Борис Чурин

Алмаз Великой княжны

1918 год.

Между Марией — дочерью императора Николая Второго и одним из охранников в доме Ипатьева Иваном Скороходовым возникает любовный роман. Молодой человек пытается организовать побег царской семьи, и для финансирования операции Мария передает ему свой бриллиант, который, по словам бабушки великой княжны, обладает чудотворной силой. Побег срывается. Ивана арестовывают…

 

1972 год.

Чувствуя приближение смерти, Иван Скороходов, одинокий старик, рассказывает своему внуку Сергею (студенту, подрабатывающему музыкантом в ресторанном оркестре) историю царского алмаза. Он сообщает внуку, что спрятал драгоценный камень в своей подвальной комнате многоэтажного дома, в котором живет. Сергей спускается в подвал и застает там девушку, которая на последнем издыхании корчится в веревочной петле…

На рубеже девятнадцатого-двадцатого веков столица промышленного Урала, город Екатеринбург, стремительно рос и развивался. Десятки тысяч людей из многих уголков России устремились в город в надежде получить здесь высокооплачиваемую работу или открыть прибыльный бизнес. В 1900 году, в числе переселенцев, сюда прибыла семья отставного капитана военно-инженерного корпуса Николая Николаевича Ипатьева.

В Екатеринбург Николай Николаевич приехал, чтобы занять весьма почетное и доходное место директора Уральского горного института. Помыкавшись несколько лет в гостиницах и съёмных квартирах, семья Ипатьевых в 1908 году купила у местного купца особняк, который располагался на углу Вознесенского проспекта и одноимённого переулка, напротив собора того же названия.

Особняк считался (и заслуженно) одним из самых изысканных домов Екатеринбурга. Тем не менее, сразу после покупки, инженер Ипатьев учинил дому самую решительную реконструкцию, значительно изменившую его планировку. За парадной дверью дома теперь располагалась просторная прихожая, откуда широкая каменная лестница вела на второй этаж. На этом этаже размещались четыре спальные комнаты, огромная гостиная, разделённая на две части сводчатой переборкой, а также кухня и ванная комната, совмещенная с туалетом.

На нижнем этаже имелось еще четырнадцать комнат. В их числе: несколько комнат для прислуги, кухня, ванная комната, туалет и, наконец, анфилада их трех комнат, попасть в которую можно было, пройдя через боковое крыльцо.

Оборудовав таким образом семейное гнездышко, Николай Николаевич зажил в нем тихой, размеренной жизнью преуспевающего человека. Даже начавшаяся мировая война и последовавшая затем Февральская революция, свергнувшая монархию, не смогли поколебать идиллической умиротворенности в доме Ипатьевых.

 

Положение изменилось после октябрьского переворота, в результате которого власть в России захватили большевики. Этих горлопанов-марксистов Николай Николаевич никогда всерьёз не воспринимал, полагая, что здравомыслящий человек ни за что не поверит их популистским лозунгам о социальном равенстве.

— Ну как дурак может быть ровней умному, ленивый — трудолюбивому, а хилый — здоровому?! — искренне возмущался отставной капитан, тыкая пальцем в большевистскую агитку, — нет, уж коли Бог создал людей разными, то, стало быть, их социальное неравенство тоже исходит от Бога.

Приход к власти большевиков Николай Николаевич посчитал ошибкой истории, которая через месяц — второй будет исправлена. Однако прошла осень, минула зима, а большевики по-прежнему оставались у власти.

В один из первых дней апреля Николай Николаевич вернулся со службы раньше обычного. Апрельская погода в Екатеринбурге, как обычно, выписывала кренделя. То припекает солнце, журчит талая вода, спина покрывается испариной под зимней шубой. А то, глядь, затянется небо хмурыми тучами, задует северный, злой ветер и норовит забраться под полы демисезонного пальто, одетого взамен лисьей шубы. Видимо, из-за такой погодной чехарды прихватила Николая Николаевича постоянная и назойливая спутница всей его жизни, ангина. Тут же разбухли гланды в горле, побежал по телу предательский озноб и выступил на лбу холодный пот.

Почувствовав приближение болезни, Ипатьев перепоручил неотложные дела в институте своим помощникам и поспешил домой, где рассчитывал поскорее довериться испытанному годами методу лечения. Метод включал в себя жарко натопленную баню, два стакана горячего чая, настоянного на травах, чарку водки, замешанной на меде с перцем, и, наконец, теплую постель.

В прихожей дома, скинув на руки старому слуге шубу, Николай Николаевич тут же распорядился:

— Степан, вели немедленно топить баню. И чтобы дубовые веники запарили. Не перепутай. Дубовые, а не берёзовые.

— Не извольте беспокоиться, — склонился в поклоне старый слуга, — запарим дубовые.

— В баню подай чай травяной, а водку в постель.

— Никак опять захворали, Николай Николаевич?! — всплеснул руками Степан.

— Вроде того, — согласился Ипатьев и широким шагом направился к лестнице.

Однако лишь только нога его поднялась, чтобы ступить на первую лестничную ступень, как за спиной раздался громкий стук в дверь.

— Видать, ктой-то не из наших, коль звонком не пользуется, — высказал предположение Степан.

— Открой, — кивнул Николай Николаевич на дверь, одновременно возвращая поднятую ногу в исходное положение.

Старый слуга поспешил исполнить приказ. В прихожую, один за другим, вошли трое: долговязый мужчина лет сорока-сорока пяти в офицерской шинели и меховой папахе на голове, безусый парнишка в чёрной, кожаной куртке, перетянутой ремнем, и пожилой мужик, по внешности фабричный рабочий. За плечами у рабочего висел карабин, а у парня к ремню была пристегнута кобура, из которой торчала рукоятка маузера.

Несколько секунд вошедшие молчали, с интересом оглядывая помещение.

— Чем могу быть полезен? — обратился хозяин дома к незваным гостям.

Мужчина в шинели шагнул вперед.

— Я военный комиссар Уральского Областного Совета, Филипп Голощёкин. Могу я видеть инженера Ипатьева?

— Он перед вами, — слегка кивнул головой Николай Николаевич.

— В таком случае, соблаговолите ознакомиться с этим документом.

Голощёкин засунул руку за пазуху и, вынув сложенный вдвое лист бумаги, протянул его хозяину дома.

— Что это? — Ипатьев развернул лист и, близоруко щурясь, поднес его к глазам.

— Это постановление Областного Совета, в соответствии с которым ваш дом временно передаётся в распоряжение Совета.

— Как это «передаётся»?! — выпучил удивлённые глаза Ипатьев, — а я? Моя семья? Вы что, прикажете нам на улице жить?!

— На время передачи дома в ведение Областного Совета вам предоставляются две комнаты в гостинице «Америка».

— Но я не хочу жить в гостинице! — гневно сверкнул глазами Николай Николаевич, — я хочу жить у себя в доме! Это мой дом! Я купил его на свои деньги, которые заработал честным трудом! И я не позволю, чтобы…

— Хватит! — Голощёкин вскинул руку, оборвав хозяина дома на полуслове, — хватит демагогии, гражданин Ипатьев! Честным трудом невозможно заработать деньги на такой особняк. Вы эксплуатировали наемных работников, бессовестно присваивая созданные их руками материальные блага. Вы эксплуататор и буржуй, гражданин Ипатьев.

— Я не буржуй! Я инженер! Я работник умственного труда! — попытался возразить Николай Николаевич.

— Значит, вы буржуйский холуй! Прихлебатель капиталистических акул! И ваше место на свалке истории вместе с вашими хозяевами!

Голощёкин выхватил из рук хозяина дома документ и поднял его над головой.

— Вы, гражданин Ипатьев, должны быть благодарны Советской власти за то, что она лишь на время изымает из вашего пользования этот дом. Областной Совет имеет полное право экспроприировать его в интересах трудового народа, а вам взамен предоставить комнату в рабочем бараке, — лицо военного комиссара скривилось в ехидной ухмылке, — как вам нравится такой вариант, гражданин инженер? Не желаете перебраться в барак? Там вам представится возможность узнать, в каких условиях живет российский пролетариат. Вы на своей шкуре ощутите последствия капиталистической эксплуатации.

Николай Николаевич молча склонил голову на грудь.

— Так-то оно лучше, — Голощёкин свернул бумагу и засунул ее обратно, за пазуху, — будем считать вопрос решенным. Завтра утром за вами приедет грузовик. С собой возьмите лишь самое необходимое.

 

30 апреля 1918 года в освободившийся дом инженера Ипатьева были доставлены из Тобольска бывший император России Николай Александрович Романов, его супруга Александра Фёдоровна и дочь Мария Николаевна. Спустя три недели прибыли остальные члены императорской семьи: дочери Ольга, Татьяна и Анастасия, а также сын Алексей.

25 июня 1918 года

Почти весь июнь в Екатеринбурге стояла безоблачная, жаркая погода. Однако 25-го числа сего месяца солнце палило особенно нещадно. На втором этаже Дома особого назначения, где поселилась императорская семья, воздух неподвижно застыл горячей, насыщенной испарениями массой. Даже открытые настежь двери во всех комнатах этажа не могли сдвинуть эту массу с места.

— Ники! — донесся с кровати слабый голос Александры Фёдоровны. Бывший российский император оторвался от записей в своем дневнике и поднял голову.

— Ники, поговори с Авдеевым. Пусть даст указание открыть окна. Меня опять мучает мигрень. И я задыхаюсь.

— Алекс, голубушка, ты ведь знаешь: я уже дважды разговаривал с ним по этому поводу. Он категорически возражает.

— Поговори еще раз! Он — комендант и, в конце концов, отвечает за нашу безопасность. А в таких жутких условиях содержания мы долго не протянем. Я со своими болячками уж точно Богу душу отдам.

Николай Александрович с тяжелым вздохом поднялся из-за стола и вышел из комнаты. Авдеева он нашел в его кабинете, в угловой комнате второго этажа. Дверь в кабинет была открыта настежь. Комендант сидел за столом голый по пояс спиной к двери. В одной руке он держал чернильное перо, в другой полотенце, которым, время от времени, вытирал под мышками пот. Бывший российский самодержец остановился в дверях комнаты и некоторое время наблюдал, как хозяин кабинета неуклюжими движениями выводит буквы на листе из ученической тетради.

— Кхх, кхх, — прокашлялся Николай Александрович.

Авдеев вздрогнул, обернулся и, схватив со стула рубашку, стал спешно натягивать её на голову.

— Я вижу, Александр Дмитриевич, вам тоже жарко, — начал разговор император, когда комендант застёгивал на рубашке последнюю пуговицу.

— Жарковато, конечно, — кивнул головой Авдеев, — но мы, местные жители ко всякой погоде привычные. Жаркое лето на Урале не в диковинку.

— А вот члены моей семьи большую часть жизни прожили в Петербурге. Там климат прохладный и сырой. Поэтому жаркая погода для них в тягость. Для Александры Федоровны жара так просто губительна. Вы же осведомлены о слабости ее здоровья. Всеми святыми заклинаю вас, Александр Дмитриевич: проявите христианское милосердие по отношению к моей супруге. Разрешите открыть окна на втором этаже. Свежий воздух крайне необходим Александре Фёдоровне.

— Опять вы за своё, Николай Александрович! — вскинул руки вверх Авдеев, — я ведь вам объяснял, что окна не открываются ради вашей же безопасности. В городе много людей, которые относятся к вам и вашей семье весьма враждебно. Они считают вас причиной всех несчастий, выпавших на их долю. Не исключено, что у некоторых из этих людей имеется оружие. Пальнут по окнам вон, хотя бы из соседнего дома и ага… Вас на погост, а меня в каталажку за невыполнение приказа. Вы уж, Николай Александрович, не обессудьте, но просьбу вашу я удовлетворить не могу. Единственно, чем смогу вам помочь, это увеличить продолжительность прогулок в саду.

Когда бывший император вернулся в свою комнату, его супруга сидела на кровати, спустив ноги на пол.

— Ну? Что он ответил? — встретила она мужа вопросом.

— Обещал увеличить продолжительность прогулок.

— А окна? — повысила голос Александра Фёдоровна, — окна он разрешил открыть?

Император молча покачал головой.

— Увеличить продолжительность прогулок! — с горькой усмешкой повторила слова мужа Александра Фёдоровна, — зачем она мне нужна, эта продолжительность, если я почти не выхожу в сад.

Неожиданно императрица вскинула голову и, наклонившись к мужу, перешла на шёпот.

— Ники, тебе не кажется, что одной из наших дочерей эти прогулки в саду чрезвычайно вредны?

Николай Александрович бросил на супругу недоверчивый взгляд.

— Как прогулки на свежем воздухе могут повредить здоровью?

— Я имею в виду не здоровье, а репутацию, — по-змеиному прошипела Александра Фёдоровна.

Брови императора удивлённо поползли вверх.

— Ольга сообщила мне, — продолжила императрица, — что всякий раз, находясь в саду, Маша пытается уединиться с одним из охранников. Кажется, его фамилия Скороходов. Скажи, Ники, тебе что-нибудь известно об этом?

Николай Александрович задумчиво потёр подбородок.

— Даа…, я замечал, что Маша часто беседует с кем-то из охранников. Но… я не вижу в этом ничего предосудительного. Обычное девичье кокетство.

— Обычное!? — от возмущения Александра Фёдоровна топнула ногой, — обычным его можно было назвать, если бы речь шла о простолюдинке, о девке с улицы, а не о Великой княжне, в жилах которой течёт кровь большинства европейских монархий.

— Не забывай, Алекс, — вздохнул Николай Александрович, — я уже не монарх и Маша не Великая княжна.

— Об этом мы поговорим после того, как большевикам дадут пинком под зад. Я не исключаю, что когда в стране воцарится хаос, те же Милюков (Милюков П.Н. — лидер Конституционно-демократической партии, министр иностранных дел во Временном правительстве) и Родзянко (Родзянко М.В. — лидер партии Союз 17 октября, Председатель Гос. думы 3-го и 4-го созывов) приползут к тебе на коленях с просьбой вернуться на престол. Думаю, это случится очень скоро. Но…, — Александра Фёдоровна подняла руку, останавливая мужа, который пытался возразить ей, — сейчас речь не об этом. Ники, тебе необходимо поговорить с Машей. Как отец, ты должен потребовать от нее изменить поведение и прекратить всякие сношения с этим Скороходовым.

26 июня 1918 года

Жарким, солнечным утром в дальнем конце яблоневого сада, на низкой скамье у края небольшого бассейна сидели двое: девушка девятнадцати лет в белом, ситцевом платье и молодой человек лет двадцати пяти в холщёвой косоворотке и брюках, заправленных в кирзовые сапоги. В руках молодой человек сжимал винтовку, приклад которой упирался в землю между ног её хозяина.

— Иван, скажите честно, вы добровольно пошли служить тюремщиком или вас к этому принудили? — Маша наклонила голову, пытаясь поймать взгляд молодого человека. Лицо Ивана Скороходова покрылось красными пятнами.

— Прошу вас, Мария Николаевна, — чуть слышно прохрипел он, — не называйте меня тюремщиком. Я охранник.

— От смены названия суть не изменится. Я и мои близкие — пленники. И этот дом, — Маша кивнула в сторону особняка Ипатьева, — наша тюрьма. Стало быть, вы — тюремщик.

На лице девушки промелькнула лукавая улыбка, когда она заметила, что уши её собеседника сделались пунцовыми.

— Так вы не ответили на мой вопрос, Иван. Вы добровольно пошли сюда служить или вас заставили?

Пальцы Скороходова, сжимавшие винтовку, побелели от напряжения.

— Мне предложили на выбор: либо охранять царскую семью, либо идти в Красную Армию. Воевать мне было не по душе, поэтому я выбрал охрану.

— Выходит, вы оказались здесь, потому что побоялись идти на войну? — вновь в глазах девушки промелькнул озорной блеск.

— Ничего я не побоялся, — сердито буркнул молодой человек, — одно дело драться с немцами за Родину, за Отечество, а другое — со своими, непонятно за что.

— Как это «не понятно»?! Ведь большевики собираются отобрать фабрики у их хозяев и передать вам, рабочим!

— Уже! — махнул рукой Иван, — уже отобрали! Братьев Злоказовых, бывших наших хозяев прогнали, а управлять фабрикой назначили уполномоченного из Областного Совета. И что толку? В жизни простых рабочих ничего не поменялось. Как работали раньше за копейки, так и сейчас работаем. Как жили при царе в бараках, так и сейчас живём. Вот я и подумал: стоит ли ради такого светлого будущего кровь проливать? Не лучше ли в охранниках отсидеться? Переждать смутное время.

— А я, признаться, думала, что вы большевик.

— Не, — мотнул головой Скороходов, — в нашей команде большевиков раз-два и обчелся. Молодые, как и я, пошли сюда, чтобы избежать мобилизации в Красную Армию. А те, кто постарше, ради усиленного пайка.

— Я вижу, Ваня, вы со мной откровенны. Тогда позвольте задать вам ещё один вопрос?

Девушка подняла руку и коснулась кончиками пальцев плеча молодого человека.

— Спрашивайте, Мария Николаевна. Я на любой ваш вопрос с готовностью отвечу.

— Скажите, Иван, если ваше начальство прикажет вам убить меня или кого-то из членов моей семьи, вы исполните этот приказ?

— Что вы такое говорите, Мария Николаевна?! — молодой человек подскочил на скамье, — как вам в голову такое могло прийти?! Ни я, никто из моих товарищей в вас стрелять не посмеет! Будьте покойны. Сейчас не апрель и не май.

— А что, в апреле вы бы стреляли?

— Понимаете, Мария Николаевна, — молодой человек смущённо потупил взор, — мы про вашего батюшку раньше что знали? Что он — душитель свободы. Рабочие демонстрации расстреливал. Революцию пятого года в крови потопил. В народе его за то так и прозвали: Николай кровавый. И матушка ваша среди простого люда не в чести была. Во многих смертных грехах её винили. Короче, плохого мнения о ваших родителях мы были до апреля месяца. Полагаю, что, кабы отдали нам тогда приказ расстрелять Николая Александровича, то приказ бы мы исполнили.

— Что же изменилось с тех пор? Почему сейчас вы бы не стали стрелять в моего отца?

Взгляд девушки впился в лицо молодого человека.

— А потому, Мария Николаевна, что мы близко узнали и вашего батюшку, и всю вашу семью. Увидели мы, что, хоть вы и царского сословию, а все же люди простые и добрые. Разве что, матушка ваша, да Ольга Николаевна иногда нос задирают. Зато Николай Александрович нас, рабочих совсем не сторонится. Завсегда с нами беседует, расспрашивает, жизнью нашей интересуется. По всему видать, не безразлична ему судьба простых русских людей. Душой болеет он за нас. Как же после этого мы в него стрелять будем?! Нет! Не возможно это! Пущай хоть сам Ленин приказывает, всё одно, не будем стрелять! Я даже вот что скажу вам, Мария Николаевна, — молодой человек зыркнул по сторонам и понизил голос, — кое-кто из нашего отряда согласились бы помочь вашей семье бежать отсюда. Я так, в первую очередь.

— Бежать?! — Великая княжна удивлённо склонила голову, — разве это возможно?

— Я уже много думал об этом и у меня есть план. Конечно, выполнить его будет непросто, но возможно.

— Я вам чем-нибудь смогу помочь?

— Не знаю…, — Скороходов смущённо опустил голову, — видите ли, Мария Николаевна, потребуется некоторая сумма денег. Прежде всего, необходимо будет снять дом, где вы будете жить первое время после побега. Коляски с возницами тоже стоят немало. Но основные деньги потребуются на подкуп коё-кого из наших охранников. У меня есть немного денег, но их, к сожалению, не достаточно.

Некоторое время молодые люди сидели молча. Брови Великой княжны сдвинулись к переносице.

— Ваня, — первой, заговорила она, — давайте сделаем так. Своим родителям о нашем разговоре я пока ничего говорить не буду. Скажу, когда все будет готово к побегу. Деньги для его подготовки я вам дам. Вернее, не деньги, а дорогие украшения, которые у меня есть. Еще находясь в Тобольске, мои сёстры, чтобы скрыть семейные драгоценности, зашили их в складках одежды и в нижнее белье. Кое-что из этих украшений они спрятали и в моей одежде. У моей летней шляпы со страусиными перьями они срезали пуговицу и вместо неё пришили алмаз, завернутый в шелк. Этот камень мне бабушка подарила. Помню, она говорила, что он обладает чудотворной силой. Бриллиант этот «чистой воды», то есть без вкраплений и примесей. Поэтому он очень дорогой. Денег от его продажи вам хватит с лихвой. Скажите, Ваня, когда вы планируете осуществить побег?

— Как можно скорее. Дня через три или четыре после того, как решится вопрос с деньгами. Медлить нельзя, Мария Николаевна, беляки и чехо-словаки приближаются к городу. В любой момент вашу семью могут отправить либо в Пермь, либо в Москву. А могут и…

Молодой человек отвел в сторону глаза.

— Хорошо, — Маша решительно тряхнула головой, — завтра я передам вам алмаз.

— Тогда завтра, во время утренней прогулки, я буду ждать вас на этой скамейке.

На щеках девушки выступил лёгкий румянец.

— Извините, Иван, но давайте на время отложим наши встречи в саду. Папе это не нравится. Он считает, что незамужней девушке непозволительно уединяться с молодым человеком.

— В таком случае, встретимся завтра в особняке, — тут же нашёл выход Скороходов, — после полудня я буду дежурить на втором посту, возле ванной комнаты. Скажитесь больной и на послеобеденную прогулку не ходите. А когда все покинут дом, подходите к ванной комнате.

— Хорошо, я приду.

Девушка встала со скамьи, намереваясь уйти, но неожиданно остановилась и вновь повернулась к молодому человеку.

— Ваня, а какое сегодня число?

— Двадцать шестое июня.

— Ой! Завтра мой день рождения! — Великая княжна по-детски захлопала в ладоши, однако в следующую секунду блеск в ее глазах погас, и она склонила голову.

— Раньше на мои дни рождения пекли огромный торт, заливали его сверху шоколадом и украшали клубникой, вишней и ломтиками ананаса. Клубнику и вишню специально доставляли с Юга, а ананасы… ананасы я даже не знаю откуда. Ваня, вам нравятся ананасы?

— Я никогда их не пробовал, — смущенно улыбнулся молодой человек.

— Неужели?! — искренне удивилась Великая княжна, — в таком случае, когда мы окажемся на свободе, я непременно поведу вас в ресторан и закажу там самый большой ананас.

27 июня 1918 года

Около полудня от гостиницы «Америка» в сторону Дома особого назначения, попыхивая выхлопными газами и скрипя рессорами на ухабах, двигался кабриолет «Роллс-ройс». На его заднем сиденье, откинувшись на спинки, сидели два пассажира: председатель Уральского Совета Александр Белобородов и военный комиссар Совета Филипп Голощёкин. Только что в люксовом номере гостиницы закончилось заседание президиума Совета, на котором, помимо прочих, решался вопрос о царской семье. И теперь, сидя в машине, два первых руководителя Областного Совета продолжали обсуждение этой темы.

— Ермаков Петр (военный комиссар Верх-Исетска, рабочего района Екатеринбурга) прав, — Белобородов рубанул ладонью воздух, — охрану в Доме особого назначения необходимо менять. В конец распустились. Дисциплины никакой. С пленными запанибрата. С девицами воркуют словно голубки. Того и гляди, обниматься начнут. Таким операцию доверять нельзя.

— Я бы и Авдеева сменил, — в тон собеседнику продолжил Голощёкин, — тоже либеральничать стал. Боюсь, в решающий момент подведет.

— Кого хочешь предложить на его место?

— Юровского Якова (член областной ЧК, зам. областного комиссара юстиции). Он человек, преданный нашему делу. Испытанный многократно.

— В его преданности я не сомневаюсь. Вопрос в другом: не слабоват ли он духом? Сможет ли в царских детей стрелять?

— Сможет. Я за него ручаюсь. У Юровского на царя свой зуб имеется. Кроме того, с ним Ермаков будет. Того дважды просить не надо царское отродье истребить. Живо управится. Недаром его «товарищ маузер» прозвали.

— Тогда им двоим и поручим провести операцию. Ты говорил, что Берзин (Берзин Э.П. — главнокомандующий Северным фронтом) обещал в течение еще месяца фронт удерживать?

Голощёкин в ответ кивнул головой.

— Значит, время у нас есть, чтобы подготовить операцию. Однако следует поторопиться. Вдруг белые решат внезапным, скрытым ударом освободить царскую семью. Такого варианта тоже нельзя сбрасывать со счетов. Когда ты последний раз связывался с Москвой? Каково их мнение на этот счет?

— Позавчера я разговаривал по телеграфу с Яковом Михайловичем (Свердлов Я.М. — председатель Центрального Исполнительного Комитета). Он придерживается прежнего мнения: император и его семья ни в коем случае не должны оказаться у белых. Ни мертвыми, ни, тем более, живыми.

— А Ленин по этому поводу что говорит?

— Владимир Ильич, как мне кажется, пытается самоустраниться от решения этой проблемы.

— Филипп, тебе необходимо самому поехать в Москву и на месте разобраться с ситуацией. Нужно заручиться поддержкой ЦИКа нашего решения о ликвидации императорской семьи. В противном случае, мы окажемся крайними.

* * *

— Маша, ты разве не идешь на прогулку? — Татьяна остановилась в дверях комнаты, вопросительно глядя на сестру.

— У меня голова разболелась, — простонала Мария Николаевна, — я, пожалуй, останусь в доме.

— В таком случае, присмотри за мамой, — Ольга отложила книгу и поднялась с кровати, — я хочу сегодня прогуляться.

Покрутясь с минуту перед зеркалом, она, следом за Татьяной и Анастасией, покинула комнату. Через открытую дверь Маша увидела, как из своей комнаты вышел отец, неся на руках Алексея. Вскоре звуки шагов в доме стихли. Мария Николаевна поднялась с кровати, подошла к шкафу и, открыв дверцу, осторожно стянула с верхней полки большую, цилиндрическую коробку. Поставив коробку на свою кровать, девушка аккуратно вынула оттуда дамскую шляпу, украшенную страусиными перьями. Вооружившись ножницами, Мария Николаевна быстрыми движениями разрезала черную, шёлковую материю в том месте, где когда-то находилась пуговица, и вынула на свет, поблескивающий гранями, драгоценный камень нежно-голубого цвета. Спрятав бриллиант в карман юбки, она вернула коробку со шляпой на прежнее место. После этого, девушка подошла к открытой двери и прислушалась. На втором этаже Ипатьевского дома было тихо. Маша вышла из комнаты и, быстрым шагом миновав последовательно столовую, прихожую и кухню, вышла на площадку запасной лестницы, где чуть было не столкнулась с Иваном Скороходовым.

— Ах! Вы меня напугали! — вскрикнула Великая княжна.

— Тсс! — Иван приложил палец к губам, — говорите тише, Мария Николаевна. Авдеев у себя в кабинете. Он может услышать. Вы принесли алмаз?

Маша в ответ достала из кармана драгоценный камень и протянула его молодому человеку. Некоторое время Скороходов молча вертел алмаз в руках, затем недоуменно хмыкнул.

— На вид обыкновенная стекляшка. Разве чуток тяжелее. Сколько же он стоит?

— В нынешних ценах я не знаю, — пожала плечами девушка, — но до войны за него давали триста тысяч рублей.

— Фью, фью! — присвистнул молодой человек и вновь принялся рассматривать алмаз, — к сожалению, сейчас за него никто таких денег не даст. Не те времена. Четверть бы выручить с Божьей помощью.

Он осторожно засунул камень в карман брюк и обратился к девушке.

— Я вчера со своим шурином встречался. Он раньше в ювелирной лавке работал. Про алмаз я ему, конечно, ничего не сказал. Наплел, что нашел в заброшенной шахте золотой самородок и теперь ищу, где его можно продать. Шурин посоветовал обратиться к ювелирных дел мастеру Моисею Зильберману. Адрес дал. Завтра я туда отправлюсь.

— Ваня, — Маша взяла молодого человека за руку, — неужели нам, в самом деле, удастся вырваться из плена? Признаюсь, мне в это мало верится.

— Мария Николаевна, — Скороходов положил свою руку поверх руки Великой княжны, — обещать успех я, конечно, не могу. Но Богом клянусь, что жизни своей не пожалею чтобы освободить вас и вашу семью. Ой! Чуть не забыл! — хлопнул себя по лбу молодой человек, — я ведь гостинец вам принес!

Он бросился к ванной комнате и вынес оттуда холщёвую котомку. Засунув в котомку руку, Иван вынул небольшую картонную коробку, перетянутую шёлковой лентой.

— Вот, — молодой человек, краснея, протянул девушке коробку, — поздравляю вас, Мария Николаевна, с днём ангела! Не обессудьте, но торта найти не сумел, хотя весь город вчера обегал. Не побрезгуйте пироженым. Я его в кондитерской у Ливанова купил.

С полминуты Маша молча переводила растерянный взгляд с коробки на молодого человека и обратно. На глазах её выступили слёзы. Она резко шагнула вперед, обвила руками шею Ивана и уткнулась лицом ему в грудь.

* * *

— Останови здесь, — хлопнул шофёра по плечу Белобородов, когда до Дома особого назначения оставалось чуть более ста шагов, — давай прогуляемся, — кивнул он Голощёкину.

Они вышли из машины и пешком направились к Ипатьевскому особняку. Уже на подходе к дому Белобородов хитро подмигнул своему спутнику и взял его за локоть.

— Держись ближе к забору. Постараемся подойти незаметно. Поглядим, как несут службу наши охраннички.

Часового, охранявшего парадный вход, им удалось застать врасплох. Мужик сидел на ступеньках крыльца, положив в метре от себя винтовку, и старательно вычищал гвоздем грязь из-под ногтей. Увидев вдруг в трех шагах от себя начальство, часовой вскочил на ноги и вытянулся в струну. Потом, спохватившись, нагнулся, схватил оружие и вновь застыл по стойке «смирно».

— Ну как? Служба не утомляет? — Белобородов смерил охранника злым взглядом.

— Никак нет. Не утомляет, — отчеканил тот, задирая вверх подбородок.

— Оно видно, что не утомляет, — процедил сквозь зубы председатель облсовета, — вон, рожу то отъел. Не хуже, чем у борова.

Пройдя мимо застывшего, словно изваяние, часового, начальники вошли в дом и, стараясь не шуметь, поднялись по широкой каменной лестнице на площадку второго этажа. Здесь Белобородов молча указал Голощёкину на потайную дверь, искусно скрытую под толстым слоем обоев. Эта дверь вела во второй коридор мимо ванной комнаты, где находился пост номер 2. Голощёкин согласно кивнул головой и, толкнув дверь, первым вошел в коридор. Белобородов последовал за товарищем, однако тот неожиданно замер в дверях, поэтому председатель облсовета вынужден был протискиваться между его плечом и дверным косяком. Картина, представшая взору областного руководителя, поразила его настолько, что в первые несколько секунд он потерял дар речи и лишь безмолвно открывал и закрывал рот, словно рыба, вытащенная из воды. У дверей ванной комнаты стояли, обнявшись, один из охранников и дочь бывшего российского императора Мария. Глаза молодых людей были закрыты, а губы слились в страстном поцелуе.

— Это что?! — прохрипел Белобородов, к которому, наконец, вернулся дар речи, — это что здесь происходит?!

Великая княжна вскрикнула от неожиданности, отпрянула от молодого человека и опрометью бросилась в открытую дверь, ведущую вглубь дома. Охранник суетливо подобрал с пола винтовку и, подобно своему напарнику у парадного входа, вытянулся в струну, устремив куда-то вдаль неподвижный взгляд. Председатель облсовета, набычась, медленно приблизился к нему и с полминуты разглядывал с ног до головы, будто пытался на взгляд определить рост охранника. Затем он резко повернулся к своему спутнику.

— Голощёкин! Где Авдеев?! Позови его сюда!

Военный комиссар выскочил из помещения и вскоре вернулся, подталкивая перед собой коменданта Дома особого назначения. Белобородов встретил того суровым взглядом.

— Как зовут этого засранца? — указал он на охранника.

— Иван Скороходов, — осипшим вдруг голосом откликнулся Авдеев.

— Арестуй его и сопроводи в городскую тюрьму. Скажи там, что я велел посадить его в карцер, — он повернулся к Голощёкину, — потом решим, что с ним делать. Распустились вконец! Публичный дом здесь устроили! Ты за это ответишь!

Погрозил Авдееву пальцем председатель облсовета.

Областной центр России, 1972 год

— В своем основном научном труде, «Капитале», Карл Маркс вывел фо

...