебель, шарить в карманах висящей на вешалке и в шкафу одежде. Их руки механически делали привычную работу, а лица не выражали никаких эмоций. Обыск — дело малоприятное, то приходится вторгаться в личные тайны, то копаться буквально в грязном белье или в каких-нибудь отбросах, но что поделаешь — служба такая.

Егор Иванович внимательно рассматривал выкладываемые на свет вещи и все, что могло представлять интерес для следствия, клал на стол перед следователем или рядом на стул. Именно туда была опущена явно новая и дорогая шуба из енота, еще несколько предметов мужского туалета, тоже модных и дорогих.

— Хороши вещички, — прокомментировал Иван Васильевич. — Вот только с каких таких доходов ты стал так хорошо одеваться?

— А что? Не имею права? У меня дело свое, оно доход дает. Вот и купил себе несколько хороших вещей. Не в рубище же мне ходить.

— А дело какое? Магазинов мы знаем у тебя аж целых три: фарфоровых изделий, шляпный и красного товару, — ехидно вступил в разговор Петр Андреевич. — И все находятся по одному адресу: Рязань, улица Почтовая, десять.

Игнатьев растерянно посмотрел на молодого человека.

— По тому адресу, который ты тогда на допросе указал, находится магазин сладостей, работает он там пять лет. Владелица ничего про шляпный магазин не слышала, — пояснил Иван Васильевич. — А своим односельцам ты рассказывал то про магазин фарфора, то про магазин красного товару. Нет у тебя ни одного, ни второго, ни третьего. И с чего ты покупаешь такие дорогие вещи — не понятно.

— Это мое личное дело. Я, может, клад нашел или наследство получил. Это не доказательство, — подозреваемый мотнул головой в сторону кресла.

— Согласен, доказательства пока косвенные, но я думаю, что наши находки этим не ограничатся, — остановил попытку к сопротивлению следователь.

И был прав. Буквально минут через пять на стол перед ним легла стопка купюр, извлеченных из глубины бельевого шкафа. Купюры были разного достоинства, в том числе имелись и «катеньки» — так в народе назывались сторублевые банкноты из-за изображенного на них портрета Екатерины Второй. Все денежные знаки были переломлены так, как обычно складывают бумажные деньги на почте.

— А вот это уже, похоже, улики прямые! — воскликнул Петр Андреевич.

— Да, я думаю, что этот как раз из почтовой кареты, — согласился Зазнаев и попросил: — Коллега, будьте любезны, вот вам список похищенных купюр, проверьте по номерам.

Железманов присел за краешек стола и стал сверять купюры. Буквально через полминуты он воскликнул:

— Есть, эта сотенная купюра числится в тех, которые были похищены из почтовой кареты!

— Вот видишь, и остальные тоже совпадут, — сказал Зазнаев подозреваемому, а потом опять обратился к Петру Андреевичу: — Вы, коллега, проверяйте дальше, а то скажет, что «катеньку» на дороге нашел.

Железманов погрузился в бумаги, обыск продолжался. Игнатьев подавленно молчал. Через некоторое время обнаружилась еще одна улика: из кармана пиджака были извлечены серебряные часы. Сомнений нет: настоящий брегет и, похоже, с боевой историей — на корпусе виднелась отметина.

— Еще одна улика. Эту вещицу вы с подельником своим отобрали у одного пострадавшего в соседнем уезде. Как раз по описанию совпадает, — припечатал новым доказательством подозреваемого Зазнаев.

— Я эту вещь купил, — продолжал вяло сопротивляться Игнатьев.

— Может, еще и продавца нам укажешь? Мы его допросим, а так мне почему-то очень кажется, что родственники пострадавшего и сам пострадавший легко опознают эту отметину на корпусе, уж больно она характерная, — оторвался от бумаг Железманов. — Вот, я проверил, тут целый ряд купюр по номерам совпадают с теми, которые были похищены из почтовой кареты.

— А еще мы в Рязани у Васьки Кривого бумажку одну изъяли, которую ты ему продал, — добавил Анисимов.

— У него изъяли, вот с него и спрашивайте, — сделал последнею попытку защититься грабитель.

— А он на тебя указывает, вот его показания, — показал листок бумаги Зазнаев. — Про подельника твоего, Кокунина, нам тоже известно.

Игнатьев подавленно молчал.

— А ты нам про магазины говоришь, вот твое дело — на дорогу с кистенем выходить, — подытожил Зазнаев.

Результаты обыска были замечательные. Прямых улик было столько, что даже самые сомневающиеся и жалостливые присяжные отправят эту криминальную парочку в Сибирь с легкой душой, даже снисхождения не дадут.

— Да где же этот кистень? — не понял аллегории Игнатьев.

— Это верно, ты не с кистенем выходил, грабили вы с фантазией, — согласился следователь. — В саваны обряжались, а потом и убивать стали, ружье брать с собой стали. Где ружье?

Впрочем, этот вопрос было можно не задавать. Ружье обнаружилось в доме. Не самое дорогое, но в хорошем состоянии. Анисимов переломил ствол:

— Хороший, видать, ты охотник. Ружье у тебя в исправном состоянии. Вычищено как надо.

— Так я, может, год из него не стрелял, все равно нельзя доказать, что именно из моего ружья кого-то там убили.

В этом он был прав. Баллистика как наука только зарождалась, о многом, что сейчас является азбукой криминалистики, тогда даже мечтать не приходилось.

— Да нам и других улик хватит, — не стал спорить Железманов, — впрочем, можем для коллекции добавить еще одну. У тебя лошадка имеется?

— Есть кобыла гнедая. В стойле стоит.

— Вот я пойду и посмотрю на нее, готов поспорить, что у нее одна подкова криво прибита, — направился к выходу Железманов, кликнув по дороге одного рядового, чтобы помог.

Вернулись оба минут через пятнадцать. Вид у Петра Андреевича был озадаченный, мотнул Зазнаеву головой в сторону двери, приглашая выйти. Тот вышел, по пути сделав знак Рыбникову, мол, гляди в оба.

— Что там? — с нетерпением спросил Зазнаев.

— Есть лошадка, но у нее все подковы ровно стоят, — развел руками Железманов.

— Так это, может, лошадь Кокунина на месте происшествия наследила?

— Да вряд ли. Кокунин безлошадный.

— Может, они лошадь брали у кого специально на дело?

— А может, все проще? — вдруг осенила Петра простая мысль.

— Что ты имеешь в виду?

— Так, может, он недавно просто подковывал лошадь заново?

— Да, это может быть. Давай беги, ищи кузню, допроси кузнеца. Может, все действительно просто как три копейки, а мы тут гадаем.

Железманов бросился на улицу, а Зазнаев вернулся к процедуре обыска. Надо было провести много рутинной работы, тщательно занести в протокол все найденное, в том числе и переписать все номера купюр. Не на пять минут работа. Прошло уже более часа, когда в комнату влетел Петр Андреевич. По его довольному виду было понятно, что визит к кузнецу увенчался успехом.

— Вот, — он протянул коллеге исписанный лист бумаги.

— Да, похоже шансов убедить присяжных не посылать тебя на каторгу, у тебя не осталось, — протянул Иван Васильевич, прочитав документ. — Вот протокол допроса кузнеца, он показывает, что недавно подковывал твою гнедую, а ранее у нее одна подкова была криво прибита, как раз та, которая так интересно отпечаталась на снегу в двух местах происшествия — левая передняя.

Единственное, что не смогли обнаружить в доме Игнатьева, так это белые саваны. Может, сожгли, а может, где еще спрятали. Хотя впереди еще обыск у Кокунина. Впрочем, решили это отложить на следующий день: вернулись в Рязань уже поздно, от наружной службы (если так можно назвать тех рядовых полиции, которых отрядили следить за Кокуниным) получили сообщение, что поднадзорный пришел к себе, находится дома.

— Не денется он никуда, рано утром к нему наведаемся, — решил Иван Васильевич. Анисимов это решение не одобрил, но настаивать не стал.

Утром Железманов и Зазнаев проснулись даже раньше обычного, хотелось успеть наведаться к Кокунину до того, как он выйдет из дому. В последнее время тот аккуратно ходил на службу. Наскоро позавтракав, друзья двинулись из дома. Тимофей пошел их провожать, семеня рядом с Петром. На улице следователей ждал Анисимов. Увидев бегущего кота, он спросил полушутя-полуcерьезно:

— Что, ваш зверь собрался ехать с нами?

— Да нет, он просто привык меня немного провожать, — пояснил Петр, а потом обратился к своему любимцу: — Тимофей, идти домой, не хватало, чтобы ты еще со мной на следственные действия бегал.

Тимофей сел на снег, задумчиво провожая взглядом мужчин.

— А я слышал, что в Москве, Питере уже активно к службе в полиции привлекают собак, — вспомнил Иван Васильевич.

— Ну, в отношении котов это вряд ли будет когда-то иметь место, — хмыкнул Егор Иванович. Наверное, он бы громко рассмеялся, если бы ему сейчас рассказали, что придет время, когда во время военных действий в армии реально будут ставить на довольствие не только собак, но и котов. Кончено, такие случаи, скорее, были отдельными эпизодами, но факт остается фактом.

В участке подхватили полицейских и поехали к дому Кокунина. Он жил на окраине недалеко от речки Северки. Поставленный следить полицейский доложил, что фигурант из дома не выходил. Зазнаев подал сигнал Рыбникову. Тот без слов понял, что от него требуется, подошел к двери и решительно застучал:

— Откройте, полиция!

Дверь распахнулась, на пороге возникла фигура Кокунина. Увидев Железманова, он удивился:

— Господин следователь! А чего это вы тут делаете?

— Обыск у тебя будем проводить, — пояснил Железманов.

Кокунин растерянно попятился в дом, потом решительно бросился вглубь комнаты, которую снимал, распахнул окно и попытался выпрыгнуть в него. Однако убежать у него не получилось: Петр Андреевич провел работу над ошибками — прежде чем дать команду Рыбникову стучать в дверь дома, он проследил, чтобы один нижний полицейский чин занял пост под окном. Поэтому подозреваемый оказался в крепких объятьях человека в форме.

— Посадите его на стул и следите, чтобы не убежал еще раз, — приказал Анисимов, сделав жест еще одному полицейскому, чтобы он находился при задержанном неотлучно. Опять началась процедура обыска. Результаты были ожидаемые. Снова на стол перед Зазнаевым легли купюры различного достоинства, снова Железманов начал сверять серии и номера банкнот.

— Это купюры из почтовой кареты, — констатировал он через некоторое время. Также на стол ложились дорогие вещи, которые явно не по карману простому рассыльному. Самая интересная находка была обнаружена в сенях. Там за старым шкафом рядовой полиции увидел что-то белое. Потянул — и на него вылез большой кусок белой ткани.

— Ваше благородие! — позвал он Зазнаева.

Иван Васильевич взял в руки ткань, развернул и воскликнул:

— Вот они, саваны белые.

В белых простынях были прорезаны дырки для глаз. Тут же в сенях обнаружена была еще одна важная составляющая доказательной базы: небольшой топорик, если внимательно приглядеться, у самой рукоятки были видны следы крови.

— Ну ты, Кокунин, талант, просто криминальный универсал, — не удержался Железманов. Задержанный отвернулся.

Однако уже на следующий день он достаточно активно давал показания.

— Надоела мне жизнь такая, — рассказывал он. — Трудись каждый день и все равно копейку каждую считай. Вот облапошил я пару лохов, но и что с этого?

— Так все-таки мошенничество с провизий у Михайлова имело место? — уточнил Зазнаев.

— Да, что уж там скрывать. Обдурил я его. Товар взял, деньги не заплатил.

— А товар куда дел?

— Сбыл я его. Только мне этого тоже мало было. Или Каплан этот. Много у этого жи… еврея возьмешь? Он, конечно, не самый последний босяк, но все равно, с него много не сострижешь. По крайней мере, столько, сколько мне хотелось. Хотелось получить сразу много денег, — делился Кокунин с Зазнаевым в следственном кабинете. Беседа шла уже неформально. На столе стояло два стакана чая, сушки.

— И тогда ты придумал грабить людей на дороге в саванах?

— Да, это моя придумка была. Я так подумал, что люди увидят две белых фигуры, их страх так парализует, что они сопротивляться не смогут. Оно так и было поначалу. Путники сами цепенели — и бери у них что хочешь.

— А что же вы Уварова побили?

— Это кого?

— У которого вы шкурки каракулевые отобрали.

— Так он рыпнуться пытался, вот мы его немножко и охладили.

— А почему вы начали убивать? Ведь до почтовой кареты вы никого не убивали.

— Облом у нас вышел. Остановили вот так одного, тоже в саванах вышли, а он взял и нам по шее накостылял, не испугался совсем. Разбросал нас в стороны как тыквы, а сам обратно в сани свои сиганул, коня своего стеганул как следует и понесся прочь. Вот мы стали оружие брать, порешили, что больше жалеть не будем.

— Это когда было?

Кокунин напрягся и назвал дату. Этой криминальной истории в деле не было.

«Возможно, на самом деле попался один смелый и не испугался белых фигур, и даже смог оказать сопротивление. Жалко, что заявлять не стал, нам бы это, может, тогда помогло», — подумал следователь.

Игнатьев на допросе подтвердил показания подельника:

— Денег хотелось. Вон сколько кругом соблазнов. Я дело свое пытался открыть.

— И чего? Денег на начальный капитал не было?

— Да нет, немного я накопил. Вот только делом тоже каждый день заниматься надо. Вон у нас Миронов трактиры держит, так он в них чуть ли не ночует. А я попытался коммерцией заняться, но только понял, что хлопотно это слишком, словом, прогорел я. А на дорогу выходить гораздо проще, хотя я сам не решился бы, но Кокунин придумал хитрый ход.

— Это он придумал грабить в саванах?

— Да, так и сказал, что грабить надо с психологией. Мол, кто эти белые фигуры увидит, так к земле и прирастет. Так оно и было поначалу, а потом нам один путник сам чуть не накостылял.

Все стало более-менее ясно. Сергеев был отпущен домой. Настоящие преступники находились в камере. Вечером друзья обсуждали результаты следствия. Опять пыхтел на столе самовар, Тимофей занял позицию на спинке дивана — так все видно. Странные эти двуногие: полдня могут сидеть, хлестать подкрашенный кипяток из этого ведра на столе (ну не сметана же это, на самом деле!) и о чем-то говорить.

— Я даже подумать не мог, когда допрашивал этого Кокунина, что передо мною грабитель и убийца. Он был для меня просто наглым мошенником, а оказался достаточно жестоким человеком. У меня было впечатление, что он несколько трусоват и не способен на разбой, — делился впечатлениями Петр Андреевич.

— Возможно, он и трусоват. Но, во-первых, он трусил перед тобой, когда надвигалась ответственность. В твоем лице была сила закона, и он эту силу боялся. Совсем другое дело над беззащитными людьми куражиться. Здесь он понимал, что сила на его стороне. Поэтому не боялся. Во-вторых, у него рядом был Игнатьев. Игнатьев — здоровый мужик, и его присутствие на месте происшествия очень подбадривало Кокунина. Сам же Игнатьев мужик ленивый и неумный. Имел возможность открыть свое дело и не смог. Трудолюбия не хватило. Оказался не на своем месте. Зато с легкостью повелся на предложение приятеля грабить путников на дороге. Ума и прилежания не требуется.

— Да, дело свое вести — это тоже не каждому дано, в бизнесе тоже не каждому место, — согласился Петр.

— Ничего, зато на каторге оба будут на своем месте, душегубцам только там место, — заключил Иван Васильевич. А потом добавил: — Однако ты попал в яблочко относительно примет. Кокунин действительно имеет образование, закончил училище, но это образование оказалось ему не на пользу. Фантазию развило, это верно, вот он и придумал грабить людей с психологией.

В дверь постучали, Прасковья впустила гостя. Им оказался Анисимов.

— Вот зашел попрощаться, моя миссия в этом деле закончена, преступники пойманы, ну а следственные действия — это уже по вашей части, — пояснил он.

За чаем поговорили о том о сем, но вскоре гость стал собираться:

— Завтра ехать, хочу еще гостинчик купить сыночку. Для дочки и жены подарок уже подобрал, а вот ему еще нет.

Прощаясь, Егор Иванович крепко пожал руку Железманову:

— Очень приятно было познакомиться с вами, молодой человек. Если честно, я вначале несколько скептически отнесся к приметам, которые вы нарисовали. Если ваши рассуждения про рост и привычку в курении у меня сомнений не вызывали, то вот тезис о том, что злоумышленники имеют образование, мне казался почти фантастикой. А вы оказались правы.

Петр Андреевич слушал признание со смущенной улыбкой. Ему было лестно услышать от сыщика такие слова. Петр хорошо понимал, что во многих моментах Егор Иванович намного опытнее. Ему в присутствии этого полицейского не раз приходилось испытывать чувство, что он сдает экзамен строгому преподавателю. Тем ценнее было услышанное. Сейчас молодой следователь ясно понимал, что не ошибся с выбором профессии. Он на своем месте.

— Я хочу сделать вам небольшой подарок, — продолжал сыщик и протянул молодому человеку изящную трость. Вещь была очень красива, ствол увивала цепочка виноградных листьев.

— Спасибо, — поблагодарил Петр, стараясь скрыть недоумение, зачем ему, здоровому человеку, трость?

Анисимов тем временем повертел трость в руках, ловко нажал на один из листочков — и уже в руках у него была не изящная безделушка, а грозное холодное оружие: верхняя часть трости вылезала из нижней и к ней был прикреплен клинок длиною примерно в семь вершков.

— Ваша служба связана с риском для жизни, эта штучка может спасти вам жизнь. Вы, конечно, физически крепкий молодой человек. Ростом вас господь не обидел, но в некоторых случаях этого бывает мало. Иногда нужны более серьезные аргументы. Только дайте мне слово, что возьмете уроки фехтования. Я думаю, что у вас в городе найдутся действующие или отставные военные, они научат вас пользоваться этим оружием, — потребовал Анисимов у Петра.

Молодой человек взял подарок в руки.

— Спасибо, — искренне поблагодарил он. Однако в данный момент значение этого предмета он не очень понимал, самое главное, не понимал, зачем учиться. Видя недоуменное выражение его лица, Анисимов пояснил:

— Чтобы это оружие у вас из рук не выбили, тогда оно будет использовано против вас же самого. И очень вам рекомендую, приобретите револьвер, возьмите уроки и научитесь хорошо стрелять. В нашем деле это обязательно.

— Да я собственно умею немного, — растерянно ответил Петр и поведал про стрельбу по тыквам в студенческие годы.

— Нет, молодой человек, вы не совсем правы. Стрелять из длинноствольного оружия легче. Но ведь ружье же вы не можете носить с собой везде? Револьвер удобнее, не привлекает к себе внимание, но им надо научиться пользоваться. Обещайте мне, что сделаете это, — продолжал настаивать сыщик.

— Обязательно, обещаю, — согласился Петр Андреевич.

Анисимов ушел, а друзья вернулись к своему главному собеседнику — пузатому самовару. Раскрыто сложнейшее дело, конечно, есть еще работа, надо провести ряд следственных действий, написать обвинительное заключение, но все можно сделать чуть позже. Сегодня можно расслабиться, смаковать радость победы, выпить чаю с душистым вареньем и сдобной булкой. Скоро праздники — Новый год, Рождество. И пусть они их встретят в разных городах (Зазнаев тоже скоро вернется в Рязань), но с чувством выполненного долга и в прекрасном настроении. Они оба на своем месте — честно и успешно выполняют миссию по охране закона и справедливости в Российской империи.

 В Российской империи купцы делились на три гильдии — первая, вторая и третья. Принадлежать к первой гильдии было более почетно, чем ко второй, а уж тем более третьей. Доходность также была более высокой у купцов первой гильдии.

 Подробно об этом деле рассказано в романе «Солотчинский призрак».

 Форшмак — традиционное блюдо еврейской кухни: паштет из селедки.

 Книш — маленькие слоеные пирожки.

 Креплах — еврейский вариант пельменей треугольной формы.

 «Синенькие» и «красненькие» — традиционные одесские выражение, «синенькие» — баклажаны, «красненькие» — помидоры.

 Бычки, камбала, глоська — виды морской рыбы.

 Гембель — неприятность (одесский жаргон).

 Гешефт — сделка (одесский жаргон).

 Больно — по-одесски значит дорого.

 Лечить — по-одесски значит обманывать.

 Вершок — старинная русская мера длины (4,4 см). Рост человека обозначался в вершках сверху двух аршин (71 см). Выражение «человек семи вершков роста» означает, что его рост равен двум аршинам семи вершкам, то есть приблизительно 172 см.

 Эта история описана в романе «Солотчинский призрак».

 Гоныф — одесское слово, обозначает «бандит».

 Сажень — старорусская единица измерения расстояния (приблизительно 2,1 м). «В сорока пяти саженях» — примерно в ста метрах.

 В царской России количество запряженных лошадей обозначало не только состоятельность, но и должностное положение: чиновник мог передвигаться по стране не на своих лошадях, а на тех, которые по специальной бумаге выдавали на почтовой станции. Чем выше был статус чиновника, тем больше лошадей ему было положено.

 Бестужевские курсы — высшие женские курсы в Санкт-Петербурге (1878—1918). Одно из первых женских высших учебных заведений в России, учредитель и первый директор — профессор К. Н. Бестужев-Рюмин.

 Данные «перлы» не выдуманы автором, а взяты из одного номеров журнала «Вестник полиции».

 Попасть на цугундер — сесть в тюрьму.

 Кауфман Иосиф Исидорович является реальным персонажем, он много лет проработал в Касимове и вполне заслуженно снискал репутацию благородного, бескорыстного и ответственного медика. Его племянник Борис Пастернак в 1908 году закончил московскую гимназию и поступил в Московский университет на юридический факультет, но потом перевелся на философское отделение. В 1920 году молодой человек приехал в Касимов и провел все лето у своего дяди. В 1946 году им было написано стихотворение «Гамлет», которое заканчивается знаменитой фразой, процитированной в романе. В 1958 году ему была присуждена Нобелевская премия в области литературы, за что писатель подвергся травле у себя в стране.

 Зазнаев пел романс на музыку и слова Н. Сорохтина «Вчера я видел вас во сне» (1877).

 Молдаванка и Фонтаны — районы Одессы. Данные названия существуют по сей день.

 Так в Одессе называют платаны — порода дерева, для которого характерен голый без коры ствол. Поэтому остроумные одесситы называют эти деревья бесстыдницами.

 Кецык — кусочек.

 154 см.

 158,4 см.

 Гурьевская каша — сладкая манная каша с фруктами.