автордың кітабын онлайн тегін оқу Желтые шторы, морская свинка и конец света
Ольга Мареичева

Тегін үзінді

Кітап туралы Пікірлер2 Дәйексөздер4 Қазір оқып жатыр156 Сөрелерде Тегін фрагмент

Ольга Маричева
Жёлтые шторы, морская свинка и конец света

Насте, с благодарностью

* В тексте настоящей книги (на сс. 135, 226, 228, 248, 249) упоминаются социальные сети Facebook и Instagram, принадлежащие Meta Platforms Inc. (в 2022 г. в России признана экстремистской и внесена в перечень организаций, причастных к терроризму и экстремизму). Данное уведомление относится ко всем упоминаниям продуктов компании Meta Platforms Inc.

У нас все хорошо!

Я не помню, как отчим впервые появился в доме. Когда я говорила об этом маме, она удивлялась: «Ну как же! Я же вас еще в прихожей представила друг другу, он сразу попросил обращаться на ”ты” и по имени… Помнишь, тапочки ему еще не сразу нашли?»

Я не помнила ни тапочек, ни прихожей. Впервые я его увидела в гостиной. Он сидел в старом кресле, очень прямо, говорил тихо, благодарил за угощение и, похоже, был слегка растерян. А я украдкой разглядывала его лицо.

Многие потом говорили, что он красив, теперь я понимаю, что это действительно так. Волосы и брови у него были белые как снег, а кожа загорелая. Но я тогда была уверена, что настоящие красавцы должны быть бледными и черноволосыми.

В дверях показался кот. Вообще-то он терпеть не мог гостей, прятался, а покидал убежище не раньше чем через полчаса после того, как за чужаком запирали дверь. Но тут Бармалей вдруг вышел на середину комнаты, уставился на Эрика (я знала, что так его звали, хотя, клянусь всем, чем можно, никакого имени он не называл, ни в прихожей, ни позже), нерешительно подошел ближе, пошевелил усами – и вдруг мягко прыгнул отчиму на колени. Эрик осторожно погладил кота – тот совсем обрадовался.

Эрик почесывал кота, а сам смотрел на меня и улыбался. Я невольно улыбнулась в ответ и подумала, что белые волосы – это, в общем, красиво. Особенно когда глаза у человека голубые, а ресницы словно покрыты инеем.

Бармалей нежился. Так он вел себя разве что в котеночьи дни, когда я, тогда еще первоклассница, принесла домой комок серого пуха со сверкающими глазенками. За шесть лет комок превратился в здоровенного зверя, лезть на руки разлюбил, держался независимо и не столько ласкался, сколько милостиво позволял себя гладить. Сейчас он терся башкой о свитер Эрика, а его мурлыканье было слышно, наверное, из соседней комнаты. Это было прекрасно.

Вот только кота у нас никогда не было. Я сколько раз просила маму котенка завести, но она отмахивалась: сил нет, животному внимание нужно, а меня на тебя-то едва хватает.

Мама сказала, что Эрик отныне будет жить у нас. Он притащил из прихожей небольшую спортивную сумку – там, кстати, нашлись и домашние тапочки – совершенно непонятно, зачем понадобились гостевые. Вещей оказалось неожиданно много: наутро, например, мама готовила кофе не в старенькой джезве, а в крутой кофеварке. На вешалке появились две куртки, на полочке под ними – ботинки и кеды, в ванной – еще одно полотенце, не наше, и вторая зубная щетка в мамином стаканчике. Эрик уверенно жарил яичницу, не спрашивая, где сковородка, деревянная лопатка или прихватка для горячего, – он просто брал вещи не глядя, словно всю жизнь провел на этой кухне и сам расставлял все по местам. Мы с мамой гораздо чаще терялись и бормотали: «Куда подевалась синяя миска?» или «Я же точно помню, у нас оставалось еще молоко». С Эриком такого случиться не могло.

Наша жизнь стала меняться. На осенних каникулах вдруг затеяли ремонт. Узнав об этом, я чуть не разревелась: отдых будет испорчен! Но, как ни удивительно, каникулы получились неплохие: я целыми днями развлекалась, почти не принимая участия в делах. Обошлось без недоразумений, рабочие приходили и уходили вовремя. Ужинали мы в кафе или разогревали полуфабрикаты в микроволновке, раза два я ночевала у бабушки. Должно быть, у Эрика водились деньги, потому что, когда каникулы закончились, мы вдруг оказались в совсем другом доме, красивом и удобном, о котором я мечтала, но и заикнуться не могла.

Особенно преобразилась гостиная… то есть это мы с мамой так ее называли. Отец, когда еще жил с нами, говорил «большая комната», а бабушка – «зала». Когда-то здесь стоял телевизор, но, когда он сломался, новый мы решили не покупать и просто сидели тут вечерами: мама с компьютером, я – с планшетом. В праздники здесь ставили стол, хотя обычно ели на кухне. Иногда мы фантазировали, что неплохо бы ободрать обои и покрасить стены или занавески поменять, но всегда откладывали это на «потом», зная, что потом никогда не наступит.

Теперь наши мечты сбылись: оштукатуренные стены, новые мебель и люстра, мягкие бордовые шторы. И камин. Мы знали, конечно, что когда-то в углу была печка, которую – будь у нас желание и деньги – мы могли бы восстановить. Желание было, денег не хватало никогда, поэтому мы об этом даже и не мечтали.

Теперь камин красовался в углу, уже растопленный, – когда только Эрик успел? Вроде бы вместе в квартиру вошли, – на полке стояли стройные подсвечники и большущая керамическая маска.

– Ух ты! – удивилась мама. Подошла, потрогала глазурованную щеку и растерянно оглянулась. – Откуда она?

– Из кладовки! – ответил Эрик.

– Ага… Я думала, давно ее расколотила! – Мама не отрываясь смотрела на глиняную физиономию. – Помню, на курсах лепила. Ее еще в другую мастерскую на обжиг таскали, в нашей печка была мала.

Маска внимательно смотрела на маму, словно вспоминала подробности своего появления на свет и долгие месяцы в кладовке – пока наконец с нее не сорвали газету или не стерли пыль, если забыли закутать, и не водрузили на королевское место. Подсвечники тоже лепила мама, они удивительно подходили маске – скорее всего, потому что глазури в той учебной мастерской было не так уж много и покрывать творения приходилось одним и тем же. Я вспомнила, как мама жаловалась: такие замыслы, а приходится выкручиваться с двумя-тремя цветами.

– Ох как я хотела керамикой заняться, – пробормотала мама, – года два все собиралась и откладывала…

Маска ухмылялась во весь блестящий рот. У камина тоже был довольный вид – казалось, это он маскиным ртом улыбается.

Мы пили чай с пряниками, трепались о том о сем. Бармалей недоверчиво обнюхивал новые кресла, потом обнаглел и принялся точить когти – мы дружно цыкнули и рассмеялись.

Говорили о чем попало: о школе и работе, о новых фильмах и древних легендах. Это было неважно – нам нравилось так сидеть. Когда за окном сумерки, камин трещит, чай пахнет дымом и вообще мы все вместе. Потом оно каждый вечер так повторялось. Иногда мы смотрели кино на мамином компьютере – тоже новом, – но чаще просто разговаривали.

В первый день после каникул Эрик отвез меня в школу на машине.

Я неплохо училась, с одноклассниками ладила, поэтому ненавидеть школу было не с чего. Но и любить тоже. «Ладить» недостаточно, чтобы любить.

Никто меня не обижал, девчонки не задавались, мальчишки не задирали. Я просто была отделена от всех тонкой, но очень прочной прозрачной стенкой, которую, признаюсь, выстроила сама. Так было не всегда. В начальной школе я дружила с Ленкой Ясеневой, рыжей как апельсин девчушкой. «В комнату заходит – как солнышко посветило!» – говорила о ней бабушка.

Я согласна была называть Ленку солнышком, потому что с ней мне и правда было солнечно. Сидеть за одной партой нам учительница не позволяла, потому что мы болтали без умолку, зато перемены были наши. После уроков мы шли то к нам, то к ней – она жила через два дома по той же улице, в первом классе родители забирали нас поочередно. Иногда мы проводили воскресенья впятером – я с родителями и Ленка с мамой. Мама у нее тоже была рыжая, веселая и солнечная. Она пекла изумительно вкусные пирожки, делала нам кукол из ниток и проволоки, часто смеялась и мурлыкала под нос французские песенки.

И однажды получилось так, что это мы с мамой оказались вдвоем. А папа – с Ленкиной мамой…

Как раз начались летние каникулы, и мама решила перевести меня в другую школу, но к осени все изменилось: Ленкина мама, как оказалось, уже давно собиралась уехать в Ригу, а к сентябрю и папе нашли там работу, так что все устроилось само собой. Видеть рядом рыжее солнышко мне больше не пришлось.

Первого сентября одноклассники пялились на меня как на диковинку в зоопарке, но учительница быстро это пресекла, взгляды и шепотки прекратились. А я стала строить стенку, через которую прекрасно долетали приветы, вопросы «как решила задачу» или ни к чему не обязывающая болтовня, но что-нибудь посерьезнее и потеплее отскакивало, как мячик.

Сегодня я оказалась в центре внимания – девчонки заметили и новую машину, и белобрысого водителя. Много вопросов они не задавали, но пол-урока поглядывали в мою сторону и шушукались, пока математичка не пригрозила классу письменной работой. Еле дождавшись перемены, они было сунулись ко мне, но вмешалась Полина, моя соседка по парте, и сплетницы быстро скуксились, а я в очередной раз возрадовалась, что с прошлого года сижу с ней рядом.

Пролетел ноябрь. В магазинах появились рождественские украшения, раза два выпадал снег, но не залеживался. Декабрь стоял удивительно теплый, и меня это радовало – терпеть не могу холода. Мама постриглась, купила новое пальто и поговаривала о том, что стоило бы опять заняться керамикой… можно ведь и печку купить, небольшую, обжигать всякую мелочь? Чашки там, пепельницы? Я тоже строила планы, играла в школьном театре, подумывала о том, чтобы написать пьесу, сочиняла стихи. Полина рисовала к ним иллюстрации – ломких глазастых людей с тонкими пальцами и волосами невероятных цветов. После уроков мы шли к ней или ко мне. Ко мне чаще – у нас в квартире места было больше. Пили чай или какао, жевали печенье, которое мама пристрастилась печь, сочиняли невероятные истории о приключениях в другом, волшебном мире. В моей комнате нам было удобно, но если мы оставались в квартире одни, то перебирались в комнату с камином. Даже если его не топили, здесь сочинялось лучше. «Как в замке!» – вздыхала Полина, она-то жила в панельном доме.

В один из таких теплых дней заявился отец.

Они с мамой, как говорили взрослые, «сохранили хорошие отношения», поэтому в доме у нас он время от времени появлялся. Я у них гостить не желала, хотя приглашали – и он, и его новая жена. Ленка молчала, в сетях меня не френдила, и я была этому рада.

На отцовские сообщения я отвечала аккуратно, а когда поехала с классом в Ригу, согласилась посидеть с ним в кондитерской. Он дарил подарки, спрашивал о школьных делах, звал поехать с новой семьей на курорт, потом мы разбега́лись, и я тихо радовалась, что живем в разных городах.

Бабушка – та, что с отцовой стороны, – даже как-то пыталась выговаривать маме: настраиваешь Дину против… Ничего подобного, я сама была так настроена.

Пожалуй, сегодня мое настроение немного изменилось. Даже на дежурный вопрос «как дела?» я ответила, для разнообразия, «хорошо». У нас ведь правда все было хорошо, отец это заметил.

– Красиво сделано, – одобрил он, оглядывая гостиную.

Тогда, в прошлой жизни, отец не раз предлагал установить камин и почти было уговорил маму, но тут случилось рыжее солнышко. Мне показалось, что он разглядывает нашу новую гостиную с небольшой досадой: не он сделал. Я рассказывала, как быстро и здорово все происходило, как мы с мамой выбирали шторы по каталогу, потом перескочила на рассказ о школе – проговорилась, что дружу с Полиной, он, кажется, обрадовался. Я сварила какао, отец поставил на стол коробку конфет. Уже очень давно у нас не было такого разговора.

– Хорошо у вас! – сказал отец, кивая в сторону камина. – И маска хороша. На ярмарке купили?

– Мама сама сделала, – пожала я плечами.

– Все-таки занялась! – кивнул он. – Правильно сделала!

И я разозлилась: занималась мама уже не при нем, но все-таки достаточно давно, чтобы во время редких визитов он мог об этом узнать.

– Вообще-то давно уже, – буркнула я, уткнувшись в чашку.

Хорошее настроение мигом улетучилось. Отец понял, что ляпнул что-то не то, неуклюже попытался вернуть разговор на прежние рельсы, но, к счастью, домой вернулся Эрик.

Я вцепилась в его появление как в спасательный круг и наотрез отказалась понимать намеки: может, девочка хочет с папой наедине поговорить? Так что беседу мы продолжали втроем и разговор шел в основном о ремонте. Мужчины держались дружелюбно, но невооруженным глазом было видно, как же они друг другу не нравятся! Я-то это быстро просекла и еле сдерживалась, чтоб не захихикать: надо же, ревнуют! Причем про Эрикову ревность и неприязнь я думала с умилением, а вот отец вызывал у меня только злорадство. Опомнился!

До «опомнился», конечно, было далеко. Вскоре папа начал прощаться, маму он так и не дождался – да и хотел ли? Мы попрощались в дверях, он помялся, хотел что-то сказать, но выговорил только:

– Передавай маме привет. И приезжай в Ригу… все-таки.

– Ага… – кивнула я и добавила про себя: «Привет передам, а в дом к тебе – ни ногой!»

В гостиную я вернулась выжатая как лимон, пожалела было, что тут же не ушла к себе, но отчим не позволил раскиснуть окончательно. Он прекрасно умел слушать, хотя рядом с ним можно было и молчать. Однако вскоре мы непринужденно, как всегда, болтали. Потом разбирали задачу, которая у меня не вытанцовывалась, готовили обед к маминому приходу. С отцом у меня так не выходило. Даже когда он еще жил с нами, то возвращался обычно поздним вечером, уже и уроки были сделаны, и еда готова, и разговоры переговорены – с мамой.

Недели через две папа приехал снова.

На сей раз никаких дел у него, похоже, в городе не было, он именно к нам приехал. Даже в школу пришел, на концерт. Мы с Полиной там тоже участвовали, показывали отрывок из шварцевской «Золушки»[1].

Мама сидела рядом с Эриком, и они, пожалуй, были самой красивой парой в зале. Полине я этого, конечно, не сказала – да ей и неважно было, она своих родителей обожала. Они тоже расположились в первом ряду и не сводили глаз со сцены.

Я страшно волновалась, но все прошло гладко. Полина грозно выговаривала: «Ты – девочка, конечно, замечательная, но не ко времени. Картину портишь. Грезишь, а это заразно», – а я только рот открывала, как рыба, не в силах слова вставить. Зал послушно смеялся над словами мачехи о государстве, которое должно работать. Публике понравилось, когда мы вышли на поклон, нам хлопали усердно.

И тут я увидела отца. Счастье, что мы уже отыграли, а то я бы точно запнулась. Папа стоял у стены, а в руке держал букет гвоздик. Дождавшись, пока откланяется руководительница кружка, он протиснулся к сцене и неловко сунул гвоздики мне, сорвав аплодисменты. Больше никому родители цветов не дарили.

Мы ушли переодеваться, разгримировываться и шумно переживать успех, а в зал вернулись, когда концерт закончился, – после нас оставалось еще два номера. Мама с Эриком уже махали и протискивались в мою сторону, но отец успел раньше.

– Ты молодец! – выдохнул он. – Настоящая Золушка.

– Спасибо… Ты какими судьбами? – буркнула я.

– Мне нельзя на премьеру?

– Ну, это еще не премьера, премьера после Нового года будет. Как ты узнал-то?

– На сайте школы посмотрел. Ты же тихаришься, Комиссаржевская моя.

Я хотела было съязвить: ой, пап, в лесу последний мамонт сдох! Ты же даже на дни рождения ко мне не приезжаешь! Но мама с отчимом уже были рядом и радостно меня поздравляли. У них, оказывается, тоже были цветы, и не один букет, а два – второй они вручили Полине. А мне еще подарили книгу Михаила Чехова.

– Осилишь? – улыбнулся Эрик. – Ты теперь не отвертишься, настоящая актриса. Ну что, с исполнением желаний?

– Ага! – выдохнула я. С пяти лет мечтала Золушку сыграть.

Родители Полины тоже были рядом, отец их не сразу узнал, но поздоровался и, улучив минуту, спросил меня шепотом:

– Как эту девочку зовут?

Ну дает!

– Это же Полинка! – прошипела я. – Полина Вуйчик! Забыл?

– Извини, – смешался он, – давно с твоими одноклассниками не виделся.

Я уже хотела прошипеть: да ты с одной каждый день общаешься! Но Эрик взял меня за руку:

– Ну что, в кафе? Отметим сценический успех?

Они с отцом переглянулись – судя по всему, от папы ожидалось, что он сейчас раскланяется. Но у него были другие планы.

И мы отправились все вместе: Вуйчики в полном составе – на руках мама Полины держала ее крохотную сестренку, – мама, Эрик и папа. Я подумала: предложи поход в кафе не Эрик, а мама или Полинкины родители, отец бы так туда не рвался. Папа с Эриком, как и при первом знакомстве, старательно скрывали неприязнь. Даже руки друг другу при встрече пожали.

В кафе он выглядел лишним. Мы с Полиной наперебой говорили о школе, о фильмах, которые посмотрели за эти полгода, об играх в телефоне, родители нас добродушно поддразнивали, а ему и сказать-то было нечего. Я понимала, что Ленка тоже что-то смотрит, во что-то играет, учится и занимается чем-то кроме школы. И меня грело, что папа об этом ничего не может сказать, потому что любое напоминание о бывшей подруге меня ранит. На самом деле мне уже и не было так больно, но отказать себе в маленькой мести я не могла.

Маму-то он ранить не смог бы, ей было хорошо. Она очень помолодела и похорошела, а рядом с новым мужем выглядела принцессой. Эрик не демонстрировал подчеркнуто заботу, как это делал мой отец, – не отодвигал стул, не подавал пальто с картинным жестом и непременной фразой: «Лиловый негр вам подавал манто». Он просто был рядом – надежный, верный.

Красивый.

В этот день я впервые подумала, что Эрик действительно красив. Не подумайте, я не влюбилась – мне было радостно, что рядом с красивой и молодой мамой такой спутник. Мой родной отец на его фоне выглядел блекло. Усталый, с легкой небритостью, глаза какие-то тусклые. Он внимательно разглядывал то маму, то Эрика, на меня тоже поглядывал и словно хотел что-то сказать. Но что бы он ни произнес, все было невпопад. Пытался завести светскую беседу, спросил отца Полины, кем тот работает, получил ответ «да все по-прежнему» и завис – явно не мог вспомнить, чем тот занимается.

Черт, пусть бы он не помнил всех моих одноклассников, не та у него забота. Но Полинку-то! Мы же с первого класса дружили. Втроем. Сидеть-то нам приходилось врозь, но на переменах мы носились как угорелые, играли в принесенные куклы, дразнили мальчишек. После уроков шли то к нам, то к ней, то к Ленке. Чертили классики на асфальте, играли в тарелочку, гоняли на самокатах.

Да не будь Полины, как бы я училась в классе все эти годы? После того, как Ленка оказалась по ту сторону стеклянной стены?

Мне показалось, что отец хочет поговорить с мамой. Похоже, она в новом своем облике его впечатлила. Она, видимо, тоже это поняла, но подчеркнуто делала вид, что не понимает вообще ничего. Спокойно принимала заботу Эрика, с отцом держалась так, словно бы не прожила с ним несколько лет и не завела меня. В нашей компании он походил на внезапно нагрянувшего дальнего родственника, которого выгнать вроде неловко, но и говорить с ним не о чем, слишком дальнее получилось родство. Мне вдруг стало очень его жалко, захотелось сказать что-нибудь в поддержку или просто взять за руку. Но он сам все испортил.

– Тебе привет от Лены, – тихо шепнул отец на прощание. Вот этого говорить совсем не следовало – мне словно холодной воды за шиворот вылили.

Эрик тут же оказался рядом – спокойный, надежный, наш добрый защитник. Он ничего не сказал, хотя мне и показалось, что из его глаз полыхнул синий огонь. Это только показалось: отчим попрощался с моим отцом спокойно и вежливо. Он уводил меня прочь, отрезая и от отца, и даже от Полинки с семьей – тем тоже было уже не до нас, – и от всего мира, увлекая в другую, маленькую вселенную, где нас только трое, да еще Бармалей и маска на камине.

Поздно вечером, роясь в интернете, я узнала, что дарить актрисам гвоздики вообще дурной тон. Будто бы когда-то такой букет преподносили, если не хотели продлевать контракт. Вряд ли папа об этом знал, но у меня не осталось ни крошки радости от того, что он все же приехал. Букет завял быстро, я не расстроилась.

Началась настоящая зима со снегом, которому полагалось радоваться, а у меня никогда не получалось. В этом году холода переживались намного приятнее, чем раньше: в оконные щели не дуло, пылал камин, Эрик готовил глинтвейны – для себя и мамы обычный, из вина, а мне варил ароматное зелье из клюквенного сока. По Вильнюсу плыл колокольный звон, катался сказочный паровозик, сияющий десятками лампочек. В углу гостиной мы водрузили елку, а маску украсили мишурой.

Рождество[2] провели у бабушки, а в Новый год гуляли на площади, запускали петарды и бумажные фонарики. Ездили в Прагу, потом еще куда-то – дни смешались в пестром карнавале. Иногда мне казалось, что мы не расставались ни на секунду, но это было не так: у мамы с Эриком оставалось достаточно времени друг для друга, а у меня – для своих дел, мечтаний и общения с Полиной.

Отец решил наверстать упущенное и упорно лез в разговоры со мной. Он объяснял это заботой обо мне, но, похоже, его просто задело за живое то, что у нас с мамой новая семья, куда лучше прежней. Я не собиралась ему ни в чем помогать и на вопросы не отвечала.

Он снова нагрянул в гости, на сей раз не в школу, а прямо домой. Эрик готовил обед, а я понеслась в магазин, потому что у нас кончился хлеб. С мамой мы разминулись на несколько шагов, я не увидела ее на улице, но, войдя в парадную, услышала, как она с кем-то разговаривает. Я поднялась еще на пол-этажа и поняла, что беседует мама не с соседями.

– Я задал ей простой вопрос, – говорил отец, – получил какую-то отмазку…

– Почему ты у него сам не спросил? – был ответ. – Он взрослый, совершеннолетний человек. Говори с ним.

– Спрошу, – устало отозвался папа, – но почему неглупая девица одиннадцати лет от роду…

– Двенадцати, – поправила его мама, – Дине двенадцать.

– Извини… почему большая уже девочка не может ответить, кем работает ее отчим? Откуда все это? Тамара, я наводил справки: нет у него ничего, ни бизнеса, ни работы какой. Никто его не знает! Ты с ним давно знакома?

– Я не понимаю одного, – не менее устало протянула она, – какое тебе дело до моей личной жизни?

– Мне есть дело до Дины. Она – мой ребенок.

– Тебе вдруг есть до нее дело?

– Тамара, это нечестно. До нее мне дело было всегда, и ты это знаешь. Просто так сложилось…

– Если бы тебе было дело до собственной дочери, – мамин голос зазвенел, – ты нашел бы себе другую бабу, а не мать ее лучшей подруги! Слушай, мы взрослые люди, развелись – и к лучшему. Но ты же ее доверие к людям похерил! К друзьям! Они с Ленкой как сестры были – и тут сестрица любимого папочку заграбастала. Хорошо хоть, Полинка рядом была.

– Полинка? – странным голосом повторил отец. – Полина Вуйчик, Мачеха?

– Она самая, ты их еще на озеро вдвоем возил, когда Лена ангиной болела…

– Полина Вуйчик. Ну что же…

Послышался щелчок замка – папа раскрыл портфель.

– Пожалуйста, – попросил он, – покажи мне Полину на этой фотографии.

– Что это?

– Первый класс, все в сборе. Нет, никто не болел, я помню. Это же я их фотографировал – забыла? Вот и второй класс. Никакой Полины. Наши – вот, в обнимку сидят. Болел только Герман, ушастый такой… Третьего класса уже нет, это у Лены уже Рига. Вот Динкин день рождения. Лучшей подруги Полины тоже нет. Она не раньше третьего класса появилась, Том! Скажи, как они могли дружить втроем?

– Я не понимаю, что ты говоришь…

– Это я не понимаю! – взорвался отец. – Моя дочь живет под одной крышей с каким-то проходимцем, который не работает, занимается не пойми чем, зато денег у него куры не клюют. Откуда, Тамара?

– Не считай деньги в чужом кармане.

– Хорошо, скажи, что я неправ. Он тайный нефтяной шейх? Или граф Монте-Кристо? Или свинец в золото превращать научился? Откуда все это? На что вы живете?

– Отстань!

– Ну хоть фамилию его назови! Имя я знаю, спасибо.

– Если не уйдешь, – сказала мама, – я вызову полицию.

– Полиция – это хорошо, – согласился отец. – Может, хоть они в этой чертовщине разберутся. И опека заодно. Во всяком случае, у меня доходы честные, и, когда суд будет решать, кому отдать дочь, они на это посмотрят.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю. Тамара. – Он заговорил почти умоляюще. – Я виноват. И перед тобой, и перед Динкой. Я хреновый отец, но отец же, черт побери! Пожалуйста, не делай глупостей!

– Мне кажется, – спокойно отозвалась мама, – глупости делаешь ты.

– Вот ты как раз угрожаешь. Кто он? Какой-нибудь бандит?

– Выбрось телевизор, – посоветовала мама, – или хотя бы не смотри ерунду. Хотя там другого не показывают.

– Я этого не оставлю, – просто сказал папа, – уж это я обещаю.

Он стал спускаться. Я рванула вниз и едва успела спрятаться в шкафу, который соседи выставили в коридор. К счастью, они его не слишком захламили, но коленку я о какую-то железку рассадила. В дырку, оставшуюся от замка, я видела, как папа спускается. Даже со спины было видно, как он зол.

Вверху зазвенели ключи. Я выждала еще минут пять – но не больше, чтоб меня не потеряли, – постаралась успокоиться и пошла домой.

Не знаю, говорила ли мама с Эриком. Когда я вошла, оба были спокойны и радостны, как всегда. Я не стала ничего спрашивать, съела порцию вкуснейшего супа и отправилась делать уроки… то есть это я сказала так. На самом деле мне просто хотелось остаться одной. Я разложила тетради и учебники, включила настольную лампу, открыла учебную программу на компьютере и полезла на верхнюю полку шкафа, где стоял мой небольшой альбом с фотографиями. Их было мало распечатанных, особенно в последние годы, когда мы снимали телефонами и выкладывали фотографии в Сеть. Но в школе по традиции каждый год делали групповой снимок, вот такого-то добра в моем альбоме хватало.

Полинка на снимке была – сидела между мной и Ленкой. Смешная, с косичками, она улыбалась во весь рот. Во втором классе ей сделали красивую прическу, но к тому времени, когда пришла пора фотографироваться, она слегка растрепалась. И в обнимку я сидела не с Ленкой, а с ней.

– Ну и на черта тебе это нужно, папа? – шепотом сказала я.

И все же у меня камень с души свалился. Я стала перелистывать альбом с начала и до конца. Вот я в смешном полосатом платьице и памперсе. Вот мы в Тракае, мне два года, я пялюсь на лебедей. Задуваю свечки на именинном пироге. Строю куличики из песка.

Вот первый класс, я в новенькой форме и с огромным бантом. Вот мы втроем – Ленка, Полинка и я – мучаем Бармалея.

И тут меня как под дых ударили.

Бармалею шесть. Притащила я его в первом классе. Именно тогда и была сделана эта фотография. Но вместо крохотного котенка рядом с нами на диване развалился огромный полосатый котище. Такой, как сейчас.

…Я нашла его возле лужицы, натекшей из водосточной трубы, и не смогла оставить. Двухмесячный, как сказали ветеринары, котенок, тощий, грязный и блохастый. Я неслась с ним по лестнице и думала: не разрешат оставить – сама из дома уйду.

Разрешили. Пришлось повозиться, но вскоре найденыш превратился в красивого зверя. Кличку ему придумала мама. «Злой разбойник!» – вздохнула она, когда котенок немного очухался от запахов в новом доме и полез ей в тарелку.

– Нет, – сказала она, – Динка… меня на тебя-то толком не хватает. Какая кошка? Она ж живая, ей уход нужен.

К тому времени Бармалею было уже четыре года и жили мы вдвоем… или втроем все же, если кота считать? А кот-то был? О ком я просила?

На уроки я забила, пить чай в гостиную не пошла, сославшись на то, что чувствую себя препаршиво. Мама встревожилась, но я отмахнулась: пустяки, завтра оклемаюсь.

Уже почти ночью я полезла в интернет. Меня ждали сообщения – сразу несколько штук. Писали Ленка и ее мама. Они хотели знать, заходил ли к нам папа и не говорил ли он, что собирается задержаться в Вильнюсе. Потому что в автобус, на который у него был билет, он так и не сел.

Я не ответила. В голове у меня крутились суд, Бармалей, сцена из «Золушки». Мама жаловалась, что не сможет пойти на курсы по керамике – и дорого, и с работой никак не увязать. Так она и не собралась… тогда что за маска скалится в гостиной на камине?

И чертово одиночество в школе. Я называла по именам одноклассниц: Аня, Женя, Эмилия, Мия, Жанна, Даша, Карина, Полина… Стоп!

В нашем классе было восемь девочек. Четыре пары, нас так всегда выстраивали. И в сентябре тоже.

Эрик уже жил у нас в доме, а я так и не могла вспомнить: как он в него вошел? «Ну что же ты? – удивлялась мама. – Помнишь, в прихожей тапочки найти не могли…»

И кот его сразу признал.

Почему я не кинулась к ним? Не стала орать, не потребовала, чтоб мама прочитала почту, – ее ведь тоже, наверное, спросили, куда папа делся.

Может, если бы я не слышала маминого голоса на лестнице, я бы так и сделала.

– Вот так оно получается… – закончила я рассказ.

Мы с Эриком сидели в гостиной. С утра я заявила, что чувствую себя все еще плохо. Прогуливать я не любила, поэтому мама мне поверила. Поохав и всучив мне болеутоляющую таблетку, она умчалась на работу. Этого я и ждала. Но сначала полезла в компьютер. Отец в Риге так и не появился, даже не позвонил.

– Где папа? – спросила я.

Эрик пожал плечами.

– Поверь, я его не трогал. Наверное, собирает бумаги для суда.

Верить или нет, я не знала.

– Кто ты? – шепотом спросила я.

– Твой отчим. Муж твоей матери. Тот, кто вас любит, – был ответ, – и хочет, чтоб у вас с мамой все было хорошо. Тебе этого мало?

– Мало. Я не хочу вранья.

Мы помолчали.

– Мама знает? – спросила я дрожащим от слез голосом. Сдержаться было очень трудно.

– Ей все равно. Она получила то, чего хотела.

– Она получила подделку. Не ходила она ни на какую керамику, ты же знаешь! Ей хотелось нормальную семью, а ты…

– Дина, – мягко отозвался Эрик, – это ее желания, я их исполняю.

Я вдруг увидела, что глаза у него без белков и без зрачков. Два ярко-голубых светящихся пятна.

– А я?

– А чего не получила ты? Дом, друзей, игрушки…

– Как ты не понимаешь! – я уже орала. – Оно не настоящее!

– Ты уверена?

Тут в разговор вмешался Бармалей – уселся напротив меня и требовательно замяукал: прекрати! Он не терпел, когда повышали голос.

– Вспоминай хорошенько, – говорил Эрик, и я вспоминала мокрое зеленоглазое существо у себя на ладони, наши с Полиной игры, карусели, мороженое, поездки на море. Что из этого было правдой, а что набил мне в голову этот белобрысый тип? Мой отчим. Муж моей мамы. Которая его обожает, которой он дал другую, лучшую жизнь. Она стала такая красивая…

– Это вранье… – пробормотала я не так уверенно. – Мама говорила, что никаких кошек…

– Может, это она про вторую? Ты ведь второго кота хотела?

Точно! Я тогда увидела рыжего котенка в ветеринарке и загорелась. «Дина, – грустно сказала мама, – меня на тебя-то не хватает, а кошка ведь живая…»

Вторую, конечно, вторую!

– Нет, – покачала я головой, – этого не было.

– Но ты получила кота. Вот он, смотри, – живой и наглый.

– Не хочу…

Я запнулась. Бармалей и правда был живой. И любила я его так, словно и впрямь приволокла домой шесть лет тому назад.

– Я не так хотела, – беспомощно отозвалась я.

– Чего же хотела ты?

– Семью… – Я чуть не плакала. – Кота тоже, но чтоб все по-настоящему, в дом принести, познакомиться. Играть на сцене хотела сама…

– С театром я тебе не помогал, – вскинул руки Эрик.

– Спасибо!

– Семья… – задумчиво протянул он. – Разве то, что у тебя есть, – плохо?

– Это лучше всего, – призналась я, – лучше того, что было… Но я хотела…

– Так чего же? Говори.

– Мне нужен отец… – выдавила я наконец из себя. – Отец, а не отчим. Извини.

Наступила тишина. Нарушил ее Бармалей, который принялся когтить мебель. Мы его даже не шуганули.

– Ты уверена? – спросил наконец Эрик.

Мне совсем не было страшно, хотя сейчас он выглядел очень странно – волосы стали еще светлее, хотя, казалось бы, куда, а глаза сияли так, что он, наверное, смог бы осветить ими небольшую комнату.

«А мама? – подумала я. – Она-то чего хочет?» Эрик ждал ответа, я облизала губы и кивнула.

– Да.

– За это придется заплатить.

– Чем? – вскинулась я.

Он вздохнул.

– Ты не узнаешь. Может, это и к лучшему.

– Ты… уйдешь?

Я не на шутку испугалась разговора с мамой. Ей-то как объяснить? Она примчится – нарядная, радостная, красивая. Будет думать, что муж ждет ее с обедом. Он ведь правда никуда не уходит, разве что в магазин или кого-то из нас отвезти… машина у него тоже есть, дорогая. И ремонт сделали быстро.

«К черту ремонт, – мысленно повторила я, – к черту камин! К черту дорогую машину!»

Полина! Ее тоже к черту?

Но она же друг! Отличный, настоящий друг, каких поискать.

А Бармалей? Он останется или нет?

– Кто ты? – спросила я шепотом. – Или что?.. Ты уйдешь, все исчезнет?

– Тебя это не должно волновать, – Эрик говорил спокойно и ласково, – ты высказала желание. Теперь я его исполню…

– Но…

Эрик собирался сказать что-то еще, но его прервал грохот. Бармалей вскочил на каминную полку и зацепил злосчастную маску.

Мама расстроится!.. О чем я, мама никогда этого не лепила!

– Ты хотела отца, – донеслось до меня, – хорошо. У тебя будет отец.

Осколки разлетелись по комнате. Прямо мне под ноги упал кусок красной ухмылки.

И все кончилось.

– Бармалей, – грустно сказала мама, – ты негодяй.

– Как назвали, – отозвался папа. – Надо было Ангелом называть.

Мы с ним принялись собирать осколки. Из соседней комнаты раздался возмущенный вопль – грохот разбудил сестренку. Мама рванула ее укачивать и укармливать.

– Кстати, – меланхолично спросил папа, – ты почему не в школе?

– Плохо себя чувствовала.

– Угу. А если честно?

– Если честно, просто устала… Пап, ты маме только не говори! Честное слово, я так часто делать не буду.

– Если бы сказала «больше не буду», не поверил бы! – рассмеялся он. – Ладно уж. Только правда, чтоб в привычку не вошло…

– Да у нас сегодня ничего серьезного. И математичка болеет.

Вошла мама, держа на руках сестричку. Малышка таращилась на нас голубыми, как незабудки, глазищами, и я в который раз позавидовала ей, что она удалась в папу. Хотя волосы мне больше нравились мои, рыжеватые, как у мамы. Отец-то у нас белобрысый, словно перекисью покрашенный. При этом смуглый, а ресницы – словно инеем покрыты.

На телефон упала эсэмэска от Полины: «Болеешь или прогуливаешь?» И смайлик.

«И то и другое», – набрала я.

«Зайти-то к тебе можно?»

– Пап! Мам! Ко мне Полина хочет зайти! – закричала я.

Мама поморщилась:

– Тихо, сейчас мелкая опять митинговать начнет. Гостей принимать ты здоровая, а в школу – никак?

– Это уж как водится! – рассмеялся отец.

Возражать они, разумеется, не стали, но взяли с меня обещание, что уроки мы тоже делать будем.

Сделаем, а как же. Если успеем – в очередной истории, которую мы сочиняем, героиня попала в плен, надо выручать. А Полина говорила, что уже нарисовала еще одну картинку. И вообще, будет нам чем заняться.

А на Казюкас[3] Ясеневы из Риги приехать обещали, Лена говорила, ее папа хочет серию фотографий сделать. Вот тогда уж повеселимся…

Казюкас (ярмарка Казюкаса) – ежегодная ярмарка, которая проводится в Вильнюсе в ближайшие к Дню святого Казимира (4 марта) выходные. Ярмарка занимает несколько улиц и площадей в Старом городе, праздник длится три дня.

В Литве, как и в большинстве стран Европы, Рождество празднуют 25 декабря.

Пьеса Евгения Шварца «Золушка».

Сценарист

Когда-то давным-давно, лет в пять, а то и раньше, Даша думала, что кино снимают очень просто: пристраиваются за кем-нибудь с камерой. Было чертовски обидно – у других в жизни случалось что угодно, хоть полет на драконе, хоть путешествие на парусном корабле, а у нее только дом да детский сад.

Вечерами Даша выбиралась из кровати и подглядывала сквозь щелястые дверные доски в гостиную. Экран отсюда был виден хорошо, но актеры только раскрывали рты и ничего не говорили – мама верила, что Даша спит, боялась ее разбудить и смотрела кино в наушниках. Никаких приключений там не было – просто взрослые разговоры, беготня и иногда драки, но маме нравилось. Даже про больницу как-то смотрела и хохотала – Даша и подсматривать-то не стала. Она боялась уколов.

Из-за этой больницы она себя и выдала – увидела камеру под потолком поликлиники и простодушно спросила: а что, их с мамой тоже в кино покажут? И то, как она сопротивлялась, когда кровь из пальца брали, увидят все?

Мама сначала не поняла, потом расхохоталась и объяснила, что все не так, кино снимают специально и там был не настоящий врач, а просто актер, как и в театре.

– Или как ты на утреннике, помнишь, зайцем была?

Истории в кино тоже не настоящие, их придумывают люди, которых мама называла сценаристами.

– Сценарий пишут точно так же, как книжку, – втолковывала мама, – а потом актеры разыгрывают то, что там написано.

Она продолжала еще рассказывать, а Даша думала: ведь и те истории, в которые так хотелось попасть, на самом деле – выдумка. Почему-то она даже не разревелась, да и разговор вскоре перешел на будущие праздники и мороженое.

Мама повесила на дверь плакат – теперь щели были закрыты и смотреть кино по вечерам не получалось. Вскоре сделали ремонт и поставили новую дверь. Даша не расстроилась – подглядывать все равно расхотелось.

Теперь вечерами она просто лежала в кровати и думала. Мечтала, вспоминала день, тихонько разговаривала с игрушками. Сны приходили не сразу. Тяжелые и неторопливые, усаживались рядом с кроватью, вздыхали, долго вытаскивали из рюкзаков и пакетов что-нибудь подходящее, то, что будет сниться этой ночью.

Иногда забегали легкие сны, похожие на фей из мультиков. От них сразу засыпалось, даже во время дождя, когда капли барабанили по железу – тюк-тюк… Тюканье слышалось и в ясные ночи, мама говорила – птицы. Бояться нечего, просто птицы прохаживаются по крыше, ты же их не боишься? Вот и засыпай.

Но то были не птицы.

Даша догадалась еще тогда, когда мама рассказала про сценаристов, – так стучала пишущая машинка.

У прабабушки была такая, нашли, когда кладовку разбирали, а потом развлекались – пытались печатать. Ничего не получилось, мама сказала, что лента высохла.

Машинку вытащили на лестницу, она долго чернела в углу, потом исчезла. Говорили, будто ее забрала соседка.

Машинку уволок Сценарист. Он сидел на чердаке и упорно стучал по клавишам. Это было нелегко, Даша пробовала: тугие! Не то что на клавиатуре кнопки нажимать.

«Девочка Даша не спит», – отстукивала машинка. Сценарист был маленький, ростом чуть ниже Даши, головастый, большеглазый, с длинными и очень тонкими руками. Уши у него были острые, как у кота, а между ушами виднелись рожки. Хвост тоже был, его она увидела не сразу, Сценарист на нем сидел.

«Даша смотрит на меня, – продолжал Сценарист. – Даша бродит по чердаку и не знает выхода».

Она и правда не знала. Обычно чердак запирали на висячий замок. Лишь однажды, выходя из квартиры, Даша вдруг заметила, что дверь открыта, и рванула вверх по лестнице. Она успела войти, увидеть пыльное окно, скошенный потолок и темные углы, а было ли что-то в углах, уже не разглядела – мама вытащила ее прочь и отругала.

Сценарист сидел в самой глубине чердака, не в углу, а там, куда вели спрятанные в темноте тайные проходы. Он удобно устроился: у него был стол на толстых ногах, машинка, большая красная кружка с кофе и кресло. Желтоватые листы громоздились кривыми башнями на столе, сползали, падали. Даше хотелось прочитать, что же он пишет, но она боялась и темноты, и круглых глаз, и пальцев, длинных и тонких, как паучьи лапы.

А он все стучал и стучал по клавишам. Бледный, блеклый, словно его нарисовали простым карандашом, а раскрасить не успели. На него так и тянуло смотреть, но с каждой секундой становилось страшнее и страшнее, и вот уже Даша несется прочь, не разбирая дороги.

А выхода нет, чердак оказывается огромным, как за́мок, тут и там виднеются лестницы, коридоры, галереи. Окошко, кажется, совсем заросло камнем, его нет, и двери тоже нет. Нет ни лучика света, кроме желтенькой лампы, под которой сидит Сценарист и все стучит, стучит по клавишам – тюк-тюк-тюк…

…Иногда она просыпалась на этом, иногда в тот миг, когда Сценарист поднимал на нее глаза-блюдца, а бывало, что стоило заслышать стук машинки, как сон улетучивался начисто.

Врач советовала больше гулять, меньше смотреть телевизор и не играть в компьютерные игры. Телевизора у них с мамой вообще не было, к компьютеру Дашу пускали редко, а кино она разлюбила.

——

Дни, которые описывал Сценарист, были скучнее тихого часа. Он старался, иногда отстукивал: «Даша идет на прогулку в парк» или «Идут пускать мыльные пузыри». Они шли в парк или тратили бутылочку мыльного раствора на то, чтоб выпустить пузыри в компании таких же людей с бутылочками. Потом покупали еду, возвращались домой, ужинали. Все по написанному.

Наверное, у него тоже лента пересыхала или просто портилась. Может, кончалась бумага, а купить ее там, где мама покупала бумагу для принтера, он не мог – кто его в магазин пустит?

Сценарист вздыхал и отправлялся по домам и помойкам искать нужные вещи. И жизнь начинала крутиться сама собой – мама получала премию, и они ехали отдыхать, в театре ставили новую сказку, на улицах гремел праздник, приходили посылки с подарками, мама вдруг затевала торт и звала в гости соседских девочек. Потом все затихало, а с чердака снова доносилось «тюк-тюк».

Даша знала, какие дни идут по сценарию, а какие – так.

А потом забыла.

И немудрено было забыть – ей стукнуло шесть, а потом и семь, она пошла в школу.

Мама сменила работу, чуть не вышла замуж, но передумала. «И слава богу!» – говорила она, вспоминая об этом романе. Бабушка качала головой: «Упустила… Девчонка безотцовщиной растет!» Даша соглашалась с мамой – слава богу.

Она не безотцовщина, отец у нее есть, просто в Англии. Шлет деньги и иногда подарки. Жена у него высокая, некрасивая, но веселая. Детей у них нет.

И это неправда, что папа ее не любит, он просто не умеет жить вместе с детьми. Мама так объяснила. А увидеться он рад – когда бывает в городе, всегда заходит.

Бабушка не хотела понимать – то стыдила, то вздыхала. Даже расплакалась. Мама слезы сдержала и решительно покачала головой: нет. Пусть все остается как было.

А было не так уж плохо. Вот только собаку мама не разрешила завести – «сил нет с ней возиться, а ты пока не справишься». Согласилась только на крысу, а та всего три года прожила.

Игорь появился, когда ей исполнилось десять. В тот самый день и появился: на дне рождения он работал пиратом, расхаживал с огромной саблей, с головой, повязанной банданой, и с попугаем на плече. Попугай был ненастоящий, но пират, почти не шевеля губами, говорил за него «каррамба» и «пиастры»[4]. Дети были в восторге. Мамы – тоже, Даша слышала, как они шептались. Ей даже неловко стало.

Мама была без машины. «После ваших карнавалов, – сказала она, – я хочу выпить пива. Иначе не вынесу». После того как гости разошлись, они собрали сумки и свертки и отправились в торговый центр неподалеку, мама сидела с кружкой, а Даша цедила ягодный коктейль. Есть уже не хотелось – налопались чипсов и пиццы. А пират сидел за соседним столиком – у него, как оказалось, сегодня больше выступлений не было.

Разговорились. Через полчаса Игорь предложил подвезти их до дома. И мама согласилась.

Так и пошло: Игорь заявляется с дрелью, помогает вешать полки, приносит билеты в театр. Весной они вместе едут в лес жарить шашлыки – он прекрасно управляется с мангалом. На все праздники и ярмарки Игорь тоже ходит с ними, потом, набрав вкусностей – сыра, колбас, пряников, – они сидят за столом, словно одна семья. Мама смеется, мама светится. Мама сделала новую стрижку, ей очень идет. На выходные можно отпроситься к подруге с ночевкой. Раньше мама шла на это неохотно – неудобно как-то, а теперь она про неудобства забыла.

Когда в начале июня мама забрала Дашу из летнего лагеря, она еще в дороге пообещала сюрприз. Даша ожидала чего угодно, от нового велосипеда до обещания завтра же ехать еще куда-нибудь – к морю, например, – но маме все равно удалось ее удивить. Допив чай, она подошла к крючкам, где висели ключи, и взяла небольшой ключик с незнакомым брелоком в виде совы.

– Мы выкупаем чердак! – торжественно сообщила она.

Вид у нее был прямо как у Буратино – когда тот крутил золотым ключиком под носом Пьеро и гордо бросал: «А это ты видел?» Даша пожала плечами и подумала, что велосипед был бы лучше.

– Ты не понимаешь? – затараторила мама. – Мы сделаем второй этаж! Там места – как здесь. Господи, мы ж на головах друг у друга…

– Нормально… – буркнула Даша. – Можно и второй этаж.

Мама, похоже, ждала большего.

– Идем! – решительно сказала она. – Посмотришь, как оно там…

На площадке их квартира была единственной, а к чердаку вела узкая и очень крутая лестница. Замок поддавался трудно, но наконец маме удалось с ним справиться и она распахнула дверь.

– Вот, – проговорила она голосом герцогини, показывающей новое имение, – наши новые покои…

Покои были пыльные, света сквозь окошко проникало немного, но места действительно хватало.

– Мансарда получится – просто картинка, – продолжала радоваться мама, – лестницу пробьем наверх, комнату сделаем… Тебя сюда переселить или как?

Даша переминалась с ноги на ногу, не зная, обойти чердак или лучше оставаться на месте. Под ногами валялась какая-то дрянь – доски, что ли… Дальняя стенка в полумраке была видна плохо, не удавалось разглядеть, кирпич там или дерево. В углах густилась темнота – углы походили на черные провалы или проходы.

И Даша вспомнила.

В детстве чердак был больше. А во сне он становился бесконечным. Конечно, никакого лабиринта здесь не было и быть не могло, о прежних кошмарах и вспоминать-то не стоило.

Самое время было осмотреть тут все, убедиться, что никаких чудовищ не бывает, и с легким сердцем возвращаться домой. Но Даша и так в чудовищ не верила, она выросла. Поэтому всего лишь попросила:

– Идем домой. Я еще чаю хочу.

И уже на пороге добавила:

– Чердак классный.

Мама вздохнула, но большего требовать не стала. Они налили себе еще по чашке, слопали купленные по дороге пирожные, помечтали о том, в какой цвет покрасят стены. Так и прошел вечер.

Но забыть то, что всплыло из глубин памяти, уже не удавалось. Там, на пыльном чердаке, недовольный вторжением Сценарист смахивал пыль с машинки, вставлял в нее пожелтевший лист бумаги, удобно устраивался в кресле, пряча под себя хвост (если он у него все же был), и принимался выстукивать слово за словом, вымеряя по минутам сценарий нового дня.

«Бабушка завела важный разговор», – напечатал он.

Бабушка не признавала тяжелых кружек, которые любили они с мамой, и специально для нее держали фарфоровую чашку с блюдцем. Бабушка не торопилась, она пила чай небольшими глотками, изящно разламывала булочку, намазывала каждый кусочек маслом. От варенья она отказалась – сладкое бабушка не любила.

Мама сидела как на экзамене – очень прямо, руки сложены перед собой. Чай стыл в ее любимой кружке с пучеглазым котом. Ни к булочкам, ни к варенью она тоже не притрагивалась.

Зато Даша наворачивала и то и другое. Она уже догадывалась, что сейчас ее попросят выйти. Ее бы и погулять отправили, но снаружи хлестал дождь.

– Я думала, ты ипотеку возьмешь, – заговорила наконец бабушка о деле.

Мама ответила очень ровным голосом:

– Мне нравится жить в Старом городе.

– Живи, кто не дает… – Бабушка бросила на Дашу выразительный взгляд, но внучка сделала вид, что не заметила.

– Дорого, наверное, в порядок чердак-то привести?

– Не дороже денег. Мы справимся! – Мама заговорила чуть громче и звонче. – Торопиться некуда. Мне всегда хотелось в мансарде жить.

– Ну да… под крышами Парижа, Фиалкой Монмартра. Любовь, вино, богема… – Бабушка еще раз прожгла внучку взглядом, и опять безрезультатно.

– Что? – Мама подалась вперед, звона в ее голосе прибавилось. Она даже ложку в руке вертела, хотя терпеть не могла, когда так делают.

– Дарья, – не выдержала бабушка, – иди, почитай что-нибудь…

– Я еще чай не допила, – буркнула Даша, решив растянуть чашку до предела, даже если пить придется по капле.

Она отломила еще кусок булки, положила на него нетонкий кусок масла и щедро бухнула сверху малинового джема.

– И есть хочется, – сказала она с набитым ртом.

Бабушка перевела взгляд на маму, ища поддержки, но мама Дашу гнать не стала.

– Алина… Ты понимаешь, что делаешь?

– Давай оставим эту тему, – попросила мама.

Бабушка вздохнула:

– Можем и оставить.

И тут же добавила:

– Мне звонила Нина. Нина Владимирова. Мы с ней учились когда-то вместе.

Даша ни про какую Нину Владимирову никогда не слышала, но мама, похоже, ее знала. И нахмурилась.

– Она беспокоится, – продолжала сыпать загадками бабушка, – я тоже.

– Можете успокоиться, – бросила мама, – обе. Я не собираюсь замуж. Во всяком случае, пока.

– Вот видишь – уже и «пока», – грустно улыбнулась бабушка.

И они опять замолчали, выжидательно поглядывая то друг на друга, то на Дашу. Не выдержала мама.

– Даш, – попросила она, – ты не могла бы…

– Можете секретничать сколько угодно, – проворчала дочь.

Она забрала кружку и бутерброд, сунула в карман горсть конфет и отправилась к себе. Демонстративно закрыла дверь, метнулась к столу, вытряхнула карандаши из карандашницы и уселась на кровать, прижав к стене стакан от карандашей, а ко дну стакана – ухо.

– Аля, ты это серьезно? – продолжала бабушка, понизив голос. – Ты из-за него вздумала дом расширять?

– Тебе не кажется, что я уже большая девочка? – Мама старалась говорить спокойно. – И что мне как минимум нужна своя комната?

– А у тебя ее разве нет? Где тогда мы сидим?

– В гостиной. В гостиной, совмещенной, между прочим, с кухней. Где у меня в углу диван и компьютер. Мне хочется жить нормально. Даше тоже побольше места не помешало бы, к ней друзья ходят, а им в той каморке не развернуться.

– То есть вся забота о ребенке?

– Нет, – спокойно ответила мама, – обо мне и о ребенке. Я тоже живой человек.

– Ты могла прекрасно позаботиться о себе два года тому назад…

– Не будем об этом!

– Когда у тебя была возможность устроить свою жизнь…

– Мама!

– …с нормальным взрослым человеком…

– Я еще два года тому назад сказала – хватит об этом!

– Уж комнат-то вам бы обеим хватило, у него дом в Жверинасе![5]

– Господи… мам, ты б еще калым за меня брала!

Они уже орали друг на друга, но шепотом, надеялись, что Даша не услышит. Ни о том, что «ребенку было бы лучше в зеленом районе, а эта квартира все равно бы ей осталась», ни о том, что мама – эгоистка: «ребенка для себя завела, а теперь…», ни о том, что «мальчишка еще подрастет, зачем ты ему тогда?»… Какой мальчишка? Откуда?

– Посмотри на себя! – взывала бабушка. – Джинсы, стрижка эта… Молодишься?

– Хватит…

– Ты понимаешь, что тебя в любом случае хватит ненадолго? Возраст есть возраст.

– Я сказала…

– Ведь из-за него тебе отдельная комната понадобилась? Ты столько лет одна сидела – а тут нате, места мало?

Даша задумалась о том, что будет, если Игорь переедет к ним. Подумав, решила, что ей это, пожалуй, нравится.

А вот бабушке не нравилось, бабушка бушевала, взывала к материнской совести – «а ребенку каково?», вновь поминала Нину, которая ей зачем-то звонит. Она много еще наговорила. Мама отбивалась, сначала решительно, потом вяло. Договориться им так и не удалось. Даша и дослушивать не стала, отбросила карандашницу и включила музыку.

Игорь ей нравился. Он умел жарить шашлыки, кричать «пиастры» попугайским голосом, читать «Балладу о дуэли» и смешить маму.

Но, оказывается, важнее всего было то, что он младше. На целых двенадцать лет.

– Пока, Дашенька! – бодро и фальшиво пропела бабушка от выхода.

Пришлось выползти из комнаты и махнуть ей на прощание. Мама улыбалась и делала вид, будто ничего не произошло. Но что-то сломалось. Разговор не клеился, и, когда Даша наконец отправилась спать, мама заметно обрадовалась.

Однако сон не шел, Даша лежала на спине, глядя в темный потолок. Там, выше, – чердак. Огромный, запутанный, бесконечный чердак со множеством отнорков, переулков, переходов. В самой его глубине Сценарист заправляет в машинку новый лист и печатает сценарий следующего дня. Скучного и правильного, других он не пишет.

Сценарист вздохнул, размял тонкие пальцы, похожие на паучьи лапки, – «мы писали, мы писали, наши пальчики устали». Потянулся и, довольный, вновь принялся за работу.

– Что тебе от нас надо? – спросила Даша.

Она не так боялась, как раньше: все же выросла, а Сценарист – нет. Он вообще оказался меньше, чем помнился, – с крупного кота, наверное. Силы в нем, похоже, было немного – ручки и ножки тонкие, как веточки.

Но где выход, она по-прежнему не знала, а он знал, что она не знает, и это придавало ему силу. Сценарист равнодушно скользнул по ней взглядом и застучал по клавишам.

«Девочка Даша хочет со мной говорить, – отозвалась машинка. – Я не говорю. Я пишу».

– Прекрати! – Даша сделала шаг вперед, но то ли пол, то ли воздух на чердаке оказались вязкими, как тянучка, а голос почти не был слышен.

«Даша недовольна, – продолжал стучать сценарист, – мама Аля плачет. Начинается новый день. Все поступят правильно».

Грузный сон охнул, неловко повернувшись в кресле, порылся в мешке, пытаясь найти что-нибудь повеселее, но не нашел и загрустил.

«Тюк-тюк-тюк», – слышалось всю ночь. «Дождь идет», – подумала сквозь сон мама, которой удалось наконец успокоиться.

И потянулись скучные дни, один за другим.

Погода испортилась, а на маму так навалилась работа, что ничем другим она заниматься не могла. Даша измаялась: гулять под дождем было нельзя, да и не с кем – друзья разъехались. Родня звала в деревню – она ехать не захотела: там комары, скучно, детей нет. После того разговора мамы с бабушкой Даша поняла, что без расспросов и в деревне не обойдется, наверняка уже слухи дошли, и решила держаться от всех подальше.

В конце концов мама опять отправила ее в лагерь, на сей раз – в городской, до шести вечера. После занятий Даша шла к маме на работу, на ужин они разогревали пиццу или покупные котлеты. Иногда что-нибудь смотрели, но без особой радости – кино Даша так и не полюбила. На игры или разговоры по душам сил уже не оставалось.

Подошли выходные, но лучше не стало – мама никуда не уходила, но ее все равно что не было. Уткнулась в компьютер, даже ела не отрываясь от экрана.

И Игорь не зашел. Ни разу не появился на неделе – но так бывало и раньше, ничего удивительного. А вот выходные без него были первыми за полгода.

Может, они с мамой через мессенджер общались? Даша не знала.

А на следующей неделе они встретились – в лагере была большая викторина по странам света, и проводить ее помогал высокий и красивый пират, с саблей, банданой и попугаем, кричащим «пиастры».

Даша честно отыграла и лишь потом подошла к пирату поздороваться. «Так вы знакомы!» – протянула воспитательница, но не очень удивилась. Кто-то из детей протянул недовольно: «Она все ответы заранее знала!» Глупо, потому что ответила Даша не блестяще, приза ей не досталось.

– Привет, – сказал пират.

– Когда ты к нам придешь? – спросила Даша прямо и тут же подумала, что это не по-взрослому, надо сначала спросить «как дела», потом – «ты, наверное, очень занят, давно тебя не видно», потом пригласить так, чтобы это ничего не значило, – «заходи как-нибудь». Взрослые делают именно так. И отвечать на приглашение полагается теми же словами: «Как-нибудь зайду».

Но Игорь нормальным взрослым не был. Он ответил:

– Я не знаю.

– У мамы работа, – негромко сказала Даша, – она правда очень-очень занята.

– Да, она мне говорила.

Повисло молчание. Девчонки звали: «Даша, иди в „Уно“ играть».

– Мне надо грим снять, – сказал Игорь, – и переодеться.

– Ага…

Тут полагалось попрощаться и сказать все же это «как-нибудь», но они продолжали молча смотреть друг на друга.

– Тебя во сколько отпускают? – спросил он, когда пауза затянулась.

– В шесть.

– Я тебя встречу, – пообещал Игорь, – тогда поговорим.

Они действительно встретились, даже съели по порции мороженого, пока дошли до маминой работы. А вот разговор не клеился.

Ну правда, что можно было сказать? «Почему ты у нас перестал бывать?» – Но сама ведь сказала, что мама занята.

Игорь не зря с детьми работал, он сумел завести болтовню ни о чем и ввернуть между делом, что, наверное, уедет – приглашают на курорте поработать, заодно и к морю скатается.

«Мы же вместе ехать хотели!» – чуть не вырвалось у Даши, но она вовремя осеклась и выдавила:

– Здорово…

Мороженое казалось безвкусным, как пюре в школьной столовой. Идти оставалось все меньше, и с каждым шагом Даша чувствовала, как ломается и осыпается хорошая и веселая жизнь, которой так хорошо жилось последние месяцы.

«Тюк-тюк-тюк», – слышались шаги.

– Когда ты к нам придешь? – спросила Даша и зажмурилась, чтоб не слышать, потому что уже знала, что он скажет.

Игорь ответил:

– Как-нибудь.

– Хочешь, – сказала мама, – поедем в Варшаву, когда разгребусь немного? Тебе Центр Коперника[6] понравится…

– Мы же к морю собирались.

«С Игорем» Даша не договорила, но этого и не требовалось, мама все поняла.

– Как-нибудь съездим… – туманно пообещала она. – Погода для моря неподходящая.

– Море не только Балтийское бывает.

– Я далеко сейчас ехать не могу, – еще туманнее ответила мама, – у меня дела. Делу время, потехе – час. Давай еще по чашечке…

«Они выпили еще чаю, – отстукала машинка, – вымыли посуду и ушли спать. Завтра будет новый день. Мама отправится на работу. У Даши каникулы. Все поступят правильно».

– Живот заболел, – мрачно ответила Даша на мамин вопрос «почему еще не собралась», – и голова… не хочу никуда идти.

– У вас же экскурсия сегодня!

– Ага, в Тракай…[7] чего я там не видела? Там новый замок построили?

– Мне казалось, ты его любишь.

– Я его каждое лето люблю раза по три. Не хочу.

– Могла бы вчера предупредить, – пожала мама плечами, – я бы и будить тебя не стала.

– Я еще не знала, что живот заболит.

– Понятно, – мама вздохнула, – не сиди в интернете весь день. Пол подмети.

– У меня живот болит, – напомнила дочь, – не до пола.

– Еще что болит? Язык не заболел – ерунду говорить? Воспитательнице позвонишь или лучше я?

– Сама позвоню! – быстро ответила Даша. – Прямо сейчас и позвоню – вот! – Она схватилась за телефон.

– Ну и отлично.

Мама наконец ушла, а Даша перевела дух.

Встав с постели, она честно собиралась ехать на экскурсию и поменяла планы минут двадцать тому назад, когда увидела мамину раскрытую сумку на столике в прихожей. Из внутреннего кармана торчал и сам в руки просился телефон. Личный – телефонов у мамы было два, один для работы, его Даша трогать не стала.

Телефон мигал зеленым глазком, словно спрашивал: «Что делать будешь?»

Стало стыдно. Даша поспешно засунула телефон в щель между столиком и стенкой и решила про него забыть.

Мог ведь он просто вывалиться из сумочки? Туда бы и упал. Мама, конечно, немного огорчится, но… так ведь могло и на самом деле случиться?

Она ушла к себе, пролистала «вконтактовскую» ленту, порылась в почте. Погоняла шарики в игрушке. Почитала. Еще поиграла, поговорила с подругой в чате. Потянула время так и этак. Потом вернулась в прихожую и подняла телефон с пола.

Он не был запаролен. Номер Игоря нашелся сразу – с фотографии смотрел улыбчивый пират. Даша поколебалась минуты две, потом все же решилась и набрала СМС:

«Приходи сегодня в семь».

И смайлик с глазками-сердечками.

День тянулся невыносимо долго. Погода исправилась, ничто не мешало выйти погулять – она и вышла, – но удовольствия от прогулки не было. Даша то и дело хваталась за карман с маминым телефоном, проверяя, не потерялся ли он. Вытащить телефон из сумки – за это уже полагалась взбучка, но, если б она еще и потеряла его где-то на улице, это было бы запредельным свинством.

А оставить телефон она тоже не могла – вдруг Игорь ответит?

Так и не нагулявшись, Даша вернулась и отправила еще сообщение, на сей раз приписав: «Нам очень нужно увидеться». Подумала – не передвинуть ли время встречи на полвосьмого, но решила, что мама и к семи доберется.

Девушки из книжек и фильмов часто страдали от того, что «он не звонит». Даша верила – неприятно, наверное, – но в жизни это оказалось просто невыносимым. И ведь это не ее парень отмалчивается, а мамин!

Равнодушно стучали часы, капала вода из крана. Птички скакали по железному подоконнику… Или это опять были не птицы?

«Тюк-тюк-тюк».

«Все поступят правильно, – продолжал Сценарист свою заунывную работу. – Он не ответил. Он не будет отвечать…»

Телефон пискнул было, но это магазин сообщал о скидках. Игорь молчал.

«Он не отвечает, – продолжалось самодовольное тюканье. – Все поступают правильно…»

– Заткнись, – шептала Даша, – просто прекрати!

Сценарист и ухом не вел. У него работа спорилась.

И когда, отправив третью, самую длинную эсэмэску, Даша так и не дождалась ответа, она решила больше не ждать. Сняла с крючка ключ с совиным брелоком и отправилась на чердак.

– Ну! – громко сказала Даша, отперев замок с третьей попытки. – Где ты там прячешься? Выходи давай!

Чердак сонно молчал, не шевельнув и пылинкой. Было чуть светлее, чем в прошлый раз, но дальняя стенка все равно пряталась в полумраке. Пахло мышами. По крыше разгуливали голуби, один устроился прямо возле окошка и косился внутрь. Жирный.

– Давай сюда, – приказала Даша уже не так уверенно. – Что тебе надо от нас?

Тишина. Даже тюканья не было слышно.

Даша хотела было крикнуть еще раз, но осеклась и почувствовала себя глупее некуда.

Это всего лишь чердак. Не лабиринт, не логово чудовища. Тут будет комната, и еще комната, и, может, ванная – внизу только душевая кабина помещалась. Они прорежут еще окна, может, в той стене и прорежут – она же наружная, нет там никаких проходов и не может быть. Просто темнота в углу.

Даша подошла поближе. Темнота не рассеялась, но она знала: если протянуть руку, пальцы упрутся в стену.

Не уперлись.

Это был не проход, а скорее лаз, пришлось пригнуться, но пройти удалось легко. Должно быть, наружная стена была чуть дальше, а между нею и стенкой, видимой от двери, пряталась небольшая каморка, тоже с окошком, тоже грязным. При тусклом дневном свете Даша разглядела стол, залежи бумаги и пишущую машинку. Лампа днем не горела.

И тут под ноги ей кинулся кто-то небольшой, но плотный, белесый, твердый, как мяч. Даша еле устояла, а белесый рванул прочь, к раскрытой двери.

– Стой!

Бегал Сценарист не слишком хорошо, засиделся, наверное. Хвост у него, оказывается, был – тонкий и длинный, за хвост Даша его и ухватила.

Сценарист угрожающе зарычал, потом прыгнул, не жалея хвоста, и пребольно тяпнул Дашу за руку.

– Зараза! – завопила и заплакала она, но хвост не выпустила, а намотала на руку крепче. Второй рукой она попыталась ухватить Сценариста за рога – не вышло. Сценарист наладился укусить ее за ногу, но его зубы скользнули по джинсам, не причинив на сей раз вреда. Вот тут он совсем разозлился.

– Даша!

Игорь влетел на чердак и кинулся ей на помощь, не разбирая, с кем она там дерется. Только присвистнул, когда рычащее существо бросилось на него, но не растерялся и накинул Сценаристу куртку на голову. Тот заметался и завыл, чуть было не вырвался, но вдвоем справиться с ним оказалось не так трудно. Сценариста замотали в джинсовую куртку и перевели дух.

– И куда это теперь? – спросил Игорь, еле отдышавшись.

– У нас клетка есть, – Даша тоже дышала тяжело, – от крыс осталась.

– Ну давай его… – Игорь запнулся, должно быть, представив, каково будет волочь Сценариста по крутой лестнице вниз. – Тащи лучше клетку сюда. Я это удержу.

Даша сомневалась, что удержит, но Игорь справился. Дверца клетки оказалась маловата для такого пленника, но пропихнуть Сценариста внутрь они все же сумели.

– Он ее не разнесет? – спросил Игорь.

Даша пожала плечами:

– Я не знаю…

Сценарист, похоже, был не настолько силен, чтоб ломать клетку, дрался больше от ярости. Очутившись за решеткой, он зарычал, а потом лишь тоненько скулил, просовывал пальцы сквозь прутья и шевелил ими, словно пытаясь привлечь неожиданного спасителя.

– Фу, – сказала Даша, – как паука заперли…

– Что это за тварь-то? – спросил Игорь.

– Не знаю… живет он тут.

– Не знаешь, но охотишься по чердакам?

– А ты-то как здесь оказался? – дошло вдруг до Даши. – Семи-то еще нет.

– Я и не собирался приезжать в семь, – усмехнулся Игорь.

– Ты вообще не отвечал.

– На первую ответить собирался, – серьезно сказал он, – но тут увидел твою маму.

– Что?

– Ага. Она в банк ходила, там и встретились.

– И ты ей рассказал… – покраснела Даша.

– Нет. Это она мне рассказала, что у нее день неудачный: телефон дома забыла, Дашка заболела… Кстати, твоя мама никогда не ставит смайлики. Особенно с сердечками.

«Если я провалюсь, – подумала Даша, – окажусь прямо на диване. Тогда будет не больно».

– Я сначала хотел написать: «Даша, не надо», – рассказывал Игорь, – но ехал мимо и решил, что лучше зайти поговорить. Так что это за дрянь такая?

Даша рассказала все – то, что вспомнила, то, что случилось в последнее время. Игорь только хмыкал. Сценарист возился в клетке и ворчал.

Потом они пробрались в каморку – Игорю пришлось в три погибели согнуться – и выволокли оттуда машинку и бумагу.

«Все поступят правильно», – прочитала Даша первую строчку. Там еще много было напечатано, она хотела прочитать, но Игорь ее остановил:

– Не нужно.

Изорвал лист и смял обрывки в комок.

Сценарист опять взвыл, но было поздно, варвары изорвали все, что могли.

– Жаль, печки у вас нет, – сказал Игорь, – это сжечь бы.

– Зря порвали, – сказала Даша, – пачкой их выбросить было бы легче.

– Ничего, в мусорный мешок затолкаем.

Машинка выглядела довольно прочной, но Игорь принес разводной ключ, и с ней тоже справились.

– Что с ним делать будем? – кивнул Игорь на клетку.

Даша с ужасом покосилась на разводной ключ. До этой секунды она не сомневалась, что ненавидит Сценариста, но стоило представить, что Игорь сейчас размозжит тварюге голову ключом… Игорь, должно быть, угадал, о чем она думает, но понял не так, потому что предупредил:

– Имей в виду – я его убивать не стану. Хочешь – действуй сама.

– Еще чего! – взвилась Даша. – Я как раз за то, чтоб не убивать… Только он… он же опасный.

Опасным Сценарист уже не выглядел. После того как сломали машинку, он выглядел жалко. Выть перестал, даже пальцами не шевелил.

Так и будешь в клетке держать чертяку?

Даша представила, как она заботливо ставит Сценаристу мисочку с тертой морковкой или наливает свежую воду в поилку, и развеселилась.

– Клетку придется чистить, – сказала она, – не хочу. Чучело вот набить можно.

На чучело Сценарист не среагировал. Ему, похоже, было все равно.

– Ученым надо сдать, – осенило Дашу, – пусть изучают.

Игорь покачал головой:

– Вот уж не советую.

– Почему? Это ведь новый вид…

– Ты говорила, он ваши дни программировал?

– Не программировал, сценарии писал.

– Большая разница… Подумай, какие ученые его станут изучать и какие сценарии он еще напишет. Ты ж кино смотришь…

– Я не люблю кино, – созналась Даша.

Они еще немного поспорили, потом сволокли клетку вниз, собрали изорванные листы и поехали прочь из города. Добравшись до места, где весной жарили шашлыки, сожгли в мангале обрывки сценариев. Горело плохо, с черным дымом и чадом, – огонь словно не хотел это есть.

Когда пламя поглотило последний лоскуток бумаги, они открыли клетку и вытряхнули пленника на траву. Сценарист завертел башкой, словно не веря нежданной свободе.

– Ползи отсюда, – приказал Игорь.

– Может, ему еще пинка дать? – кровожадно предложила Даша.

– Ну, пинай, если очень хочется.

Пинать не хотелось, уполз так. Маленький, взмокший, раздавленный, он уходил прочь по густой траве, к деревьям, в глубь лесов. Сейчас он не выглядел ни зловещим, ни опасным. Просто скучным.

Трава перестала шевелиться, и они вернулись к машине.

– Во сколько твоя мама заканчивает работу? – спросил Игорь. – В шесть? Успеем до ее прихода…

Он сказал «успеем», не «успеешь». Даша хотела переспросить: «Ты ее дождешься?», но она понимала, что лучше промолчать. Лучше ничего не знать заранее, ничего не предвидеть. Все предписанное только что сгорело, начало будет с чистого листа. Игорь был прав, когда порвал страницу не читая.

И она была права, когда вынула из кармана последний листок, не разорванный, а заботливо сложенный вчетверо.

– Я не удержалась, – призналась она.

Игорь ничего не сказал, только нахмурился.

– Это пока я за ключом ходил?

– Угу… но ты не думай, я…

– Не нужно ничего рассказывать, – перебил он, и Даша рассказывать не стала. Просто сунула листок в огонь. Пусть все идет само, без сценариев.

Игорь, наверное, думал, что она опять пытается их с мамой помирить, но он ошибался. Хотя в остальном угадал верно: стоило ему выйти с чердака, как Даша выхватила из пачки чистый листок, заправила его в машинку – получилось не сразу – и напечатала:

«Они купили собаку».

…Собаку они так и не купили, потому что Игорь притащил щенка из приюта, но это случилось только через год.

Пиастрами называли серебряные монеты итальянцы – от piastra d’argento, «плитка серебра».

Центр науки «Коперник» – интерактивный научный музей в Варшаве, один из лучших в Европе. Очень популярен у детей и взрослых.

Жверинас (Зверинец) – район в Вильнюсе. Очень зеленый, застроен большей частью невысокими домами. Жилье здесь довольно дорогое, и иметь дом в Жверинасе весьма престижно.

Тракай – живописный город в 27 км от Вильнюса. Одна из главных достопримечательностей – замок XIV в. на острове посреди озера.

Карташов

На четвертом уроке русичка превратилась в морскую свинку.

Мы писали сочинение, а она ходила по классу: шаг вперед – два назад. В руках все время вертела очки, время от времени останавливалась и пялилась на кого-нибудь. Иногда принималась покусывать дужку очков – если ей казалось, что мы списываем.

Мы и списывали – что греха таить?

И вот когда учительница нависла над второй партой, прямо над Карташовым – его соседка напряглась, стараясь прикрыть книжку с раскрытым предисловием, – и уже приготовилась произнести приговор…

Секунды две, а то и меньше, в воздухе висело платье, колготки подламывались, складываясь в гармошку. Одежда беспомощно взмахнула рукавами и рухнула на туфли.

Спустя мгновение складки пестрой ткани зашевелились и из-под них высунулась мордочка грызуна. Бело-рыжая свинка повела носом, съежилась было, но потом шустро рванула по проходу между партами, в сторону шкафа.

Спрятаться ей не удалось. Сбоку заорали, тот, кто сидел ближе к шкафу, затопал. Свинка метнулась в сторону, забегала по классу. И тут мы как с цепи сорвались и принялись ее гонять.

Ничего дурного мы бы ей не сделали, но орали и шумели так, что испугалась бы и зверушка похрабрее. Мы толкались, хватали руками воздух – свинка ускользала, потому что на ловца обязательно наваливался кто-нибудь, радостно вопящий: «Давай, держи ее!» Стасик ухитрился налететь коленом на какой-то твердый угол и ругался в голос, Динка и Полина требовали, чтобы он прекратил. Максим с Владиком сняли пиджаки и возили ими по полу, пытаясь захватить свинку в кольцо. Кто-то просто завывал в голос от удовольствия.

Как удалось свинке не получить разрыв сердца – не знаю. На ее счастье, беглянка ткнулась в ноги Димке Карташову, а он сгреб ее в охапку, выбежал из класса и помчался в сторону лестницы.

Мы дернули было за ним, но в дверях получилась свалка, да и нестись толпой по коридору не захотелось. Запал уже был не тот. Веселье разом исчезло, будто выключатель повернули. Мы даже замолчали и разошлись по местам.

Куча одежды так и валялась в проходе – только что мы по ней бегали, а теперь старательно обходили, словно боялись заразиться. Платье скомкалось, одна из туфель спряталась под ним, а вторая валялась рядом на боку, словно корабль, выброшенный штормом на берег. В горловине сиротливо виднелась лямка лифчика – это было немного смешно, немного противно и немного страшно.

В класс вошел директор.

Карташов держался на полшага сзади, свинки при нем уже не было, куда ее дели – не знаю. Директор оглядел нас так, словно собирался спросить: ну и кто это сделал? Мы прятали глаза, хотя с чего бы?..

– Дежурный, – произнес наконец директор, – собери одежду.

Он никогда не повышал голоса, мы к этому привыкли, но сейчас от этой вежливости было не по себе. А может, и не от нее.

– Ну же! – поторопил директор.

Дежурила в этот день я, но мне казалось, что проще дотронуться до раскаленной плиты, чем до этого платья… Все же я вышла вперед и стала собирать вещи, стараясь прикасаться к ним только кончиками пальцев. Класс смотрел на меня молча, потом Карташов подхватил туфли и очки. Многострадальная дужка, которую Людмила Юрьевна все время грызла, оказалась отломанной. То ли срок ее пришел, то ли мы наступили, когда гонялись за превращенной учительницей.

Мы шли за директором – до конца коридора, два пролета лестницы, а дальше прямо, до самого кабинета. Внутрь нам удалось только заглянуть – ни свинки, ни Людмилы Юрьевны я не заметила. Директор кивнул и не произнес больше ни слова. Дверь захлопнулась. Мы остались с Карташовым.

– Ну, идем, – сказал Димка.

Времени до конца урока оставалось всего ничего, поэтому возвращаться мы не стали, а отправились в столовую. Со звонком туда сбежался весь класс. Оцепенение прошло, начали теребить: что да как. Рассказывать было нечего, нас ведь сразу выставили.

Я мрачно смотрела на стакан с компотом. Только что мне хотелось сладкого, я даже купила пирожок с вареньем, но взять его не могла – рука еще помнила, как тащила тряпки и как старалась удержать через скользкий ацетатный шелк белье, чтоб не пришлось заново собирать исподнее с пола. В какую-то минуту меня затошнило, я выскочила из-за стола и побежала к уборной, предоставив Карташову отбиваться от одноклассников в одиночку.

Ему, наверное, было что им сказать. В конце концов, он приходился директору сыном.

С последних уроков нас отпустили, поэтому домой я заявилась часа на два раньше обычного. Родители были каждый за своим компьютером – они оба работают дома. Переговариваются по локальному чату, потому что сидят в наушниках: мама слушает джаз, а папа – металл. Когда я за уроками включаю музыку, родители принимаются ворчать, что она меня отвлекает.

– Что так рано? – Папа слегка сдвинул один наушник, не отрываясь от монитора.

– Отпустили, – буркнула я.

– Заболела? – без особой тревоги спросила мама.

– Ага. Чумой.

– Так почему школу-то прогуливаешь? – Мама продолжала яростно печатать.

Я пожала плечами:

– Просто Людмила Юрьевна превратилась в свинку.

– В морскую? – уточнил папа. – Или просто в свинью?

– В морскую. Рыжую. С розовым носом.

– Хм… ну, я бы ее во что погаже превратил…

– Виктор! – строго сказала мама.

– Ну правда ведь… если превращать учителей, то сразу в гадюку.

– Учеников перекусает…

– Так им и надо.

Я отправилась на кухню в надежде, что тошнота не вернется и можно будет поесть.

– Разогрей суп! – крикнула мама. – И принеси мне бутерброд.

– И мне! – попросил папа. – И колы.

Суп я греть не стала, тоже сделала себе бутерброд и распотрошила упаковку печенья.

– Так что случилось-то? – спросил папа, когда я поставила перед ним тарелку и стакан. – За что тебя выгнали?

– Заболела Людмила Юрьевна, – мама уже успела заглянуть в рассылку для родителей, – завтра им ко второму уроку.

– Понятно, – вздохнул папа, – со свинкой было бы интереснее.

Знали бы они!

Я отправилась к себе, открыла учебники и принялась честно в них тупить. Выучить хоть что-нибудь было невозможно даже под угрозой расстрела.

Просидев так минут двадцать, я не выдержала и открыла ноутбук. Наши вовсю общались в группе, но толку от их разговоров не было. Все дружно спорили, кто первый заорал, кто первый побежал и какого черта вообще было свинку гонять. Карташов не появлялся.

На сайте школы о директоре было сказано немного. Вернее, почти ничего – только имя и ученая степень. Появился он в сентябре – прежняя директриса ушла на пенсию. Учителя и родители боялись, что «новая метла» все вверх дном перевернет, но в школе мало что изменилось: разве что доски купили современные. Кто-то из учителей ушел, кто-то незнакомый работать стал, но так всегда бывает. Русичку нашу вот не тронули, хотя она, по слухам, боялась вылететь.

Но он ведь даже не удивился!

Мне стало жарко, я ушла в ванную и включила холодную воду. Вернулась, легла на кровать и врубила музыку.

Пусть меня ругают! Все равно не до учения.

У родителей, похоже, был дедлайн – одновременно, – поэтому они меня не трогали. Я так и заснула под «Мельницу», не раздеваясь, поверх покрывала. Во сне видела зимние улицы под скучным серым небом, опаздывала в школу и никак не могла вспомнить литовское стихотворение. Никакие свинки мне не мерещились.

Утром я проспала, но вспомнила, что первого урока не будет. В другой день меня бы это обрадовало.

Можно было назваться больной. Сослаться на дикую головную боль или резь в животе. Родители бы поверили. Когда я лениво ковыряла на кухне залитые молоком мюсли, а мама варила себе кофе, она вдруг спросила:

– Тебе нехорошо?

Должно быть, вид у меня был тот еще.

– Не выспалась! – буркнула я.

– Так не сиди допоздна, – последовал совет, – тебе сегодня лишний час подарили, а ты все равно спишь на ходу.

Она перелила кофе в любимую кружку и помчалась к компьютеру, на ходу откусывая от булочки. Похоже, вчера работу ей закончить не удалось.

А папа отсыпался. У него, значит, все в порядке.

В школу я все же отправилась. Домашнее задание, как выяснилось, не сделал почти никто, Гинтарине, учительница литовского, искренне расстроилась. Устраивать репрессии она не любила. Попыталась дать работу в классе – тоже вышло не очень.

– Да соберитесь вы! – взывала она. – До каникул недолго осталось! Вы меня сегодня совсем не замечаете…

Тут она была неправа. Замечали – и даже очень. Весь класс внимательно следил за тем, как она то садится за стол, то вскакивает, то что-то пишет на доске. Подходит к тем, кто сидит на задних партах, заглядывает в тетрадки, вздыхает. Вот подходит к Карташову…

Зазвенел звонок. Ничего не случилось.

Второй урок тоже прошел как обычно. Учителя сердились на то, что мы не учимся, что домашней работы нет, вопрошали один за другим: «Да что с вами?» Грызуном не становился никто.

– И, главное, будто ничего такого… – качала головой Аня, когда на большой перемене мы собрались вокруг стола. – Меня вчера в гости потащили, у тетки морские свинки в клетке, я раньше умилялась, а теперь смотрю – и дрожь пробирает. А мама еще такая: «Может, и нам завести?» Я как ляпну: «Ну уж нет!» Тетка обиделась, кажется…

– Может, кто уже и завел, – подначила Дина, – и зовут эту свинку Люся!

– Перестань! – попросила я.

– Карташова сегодня спрашивала: куда свинку-то дели? Говорит, не знает.

– Может, правда не знает? – вступилась Мия. Димка ей нравился.

– Мог бы и спросить у папочки-то.

– Ха! Ты моего родителя попробовала бы на разговоры о работе развести!

– У тебя он в полиции работает, тут понятное дело. А директор школы-то с чего молчит? Может, мы о любимой учительнице беспокоимся, – не сдавалась Динка, – может, это вообще эпидемия и завтра мы все в кроликов или белок превратимся?

– Тогда пересядь, – посоветовала я, – я тут самая заразная. Видишь – пока не превратилась.

– А вдруг там инкубационный период длинный? Может, Люся уже полгода болела.

– Ну, тогда она нас всех давно перезаражала, – фыркнула Полина, – все будем в колесе бегать.

– Самый заразный – Карташов, – успокоила меня Жанна, – ты только шмотки волокла, а он саму свинью тащил. И тоже ничего, живой. И на двух ногах бегает.

– Карташов? – раздался голос у нее над головой. – А как же я, Жаннет? Ты мне неверна?

– Отстань! – отмахнулась она. Владик чуть ли не с первого класса ее изводил. – Не лезь в чужие разговоры.

– А они не чужие! – не унимался Владик. – Мы же об одном и том же! И врут не только вам, а всем подряд. Я сегодня и Марину, и Катюшу, и кого только не спрашивал – мокитойа[8] Людмила в порядке? Что с ней? Мы так беспокоимся. Все чушь несут и глаза отводят.

– Ты же тоже врешь, – подначила Жанна, – мы ж не о Люсе беспокоимся…

Она запнулась, мы все тоже почувствовали себя неуютно. Жанна оказалась права. Жизнь без Люси была куда приятнее, чем с Люсей.

– Это ж ненормально, когда люди так… – пробормотала Аня.

– И все мы боимся! – подытожила Полина.

Мальчишки – а подвалил к нам не только Владик – принялись бурчать что-то вроде «говори за себя», но притворяться не удавалось и им.

– Где, кстати, Карташов? – спросила Динка.

Владик фыркнул:

– Никому он покоя не дает!

– Отстаньте от Карташова, – поддержал его Максим, – я бы тоже родителей выдавать не стал.

– И я! – Мия поспешила присоединиться к защитникам.

– Что хотите говорите, а до него ничего подобного не было!

– При нем тоже, он вообще-то почти год с нами учится.

– Нормальный парень, чего там…

– Карина!

Так… Сейчас будут допрашивать.

– Не видела я там ничего! – рявкнула я, не дожидаясь вопросов. – У меня вещи забрали, и всё! Отстаньте вы…

– А что ты хамишь? – вскинулась Аня. – Тебя трогали?

– Ну вот никто ничего не знает! – подхватила Полина.

– Кроме Карташова! – хихикнула Динка.

Вряд ли она хотела его обвинить, скорее просто Мию злила – та было вскинулась, но промолчала.

Неизвестно, до чего бы мы договорились, но тут в столовой появился Карташов, и все умолкли, уставившись на него точно так же, как смотрели утром на Гинтарине. Не знаю, чего уж ожидали, но уж явно ничего хорошего, и он, похоже, это понял. Потому что остановился, посмотрел на нас – и вдруг развернулся, даже не подойдя к буфету или к окну раздачи, и вышел вон.

– Даже не поел, – вздохнул Владик.

– Поест у папочки в кабинете, – бросила Аня. – Что уставились? Кофеварка-то у директора есть?

– Не знаю, – сказала я, – не видела.

Следующим уроком была математика. Везде в нашей школе уже давно стояли одиночные столы, но здесь – как и в кабинете русского – сохранились по старинке парты на двоих. Математичку это расстраивало. «Смотрим в свою тетрадь!» – повторяла она то и дело, даже когда никто не списывал.

Место рядом с Карташовым пустовало. Эмилия, которая, к зависти Мии, сидела с ним с первого сентября, отсела на заднюю парту.

– У нас назрел развод! – громко шепнул Владик.

Послышались смешки. Карташов не шелохнулся.

Мия поколебалась, даже остановилась в проходе возле свободного места, но вдруг решительно зашагала в конец класса и плюхнула рюкзак рядом с бывшей соперницей.

– Даже та-ак! – прокомментировал Владик и получил язвительный вопрос от вошедшей математички:

– Друг дорогой! Я тебе, случайно, не мешаю?

– Никак нет! – захлопал он ресницами.

– Правда? – Математичка обрадовалась. – Ты меня утешил. Иди к доске, тут весело!

Веселье удалось на славу. Осрамились на уроке все. Даже Динка, которая олимпиаду выиграла. Даже Стасик, который щелкал задачи как орешки. О Владике и говорить было нечего.

– Что домашнее задание вы сегодня сговорились не делать, я уже знаю, – вздыхала математичка, – что ж… будем работать в классе. Если это, конечно, можно назвать работой.

– Мокитойа Анна, – вдруг подал Владик голос (от доски его уже прогнали с позором), – скажите, а что с Людмилой Юрьевной?

Математичка нахмурилась.

– Насколько я знаю, – ответила она, – Людмила Юрьевна на больничном. И насколько я понимаю, друг мой, если бы ты спросил об этом после звонка, не изменилось бы ровным счетом ни-че-го.

– Тогда почему… – не сдавался Владик, но математичка тоже сдаваться не собиралась.

– Потом, дорогой, все после урока! Время драгоценно. Продолжаем работать. Карина…

Закончить она не успела. В эту секунду учительница поравнялась с партой Карташова, резко умолкла, и вдруг ее лицо смялось, потемнело, вытянулось вперед и превратилось в квадратную морду, поросшую редкими жесткими волосами. Изо рта торчали два желтых зуба, глаза уменьшились. На нас уставилась гигантская свинка – на сей раз не рыжая, а бурая. Свинка растерянно покрутила головой и спросила:

– Девочки, вам что, плохо?

Относилось это к Мии с Эмилией, оравшим как резаные. Остальные одноклассники тоже готовы были завизжать, но математичке повезло больше, чем Люсе: морда опять смялась в комок, как пластилин, и секунду спустя на класс вновь смотрела мокитойа Анна. Она была так удивлена, что даже не рассердилась.

– Меня предупредили в учительской, что вы сегодня не в себе, – подняла она крашеную бровь, – но я не предполагала, что настолько… Давайте договоримся: к следующему уроку вы подготовитесь нормально. Тогда я сделаю вид, что сегодняшнего безобразия не было. И даже не буду портить оценки в конце года.

Звонок прозвенел, математичка ушла, а мы так и сидели, словно в оцепенении. В кабинет никто не рвался, и это было хорошо.

– Что я и говорила! – нарушила молчание Аня.

Ничего она не говорила, Карташова вообще Дина обвинила, да и то не всерьез. Но спорить никто не стал. Все уставились на Димку. А он смотрел на нас не скрывая насмешки.

– Может, ты все-таки объяснишь, что происходит? – подал голос Владик.

Дима развел руками:

– Вы ведь уже всё сами решили.

– Мы ничего не решили! – буркнул Максим.

Он еще не забыл, как защищал Димку в столовой, и старался показать, что был прав.

– Я тут ни при чем, – сказал Карташов, обводя взглядом класс, – можете верить, можете не верить… мне все равно.

– Еще б ему все равно не было! – проворчала Аня.

– А если сейчас не будет все равно? – загудели мальчишки.

Димка сверкнул зеленым глазом в их сторону:

– Да ну? И кто первый? Или все разом навалитесь?

– Да ну его! – прозвенел чей-то голосок, кажется, Эмилии. – Была охота крысой стать…

– Морской свинкой!

– Это не свинка! – заспорил Стасик, – это вот…

Он достал смартфон.

– Вот, глядите… Капибара. Похожа на свинку, но большая. Тоже грызун.

– Ага… – обрадовалась Полинка. – Мне ссылку присылали: «Все любят капибару».

– Ну так Аннушку правда любят, – встрял Владик. После того как математичка пообещала не портить оценки за год, он, кажется, так обрадовался, что ему и до капибары дела не было.

– И она сразу обратно превратилась!

– А с Люсей-то что?

Про Карташова все забыли, а когда опомнились, он уже исчез. Нам тоже пора было уходить – перемена кончалась. Мы шли толпой, кто-то еще лениво спорил о капибарах, но разговаривать уже не хотелось. Как и вчера – сначала разозлились и расшумелись, а потом притихли и не знали, куда деваться.

Меня вдруг скрутило. Как и вчера, я почувствовала тошноту. Уже звенел звонок, класс поспешил на третий этаж, а я осталась в коридоре под приоткрытой фрамугой и жадно дышала. Хотелось прижаться лбом к стеклу, но подоконники слишком высокие.

Я поняла, что на урок не пойду. Пусть что угодно со мной делают, пусть родителям пишут, пусть оценки за год портят. Плевать.

Уже спускаясь в гардероб, я заметила Димку Карташова. Он слонялся возле входа в столовую. Ну что ж, не одна я прогуливаю. Одевалась я долго – торопиться было некуда. Я завидовала тем, чьи родители каждый день ходят на работу и честно сидят там до пяти-шести: это же какая роскошь приходить домой, когда квартира пуста! И никто не спросит: что, опять учительница заболела? Да у вас там эпидемия! Не сходить ли в школу – узнать, вдруг карантинные меры требуются? Родители любят острить. Лучше б ругали, право слово.

Карташов не ушел. Когда я уже выходила (дежурной, на мое счастье, не было), он сверлил мне спину взглядом. А может, мне это только показалось.

Мне повезло – родители ничего не заметили.

Конечно, шла я нога за ногу, ела мороженое, выбирала бусы на браслет в рукодельном магазинчике – тянула как могла. И у меня получилось, я пришла домой именно тогда, когда и должна была. Разумеется, если бы не шла нога за ногу, не заходила бы за мороженым или бусами.

– Ты быстро сегодня! – отметила мама.

Вид у нее был довольный. Сегодня предстоял свободный вечер. Многострадальный суп мы выхлебали в обед, ужин готовить было лень.

– Идем пиццу жрать! – скомандовала мама.

Я пыталась возразить: «Может, закажем?» – но родители уже загорелись. Погода хорошая, надо бы проветриться.

– Я, между прочим, каждый день проветриваюсь! Дважды – туда и обратно! – заметила я, но, если честно, не так уж мне эта затея была не по душе. Самые вкусные пиццы на дом не приносят.

И все было хорошо. И пицца, и десерт, и пиво для родителей, и квас для меня. Все было просто прекрасно.

До тех пор, пока я опять не почувствовала, что мне сверлят спину.

Я не хотела оборачиваться, я вообще не хотела здесь быть, а тем более – видеть тех, кто сейчас на меня смотрел. Господи, ну есть ведь в мире города, в которых живут миллионы и миллионы… почему, почему меня угораздило родиться в этом крохотном городке, где плюнуть некуда, чтоб в знакомого не попасть? Какого черта все идут ужинать в одну и ту же пиццерию? Да что нам дома не сиделось, в конце концов?

– О, здравствуйте! – расплылась в улыбке мама.

– Кто это? – шепотом спросил папа.

– Каринкин новый директор. С сыном.

Нет, ничего плохого из этой встречи не вышло. Карташов меня не выдал, директор о прогуле тоже не знал – во всяком случае, промолчал. А родители, кажется, даже и не заметили, как оба Карташова, старший и младший, едят меня глазами.

Говорили-то они спокойно, никаких неприятных вещей не обсуждали. Карташов-старший вообще сказал: «Я тут не директор, я – отец, которому лень дома готовить». Мои дружно фыркнули: «Вы хотели сказать: „тоже лень“?» Я вежливо поздоровалась и принялась гонять «змейку» на телефоне.

Интересно, а если я сейчас, при них заговорю про свинок и все вот это… что будет?

Взрослые еще потрепались немного. Я узнала, что наш директор вернулся в страну совсем недавно, до этого они жили то в Англии, то еще где-то. Он говорил: «Мы с Димкой», – и я вдруг поняла, что они живут вдвоем. Мама там не упоминалась. В классе об этом не знали. Может, конечно, тихоня Эмилия что-то успела узнать? Или влюбленная Мия? Хотя нет, Мия бы разболтала.

Директор продолжал дружелюбно говорить что-то родителям, я продолжала играть и с нетерпением ждала, когда же мы наконец пойдем домой. У родителей пиво еще было не допито, а они продолжали говорить и говорить… Я чертовски боялась, что они закажут что-нибудь еще.

И тут мы встретились взглядом. Директор и я.

«Я знаю, что ты знаешь».

Скажи он это вслух, я бы и то не поняла настолько ясно. Передо мной был директор школы, просто человек, перед которым трепетать могли разве что двоечники… Симпатичный дядька, старшеклассницы в него даже влюблялись, хотя он и старый, лет сорок, наверное. Я слышала, как они в раздевалке вздыхали: «В кино б ему сниматься». Им он, кажется, математику преподавал, а у нас ничего не вел.

А сейчас на меня смотрел кто-то чужой и сильный, даже страшный, с глубокими глазами без зрачков, такими черными, словно они вообще не отражали света. Наваждение быстро пропало, директоровы глаза стали обычными, карими. А у Димки они зеленые, и он тоже смотрит на меня – только нестрашно, насмешливо и незло.

– До свидания, Карина, – сказал директор, когда родители наконец расплатились и засобирались уходить.

Димка махнул мне рукой. Он тоже играл. И тоже, кажется, в «змейку».

– Повезло вам, – вздохнула мама, – у нас директор был… ему б не с детьми работать, а на складе сидеть. Ему на дверь все время цитату лепили: «Души прекрасные порывы!» – и подпись: Пушкин А. С.

– У нас директриса была, – подхватил папа, – помнишь мисс Эндрю? – повернулся он ко мне. – Вот вылитая. Даже в мужском пальто ходила…

– Сто раз слышала, – проворчала я.

– Ну, раз двадцать, не больше!

– Учился и работал в Англии, – маме было интереснее болтать о нашем директоре, а не о противных тетках, – защитился… что его сюда-то занесло?

– Ну, может, ностальгия. Или семейные дела.

– Ты б пошел с таким резюме в школу?

– Я в школу вообще только по приговору. Если будет выбор между ней и гильотиной. Но люди идут зачем-то в педагогический? Или как он там теперь называется?

– В нынешнюю я, может, и пошла бы, – возразила мама, – сейчас там хоть какая-то свобода.

– Это ученикам раздолье. Учителей строят и дрючат.

– А еще превращают в морских свинок… – негромко проговорила я, но родители услышали и развеселились.

– Это у вас теперь новый анекдот? – вспомнила мама. – Мы тоже рассказывали. Идет десятый «Б» по набережной, а на мосту – десятый «А» в полном сборе. Все смеются, а двое плачут. Мы спрашиваем: а что вы смеетесь? «Ой, Марина Александровна – это их классная была, та еще ведьма, – сейчас у нас на глазах в воду свалилась и утонула!» – «А эти двое почему тогда плачут?» – «А они за сигаретами бегали!»

– Угу! «Алло, школа? Это зоопарк! Ваша завуч попала в клетку ко льву!» – «А нам-то что? Лев ваш, вы его и спасайте!»

– Родители! – взмолилась я. – Мне завтра в эту самую школу! Я спать хочу!

Они замолчали, удивленно глядя на меня, потом им стало неловко.

– Каринка права, – вздохнул папа, – домой. Ребенку давно спать пора.

– Сами вы ребенки… – прошипела я. Они меня и правда разозлили.

Мы прибавили шаг, а потом подъехали две остановки на троллейбусе, хотя родители сначала нацелились идти пешком: весенний вечер был очень хорош. Им что, они дома работают – прямо в пижаме к компу садятся и кофе цедят кружку за кружкой.

– А Карташов-то здесь! – торжествующе прокричал Владик, обгоняя меня в школьном коридоре. – Его куртка в раздевалке!

– Подумаешь! Мы с тобой тоже здесь! – отмахнулась я.

Не до него было. Спала я плохо, снилась какая-то ерунда, но я и тому была рада: большую часть ночи я просто смотрела в потолок, иногда честно закрывала глаза, считала то слонов, то овец, однако этот зоопарк мне ничем не помогал – то и дело вспоминался взгляд директора… да примерещился он мне, что за чушь? И все равно, стоило закрыть глаза…

– Я знаю, что ты знаешь, – слышался зловещий шепот, когда я шла по коридору темного замка, построенного из огромных черных кубиков. К стенам были плотно привинчены медные драконьи головы, каждая сжимала в зубах фонарь с рыжей свечкой. Гул шагов раздавался точно такой же, как в школе, когда опаздываешь и идешь на урок, стараясь и дойти побыстрее, и не попасться на глаза классной или завучу. Тут зазвенел звонок, дверь класса распахнулась, в коридор высунулась морда капибары… Я подскочила на кровати и запустила подушкой в будильник…

Не надо было вообще приходить! Могу я хоть раз прогулять… Хотя я и так уже прогуляла – вчера. Тем более: отсиделась бы дома и за вчерашний прогул оправдалась – плохо стало, к утру не оклемалась.

Конечно, Карташов меня в пиццерии видел, но не выдал раз, не выдаст и дважды. А директору про каждую болячку не докладывают.

Но вместо того, чтоб выпросить у родителей отгул, я еще и приперлась за полчаса до урока.

Кроме Владика в классе уже оказались Стасик, Максим и Роберт. Ну и Карташов – он устроился на подоконнике и читал книжку. Еще Эмилия шуршала пакетиком с орехами. Она единственная разложила учебники и хоть как-то готовилась к уроку. Мальчишки собрались возле учительского стола и шушукались.

Что сейчас будет, я поняла, как только переступила порог. Один за другим мальчики оборачивались в сторону Карташова, потом, даже не переглянувшись, двинулись к нему.

– Ты все-таки решил прийти? – заговорил Владик.

Димка не отозвался, он был слишком поглощен чтением.

– Свет бы хоть зажег. Темно ведь.

– Спасибо, – на сей раз Карташов изволил поднять глаза, – мне хватает.

– И что, книжка интересная? Гляди-ка, Даррелл!

– Интересная, – подтвердил Стасик, – я читал. Там как раз про капибару написано.

– Молодец! – похвалил Карташов и перевернул страницу.

Владик схватился за книгу и потянул к себе.

– Мы с тобой разговариваем, между прочим!

– А я с вами – нет!

– Ты сейчас нам расскажешь, что происходит! – загудели мальчишки. Вырвать книгу Владику не удалось, он разозлился. – Давай, выкладывай!

– Или что? – спросил Карташов, отцепляя от книги Владиковы пальцы.

На помощь пришел Максим, и книгу они все же отобрали.

– Осторожнее, – попросил Карташов, – она библиотечная.

– «Или что?» – передразнил Владик. – Папочке жаловаться побежишь?

– Когда я ему жаловался?

Димка был очень, очень спокоен, но я понимала, что его взгляд ничего хорошего не предвещает. Он был чертовски похож на отца. «Я знаю, что ты знаешь…» Темнота, замок с драконьими мордами… Они знают… знают… знают.

– Прекратите! – заорала я.

Мальчишки удивленно обернулись.

– Карин, ты что? – растерянно спросил Стасик.

Ну как мне было им объяснить!

– Просто оставьте его в покое, – проговорила я уже тише и не так уверенно.

– Ужасно интересно! – взвился Владик, помахивая трофейной книгой. – А почему вы вчера вместе смылись, а, Карина?

– Они и Люсю вместе утаскивали! – напомнил Максим.

– Не Люсю! Только шмотки! – подала голос Эмилия, которая делала вид, что ничего не замечает, а повторяет английские слова. – Люсю он без Каришки уволок, один!

– Не надо, Карина, – усмехнулся Карташов, – они меня бить собрались, а так тебя побьют. Девочку-то легче…

Тут на него и набросились. А может, и не успели – точно не скажу, у меня потемнело в глазах. Что сейчас произойдет, я знала еще тогда, когда переступила порог… Или нет, тогда, когда Владька крикнул: «Он здесь». Когда бродила во сне по черному замку. Когда поняла, что они знают…

Заорали все. Кроме Карташова, разумеется. Визжала Эмилия, вопили мальчишки, я, кажется, тоже голосила. Страшнее всех вопил Владька. Я узнала этот крик: прошлым летом, когда мы ездили в гости к папиному приятелю-охотнику, он показывал манок на лису. «Крик раненого зайца», – объяснил он. Звук получался резкий и противный – именно так и орал сейчас Владик. Он и был зайцем – не полностью, но над форменным пиджаком торчала ушастая голова, а из раскрытого рта неслись звуки, которые привлекли бы десятки лис.

– Прекратить немедленно!

Директор ворвался в кабинет, одной рукой схватил Владьку за грудки, а другой – за уши. Хорошенько встряхнул. Вопить заяц перестал. Мы тоже заткнулись.

– Успокойся, – скомандовал Карташов-старший, – давай, вдохни хорошенько, расслабься. Перестань паниковать, ничего не случилось.

Действительно, ничего. Заяц водил носом и дрожал, как… заяц. Потом всхлипнул, опустил голову и превратился во Владьку. Взмокшего, несчастного, обыкновенного Владьку.

Уши у него, кстати, всегда были великоваты.

Эмилия вдруг разревелась. Стасик, Максим и Роберт тоже хлюпали носом. Владька крепился и даже попытался скроить улыбочку – подумаешь, дескать! Выходило это у него отвратительно.

У меня чесались глаза. Вытирая их ладонью, я поняла, что тоже реву.

– Идем, – устало кивнул директор.

Владик покорно шагнул к двери, но замер, поняв, что обращаются не к нему. Карташов поднял с пола книгу. Выглядел он совершенно спокойным. Если не приглядываться и не замечать, что губы дрожат.

– И ты, Карина, тоже прогуляйся, – сказал директор очень скучным голосом.

– Вы догадались?..

– Как видишь.

Я сидела напротив стола в директорском кабинете и разглядывала свои ногти. На большом пальце – белое пятнышко. Бабушка говорила – к хорошим новостям.

– Давно ты так умеешь? – спросил директор.

Я пожала плечами:

– Кажется, первый раз получилось.

– С зайцем как минимум третий, – вздохнул он и отдернул занавеску.

Свинка Люся – Людмила Юрьевна – сидела в клетке-переноске и яростно рыла опилки. Вид у нее был недовольный. Неудивительно – но, может, она и не помнила, что была учительницей, и протестовала потому, что ей было тесно, хотелось яблока и в колесе побегать?

– Ну и как, – спросил директор, – нравится?

Что я ему могла ответить? Могла, конечно, правду сказать: свинка мне нравилась гораздо больше, чем русичка. Но он, наверное, совсем не то имел в виду.

…Знал бы он, как мы радовались, слушая разговоры про «новую метлу», и как надеялись, что Люсю вышвырнут из школы. Говорят ведь, что на каждое место сейчас очередь! Почему приличные люди в очереди должны стоять, а она… Люся – Людмила Юрьевна, на обращение «мокитойа Людмила» она злилась, – ходила взад-вперед, Люся врала, что в сочинениях надо писать что думаешь, она не стыдилась называть безотцовщиной тех, у кого родители разведены, а Юрика вообще из-за нее в другую школу перевели. Она печатала шаг: два вперед – три назад. И грызла, грызла дужку очков – как грызун какой…

И тогда я вдруг поняла, что могу! Просто могу – как смогла вдруг попадать в мишень в тире или поехать на велосипеде. Надо было всего лишь попробовать. Нет, я, конечно, не верила, что получится, – кто же поверит в такое. Я будто камешек какой подтолкнула – а тут лавина! Р-раз – и голова исчезла, одежда на пол упала, по классу мечется маленький зверек, а все орут, носятся…

Директор налил мне стакан воды.

– У меня большая просьба, – сказал он, – я сейчас выйду, а ты, пожалуйста, сделай как было. Не бойся, из кабинета она не убежит.

Директор открыл нижний ящик стола и протянул мне полиэтиленовый пакет.

– Тут вещи, Людмила Юрьевна, думаю, захочет одеться.

– Я не умею… – угрюмо сказала я, снова переведя глаза на счастливое пятнышко.

– Боюсь, – вздохнул он, – кроме тебя, этого не сумеет никто.

– А вы? С зайцем у вас получилось?

– Зайца ты сама не хотела зайцем оставлять, – усмехнулся Димкин папа, – а тут заклинание покрепче.

– А вы ее уволите? – с надеждой спросила я.

Директор рассмеялся:

– Ну уж нет! Надейся, что она сама оставаться не захочет после такого приключения. Я б не стал.

– Ага… особенно в наш класс приходить. – Я тоже немного развеселилась, хотя еще продолжала шмыгать носом.

Димкин папа протянул мне пачку бумажных платков.

– Учиться надо, а не рыдать! Седьмой урок во вторник и в пятницу тебя устроит?

– Меня… – Я растерялась. – Что, вот… этому? Будете учить?

– Буду, а что делать? – усмехнулся он. – Ждать, пока ты из школы устроишь живой уголок? – Директор кивнул на клетку. – Приступай, – скомандовал мой наставник, – и, пожалуйста, больше так не делай.

Он вышел. Карташов, который молча сидел в углу, тоже поднялся.

– Удачи! – пожелал он.

Я многое хотела ему сказать. И «извини», и «спасибо, что не выдал», и еще что-то, но он уже выходил, а слов я так и не нашла. Ничего – теперь, наверное, у нас будет много возможностей поговорить. Перед седьмым уроком, например. Во вторник и пятницу.

Свинка водила розовым носом и смотрела на меня так, словно ничего хорошего не предвидела. Мы остались наедине, помощи ей было ждать не от кого. Мне тоже.

– Вы не беспокойтесь, – пообещала я, – я отвернусь. Одевайтесь спокойно.

Учительница (лит.). В литовских школах – принятое обращение к учителям.

Он приходит по ночам

От станции идти было около получаса – ну, может, чуть дольше, из-за того что пришлось тащить рюкзаки и корзинки с едой. Мы шли гуськом: впереди вышагивала мама, за ней топала я, стараясь не отставать, а замыкала шествие сестра – она, напротив, шла нога за ногу, раза два нам пришлось останавливаться, чтоб ее не потерять. Женя угрюмо насвистывала «В пещере горного короля».

Свистеть она начала еще на перроне. Иногда прерывалась, чтобы передохнуть, но снова и снова заводила заунывное: «Фью-фью-фью, фью-фью, фью-фью, фью-фью-фью, фью-фью-фью». Полпути мама молчала, затем не выдержала.

– Евгения, – мягко сказала она, – слышала примету: «Не свисти, денег не будет»?

Женька ухмыльнулась и продолжила.

– Хоть репертуар смени!

Сестра послушно кивнула и засвистела «Танец маленьких лебедей». Это у нее получалось хуже.

– Ни стыда ни совести, – вздохнула мама, – давай быстрее, поздно уже.

– Мне тяжело, – отозвалась Женя, – мы как верблюды нагружены.

– Я тоже несу вещи. Аленка – и та несет. Поторопись, пожалуйста.

– Вот я и не понимаю, – протянула сестра, – почему мы ехали электричкой? Почему сейчас все это тащим? Почему идем пешком, если нам обещали, что привезут на машине, а барахло будет в багажнике…

– Жень, ну хватит, – попросила мама, – уже ведь обсудили.

– Он хоть раз выполнял то, что обещает? Ну хоть разочек…

– Ты понимаешь, что у человека работа?

Но сказано это было так беспомощно, что даже я понимала правду.

– Работа-работа, перейди на Федота, – пробормотала Женя. – Как всегда, если надо что-то сделать для нас, у него работа.

– Слушай, но папа и правда переживает…

Женька зло зыркнула зеленым глазом.

– Он мне не папа, – сказала она.

Мама рассердилась.

– Хватит уже! – повторила она. – Постыдилась бы сестренки!

– Алена это знает, – фыркнула Женя.

– Прекрати немедленно! Девочки, давайте наконец пойдем. – Она отвернулась от нас и зашагала прочь, потом обернулась ко мне и четко проговорила:

– Пожалуйста, не слушай эти глупости. И не вздумай их повторять.

– Не буду, – обиделась я, – я вообще ничего не повторяю.

– Вот и умница! – кивнула мама и обратилась к сестре: – А ты давай, ноги в руки – и вперед. Мне еще ужин готовить.

– Она знает правду! – подмигнула мне Женя.

– Она знает то, что нужно! – отрезала мама. – И все, хватит об этом. Мало меня родня пилит, что я тебя против отца настраиваю, так ты еще и Алене голову морочишь.

– Я не морочу, – пропела Женя, ускоряя шаг. – Ей он папа, а мне – нет. Правда, Аленка?

– Не отвечай ей! – посоветовала мама. – На нее вредность напала. Конечно, это глупость. Папа у вас общий. И он вас все равно любит! – добавила мама очень уж твердым голосом. – Обеих.

Женя хотела что-то ответить, но вместо этого принялась свистеть.

И я тоже промолчала. Хотя знала, что Женя говорит правду.

Сестра мне рассказала по секрету, кто был ее настоящим отцом. И я дала слово, что ни с кем не буду об этом говорить. Даже с мамой.

Я плохо помню то лето, когда папа ушел. Мне было четыре, я довольно быстро привыкла к тому, что он с нами больше не живет. В гости иногда заходил, дарил подарки. Однажды принес полную сумку разноцветных мячиков. Я раскатала их по всей квартире, потом всю неделю, сколько ни убирали, то и дело из какого-нибудь потайного угла выкатывался мяч.

В другой раз он принес большую упаковку мороженого. Я слопала ее одна почти целиком, хотя и не в один присест. Ничего, горло не болело.

Сначала каждый раз ревела, конечно: «Папа, не уходи!» – но быстро успокаивалась, а потом и реветь перестала.

А Женя его так и не простила.

Я не знаю, что ей рассказали. Мама была молодцом, при нас не плакала. Знакомые тоже папу не осуждали. Даже бабушка – та, что мамина мама, – держалась спокойно.

– В наше время, – говорила она, – если мужчина платит алименты, его можно считать порядочным.

Что такое алименты, я тогда не знала, да и услышала, наверное, эту фразу намного позже. От того времени в памяти остались мячики, мороженое и крики взрослых: «Женя, ну иди с папой поздоровайся».

Она не выходила. Или, если уж очень долго уговаривали, появлялась ненадолго за столом, на вопросы отвечала односложно, а потом опять уходила в нашу комнату, садилась с книгой на кровать и делала вид, что ничего вокруг не замечает. А может, и правда не замечала.

Потом, когда я немного подросла, началось интересное. Играть со мной сестра никогда не любила, зато охотно рассказывала сказки и истории. Чаще страшные. Я пугалась, но маме не жаловалась: мне нравилось, что сестра говорит со мной как с большой. Вечером, когда нас отправляли спать и в спальне гасили свет, она выдерживала паузу, дожидалась, пока мама уйдет на кухню, и негромко спрашивала:

– Ну что, будешь слушать? Или маленькая еще?

Конан воевал с чудовищами и древними богами, Беовульф убивал великана, ведьмы превращали людей в животных. Что-то сестра сочиняла сама, что-то вычитывала из книг или высматривала в фильмах, но в ее рассказах герои и сюжеты мешались как угодно. Героиней чаще всего была девочка, старше меня, но младше Жени.

Мне хотелось визжать, или плакать, или поскорее заснуть, чтобы спрятаться от всего этого, – но еще сильнее я боялась, что этих историй больше не будет.

Однажды, правда, я разревелась в голос. На шум примчалась мама, принялась расспрашивать, но я сестру не выдала, а в ответ на «Плохой сон приснился?» закивала. Мама унесла меня к себе в кровать, долго успокаивала и даже прочитала сказку про Храброго Зайца. Я разулыбалась, но мне было очень жаль, что я не дослушала о том, что случилось с девочкой в Черном городе. Там стены и башни строили из засохшей крови, а правила страной ведьма.

Что-то мама, похоже, заподозрила. Вскоре после этого она переселилась из спальни в гостиную, а нас расселила по маленьким комнатам, каждую в свою. Засыпала я теперь под мамину сказку, потом сама выучилась читать и укладывалась с книжкой.

——

Сестре теперь нечасто удавалось рассказывать страшные истории, да и, похоже, ей наскучило меня пугать. Но зато Женя решила, что мне можно доверять. И поведала свою тайну.

Когда-то, давным-давно, мама гуляла по лесу, и там ее встретил Король-Колдун. Он жил не здесь, не в городе и не в лесу, а в высоком замке, далеко, в другом мире. Но иногда ему становилось тоскливо, и он приходил в наш мир, где его никто не знал, жители не были его подданными и можно было просто гулять и наслаждаться одиночеством.

И вот на одной из прогулок он встретил маму. И влюбился. И увез ее в свой высокий замок, что не в городе и не в лесу, а в другом мире. Там она стала королевой, носила красивые черные платья со шлейфом и корону, украшенную рубинами. Волосы у нее тогда были длинные, мама заплетала их в две косы и перевивала золотыми цепями.

Про то, как мама жила в замке Короля-Колдуна, слушать было так же интересно, как про девочек или про Конана, только это было не сказкой, а правдой. Мама там просыпалась не от будильника, а оттого, что человечек с кошачьей головой играл на скрипке специальную песенку, каждое утро – новую. Ей приносили завтрак на серебряных тарелках, потом она шла гулять в сад, где листья были красные, а вместо птиц на деревьях пели маленькие ящерицы. Она умывалась под водопадом, читала книги с движущимися картинками, летала на огромных летучих мышах, танцевала при свете факелов. Король дарил ей драгоценности и каждый день присылал огромный букет роз.

Так прошло несколько месяцев. А потом мама заскучала, захотела повидать бабушку. Король не хотел ее отпускать, но она так тосковала и плакала, что тот не выдержал. И отправил ее домой на три дня, крепко-накрепко наказав, чтобы наша мама не целовала свою маму ни в коем случае.

Почему? Так было наколдовано: бабушка думала, что дочка живет за границей, поэтому не беспокоилась и ее не искала. Она, конечно, обрадовалась, что дочка вернулась, хотела ее поцеловать – но наша мама помнила, что говорил муж, и притворилась, что у нее сильная простуда, она боится бабушку заразить, поэтому целоваться не будет.

А ночью, когда мама спала, бабушка пришла на нее посмотреть. И поцеловала дочку в лоб. Тут же колдовство перешло и на маму.

– И она сразу обо всем забыла, – рассказывала Женя, – понимаешь? Стала тоже думать, что жила в Англии. Но я уже была у нее в животе.

А Король-Колдун не мог ничего сделать, потому что отменять колдовство нельзя, тогда все поймут, что мама где-то пропадала. И узнают про высокий замок, про другой мир и про колдовство.

– А этого нельзя-а-а… – говорила сестра страшным голосом. – Поэтому не говори никому. Даже маме.

Я бы и не сказала. Больше всего на свете я боялась, что мама сама это вспомнит – и умчится туда, в высокий замок, к ящерицам, летучим мышам и красным листьям. А меня с собой не возьмет. Вдруг Король-Колдун не захочет, чтобы я с ними поехала, ведь его дочкой была только Женя. Мой папа жил в нашем мире, в нашем городе, и от нас он ушел.

На даче мама устроилась на застекленной веранде, бабушка – в комнате на первом этаже, а нас разместили в мансарде. Подниматься туда надо было по винтовой лестнице, мне это очень нравилось. Женя сказала, что в Высоком Замке таких лестниц видимо-невидимо.

– Ты там не была, – сказала я.

– Мне отец рассказывал, – гордо отозвалась сестра.

Да, вскоре после того, как нас расселили по разным комнатам, Король-Колдун стал навещать дочь. Он приходил по ночам, пробирался в ее комнату, осторожно будил Женю, а потом они вели беседы, иногда до самого утра – тогда сестра плохо высыпалась, и мама еле-еле поднимала ее в школу. Иногда он только забегал ее навестить. Подарок принес лишь однажды – кулон в виде летучей мыши с красным сверкающим камешком. Женя с этим украшением не расставалась, даже спала в нем.

Как-то мы чуть не встретились, я проснулась среди ночи, отправилась в туалет, а на обратном пути заметила, что в щелку под Жениной дверью льется слабый свет. Войти я побоялась, но долго стояла, прислушиваясь, – вдруг сейчас раздастся мужской голос? Но Король почуял неладное и исчез, а передо мной распахнула дверь недовольная сестра. В руке у нее был фонарик, а на полу валялась книжка.

Теперь нам снова предстояло ночевать в одной комнате, как в старые добрые времена, и я робко надеялась – вдруг да удастся познакомиться?

– Вряд ли он сегодня придет, – разочаровала меня сестра, – да если и появится, то нашлет на тебя глубокий сон, ему это раз плюнуть.

Она устроилась на кровати, вытащила планшет и велела, чтобы я оставила ее в покое. Как раз и мама снизу позвала, так что я ушла без разговоров. Тем более, оказалось, папа позвонил и хотел со мной пообщаться. Он был очень расстроен тем, что не смог нас довезти, но обещал приехать в воскресенье.

– Куда-нибудь съездим, – пообещал он, – на озеро или в ресторан какой-нибудь. Придумаем.

Потом мы ужинали, смотрели кино на мамином ноутбуке – бабушка предпочла телевизор. Наконец нас отправили в постель.

Женя тянула время до последнего – я уже умылась и переоделась, а она все делала вид, что уговоры «иди спать» к ней не относятся. Потом она ждала, пока мама почитает мне на ночь и подоткнет одеяло. Устроившись на ночь, Женя вытащила планшет из-под одеяла и уткнулась в него – с тех пор, как ей подарили это сокровище, читать с фонариком книжки она перестала.

– Расскажешь что-нибудь? – попросила я.

– Поздно уже. Спать пора.

– Но ты же все равно не спишь.

– Скоро засну.

– Жень, – зашептала я, – а он сегодня правда не придет?

– Ох… – выдохнула сестрица. – Придет, не придет… откуда мне знать? Ты пойми, он Король. Сам решает, что ему делать. Может, и заглянет… Вообще, пока я тут, он меня не оставит.

– Пока ты тут? – переспросила я. – Ты что, хочешь от нас уйти?

Женя засмеялась.

– А ты как думаешь? Там я – принцесса. Во-от. Школу закончу – и уйду.

– Там школы нет?

– Тут лучше, там Средневековье, я такому обучусь, чего тамошние девушки не знают. Принцессе это пригодится. Я же не просто там жить буду, мне потом страной править…

Это было ново – раньше Женя никогда не говорила о том, что собирается переехать к отцу насовсем. Я села в кровати и уставилась на сестру.

– Ты чего? – спросила она. – Ложись!

– Ты правда уедешь?

– Ой, ну это же нескоро еще, ты к тому времени вырастешь. И я тебя в гости приглашу, если он разрешит. Там знаешь как? Там такие мосты над прудами, а вдоль них – фонтаны. И надо успеть перебежать мост, пока фонтаны не включились, чтобы не промокнуть. Спорим, ты не успеешь и вымокнешь?

– Не вымокну!

– Вымокнешь-вымокнешь! – поддразнила Женя. – Ну, это ничего. Мы тебя высушим. Там в зале огромный камин – можно целого быка зажарить. Вот там ты и просохнешь. Только не подходи слишком близко к огню – упадешь и сгоришь.

– Все ты врешь, – разозлилась я, – ничего я не сгорю и не промокну.

– Сгореть не сгоришь, а промокнешь обязательно. Только не ходи на кухню, пока не высохнешь. Там целая гора льда, а на ней – всякая всячина. Курица, мороженое, фазаны, бескрылые гагарки…

– Какие гагарки?

– Птицы такие. Их когда-то было много, но потом в нашем мире всех перебили. А там они водятся. Там даже мамонты есть, на севере.

Женя отложила планшет и зевнула.

– Их там много, на них даже охотятся. Может, и я поеду. Вот скажу маме, что на зимние каникулы хочу в лагерь, на лыжах кататься. А сама туда… Отец поколдует – и никто меня не хватится. Будешь меня слушаться, привезу тебе котлету из мамонта. Так вот, лед этот – очень холодный, так что мокрая туда не ходи. Замерзнешь, как гагарка. Будешь ледышкой.

– Да ну тебя, – разозлилась я, – не буду я ледышкой. И вообще с тобой не поеду.

– Я не заставляю. Оставайся тут, а я уже зимой в Высоком Замке побываю. А ты – нет.

– Жень… – напомнила я после паузы. – Если ты поедешь туда, а все будут думать, что в лагерь… тебе тогда нельзя будет маму поцеловать!

Женя махнула рукой.

– Я и так целоваться не люблю. А потом, папа что-нибудь придумает. Он один раз с этим колдовством ошибся, в другой раз сделает по-другому…

Мне стало тоскливо.

– Вот и поезжай! – сказала я.

– Обязательно поеду, – сказала сестра, устраиваясь поуютнее. – Знаешь что? Не привезу я тебе котлету из мамонта, ты мясо плохо ешь.

– Ну и что? – ответила я. – Зато мой папа ко мне в воскресенье приедет. И кататься меня повезет. На озеро.

– Ага… – сказала Женя. – Ну, спи.

Следующие два дня прошли без приключений. Может, Король-Колдун и являлся по ночам, но я спала крепко, а Женя молчала. Она выкатила из сарая велосипед и теперь гоняла по поселку вместе с девчонками-ровесницами, с которыми дружила многие годы, но только летом. Я играла в куклы с шестилетней соседкой, каталась на самокате и читала. Мы помогали поливать огород и по очереди рвали к обеду петрушку или дергали редис. Вечерами смотрели кино.

В субботу я еще раз поговорила с папой. Он был весел, готовился к встрече, расспрашивал, что купить, и строил планы. Разумеется, он хотел взять с собой и Женю – но она даже слышать об этом не захотела.

– Евгения, это, в конце концов, невежливо, – сказала мама.

– Ага, – кивнула сестра и выдула пузырь из жевательной резинки, – я ужасно, ужасно невежливая!

– Оставь ты ее, – сказала бабушка, – это возраст такой. Ей надо всем противоречить. Не хочет ехать на прогулку – пусть дома торчит.

Женя выплюнула жвачку и засвистела «Горного короля».

– Не свисти в доме! – Бабушка замахнулась тряпкой.

Женя проворно метнулась в сторону.

– Хорошо, я пошла свистеть в сад!

На ходу она сцапала пряник из вазочки и выбежала из кухни.

– Ну что с ней поделаешь? – пожаловалась мама. – Вот так уже два года. Я и с психологом советовалась, и что только не делала…

– Вот только психологов не хватало! – поморщилась бабушка. – Надо оно тебе, чтоб у ребенка в голове копались? Перебесится. Это возраст такой.

– Ну, я в ее возрасте такой не была. Или нет?

– Ты потише была, верно. А помнишь, как два года не разговаривала с одноклассницей… как там ее звали? Надя?

– Надька Ростоцкая, – улыбнулась мама, – было дело… она нас тогда перед классной заложила.

– Вот только все уже успокоились, а ты на нее как на пустое место смотрела.

– Это немного другое, – пробормотала мама, – все-таки одноклассница. А тут родной отец. Да и вообще, – рассердилась она, – они же все думают, что это я на нее влияю. Что бывшая свекровь, что он… Дескать, это я ее настраиваю…

– Ничего, меня учителя тоже пилили: повлияйте, ваша Лера травит бедную Надю.

– Ты знаешь, что она говорит? Как только додумалась…

Но тут они вспомнили, что я так и сижу за столом, внимательно прислушиваясь к разговору, и резко переменили тему.

Я допила чай и пошла разыскивать Женю. Сестра сидела на скамейке в саду, она уже не свистела, просто молчала и чертила что-то носком сандалии на песке.

– Жень, – сказала я, усаживаясь рядом, – давай ты мне все-таки привезешь котлету из мамонта? А я тебе завтра суши привезу. Я знаю, какие ты любишь.

Женька внимательно на меня посмотрела, слегка улыбнулась, легко коснулась пальцем моего носа и кивнула.

– Договорились! – сказала она. – Котлета из мамонта. В микроволновке разогреешь и съешь.

Мне снились горы, облака и странные деревья с красными листьями. Под утро приснились голоса – Женя с кем-то говорила. Я уже подумала, что вот сейчас застану ее таинственного отца, но стоило мне открыть глаза, как голоса исчезли. В комнате было светло и пусто, за окном брезжил рассвет. Женя безмятежно спала.

Начинался прекрасный день. После завтрака сестра умчалась с подругами, а я принялась ждать.

– Мне уже можно надеть синее платье? – спросила я.

– Если поедете на озеро, – ответила мама, – лучше сарафан. Давай-ка ты переоденешься, когда папа приедет. Чтобы знать, куда вы соберетесь.

– Я синее платье хочу. И хочу не на озеро, а в ресторан. Ты ему позвонила?

– Он сам обещал позвонить в двенадцать.

В двенадцать папа позвонил и обещал, что появится в два. Или в три. К двум часам мама вызвонила Женю и мы пообедали. В четыре отец извинился – «ничего не получается».

Я ушла в сад.

Прибегала моя подруга, звала к себе – играть и мультики смотреть. Я отказалась.

Мама предложила пойти вместе в магазин на станцию, купить мороженого. Я не захотела.

Бабушка пообещала пирог с ревенем. Мне было все равно.

Когда Женя вернулась, я сидела на той же скамейке в саду. Сестра опустилась рядом и слегка дернула меня за косичку.

– Не грусти! – сказала она.

– Я и не грущу! Мне просто жалко, что я тебе суши не привезла, – ответила я, не поднимая головы.

– Обойдемся без сушей! – твердо сказала Женя. – Мамонта я тебе все равно привезу.

Она сняла с шеи свой кулон с летучей мышью и надела его на меня.

– Вот, – сказала сестра, – можешь носить до вечера… а можешь еще и завтра.

Я затаила дыхание. Раньше сестра мне эту мышь даже померить не давала.

– А мне можно ее носить? – спросила я.

Женя кивнула.

– Можно. Она ведь не волшебная – просто красивая.

Я осторожно сжала подвеску в ладони. Мышка была теплая.

– Из чего она? – спросила я. – Из серебра?

– Конечно, – кивнула Женя, – серебро и рубин. Мама предлагает за мороженым сходить. Пойдешь со мной? Хочешь?

С ней идти я захотела.

Мы выбрали большую упаковку клубничного мороженого на всех, взяли по эскимо себе на дорогу и уже собрались платить, когда в магазин ворвалась Таня, одна из Жениных дачных подруг.

– Девчонки! – завопила она. – Пропустите меня вперед! Пожалуйста! У нас электричка скоро, а мама просит хлеба купить, вдруг в городе не успеем.

– Ты еще вернешься? – спросила Женя.

Таня закивала:

– Ага, в среду буду. Вон тот батон передай!.. Нам сегодня мебель привезут, а еще потом зубы лечить… Слушай, сестренка-то у тебя как за год выросла. Привет! – Это уже ко мне. – Ух ты, хорошенькая какая! Спасибо! Aciu![9]– заорала она продавщице, хватая хлеб. – Все, я бегу! Увидимся!

И Таня понеслась к перрону, размахивая авоськой.

Продавщица покачала головой.

– Вот егоза! – вздохнула она. – Частит как из пулемета. Что у вас, девочки?

Я засунула эскимо обратно в холодильник.

– Эй, ты чего? – изумилась Женя. – Что-то другое хочешь?

– Ничего я не хочу.

– Может, рожок? Или стаканчик?

– Сказала же – ничего! – рявкнула я.

– Аленка, ты что?

– Так вы берете? – переспросила продавщица.

Женя заплатила, подхватила покупки и кинулась за мной – я уже спускалась с крыльца.

– Аленка! Перестань так себя вести немедленно!

Женя уселась передо мной на корточки, пакет с мороженым повесила на сгиб локтя, я отворачивалась, но она развернула меня к себе и плотно обхватила мое лицо ладонями.

– Ну что ты такое устроила?

Ее глаза расплывались мутными зелеными пятнами. Весь мир стал расплывчатым. Я моргала, стараясь прогнать слезы, но сдерживаться было выше моих сил. И я разрыдалась так громко и горько, что прохожие обернулись, а привязанная у крыльца собака залилась лаем.

У Тани на шее красовалась точно такая же летучая мышь. Только не на цепочке, а на кожаном шнурке.

– Але-Але-Аленка! Ну перестань!

Я шла по дороге и ревела. Женя бегала вокруг меня, растерянно грызла эскимо, время от времени пыталась сунуть его и мне. И уговаривала, уговаривала.

– Ну извини… Мне просто обидно было, что никаких подарков нет, поэтому я и сказала… Я просто пошутила. Хочешь, я ее тебе насовсем отдам? Ну не плачь, Аленушка! Ну что ты, правда же…

Она могла бы посулить мне любые сокровища – я была безутешна. Мир рухнул. В нем больше не было ни Короля-Колдуна, ни моей чудесной сестры-принцессы, ни мамы-королевы, в которую влюбился житель иного мира.

– Аленка! Пожалуйста! Ну я тебя развеселить хотела. Мне надоело, что папаша все время врет…

– Ты тоже врешь! – заорала я. – Ты мне всегда врала! Ты папина дочка и врешь, как он.

– Детка, – сказала проходившая мимо старушка, – нельзя так про папу говорить.

Женя закусила губу. Остаток дороги она молчала.

Увидев, какая я зареванная, мама накинулась на нас с расспросами. Мне ужасно хотелось разоблачить Женьку, рассказать все – пусть оправдывается, пусть ей будет стыдно, пусть мама ее отругает. Сестра на вопросы не отвечала, только отводила глаза.

Я сказала:

– Просто очень хотелось с папой поехать.

– Еще поедешь, – попыталась меня утешить мама, – а сейчас попьем чаю, поедим пирога с мороженым – и все будет хорошо.

Хорошо не было. Вечер пошел насмарку. Кино я смотреть не стала, ушла наверх и улеглась спать пораньше.

Но мне не спалось. Я все думала о папе, о Жене, о том, как глупо, наверное, было верить во все эти сказки, – я ведь даже в Деда Мороза давно не верю!

Зачем сестра все это выдумала? Посмеяться надо мной?

Или поиграть? Ну так и сказала бы сразу, что это игра.

Когда сестра вошла в комнату, я притворилась спящей. Женя долго ворочалась, но в конце концов мы обе отключились – сперва она, а потом уж и я.

Разбудил меня красноватый свет. Когда я только открыла глаза, мне показалось, что уже рассвело, но это зарево не походило ни на солнце, ни на луну.

«Пожар, что ли?» – встревожилась я.

Жени не было – постель смята, одеяло валяется на полу. Дверь плотно закрыта, зато окно распахнуто настежь. Небо над садом светится красным.

Но это был не наш сад. От самого подоконника вниз вела лестница без перил. У ее подножия начиналась красивая дорожка, выложенная ажурной, черного металла, плиткой. По обеим ее сторонам тянулась живая изгородь, а чуть поодаль бил фонтан.

– Пойдем, – сказал мне Король-Колдун, – твоя сестра уже там.

Он взял меня за руку, и это было хорошо, потому что спускаться по лестнице в одиночку страшновато. У нее не просто перил не хватало – ступеньки, кажется, не были ничем скреплены, а просто висели в воздухе, одна за другой. Но идти по ней оказалось легко. На дорожке стало хуже, я забыла обуться, чугунная плитка холодила ноги. Я бросила взгляд на Короля-Колдуна, он слегка улыбнулся.

– Сейчас мы пойдем через мостик, – сказал он, – осторожно, могут забить фонтаны.

– Надо успеть перебежать, а то промокну? – спросила я.

Он покачал головой.

– Просто наступай только на светлые плитки. Тогда не включатся.

Я все же задела черную плитку, но уже в самом конце пути. На меня вода не попала, а вот Королю немного досталось.

– Ничего страшного, – сказал он, когда я принялась извиняться, – в зале есть камин, я быстро высохну.

Мы пересекли остров, потом прошли еще один мост – на этот раз я была аккуратнее, – вошли в замок, поднялись по винтовой лестнице и оказались в зале.

Камин был действительно огромный, гораздо больше, чем я думала. Пламя стояло огненной стеной, поэтому в зале было светло. Но в камин я бы все равно не упала – перед ним оказалась решетка, возле которой удобно было сохнуть и греться.

Женя сидела за столом и махала мне рукой. Она была в длинном черном платье, вечно растрепанные волосы убраны под аккуратную шапочку, из-под подола виднелся носок серебряной туфельки. На шее у нее красовался кулон в виде летучей мыши.

– Ну что, – спросила меня сестра, – стоило реветь и не верить?

Я шагнула к ней и только сейчас заметила, что ноги уже не холодит. Я тоже оказалась обута в серебряные туфельки, а ночная рубашка превратилась в длинное платье, только не черное, как у сестры, а белое. Мои косички были перевиты цепочками.

Сестра усадила меня за стол рядом с собой, помогла устроиться поудобнее (пришлось положить на сиденье подушку) и хлопнула в ладоши.

– Будем пировать! – сказала она. – Но сладкое съешь только после мяса, хорошо?

– Котлета из мамонта? – спросила я.

– Нет, котлеты из него не готовят. Тушеная мамонтятина. Просто тушеная.

Перед нами появились серебряные тарелки с едой, в кубках оказался кисловатый, но очень вкусный сок – Женя сказала, что у нас такие ягоды вообще не растут. Когда мы съели мясо (я осилила совсем немного, только попробовать), тарелки сменились десертными, а на них – пирожные, фрукты и мороженое, уложенное в виде красивых фигур.

– Ешь, не торопись, – говорила Женя, – мороженое очень холодное. Я же тебе рассказывала, его охлаждают на ледяной горе…

Король-Колдун куда-то исчез, но Женя чувствовала тут себя как дома. Покончив с обедом, мы отправились бродить по замку. Винтовых лестниц в нем и правда было много, но и обычных хватало.

Набегавшись по коридорам и галереям, мы вышли в сад. Листья на деревьях и вправду были красными – или это только казалось так, из-за красного неба?

– Красные как кровь! – подтвердила Женя. – Цветы тоже.

Она принялась насвистывать «Горного короля», и кто-то подхватил ее свист, тоненько и пронзительно. Свистела ящерица, которая цеплялась коготками за черную кору краснолистого дерева. Секунду спустя засвистели и справа и слева. Женя умолкла, а ящерки продолжали свое «фью-фью-фью, фью-фью, фью-фью». Сад гремел как оркестр.

– Уже все? – огорчилась я, когда мы подошли к лестнице без перил.

Женя пожала плечами:

– Может, еще на летучих мышах покатаемся? Или уже в следующий раз?

Решать нам не пришлось. Ящерицы смолкли, а на ажурную дорожку вышел человечек, совсем крохотный, мне до пояса. Голова у человечка была кошачья. Он достал скрипку и заиграл.

Отсюда хорошо было видно окно в нашу спальню. На подоконнике стояла мама. Очень бледная.

Я хотела рвануть к ней, но Женя крепко стиснула мою руку. На дорожке показался Король. Он стремительно взлетел вверх по ступеням, мама чуть отстранилась, потом одновременно заплакала и улыбнулась. Они заговорили, но так тихо, что мы внизу не могли разобрать ни слова.

– Давай отойдем, – сказала Женя, – им надо поговорить.

Проговорили они недолго. Мама покачала головой, Король отвернулся и стал медленно спускаться.

– Мам! – крикнула я.

Она махнула мне рукой.

– Вам пора, – мягко сказал Король, – вас уже ждут.

Он обнял дочь, погладил меня по голове и повернулся к маме. Та смотрела на него не отрывая глаз, смотрела даже тогда, когда мы уже поднялись наверх, но так и не решилась спуститься.

Окно захлопнулось. Красноватое свечение погасло. Комнату залил бледный свет – начинался новый летний день, каких еще много будет до сентября.

Мама порывисто обняла нас и зашептала:

– Пожалуйста, не надо, не уходите больше из дома без спроса…

– А если спросим? – заговорила Женя. – Ты нас отпускаешь?

Мама не ответила.

– Почему ты не хочешь с нами? – теребила ее сестра. – Ты же все вспомнила! Это же правда! Давай вместе!

– Ты тоже этого хочешь? – спросила мама у меня.

Я пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, да.

Мама подошла к окну и коснулась переплета. Она внимательно вглядывалась вдаль, словно надеясь разглядеть там красные сады и Высокий Замок, но за окном досматривал сны наш дачный поселок. Пели птицы, тявкала соседская собачонка. Ночь заканчивалась.

– Ну! – прикрикнула Женя.

Мама покачала головой.

– Ложитесь спать, – сказала она, – еще рано.

Мама вышла из комнаты. Заскрипели ступеньки. Женя рванула за ней, распахнула дверь и замерла на пороге.

Мамины шаги слышались снизу. Там скрипнула дверь.

– Спать пошла? – дергала я сестру за рукав.

– Нет, – тихо отозвалась Женя, – она у бабушки.

– Зачем?

– Чтобы ее поцеловать, – вздохнула сестрица, – чтобы ее поцеловать.

Мы вернулись на кровати. Мой наряд уже превратился в ночную рубашку, Женя была в пижаме. Только сейчас я поняла, что летучая мышь до сих пор болтается у меня на шее, и сняла кулон:

– Возьми…

– Оставь себе. Видишь же – у меня такой же.

И правда, кулон у нее остался.

– Жень, – шепнула я, когда мы уже забрались под одеяла, – а мы еще туда пойдем?

– Разумеется, – пробормотала сестрица, не открывая глаз, – я же тебе сказала: в другой раз на мышах покатаемся.

– А водопад? А розы? А книжки с картинками?

– Все тебе будет! Спи давай!

– А мама?..

…Мы заснули, и поднять нас в тот день удалось только после полудня.

Благодарю вас! (лит.)

Кто живет в лесу?

1

Одна девочка заблудилась в лесу.

Ничего удивительного, хотя и грустно. В лесу что ни год заблуждается девочка – и не одна.

Но этот лес был необычный, он рос прямо в городе. Не то чтоб в центре, но и не на окраине. По-честному, его надо было бы называть лесопарком. Но «лес» – короче. Да и интереснее.

Все здесь было как в настоящем лесу – деревья до небес, узкие тропки, валежник под ногами. По деревьям скакали белки. Говорили, что здесь и оленя можно встретить, но девочка не встречала.

Ходить в лес в одиночку ей не разрешали. Но когда они с мамой возвращались с прогулки засветло, а спешить было не надо, они шли здесь, под деревьями. Сначала по асфальтовой дороге, мимо большой деревянной стрелки с названием парка. Потом по широкой грунтовой дороге – сюда нельзя было въезжать на машине, а вот велосипедисты иногда обгоняли их и сигналили звоночками. А потом, если хотелось, продирались через кусты и крапиву там, где и тропки-то почти не было.

Не было там и городского шума. Словно не проходила совсем рядом оживленная улица, где они только что ехали в автобусе. Птицы чирикали, белки бегали вверх-вниз по стволам, возле корней иногда попадалась земляника. Как-то и грибов набрали – соседка ворчала: «Они ж тут всю городскую гадость собирают», – а мама с папой ели и ей не запрещали.

Из школы тоже так шли. Но в этом году девочка стала ходить одна. «Уже большая!» – сказали родители. И строго-настрого наказали возвращаться другой дорогой – скучной и короткой. Девочка слушалась.

Сегодня последний урок отменили, и девочка вышла из школы на целый час раньше.

Тогда она еще думала, что вернется домой как обычно. И когда заходила с одноклассницами в магазин за конфетами и соком, тоже так думала.

И когда села в автобус, тоже думала.

——

И когда вдруг вышла на остановку раньше – можно ведь пройтись немного по тротуару? По улицам-то ей ходить не запрещали.

И даже когда заветная стрелка-указатель была совсем рядом, девочка и не думала сворачивать.

Она вообще ни о чем не думала – подпевала музыке в наушниках, глазела на облака, радовалась тому, что солнышко опять пригревает, тому, что деревья еще зеленые. Почти все. Желтые листья иногда в них попадались, будто седые прядки в волосах, но до золотой осени было еще далеко. Солнце припекало, девочка упихала куртку в рюкзак и шагала в школьном пиджаке нараспашку. Над кронами деревьев висело облако, похожее на дирижабль, поодаль от дороги кто-то шумно возился в кроне: то ли птица, то ли белка…

Тут девочка остановилась и поняла, что свернула не туда. Ей вообще сворачивать было не надо – прямо-прямо, по тротуару до следующей остановки, а там подняться по ступеням и только потом поворачивать налево.

А она стояла на перекрестке. Здесь кончался асфальт, дальше дороги были уже почти лесные, они разбегались отсюда неширокой развилкой: одна так и тянулась прямо, а вторая забирала вправо. Ехать дальше на машине уже не разрешалось, но идти было удобно, особенно когда луж нет. А влево убегала тропинка. Та самая, по которой они с мамой уходили в тихие места, где совсем не было слышно городского шума, а на припеке можно было найти землянику. Ягод сейчас, конечно, уже нет, но, может, грибы появились?

Девочка подумала, что неплохо было бы вернуться домой с грибами. Вот мама удивится! Правда, может и отругать, если поймет, откуда грибы.

«Скажу, – решила девочка, – что за желудями сюда пошла!» Им как раз задали осеннюю поделку смастерить. Желуди можно было набрать и не заходя далеко – вон дуб стоит, возле самой развилки. Могли там и грибы вырасти? Могли! И если сказать маме, что забежала в лес совсем-совсем недалеко, только до дуба, а потом вернулась на улицу, наверное, и ругать будут несильно.

Так девочка и сделала. Набила желудями карманы, а потом пошла по тропинке налево.

Ох и вертлявая же была эта тропка! Как же она петляла, кружила, порой почти исчезала под ногами, а потом выныривала за пять шагов впереди – давай, добирайся через мелкий кустарник и грязь под ногами. И ведь дождя не было – а грязь хлюпает!

Сначала девочка не беспокоилась. Она вообще не думала о том, долго ли идет. Помнила, что не надо сворачивать, тогда над дорогой протянется толстая ветка, а когда пройдешь под ней, покажется огромный куст, названия она не помнила, ну и ладно… Весной он весь в цветах был, значит, сейчас в ягодах. Кажется, несъедобные они, ягоды эти.

Потом родник будет, а дальше – камень, большой и плоский. Там они с мамой отдыхали. И грибы где-то там нашли.

Но не было ни ветки, ни куста, ни родника. Вскоре девочка поняла, что и камня не будет. Может, она не по той тропинке пошла?

Она решила вернуться, ведь, если идти по своим следам, выйдешь туда, где была. Главное – не сворачивать. Но тропинка все вилась под ногами, вертела петли – словно кружево плела. И уводила все дальше.

Когда солнце уже склонилось к закату и стало так свежо, что пришлось вытащить куртку из рюкзака и даже капюшон натянуть, девочка поняла: надо звонить домой. И ничего, что взбучка будет.

Но телефон пискнул и разрядился. Слишком долго она музыку слушала. Вот тогда стало страшно по-настоящему.

На дерево возле нее опустился филин. Девочка и не знала, что в лесу такое водится. Филин ухнул, сверкнул на нее желтым глазом и полетел вглубь леса. Потоптавшись, девочка решила идти за ним. Тропинке она больше не верила.

——

А под ногами у нее другая тропка оказалась, уже не такая запутанная, потверже и пошире. И холодом тянуть перестало. В сумерках девочка разглядела ветку над головой и подумала, что это та самая ветка, с правильной тропы. Значит, скоро она выберется.

Но ни куста, ни родника, ни камня она так и не увидела. Тропинка становилась все шире и прямее и вскоре вывела на открытое место. Здесь стоял дом.

Вплотную к лесу немало всего понастроили, ей вот тоже по ночам деревья в окно заглядывали. Но чтоб прямо в лесу кто-то жил – никогда девочка такого не видела, хотя лес давно был исхожен.

Девочка знала, что стучаться к чужим опасно. Но дом выглядел нестрашным: крыльцо чистое, под окнами – клумбы, а на окнах белые занавески. Пахло чем-то вкусным – овсянкой, яблоками, корицей и медом. И, главное, дверь была приоткрыта – словно приглашала войти.

Девочка устала. Ей хотелось посидеть, хотелось пить – сок давно кончился. Есть тоже хотелось. А главное – в доме можно было зарядить телефон.

Она честно постучала – по двери, по дверному косяку, в окно тоже стукнулась. А потом просто вошла и оказалась в большой комнате, служившей и кухней, и столовой. Хозяев она так и не увидела, но они были где-то рядом: на столе дымились красивые расписные миски с кашей. Сначала девочка села на скамеечку у стены – там как раз нашлась розетка, а зарядник для телефона она с собой носила, даже у хозяев просить не пришлось. Потом девочке захотелось рассмотреть миски, ей такие всегда нравились, а мама признавала только светлую посуду, лучше вообще без рисунка.

Ложки на столе тоже красивые лежали – деревянные, с узорами. Девочка думала, такими не едят, только как сувениры держат.

И скатерть красивая была – белая, а по краям вышита.

И каша так вкусно пахла… ой!

Девочка, конечно, проголодалась – она сама не заметила, как схватила ложку и попробовала. Совсем с краешка, из самой большой миски…

А потом из средней – тоже чуть-чуть.

А потом из маленькой. И тут желудок так заурчал, а есть захотелось так нестерпимо, что девочка не выдержала и съела полную ложку. Потом еще и еще. Опомнилась, когда в мисочке дно показалось.

«Что я наделала!» – ужаснулась девочка. Она метнулась в сторону, сдвинула стул, другой, споткнулась о половик и неуклюже упала на самый маленький стульчик.

Стульчик опрокинулся – было очень больно, а еще хуже то, что он треснул и отломались шишечки на спинке. Девочка расплакалась – теперь хозяева ее возненавидят.

Телефон еще не зарядился, так и мигал красным глазом.

Соседняя комната оказалась спальней, там стояли две кровати рядышком – старые, с металлическими шарами и горой подушек, накрытых кружевной накидкой. Еще одна кровать, маленькая, пряталась в закутке, отгороженная от родительской спальни тяжелым шкафом и фанерной загородкой, оклеенной пестрыми картинками. Кроватка была очень красивая, деревянная, резная. На ней тоже громоздились подушки, прикрытые связанной крючком нарядной накидкой, а из-под вышитого покрывала выглядывал кружевной подзор. Как в музее.

Девочка присела на кровать, гладя рукой покрывало. Сама она спала на диване, постель стелили каждый день, а утром убирали в ящик. И так эта девочка устала и замерзла, что сама не заметила, как заснула.

Так сидя на чужой кровати и заснула!

Долго ли она спала, девочка не знала. Разбудили ее голоса.

– Кто это здесь? – говорил кто-то густым басом, словно гром ворчал.

– Говорила я: проверь, заперто ли! – недовольно отзывался другой голос, тоже низкий, но, похоже, женский.

– Кажется, кто-то мою кашу уже ел…

– Мою тоже. Стулья разбросали!

– Мою вообще съели! – встрял детский голос. – Ой! Ма-а-ма, стульчик…

И ребенок расплакался так неутешно, что девочка, еще не совсем проснувшись, сжалась в комочек. Стульчика и ей было жаль.

«Я забыла там телефон!» – ужаснулась девочка. Она и рюкзак там оставила – хозяева, похоже, его нашли.

Ребенок, все еще всхлипывая, рванул в спальню. Девочка вскочила, лихорадочно соображая – как объяснить, как извиниться? Но вдруг заорала диким голосом и рванула к окну.

Потому что в спальню влетел не ребенок, а мохнатое существо на четырех лапах. Потом оно все же встало на две, сверкнуло глазами и завопило детским голосом:

– Оно зде-есь!

За ним в комнату протиснулись еще две мохнатые туши – огромная и еще огромнее. Медлить было больше нельзя, девочка вскочила на подоконник, спрыгнула наружу и понеслась в ночь, не разбирая дороги. Было очень жаль телефона, рюкзака, который всего два дня назад купили, но себя жальче.

Тропинка, казалось, не подводила – была ровной, почти не петляла. Под ногами не хлюпало, кусты за джинсы не цеплялись. Впереди уже маячило желтое пятно света – фонарь на дороге, похоже, там развилка, та самая, у дуба.

Но сзади ломились, трещали ветками, обжигали дыханием три существа, которых не могло и не должно здесь быть. Потому что медведи не водятся в городах. Их и в настоящих лесах, которые за городом, немного осталось.

Девочка уже почти успела выбежать на дорогу, но тропинка все же ее подвела: скользкий корешок попался под подошву, устоять не удалось, и девочка полетела на землю, понимая с ужасом, что убежать теперь не удастся.

А кусты трещали уже над головой, и звериное дыхание чувствовалось на затылке, и густой бас произнес: «Вот она».

И настала темнота. Больше девочка не помнила ничего.

– Маша! Машенька!

Откуда-то из темноты ее звал голос. Кажется, знакомый – и, кажется, ее.

Девочка терпеть не могла свое имя… Слишком простое. Могли бы назвать как-нибудь красиво, Розамунда например. Или как маму, Анна, – тоже просто, но звучно.

Или хотя бы Марией звали – тоже громко и красиво. А Маша – это та, из детского мультика, мультяшная пучеглазая хулиганка в платочке… Хорошо хоть, дразнить перестали и картинки подсовывать.

——

Маша, Анна, Мария и Розамунда лежали в тепле и темноте, им было хорошо и уютно. Лес исчез, чудовища исчезли, вокруг никого не было. Только этот голос звал да впереди разгорался свет, лез сквозь ресницы, разжимал веки и звал к себе.

– Машенька! – опять позвал голос.

Девочка наконец его узнала и отозвалась:

– Мам?

– Очнулась!

Мама – заплаканная, с красными пятнами на лице – держала ее за руку. У папы тоже был перепуганный вид.

Девочка лежала на своей кровати, в своей комнате. Одетая, с нее только куртку и ботинки сняли, даже пиджак оставили.

– Ну вот, все в порядке, – сказала женщина в одежде фельдшера неотложки, – просто перепугалась… Ты что же это, – набросилась она на девочку, – по темноте одна гуляешь? Родители уже в полицию звонили! Посмотри на маму, ей самой врач нужен…

– Спасибо вам, – вмешался папа.

Женщина замолкла, но посмотрела на него неодобрительно.

Они вышли в прихожую, а мама осталась рядом.

Надо было попросить прощения. Объяснить, что она не хотела – само так получилось, очень уж хороший день стоял. Но девочка молчала, только стиснула мамину руку покрепче.

И тут раздался бас:

– Все с ней в порядке?

Девочка чуть опять не потеряла сознание, но нет, никакого чудища не было. В комнату вошел незнакомый мужчина, здоровенный, не толстый, но очень плотный.

– Да… спасибо вам! – кинулась мама благодарить.

Мужчина смущенно запротестовал:

– Да что вы… мы сами перепугались. Хорошо, у нее телефон был.

Телефон?

– Он разрядился, – проговорила девочка, – я позвонить не могла…

– У меня ноутбук в рюкзаке, – объяснил мужчина, – подключили и позвонили маме.

В комнату заглянула женщина – не медик, другая. Тоже не толстая, а просто очень крупная.

– Ну что, соседка? Жива?

Под руку женщины просунулся мальчишка, младше девочки, детсадовец наверное, и уставился на нее небольшими карими глазами.

– Это Мишук, – сказала женщина, – он первый тебя увидел.

Мишук нахмурился и сунул палец в рот.

– Это наши соседи, – объяснила мама, – они гуляли и тебя нашли.

– Я тетя Настя, – сказала незнакомка, – это дядя Миша. Мы недавно переехали.

– Спасибо, – сказала девочка.

– Да не за что, – женщина засмеялась, – мы сами рады, что с тобой все хорошо.

Дядя Миша тоже улыбнулся и сразу стал симпатичным. Мама почти совсем успокоилась, предлагала чаю – соседи отказались: вам не до того сейчас.

И только Мишук продолжал сверлить ее взглядом и хмуриться. И когда взрослые вышли, шагнул к кровати и прошептал зло и обиженно:

– Ты съела мою кашу!

2

– Надо же, – вздохнула тетя Настя, – он с тобой даже заговорил.

На следующий день она в школу не пошла, а потом и выходные настали. Время отдохнуть было. Родители успокоились и даже отругали ее, но несильно. Зато в одиночку теперь не отпускали. В понедельник в школьном фойе оказалась мама. Несмотря на все протесты, отвела дочь домой, чуть ли не за руку держа. Потом кинулась к компьютеру и сидела за ним дольше, чем обычно.

Во вторник за ней пришел папа. Он не дома работал, и вырваться ему удалось совсем ненадолго: пришлось идти к нему на работу, уроки делать за неудобным столиком в холле, а обедать бургером.

К четвергу родители сдались и позволили ей идти домой без взрослых. Еще раз взяв с нее слово, что в лес она не пойдет.

Она бы и сама не пошла. Ей хватило.

Все три дня девочка терпела и не тратила деньги на завтраки. А в четверг забежала в магазинчик возле остановки и накупила сладостей.

Потом выспросила родителей – из какой квартиры соседи-то? Надо бы им спасибо сказать.

Мама одобрила. Но велела сначала уроки сделать.

Дверь открыла тетя Настя. Большая и красивая, в пушистом свитере, она нисколько не походила на чудовище из кошмара.

И Мишук тоже не был на монстра похож. Он хмурился, но, когда девочка протянула ему конфеты и попросила:

– Прости меня за то, что я кашу съела! – кивнул, сгреб шоколадки и даже буркнул:

– Спасибо!

– Надо же! – всплеснула тетя Настя руками. – Он с тобой говорит!

А потом посмотрела на девочку очень внимательно и добавила очень тихо:

– Тебя, похоже, не проведешь?

Девочка кивнула:

– Вы не заряжали телефон от ноутбука. Это я его, в розетке. И кашу я съела… и стул сломала, но я нечаянно, извините.

– Ничего, – вздохнула тетя Настя, – наш папа его уже починил.

——

Потом они пили чай с медом и вкуснейшим яблочным пирогом, мама таких не пекла. Все конфеты Мишук вывалил на стол, есть их в одиночку отказался.

– Он всегда делится, – сказала тетя Настя.

Мишук сверкнул карим глазом и подвинул конфету девочке.

…То, что Мишук не простой ребенок, а «особенный», она уже знала. Подслушала, как родители об этом говорили. Они просто не знали насколько.

Такое и раньше было. И в Литве бывало – какой-то француз даже книжку написал, и в России, и у финнов, и у шведов… редко, но бывало.

Просто родится вдруг медвежонок. Неведома зверушка.

Насте говорили: оставьте его, другого родите. Но разве так можно?

Хороший ребенок рос. Говорить, правда, не хотел. Но все понимал. А в остальном нормально развивался. Сильный был.

И все равно трудно приходилось – оденешь его, усадишь в коляску, на детскую площадку повезешь – а у него вдруг морда медвежья… И не поговоришь с ним, не спросишь: «Что не так, сыночек?»

Когда им пришло в голову тоже в медведей перекинуться?[10] Тогда примерно и пришло. Отец предложил – надо же как-то с сыном договариваться. А вот получилось у тети Насти у первой. Наверное, потому что каждая мама – немного медведица, когда детей защищать надо.

И тогда он заговорил. Может, для других это и слышалось поскуливанием и рычанием, но она явно расслышала:

– Мама!

А потом научила его и по-человечьи говорить. И превращаться в медведя только тогда, когда никто этого не видит. Но все равно разговаривать он только с родителями соглашался. И вот теперь с ней еще… чудо-то какое.

…Девочка снова полюбила лес. С соседями ее туда отпускали.

Сами родители в ту осень были очень загружены работой, а если куда выбирались всей семьей, то в кино или в торговый центр – там и кино, и кафе, и магазины.

Чаще с детьми гуляла тетя Настя. Иногда и дядя Миша.

В лесу Мишук любил превращаться в зверя. Девочка сначала этого побаивалась, потом привыкла. Даже весело было с ним играть.

Тетя Настя превращалась легко: останавливалась, закрывала глаза – и хоп! Вместо пушистого свитера – бурая шерсть. А вот дяде Мише приходилось труднее. Иногда получалось, иногда нет. Если не удавалась третья попытка, он шипел что-то сквозь зубы и просил:

– Мария! Помоги мне найти ель!

Жена говорила, что стараться надо, с елкой-то всякий может. А он шел к огромной ели и обходил ее трижды, «противосолонь», как он говорил.

– А что делать будешь, если елки не окажется? – вздыхала тетя Настя. – Не расколдуешься, так что, в зоопарк сдашься?

– Цирк откроете, – отмахивался он лапой, – буду теорему Пифагора на песке лапой доказывать. Разбогатеете.

Мишук смеялся и тыкался девочке носом в руку.

Однажды их застал какой-то прохожий. Взрослые медведи немного отстали, и на поляну выбежали только дети. Они возились, дурачились и не сразу заметили, что на них во все глаза смотрит незнакомый дядька.

– Медведь… – только и смог дядька пробормотать.

– Что вы, – не растерялась девочка, – собака!

– Соба…

Выручило то, что дядька был пьян и сам, похоже, понимал: ему всякое может примерещиться. К тому же на поляну выскочила тетя Настя – уже тетей, а не медведицей – и высказала все, что думала о том, кто глаза залил и к детям цепляется.

Дядя Миша появился через минуту, довольно смущенный. Елка ему не понадобилась, но превратиться быстро опять не удалось.

Потом они шли в тот тайный домик, ели кашу, разговаривали или просто смотрели на огонь, который плясал в небольшой печурке.

——

…Долгой и теплой была осень. И уже казалось, что снег так и не выпадет. Так и перейдет осень в весну.

Этого не случилось. В одну неделю листья вдруг облетели, а на лужицах за ночь появилась ледяная корочка. Днем она растаяла – но утром-то похрустывала.

– Пойдем хоть прогуляемся, – предложила мама, – пока еще не совсем холодно.

Они шли по любимой тропинке, той самой, по которой выходили к плоскому камню, грибам и землянике. Девочка уже знала, где сбилась с дороги в прошлый раз. Сегодня они шли верно: ветка, куст, родник – совсем засыпанный листвой…

Вот и камень. Он немного прогрелся солнцем, на нем удобно сидеть и попивать сладкий чай из термоса.

– Так мы за грибами и не съездили, – вздохнула мама.

Она любила ездить на природу – куда-нибудь подальше, не на шашлыки у мангала, а так, чтоб в чащу, в болотных сапогах да с корзинкой. А папа не очень любил.

Да и машину менять надо было. На старой папа отказывался далеко забираться – «мы до трактора пешком не дойдем», говорил.

Наверное, поэтому мама и любила здесь гулять. Тут пахло настоящим лесом. И можно было представить себе, что город далеко-далеко.

Девочка смотрела на маму и думала: сумела бы та в медведя превратиться? И без елки?

Чтобы попасть к медвежьему дому, надо было сделать три шага в сторону от большого клена на тропе. И резко свернуть. Тогда попадешь на ту самую тропку, которую филин показал.

Где она заплутала в прошлый раз, девочка тоже уже знала, сейчас бы не заблудилась. Они с Мишуком там все излазили.

Маме бы у медведей понравилось. Но – нельзя. Слово надо держать, а девочка обещала тете Насте, что никому не проболтается.

– Странно, – сказала мама, – пахнет печеными яблоками. И еще чем-то…

– Овсянкой с корицей, – машинально ответила девочка и прикусила язык.

Но мама ничего не заподозрила.

– Тоже чувствуешь? Интересно, где это? Они что, кафе в лесу открыть решили? – Она расстроилась. – Такой уголок… ведь застроят, испакостят. Окультурят.

– Мам…

Девочке очень хотелось ее успокоить, объяснить, что ничего страшного не случится. Не будут этот лес застраивать.

Другой какой – могут. Луга у реки раскурочить могут, в центре города деревья вырубить тоже могут, а здесь не тронут ничего. Тут иная сила правит, которую не застроить.

Но она ничего не сказала, только прижалась к маминому плечу.

– Устала? – спросила мама.

– Немного. И замерзла.

…Проходя мимо нужного поворота, девочка опять очень захотела провести маму туда, к домику. Делать она этого, конечно, не стала, но все равно ей стало стыдно.

Словно врешь маме… ну что тут поделаешь! Либо перед мамой стыдно будет, либо перед медведями.

А запах каши с корицей все доносился и все дразнил ноздри.

Ничего, скоро этого не будет. И с мамой можно будет спокойно гулять, безо всякого стыда. Ничем вкусным уже не запахнет.

Придет зима. А медведи зимой спят.

Тетя Настя предупреждала, что так будет.

Соседям они сказали, что в другую страну уезжают. По работе. Весной вернутся. Кто еще правду знал, кроме девочки, – врачи, может быть? А может, и им что-то другое сказали.

Перед тем как залечь в спячку, медведи позвали девочку в гости.

Она ждала, что они в последний раз сходят в лес, но погода испортилась, зарядил снег с дождем – и мама в лес идти не разрешила. Да и тетя Настя сказала: «Простынешь еще, школу пропустишь». Все-таки она была взрослой.

Поэтому девочка просто спустилась на два этажа. И они сидели, пили чай с пирогом и прощались.

Такой же пирог тетя Настя ей с собой завернула. И рецепт записала – мама будет печь, а девочка вспоминать друзей.

– Мам, – сказал Мишук, – я не хочу…

– Чего не хочешь? – склонилась к нему тетя Настя.

– Спать не хочу. Давай не будем.

Настя зевнула.

– Если бы можно было… Я уже сплю на ходу, папа тоже… А ты? Ну посмотри на себя?

Мишук и правда был сонным-сонным.

– А Маша? – спросил он. – Она будет спать?

– Обязательно. Просто не всю зиму, а каждый день будет просыпаться…

– К сожалению! – отозвалась девочка.

Ей бы понравилось спать до весны, а не тащиться темным студеным утром в школу почти каждый день.

С другой стороны, каникулы, Рождество и Новый год тоже будут. А Мишук их проспит.

А тот прижался щекой к ее руке и не хотел отпускать. Девочка потрепала его по волосам и подумала, что вот медвежью шкурку она постоянно трогала, а погладить Мишука по голове, как погладила бы младшего братишку, если бы он у нее был, почему-то даже не думала.

И она пообещала, что обязательно будет его ждать. И подарки приготовит. И даже придет посмотреть, как он спит.

Тетя Настя ей подмигнула – она отлично поняла, что приходить девочка не будет. И не разрешат, да и незачем. А Мишук обрадовался. Маленький еще.

Перекидываться (сказочное) – умение колдуна-оборотня превращаться в животное.

3

Зима пришла почти сразу, как медведи спать улеглись.

Вечером еще было черно, сыро и неуютно, а утром мир побелел. Даже утро не таким мрачным показалось.

Хотя девочка и тосковала по друзьям, в жизни и без них было много интересного. Близились праздники – улицы расцвечивались гирляндами и елками. В кинотеатре крутили новый фильм. На выходные съездили с родителями в Ригу.

В школе вот тоскливо было. Обе подруги, с которыми девочка не расставалась в прошлом году, ушли – одна в другую школу, а вторая вообще из страны уехала. Больше ни с кем такой дружбы не получалось.

Но всегда было с кем поболтать, зайти за пончиками после уроков или просто погулять.

Аля сама к ней подсела. И прогуляться предложила сама.

Девочке она не очень нравилась. Вроде и училась хорошо, и делала все как надо. И в классе к ней относились неплохо.

Но было что-то в ней такое…

Ну вот, например, в прошлом году, когда одна из девчонок, Дина, долго болела и в школе не появлялась – никому не было дела, а ей было почему-то. В тот день, когда Дина вернулась в класс, Аля подошла к ней на перемене и громко спросила:

– Если ты болела, почему ходила в кафе?

И показала инстаграммный* пост в телефоне.

Дина стала было оправдываться, но Аля только фыркала:

– В кафе можешь ходить, можешь и в школу!

Хорошо, учительница это как-то прекратила. Неприятно было.

– Я честная, – говорила Аля, – не люблю вранье!

Аля жила в соседнем доме. И ей ходить через парк разрешали!

– Мама говорит, – шмыгала она носом, – так здоровее.

Алина мама очень заботилась о здоровье. Сама она ездила всюду на велосипеде и ела только здоровую еду. Из-за этого и Але пончики и шоколадки доставались очень редко.

Зато она с девочкиными родителями поговорила. И выпросила для нее разрешение через лес домой возвращаться. Не одной, а с Алей. И не каждый раз. Если в школе праздник или какие-нибудь кружки до темноты, конечно, лучше по улице идти.

– Но мы же их тогда и так встречаем, – говорила Алина мама.

А днем, когда в парке народу полно… почему бы и нет? В хорошую погоду одно удовольствие пройтись по снежку и легкому морозцу.

Родители вяло отговаривались, а потом взяли да и рассказали про осеннюю историю. Про то, как дочь с полицией искали.

На это Алина мама заверила их, что ее дочка ходит только проверенной дорогой и подруге никуда свернуть не позволит. Да и их девочка, наверное, урок усвоила, больше так не будет.

И родители согласились.

Мишуку девочка писала письма. Короткие – он все равно читать только учился. Сворачивала треугольничком и кидала в почтовый ящик.

У нее накопились для него подарки: игрушки из «Макдональдса», выигранная в школьную лотерею книжка – слишком детская для нее самой, несколько шоколадок. Девочка укладывала это богатство в яркие коробочки и предвкушала, как весной они пойдут в лес и вот там…

Может, спрятать заранее коробки под кусты и пусть Мишук их ищет? Веселая игра получится. Вот только как это сделать, если ее одну туда не пускают? И размокнут коробки под кустами.

А если…

Это была неправильная и не очень хорошая мысль. Она же и маме обещала, и тете Насте, что не будет по парку в одиночку ходить.

Но все равно хотелось посмотреть, как там они.

«Мама мне разрешила! – сказала девочка пробудившейся было совести. – Мне теперь можно по парку без взрослых ходить».

Аля ведь не взрослая! А что можно только с Алей, такого разговора не было.

Та как раз в школу не пришла. Девочка с удивлением поняла, что обрадовалась.

Найти заснеженную тропинку оказалось нелегко, но девочка справилась. И нужный поворот не пропустила. Три шага вбок – и оп! Она уже идет к знакомому дому.

Девочка знала – там спят… и все же, наверное, надеялась почувствовать знакомый аромат дыма и каши. И когда добралась до крыльца, превратившегося в сугроб, поймала себя на том, что немного раздосадована.

Никто, конечно, кашу не варил. И печку дровами не топили. Дядя Миша осенью котел включил, чтоб не замерзли.

Но форточка была приоткрыта! В том самом окне, через которое она осенью убегала в таком страхе. А значит, там Мишук спит.

Девочка подобралась ближе, смахнула снег с подоконника и попыталась влезть на него, чтобы добраться до форточки. Это у нее не получилось, но возле поленницы она увидела какой-то ящик. Наверное, дядя Миша и его на дрова хотел разрубить.

Девочка подтащила ящик к окну, влезла на него и протиснула в форточку первый сверток с подарками.

Их накопилось три. На первом она написала: «С Рождеством». На втором – «С Новым годом!». На третьем было выведено: «Веселой Масленицы», а четвертый подарок, плюшевого мишку, она и упаковывать не стала. Просто прикрепила ему к лапам табличку: «С весной!»

Весной Мишук все подарки и получит. И обрадуется, что о нем и в Рождество не забыли.

Когда она пропихивала в форточку медведя, ящик под ногами жалобно затрещал. Она успела отправить игрушку в дом – и ящик развалился. А девочка полетела в сугроб.

Снег тут же набился под капюшон и начал противно таять, покусывая кожу. Бр-р! Хорошо хоть, мягко, синяков не будет. И сломала она на этот раз не стул, а барахло, которое и так для печки приготовили.

Девочка отряхнула куртку и брюки. Настроение у нее немного упало, но несильно. Главное, подарки она Мишуку оставила.

– Спокойной ночи, – прошептала девочка так, словно могла его разбудить. Хотя он только что от треска ящика не проснулся. Медведь.

Обратная дорога была приятной. Тропинку уже не надо было нащупывать ногой – знай шагай по собственным следам. День выдался хотя и пасмурный, но довольно светлый, кусты, прикрытые снежными покрывалами, пробивались сквозь снег наружу, тянули к ней черные ветки, усыпанные красными ягодами, и выглядели так нарядно, словно их нарочно к Новому году украсили. Белка деловито суетилась в ветках, запасы искала. На сосне забарабанил дятел – стало совсем весело, хоть иди под его дробь «ать-два».

И все было хорошо, пока девочка не вышла на широкую дорогу. Потому что возле развилки стояла Аля – в нешкольной одежде и без рюкзака.

– И что ты там делала? – спросила Аля.

Они шли по знакомой дороге, по которой каждый день ходили, но держаться друг от друга старались подальше.

– Это нечестно! – вздергивала Аля подбородок. – Тебе сказали, что в лес без взрослых ходить нельзя!

– Это было давно. Теперь все изменилось. Мы же ходим. И ты – не взрослая.

– Я хожу по тем дорожкам, по которым можно. А ты – нет. Ты в снегу по уши! Вот простынешь…

Снег действительно не удалось стряхнуть с одежды полностью. На перчатки он налип противными комками, а еще забился в ботинки, и это было совсем неприятно.

– Почему ты гуляешь? – спросила девочка – Ты же болеешь?

– Я из поликлиники! – победно ответила Аля. – Мама меня туда отвела, а домой я сама… Я не гуляю.

Спорить с этим было бесполезно. Девочка и не спорила.

– Не говори моим родителям, – попросила она после пяти минут молчания.

Аля возмущенно фыркнула:

– Это нечестно! Ты им обещала!

Девочка подумала, что ничего плохого, в общем, не случится. Мама расстроится, папа отругает – в основном за то, что слова не сдержала. Ну не пустят ее больше через лес ходить в одиночку – и ничего. Второй раз за зиму она к избушке все равно не пойдет.

– Хорошо, – сказала вдруг Аля, – я никому не скажу!

Девочка даже остановилась. Это было неожиданно.

– Мы ведь друзья? Да? Мы же подруги? – Аля подошла ближе. – Ты же со мной дружишь? Только со мной, да?

– Дружу… ну да…

– Тогда я не скажу. Друзей не выдают!

Аля повеселела и зашагала бодрее.

– У тебя сладкого не найдется? – спросила она. – Конфеты там…

Сладкое нашлось – половинка батончика «Сникерс». Девочка знала, что Але такое есть не разрешают. Аля знала, что она знает.

И знала, что подруга ее не выдаст.

Дружить с Алей оказалось невесело.

Стоило пойти на перемене в столовую не с ней, сесть с кем-нибудь другим на уроке или согласиться готовить проект с кем-то другим, она надувала губы, раздраженно крутила косицу и цедила:

– Я думала, мы подруги!

Других подруг она признавать не хотела.

На каникулах было полегче. Хотя Аля и строила планы, как они будут встречаться чуть ли не каждый день, ее мама решила по-своему. И объявила, что они с дочерью уезжают к родным на Рождество, а там – куда-то за границу, Новый год отмечать.

Попрощаться перед отъездом всё же пришлось. Девочка сидела у Али в гостях, жевала полезные сладости из кураги и орехов, и ей даже было вкусно.

Даже травяной чай понравился – он пах лесными травами и земляникой.

Все было бы ничего, только в прихожей, когда уже прощались, Алина мама вдруг сунула в руки девочке небольшой пакет и попросила:

– Машенька… очень прошу тебя, больше так не делай.

В пакете были шоколадки. Дешевые и очень сладкие.

– Что не делай? – не поняла девочка.

– Ты прекрасно знаешь. Я не разрешаю Але есть такое… Пожалуйста, если тебе родители позволяют, держи это дома. И у себя Алю не корми.

– Я не… – Девочка попыталась возразить, но встретилась с Алей взглядом и поправилась: – Я не буду.

– Очень хорошо, – кивнула женщина, – хороших тебе праздников.

– Ну а что? – фыркнула Аля, когда девочка позвонила ей и спросила, что это значило. – Тебе хорошо, тебе все можно. Может, тебе и эти штуки, которые мама делает, нравятся? Попробовала бы ты каждый день так!

– Но ты бы хоть предупредила… Я не знала даже.

– А как? Я вообще не думала, она в комнату вошла, подняла мое платье со стула, а там…

– Прятать надо было лучше!

– Я перепрятывала… Слушай, – зашептала она, – ты их не съешь? Я на свои карманные покупаю.

– Не съем. Вернешься – отдам.

– А ты можешь, – зашептала Аля еще тише и жарче, – не отдавать, а приносить мне в школу по одной? Ну пожа-а-а… Мы же подруги!

«Ты же честная!» – хотела сказать девочка, но не сказала, а пообещала, что будет приносить.

Шоколадки она все равно бы есть не стала. Даже если бы Аля разрешила.

«Как там мои медведи?»

Девочка представила, как Мишук поворачивается с боку на бок, как ему снится то, что обязательно должно быть у маленького мальчика: елка, подарки, Дед Мороз… Весной он, может, об этом вспомнит, когда будет подарки открывать.

Потом настанет лето – и вот уж они находятся, нагуляются, все вчетвером.

«А мама?» – кольнул укор совести, но девочка отмахнулась: мама все равно работает. Она не обидится.

«А как же Аля?»

Девочка вздохнула. Отмахнуться от Али так просто не получалось. Оставалось надеяться, что мама ей запретит дружить с девочкой, которая в дом вредные сладости носит.

Не запретила, конечно. Даже в гости отпускала – только родителей предупредила, что Але нельзя ни колы, ни покупных конфет, ни белого хлеба.

В марте они почти рассорились – одноклассница Рита вдруг предложила девочке сделать вместе сценку к празднику. Аля как раз свалилась с ангиной, ревновать было некому. Но она все равно устроила скандал.

– Предательница! – вопила Аля, захлебываясь рыданиями. – Это со мной ты должна была играть, со мной!

Девочка только руками разводила: Рита сама и сценку нашла, и роли распределила, и даже песенку подобрала. Ей оставалось только слова выучить и на сцене не опозориться.

Когда Аля бросила трубку, девочка даже вздохнула с облегчением. Но тут же испугалась – а что, если та маме про зимнюю встречу расскажет?

Вроде уже и времени много прошло… но все равно неприятно.

Ничего не случилось, тем же вечером Аля прибежала извиняться.

– Мне просто очень обидно стало, – говорила она, – я тут с горлом больным, а вы там на сцене.

– Я же не виновата, что у тебя горло болит, – буркнула подруга. Но она уже не так сердилась.

Они выпили чай с принесенными Алей орешками и изюмом. Потом Аля быстро сжевала полпачки желатиновых конфет и выглотала полстакана кока-колы.

– Когда я вырасту, – мрачно пообещала она, – буду каждый день такое есть. И бургеры.

– Растолстеешь на бургерах, – поддела ее девочка. Она все-таки еще злилась.

– Как растолстею, так и похудею. У меня сила воли есть.

Аля закинула в рот последнюю конфету и заторопилась домой.

– Давай тоже что-нибудь сыграем, – предложила она, – только лучше.

Так и не сыграли.

Рита еще несколько раз предлагала попробовать что-то сделать или просто погулять вместе. Но всякий раз рядом вырастала Аля и оттирала ее в сторону.

Как-то даже сказала громко, чтоб весь класс слышал: «Она со мной дружит! Мы вместе всегда!»

В другой раз опять не вышло работать вместе: готовили проект по английскому, и учительница, не допуская никаких споров, сама распределила, кто с кем работает.

Але не повезло, тут никто даже спорить бы не стал. Кирилл – это все знали – больше болтал, чем делал. Кое-как справились, но именно кое-как.

– Могла бы и ко мне попроситься, – шипела Аля, когда они возвращались домой, – мы бы лучше сделали.

Девочка плечами пожала. Она даже и просилась, но учительница сказала: нет! А то будете бегать друг от друга, кто-то вообще без напарника останется.

– Могла бы хотя бы от нее отказаться, – продолжала Аля бухтеть, – опять ты с ней…

– Хватит, – оборвала ее девочка, – это Ольга Евгеньевна ее мне назначила.

– Ага, ага… Рита то, Рита се… Я думала, мы с тобой подруги.

А ведь год назад сама с Ритой дружила. Потом перестала. Или Рита с ней? Девочка прекрасно понимала почему.

– Хватит, – попросила она еще раз, – я тебе не собственность.

– Тебе кто угодно дороже меня. Рита, Эрика…

– Эрика при чем?

– Ты с ней сидишь на музыке!

– Ох…

Она все еще пыталась решить дело миром, но терпение уже готово было лопнуть.

– Илья этот… ты влюбилась в него, что ли?

– Так…

Они уже почти подошли к дому. Девочка готова была высказать все, что думает, но прервалась.

– Ну? Чего сказать-то хотела? – Аля хотела продолжить нытье, но заметила, что девочка смотрит уже не на нее, и тоже повернулась в сторону крыльца.

А там под весенним солнцем стоял Мишук и держал в руке игрушечного мишку.

– Привет! – крикнула ему девочка.

Мальчик заулыбался и прижал игрушку к груди. Подойти он стеснялся.

– А… – негромко сказала Аля. – Этот урод.

– Что-о?

– Я его знаю, – фыркнула Аля, – в поликлинике сталкивались. Его к доктору водят, с головой у него не так… они соседи ваши, что ли?

– Он не урод, – начала закипать девочка, – ясно тебе?

– Да он говорить не может… в садик его не отдают. С головой у него плохо. Мама говорит…

– Да плевать мне, что говорит твоя мама! – закричала девочка, но вспомнила, что Мишук рядом, и немного сбавила тон. – Он не урод, ясно? Они хорошие, ясно тебе?

– Ой, тоже мне… Он тебе кто, брат, что ли?

– Он мой друг, – отрезала девочка, – хотя и маленький. Мы дружим. Понятно?

– Вот как…

Аля сузила глаза.

– Я думала, ты дружишь со мной.

– С тобой…

Девочка набрала в грудь воздуха, но тут Мишук перестал стесняться и закосолапил к ней, по-прежнему улыбаясь. При нем ругаться не хотелось.

– Мишук, – спокойно сказала она, – Мишенька… я сегодня приду, подожди меня минутку, хорошо?

– А тебя кто сюда звал? – рявкнула Аля. Красная от злости, она развернулась к Мишуку: – Не видишь, старшие разговаривают? Пошел отсюда!

– Мишук!

Он стоял, растерянно хлопая глазами и уже не улыбаясь. Вдруг резко развернулся и кинулся к крыльцу.

– Мишук!

Девочка почти его догнала, но он успел вскочить в лифт. Дверца захлопнулась перед самым ее носом.

– Мишук, – бессильно проговорила девочка, – Мишук…

Аля стояла на прежнем месте, все такая же злая и красная.

– Что? И урод этот дороже меня?

– Ты…

«Если я ей сейчас врежу, – подумала девочка, – меня же драчуньей назовут».

– Это не он урод, – заговорила она, – это ты. Ты его в поликлинике видела? Это потому, что тебе там голову лечат! От уродства. Это ты уродка! А он просто говорит не со всеми.

– Неправда! – закричала Аля и разревелась.

– Ты! Это тебя мама к врачу для дураков водит. И сладкое поэтому не дает…

Она просто так это сказала, но, похоже, угадала. Аля совсем побагровела и вдруг швырнула в нее сумку. Целилась в голову, но промахнулась. Вообще не попала.

Сумка раскрылась, карандаши и ручки разлетелись по асфальту. Тетрадка плюхнулась в грязь – хорошо, она в обложке была.

– Ты и правда дурная, – сказала девочка. Развернулась и пошла в дом.

– Эй! – крикнула Аля. – Мы больше не дружим, да?

– Мы и так не дружили. Это не дружба.

– Тогда я могу все рассказать? А?

– Говори, – отозвалась девочка.

– Расскажу, – кивнула Аля, – и маме твоей, и в школе расскажу, как тебя с полицией искали!

Девочка тоже замахнулась сумкой, но глянула на тетрадку в грязи и передумала.

– Я честная! – сказала Аля. – Я все скажу.

4

Когда дверь закрылась, девочке стало легко-легко. Даже почти радостно.

Только радоваться было нечему. Мама будет недовольна. Папа тоже начнет – лгать стыдно, лгать близким еще стыднее… А то она не знает!

И Мишук. Мишук.

Но если с мамой и папой она ничего поделать не может – не извиняться ж перед Алечкой, – то с Мишуком можно поговорить прямо сейчас.

Дверь открыла тетя Настя.

– Привет! – сказала она. – Ты Мишука привела?

– Нет…

«Он что, не пришел?»

– Он у крылечка стоял. Сказал, тебя дождаться хочет. Я разрешила – в окно его видно, с крыльца он не уходил…

– Я видела, как он в подъезд заходит, – сказала девочка почти правду, – поэтому к вам пришла.

– Так где же он?..

Девочка осталась караулить возле двери, а тетя Настя пошла проверять этажи. Мишука не было нигде.

Вытащили из квартиры соседа-пенсионера. Еще раз проверили дом от подвала до чердака.

Через час дом гудел как улей. На улицу высыпали все, кто оказался дома. В поисках помочь они ничем не могли, зато наговорились всласть.

– А чего ждать, – гудела над ухом тетка из восьмой, – и так ребенок проблемный, а его без присмотра оставляют.

– Напридумывают тоже, – ворчал ее сосед, – сколько ему, шесть? Я в булочную в его годы сам ходил, с ключом на шее. Все так делали… развели снежинок, ничего сами не могут. Нянчатся с ними, лосями здоровыми…

– Ну вот вам не снежинка, – ехидно отозвалась тетка, – полицию вызывать надо. Еще что опека скажет – сейчас с этим строго.

Они принялись обсуждать все подряд: опеку здесь, опеку в Норвегии, президента. Девочке хотелось закричать: замолчите все! Или стукнуть. Швырнуть в них рюкзаком – и пусть тетрадка в лужу падает, не жалко.

Но тут ее кто-то дернул за рукав.

– Идем домой, – сказала мама.

– Мама, Мишук…

Мама молчала. И когда поднимались в лифте, слова не произнесла, и когда квартиру отпирала.

– Я Алю встретила, – сказала она уже в прихожей. – А я-то думала, тебе хоть после того случая верить можно.

И что ей было делать?

Она хотела объяснить, рассказать что-то… но это было невозможно.

Мама чудесная. Мама любит лес. Мама бы все поняла.

Взять бы ее за руку, отвести к той избушке. Рассказать про малыша, у которого никогда не было новогодней елки.

Но тайна была чужая, приходилось молчать.

А еще с папой объясняться придется. Тоже не сахар.

Но объяснений не было. Вечером зашла тетя Настя – совсем убитая. Мишук так и не нашелся. Зато нашли плюшевого медвежонка – возле запасного выхода.

То есть он в парадную вбежал, в лифте уехал… а потом спустился по лестнице и через другую дверь ушел.

– Почему ее не заперли? – не к месту спросила мама. И вздохнула, понимая, что вопрос нелепый.

– Только бы не в лес убежал, – качал головой папа, – замерзнет.

Родители Мишука вскинули головы.

На лес у них и была надежда. А замерзнуть мишке шуба не дает. В городе медвежонку придется куда хуже.

——

Родители продолжали говорить с соседями, уже не в квартире, а на площадке у лифта. А девочка уже знала, что должна сделать.

Она вышла на пожарный балкончик. Здесь можно было спуститься вниз никем не замеченной. Сюда даже окна квартир не выходили.

Было еще холодно, но ветер уже дышал весенним теплом и сыростью. Девочка не стала надевать зимнюю куртку, решила обойтись демисезонным тонким пуховичком. Ничего, не мерзла.

Ее, конечно, могли увидеть с другой стороны дома, но она надеялась, что родители не смотрят сейчас в окна. Девочка завернула за угол, постояла несколько секунд, собираясь с духом, а потом побежала во все лопатки в сторону черных – уже черных, а не заснеженных – деревьев.

Затея была глупая. И опасная, что уж тут говорить.

Но какой-то голос – чутье? волшебство? – подсказывал ей, что иначе нельзя.

Это из-за нее пропал Мишук – и это она должна его вернуть. Никто больше его не найдет.

Полиция будет искать просто ребенка. Хорошо, «особенного», как они говорят.

Родители будут искать испуганного, потерянного, но любящего сына. Который очень хочет, чтобы его нашли, и будет звать их особенным звериным зовом, они его за версту почуют.

И только она знает, кого ищет. Мальчика, которого предали.

«Я не виновата! – дернулось у нее что-то внутри. – Это не я».

И сама себе ответила – он же этого не знает. Поэтому и прячется и не хочет, чтобы его нашли. Хочет уйти из мира людей.

Поэтому найти его сможет только она. Может быть.

В лесу зима еще не совсем сдалась, снег кое-где оставался, было холоднее, чем возле дома. Еще и туман пополз – девочка всерьез испугалась, что сама потеряется.

Ну хоть телефон у нее заряжен был. Она проверила.

Идти туда, где указатели и дорожки для велосипедов, она и не собиралась – там полиция все прочешет, да и не пойдет Мишук туда.

Очень хотелось пойти прямо в медвежий дом. Было бы здорово застать его там, возле печки… хотя печку не растапливали, они же зимуют с котлом, так тепло и безопасно.

Ну пусть не у печки, пусть на кроватке сидит. Маленький и грустный. Но она придет, она его друг…

Очень хотелось, чтобы так оно и получилось. Но было ясно: тетя Настя с дядей Мишей там уже побывали. И сейчас они ищут его совсем в других уголках леса, диких и запущенных. И ходят они по лесу в медвежьих шкурах.

– Куда же мне идти? – сказала девочка вслух. – Где он?

– Эй! – крикнула она лесу.

Закашлялась, смутилась. Выглядело это очень глупо.

– Эй! – повторила она. – Ты… скажи, где Мишук?

Лес равнодушно шевелил голыми верхушками крон. Что ему до Мишука? Он тут рос, когда даже города не было, не то что этих существ у корней.

– Ты же живой, – бессильно проговорила девочка, – ты же не такой… не сквер какой-нибудь! Ты же их прячешь. У тебя же сказка по правде…

Она плакала, понимая, что все бесполезно. И надо идти домой, пока сама не замерзла и не заблудилась. Потому что сказок не бывает.

Это болезнь. Просто наука пока ей названия не придумала. А так… ну превращались же люди в медведей. В книжку того француза она даже заглядывала зимой. Не понравилось, хотя и про медведей.

– Ну скажи уж хоть что-нибудь! – просила она.

– Гу! – ответил лес.

Девочка подняла глаза. На ветке сидел филин. Которого здесь быть не могло – филины в лесу не водились. Она об этом специально узнавала, еще в начале зимы.

– И куда мне? – спросила девочка.

Филин повернул голову, сверкнул глазами и взлетел.

Она знала, куда он летит. В сторону той самой петляющей тропы, которая ее чуть не погубила. Девочка больше туда не совалась. Медведи тоже – она им рассказала, как от нее уберечься.

Что ж, если филин говорит, что надо туда, – значит, надо.

Но он вернулся. Вновь сорвался с места, но на сей раз полетел не к тропе.

– Ну и куда я идти-то должна? – разозлилась девочка.

Филин сделал круг над поляной и сел на ветку ели, росшей неподалеку.

– Да куда же…

Девочка замолчала, подошла к ели и тронула холодный шершавый ствол ладонью. «Надо было перчатки надеть, – вяло подумала она, – противосолонь… это как? В какую сторону?»

– Три раза противосолонь, – говорил дядя Миша и обходил ель… как ее обходят, когда заколдовываются? Кажется, все же против часовой стрелки.

Со стрелками получалось хотя бы понятнее.

Девочка обошла ель раз, два… на третий раз поскользнулась – да хоть одно приключение в этом лесу обойдется без синяков?! – но не полетела привычно носом в грязь, а упала на четвереньки.

На четыре лапы. Сильные, могучие и мохнатые.

– А-а-а!!! – заорал какой-то дядька, некстати вышедший на поляну.

Он таращил на девочку побелевшие от ужаса глаза. Стуча зубами, еле выговорил:

– Медве-едь… опять медведь!

– Что вы! – ответила девочка. – Я собака!

– А… – Мужик немного успокоился. – А почему говорящая?

– Гав! – сказала девочка и прошествовала мимо.

В другой день дразнить пьяницу было бы весело. Но сейчас ее занимало только одно. Чуткий нос уловил запах испуганного детеныша. Там, на петлистой тропке.

Она побежала.

– Это я, – сказала девочка, – я. Маша.

Медвежонок смотрел на нее совершенно звериным глазом, недовольно вякал и порыкивал.

– Я пришла за тобой.

Похоже, он не понимал. Или притворялся.

Ходить на четырех лапах в медвежьем облике было удобно, но она встала на две. И заговорила по-медвежьи.

– Мишук, – сказала она, – пойдем домой.

– Р-р-ры!

– Я так скучала.

Она подошла ближе, медвежонок взвизгнул.

– Это не я, – говорила девочка, – прости ее. Дурная.

– Р-р-ра!

– Ага, дурная. С ней дружить никто не хочет, поэтому она друзей… ну как в плен берет, понимаешь? Чтобы они только с ней дружили.

– Р-р-ра!

– Дура, да. Она разозлилась, что я хочу дружить с тобой, вот и наговорила гадостей. А ты не такой.

– Р-р-р!

– Ты лучший Р-р на свете, – сказала девочка, – и тебя любят. И мама, и папа, и я…

– Р-р!!

– И я. И мои мама с папой тоже.

– Р-р!

– И весь дом о тебе беспокоится. Ищут.

Теперь она стояла совсем близко. Он мог ее укусить, если бы захотел.

– Я мишку нашла, – сказала девочка, – я его тебе хотела на весну подарить. И на Рождество подарок оставила, и на Новый год.

Медвежонок больше не рычал, просто смотрел внимательно.

– Мне тебя порадовать хотелось.

– Р-р-ри…

– Я вас очень ждала.

– Р-ри…

– Особенно тебя ждала. Ты ведь замечательный.

– Р-р-ри… Мар-ри… Мар-р-рия!

Медвежонок тоже встал на задние лапы. Глаза у него стали совсем человеческими.

– Мар-рия, – прорычал он.

И повторил уже по-человечески:

– Мария… Маша, я хочу к маме!

…Без шкуры, в человеческом облике, стало холоднее, но так было нужно.

Мишук – уже не медвежонок, а человек – подошел к ней и вдруг обнял, прижался, уткнулся лицом в плечо.

– Не плачь, – сказала она, – все хорошо.

В кармане куртки заорал телефон. Похоже, он давно надрывался.

Интересно, а вещи из карманов куда деваются, когда перекидываешься? И сами карманы? И вся одежда?

– Я его нашла, – сказала девочка, не слушая, что ей выскажет мама. С тем, что влетит крепко, она смирилась.

Она устала и решила не сражаться сейчас с петляющей тропинкой, а оставаться на месте. Медведи их найдут.

И они пришли. Но еще прежде, чем к ним вышли две мохнатые туши, в кустах заметался свет фонарей и на тропинке появились двое. Люди.

– Ну вот и все, – шепнула девочка Мишуку. Она очень устала.

А он смотрел на людей с фонарями и улыбался.

– Тетя… Аня, – выговорил он, впервые обратившись к девочкиной маме, да и вообще к кому-то кроме нее и собственных родителей, – здрасьте!

И, переведя взгляд на папу, добавил:

– Здрасьте, дядя Слава!

Мир лежит в глубоком снегу

Если вам доведется очутиться в полуразваленной деревушке возле болота, в самом болоте, на опушке темного леса или на голом побережье, можете быть уверены: случится что-то неладное.

В лесу завоет оборотень. В помещичьем доме заведется вампир или запертая сумасшедшая жена. Обитатели деревни окажутся нелюдями или принесут незадачливого путника в жертву древним богам. Словом, жизнь тут нелегкая. Хотя, возможно, интересная.

Но ни холмы, ни леса, ни болота никогда не будут так унылы, как окраины большого города, застроенные бесконечно-одинаковыми домами.

Мама говорит: сейчас уже не то, что лет пятнадцать тому назад, а бабушка усмехается: вы бы сюда лет тридцать тому приехали. По их словам, было еще хуже, сейчас хотя бы ресторанов и сетевых кофеен везде хватает, а большие магазины в основном на окраинах и строят. В тех городах, где есть метро, оно протянуло в дальние районы свои щупальца и выставило на поверхность ларьки с цветами, газетные киоски и рекламные щиты, а там, где горожане так и не забрались под землю, цветы и газеты держатся близко к троллейбусным остановкам. Но стоит отойти от широкой улицы и углубиться во дворы, как окажешься на дне бетонного ущелья, и только стены будут пялиться на тебя разноцветными окнами.

Летом, когда зелено и долго не темнеет, еще ничего. Зимой Аня не выносит эти районы до отвращения. Особенно дворы. Поэтому и не сокращает дорогу, предпочитая сделать круг по нормально освещенным улицам.

Родители говорят – и правильно, так безопаснее. Наверное, они правы.

Аня сидела в дальнем уголке кафе: в одной руке – телефон, в другой – картонный стаканчик.

Бабушка, правда, тоже примется кормить, да и в рюкзаке мамины пирожки – намного вкуснее сухих коржиков, которые Аня берет к кофе. Но ей нравилось сидеть в кофейне. Ее иногда принимали за старшеклассницу, это льстило. Симпатичные мальчишки напротив кидали взгляды, но так и не заговорили, было немного досадно, а с другой стороны, и хорошо: не поняли, что она еще маленькая.

И тут над головой раздался голос:

– Вы не могли бы мне помочь?

Мужчина – молодой, но не мальчик, а может, уже и не студент – протягивал ей белый бумажный квадратик.

– Там адрес, – пояснил мужчина, – а бариста не знает, где эта улица.

Улица была как раз бабушкина, Аня объяснила, как туда идти, а потом еще и добавила:

– Через дворы будет короче, выходите – и сразу налево, через двор до конца, там увидите проход.

– Как бы не заблудиться, – улыбнулся незнакомец, – тут все дома как близнецы.

Аня вежливо улыбнулась и уставилась в экран. С чужаками она не разговаривала.

А он тем временем тоже заказал кофе и сел за соседний столик, но приставать все же не пытался. Аня поморщилась: запугивают черт-те чем, а человек, может, просто приезжий. Или в этом конце города бывает редко.

Незнакомец открыл книгу – обычную, бумажную. Казалось, он забыл про Аню, да и она перестала обращать на него внимание. Казалось. Через несколько минут она с удивлением поняла, что они перебрасываются короткими репликами. А еще через минуту Аня попросила посмотреть книгу – ее заинтересовала обложка.

– Встречи с таинственным, – усмехнулся незнакомец, – вам интересно?

Она, конечно, старалась выглядеть старше, но на «вы» к ней все равно обращались редко. Аня насторожилась, но ничего за этим не последовало: ни сальных взглядов, ни попыток дотронуться, поэтому она осмелела и даже немного полистала книгу, стараясь не испачкать страницы не вымытыми после печенья руками.

– Если хотите, можете взять себе, – предложил незнакомец.

Аня покачала головой:

– Неудобно.

– Я ее все равно подобрал. Знаете, домики такие в скверах…

– Да, библиотечки.

Аня окончательно уверилась в том, что незнакомец – приезжий. Наверное, поэтому с баристой не договорился: молодой бородач у кофемашины плохо говорил по-русски.

Ей уже совсем не было страшно или неловко – только досадно, что придется рано или поздно признаваться в своем малолетстве. Или не придется, потому что он сейчас допьет кофе, повяжет свой белый шарф и уйдет в темноту навсегда.

Так и случилось. Он ушел, а она все еще сидела, листая книгу, глотая кофе, и, лишь выпив полчашки, спохватилась, что не брала вторую порцию.

– Брат заплатил, – ответили за стойкой.

Аня опять встревожилась и на всякий случай взяла телефон в руку. Но на улице ее никто не ждал: редкие прохожие ничуть не напоминали белобрысого красавца в сером пальто.

Она сильно припозднилась и почти уже готова была пойти дворами, но осторожность взяла верх. В конце концов, не так уж много времени она сэкономит, минут десять от силы. Зато пойдет по широкой дороге, где окна не глазеют своими квадратами, а всего лишь подслеповато щурятся за снопами рыжего света длинноногих фонарей, а собаки чинно вышагивают на поводках, а не завывают дурным голосом – как та, во дворе, через который ей пришлось бы идти.

Чуть дальше, за стеной панельных ужасов, прямо в жилые кварталы врезается лес. Дома тут не лучше, но они тонут в деревьях и выглядят не так скучно. Бабушкина пятиэтажка – на самом краю леса. Жильцы первого этажа давно проделали выходы наружу прямо из квартир, разбили палисадники и даже маленькие огороды и всячески старались приблизиться к земле, сохранив ванны и теплые туалеты. Из окон виден лес и домики, словно сбежавшие из дачных поселков. Иногда в них горит свет – то ли бродяги зажигают, то ли привидения.

Аня охотно поглядела бы на привидение, но сегодня домики темны и почти не видны на фоне деревьев. Бродяг, по словам бабушки, недавно разогнали. Похоже, это они свет зажигали.

Она свернула за угол, приготовилась звонить, но вовремя отдернула руку.

——

«На окне стоял цветок – сигнал тревоги. Штирлиц все понял».

Глухие бордовые шторы, похожие на театральный занавес, почти прильнули к стеклу, и зажатый между ними и оконным переплетом гибискус вскинул две длинные ветки, словно пытаясь привлечь внимание прохожих и позвать на помощь.

На самом деле сигналом был не цветок, а шторы. Если они задернуты, заходить нельзя. Звонить тоже. Нужно ждать, пока бабушка отдернет тяжелый плюш и доверит защиту дома от любопытных взглядов непрозрачным, но легким занавескам.

Шторы она задергивала и днем, когда в комнату не должно было проникнуть ни луча дневного света. Потом стелила на стол темную скатерть, зажигала свечи и только тогда вынимала из серванта потертую деревянную шкатулку с картами. Таро бабушка не признавала и пользовалась обычной колодой на тридцать шесть листов.

– Обычные карты, – пожала она плечами, когда внучка вздумала выспрашивать: не волшебные ли? – В «Союзпечати» куплены, твоей мамы тогда еще в проекте не было.

Когда приходили люди, в хорошую погоду бабушка отправляла внучку на качели в соседний двор. В плохую включала кино и заставляла смотреть его непременно в наушниках. Выходить из комнаты и как-то давать о себе знать категорически запрещалось.

Из комнаты Аня не выходила, вела себя тише воды ниже травы. Высидев минут пять, она снимала наушники, на цыпочках подходила к щелястой двери и смотрела, затаив дыхание, как бабушка колдует.

Нарочито медля, бабушка протягивала колоду и очень сухо и тихо требовала снять карты: левой рукой, от сердца, к себе. Раскладывала, приговаривая: «что было», «что будет», «чем все кончится», «чем сердце успокоится». Гостьи – слова «клиентки» бабушка не переносила, «это у красавиц на углу клиенты!» – внимали, кивали, уходили с измененными лицами, словно прикоснувшись к невероятной тайне.

Потом они приходили еще и подруг присылали. Потому что бабушкино гадание всегда сбывалось.

Иногда она выдавала им с собой мешочки с сухими травами и долго рассказывала, как правильно заваривать, как очищать воду, заряжать ее лунным светом, что при этом шептать. Дамы внимали и верили, что травы бабушка собирает на заре в определенный день луны. На самом деле бабушка покупала их в ближайшей аптеке.

А как-то она затеяла амулеты из ниток плести – Аня потом в городе встречала женщин в бабушкиных браслетах. Выглядели они хорошо, магия действовала.

Закончив сеанс и выпроводив очередную жертву, бабушка прятала в шкаф черную кружевную шаль, распускала волосы и закуривала. Летом на крыльце, а зимой прямо в комнате. С сигаретой и в джинсах она становилась моложе. Бабушка пересчитывала деньги, что-то бормотала под нос. В тот миг, когда она прятала купюры, надо было метнуться и быстро нацепить наушники. На экран бабушка, к счастью, все равно не смотрела и не удивлялась, почему первые пять минут мультфильма тянутся целый час.

А ведь бабушку спрашивали, свободна ли она сегодня вечером.

– В любое время приходи! – сказала она. – Можешь заночевать, завтра же не в школу? Бывало, конечно, что гости приходили внезапно: «Анна, милая, очень надо… я так больше не могу!» Бабушка вздыхала и не отказывала.

Но она всегда хоть эсэмэску посылала с предупреждением. Или звонила: погуляй где-нибудь минут сорок. А сегодня промолчала. Стой теперь как дура с рюкзаком под дверью. Знала бы – осталась в кафе еще на полчаса. Там тепло и интернет – а еще и книжка.

Мама ругаться будет: тратишь деньги на макулатуру! Но это же подарок. Впрочем, маме можно книгу и не показывать, оставить у бабушки. Та тоже посмеивалась, но на полки подобные книги ставила.

– Работа у меня такая, – разводила она руками, когда дочь и зять закатывали глаза: «Ну это ж чушь!» – На пенсию только ноги протянуть, а полы мыть я с детства ненавижу. Вопросы есть?

И она шикарно, словно кинозвезда прошлого, затягивалась тоненькой сигаретой, а мама только бормотала беспомощно: «Хоть не кури при ребенке!»

Аня подумала – не вернуться ли в кофейню? Или сразу на остановку и домой – она даже расписание глянула в телефоне: если все же идти через двор, можно успеть на ближайший троллейбус.

Аня с досадой посмотрела на окно. Гибискус развел ветками – а я что могу сделать?

«К черту, – подумала Аня, – домой пойду!»

Ни на что не надеясь, просто чтоб выплеснуть эмоции, она пнула дверь и дернула дверную ручку. Та неожиданно поддалась.

Бабушка забыла запереть дверь? Или что-то случилось? «Неотложку ждет!» – догадалась Аня. Мысли в голове бились одна другой страшнее. Не разуваясь, даже не включив в прихожей свет, она рванула в гостиную:

– Бабушка! Ты где?

Она была в гостиной – бледная, очень прямая, бабушка стояла спиной к серванту и держала в руках, кажется, ту самую шкатулку с картами. Увидев внучку, она побледнела еще больше.

– Уходи! – приказала она одними губами. – Вали отсюда! – прошептала бабушка чуть громче, когда внучка недоумевающе подняла брови и собиралась что-то спросить. – Немедленно!

Третий раз повторять не пришлось, Аня ретировалась в прихожую, радуясь тому, что не заперла дверь и сможет сейчас, выскочив наружу, вызвать полицию. Что происходит, она не поняла, но это уже не было важным. «Скажу – грабят, а там они сами разберутся!» – решила она.

Но выйти не удалось. В дверном проеме, прямо на пороге, скалилась здоровенная серая собака с белой отметиной на шее.

– Вон пошла! – хотела заорать Аня, но голос ее подвел, получился какой-то невнятный писк. В левой руке она до сих пор сжимала телефон, а правой нашаривала что-нибудь тяжелое… ну должно ж что-то быть? Палка лыжная – бабушка любит на лыжах кататься.

– Вон! – повторила Аня уже совсем беспомощно.

Собака в ответ только негромко рыкнула.

– Георгий! – крикнула бабушка. – Это наше с тобой дело! Отпусти ее.

– Наше, – ответил Георгий, – и я дал ей шанс.

Белобрысый незнакомец – уже без серого пальто, но все еще в белом шарфе – лениво поднялся с пола, захлопнул дверь, повернул ключ в замке и спрятал его в карман.

– То ли кофе был паршивый, – продолжал Георгий, – то ли твоя внучка не любит читать.

«На краю поля стоял огромный волк, чуть ли не с теленка размером, – вспомнила Аня, – алый язык чудища был вывален из пасти, темные глаза горели недобрым огнем».

«Книга оборотня» – так назывался подарок. Георгий был честен настолько, насколько мог. А она, дура, обрадовалась – мистика, таинственные истории.

«Глупость какая… – устало и скучно подумала Аня. – У меня даже шапка не красная…»

– Думаю, нам лучше переместиться в гостиную, – мягко сказал Георгий, – позволишь?

Ловко, словно заправский ухажер, он помог Ане снять куртку. Перешел на «ты», но все равно был вежлив и спокоен. Глаза у него были обыкновенные, светло-карие, язык он даже в обличье волка из пасти не вываливал, а в человеческом виде нисколько не походил на чудовище.

– У тебя в сумке еда, – обратился Георгий к девочке, – давай уж чайник поставим.

Аня переглянулась с бабушкой, та беспомощно кивнула и покорно отправилась на кухню. Аня дернулась было за ней, но Георгий ее удержал.

– Посиди здесь, со мной, – попросил он, – бабушка отлично справится одна.

Они послушались – не только Аня, но и бабушка, в свое время не боявшаяся ни начальства, ни гэбистов.

Дверь заперта. На окнах решетки. Телефон Георгий забрал. Бабушкин телефон валялся возле стены, разломанный в хлам. Стационарного телефона здесь давно не было.

Как там писал этот священник? «Ведь смертные даже вдвоем ни за что не смогут противостоять этакому монстру!»

Они и не пытались.

——

Самое странное, что они действительно уселись пить чай.

– Пирожки вкусные, – похвалил Георгий. Он уплетал уже третий пирожок. – Божечки, с повидлом! Даже не с мясом.

Аня тоже принялась жевать пирожок, больше от волнения, чем от голода: коржики из кафе еще не переварились. Бабушка чай налила, но не притронулась ни к чашке, ни к пирожкам.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросила она наконец.

Георгий допил чай, отставил чашку и уставился бабушке в глаза, держа паузу. Молчала и бабушка. Аня переводила взгляд то на него, то на нее и прикидывала, сумеет ли она выхватить из кармана Георгия телефон.

А бабушка с незваным гостем все играли в гляделки. К некоторому удовлетворению Ани, проиграл волк.

– А что бы на моем месте сделала ты?

– Я на своем месте, а ты на своем. – Бабушка протянула руку, Георгий насторожился, но она всего лишь вытащила из серванта пачку сигарет и зажигалку. – Я бы не попала в такой переплет.

– Погадай мне, – неожиданно попросил Георгий.

Бабушка вздрогнула.

– Ты… пришел за этим?

– Погадай, – повторил волк.

Бабушка недоуменно пожала плечами, но шкатулку с картами на стол поставила.

Она хорошо владела собой. Руки ее выдали – открыть шкатулку бабушка смогла только с третьего раза. Аня уже почти расслабилась, но сейчас страх снова напомнил о себе.

Говорят, душа уходит в пятки. У Ани она валилась в желудок, стискивала его ледяными клещами и поднимала наверх противный трусливый осадок. Если даже бабушка боится – дело действительно серьезное.

– Не надо, – обернулся Георгий, – я все равно быстрее.

– Я просто пью чай, – буркнула Аня и опустила глаза.

Она опять прикинула, успеет ли схватить телефон. Судя по всему, пустая это была затея.

– Сними колоду, – глухо сказала бабушка.

Карты, привыкшие к темному бархату, нехотя ложились на клеенку. Без свечей, аромата пряного масла и полумрака им словно было неловко прилюдно врать. Впрочем, во вранье бабушку никто вроде бы не обвинял.

– Для Георгия, – шептала бабушка, – для сердца его, для дома, что было, – проговорила она через силу, – и что будет…

– Чем сердце успокоится и чем дело закончится, – кивнул Георгий, – я правильно помню?

– Ты мешаешь гадать, – в голосе бабушки прозвучало привычное железо, – гадай сам.

– И погадаю. Вот, – обратился Георгий к Ане, – это для меня. Приятные хлопоты, если не ошибаюсь? Мне и правда приятно, пирожки к тому же. Для сердца. Тут у нас похуже – туз пик. Знаешь, что это?

– Неприятность…

– Большая неприятность, – согласился волк, – удар. Ударить ты меня, кажется, и сейчас не против. Но это сделали до тебя. Дальше что там было?

– Для дома, – ответила бабушка, – долгая дорога…

– Похоже на правду. Дорога была долгой.

Аня понимала, что на глазах у нее творится какая-то жестокая взрослая игра, в которую бабушка всеми силами старается ее не втянуть. Но Георгий игрой наслаждался, его глаза стали по-волчьи желтыми, а улыбка – пока еще человечья – вот-вот могла обернуться звериным оскалом. «Как я его за собаку-то приняла?» – в очередной раз подумала Аня.

– Ну что ж, идем дальше, – Георгий заметно повеселел, – теперь у нас самое интересное. Что было. А было у нас, – протянул он карту Ане, – вот что. Счастливая любовь. Верно?

– Георгий, – начала было бабушка, но волк сделал предостерегающий жест:

– Тихо-тихо-тихо! Тут моя судьба решается, а гадалка вдруг о своем… Дальше будет еще интереснее. Что будет.

Они снова застыли, сверля друг друга взглядом. На сей раз не выдержала бабушка, протянула руку, чтоб открыть карту, но волк неожиданно передумал и смешал карты.

– Это знать необязательно, верно? Тем более что всей правды даже твои карты не скажут. Что ты мне нагадала тогда?

– Георгий…

– Сердечная привязанность. Перемены. Ира смеялась: ну видишь, говорила, точно свадьба будет.

– Послушай…

– Черт, вот письмо Онегина Татьяне не помню со школы, – всплеснул Георгий руками, – а эту чушь – хоть экзамен держи. «На чем сердце успокоится» – помнишь?

– Я не знала…

– Конечно, не знаешь, – грустно ответил волк, – не помнишь, ты ж таких дураков каждый день пачками принимаешь. Или нет, ты говорила – не больше трех в день? Ну все равно, за пятнадцать лет немало наберется.

– Суд, – сказала бабушка, – я все помню. Суд.

– Да. Суд.

Георгий повернулся к Ане.

– Ну, мы о разном говорили. Я-то думал о доме покойной тетушки, который по суду делили. А вот она, – указал он на бабушку, – немного о другом.

– Я не знала, что так выйдет! – заорала бабушка. – Не знала…

– Но твое гадание всегда сбывается, правда ведь?

Бабушка закурила новую сигарету.

– Конечно, нет, – спокойно отозвалась она, – я плету что в голову взбредет. Божечки, Анька в шесть лет это понимала! Детей в садике пугала: моя бабушка – ведьма, а сама хихикала. Помнишь? – повернулась она к внучке.

Аня не помнила, но на всякий случай подтвердила.

– Я – не ведьма, Георгий, – вздохнула бабушка, – я шарлатанка. Жулик. Можешь сдать меня полиции. Или налоговой – я, разумеется, ни черта с того, что мне тащат несчастные тетки, государству не отстегиваю. Да любая гадалка повесится, если узнает, что ее рабочими картами в подкидного играют… А вы играли – помнишь?

– Той самой колодой? – усомнился Георгий.

– Той. Я ее не меняю – она засаленная, ста-арая. Такой доверия больше. Ты б еще в приворотное зелье поверил, ей-богу… Рецептик дать? В общем, ты можешь верить во что угодно, – сказала она, выпустив еще несколько клубов дыма, – но чудес не бывает. Никакой судьбы я не предсказываю и тем более не творю.

Георгий молчал. Он уже отвел взгляд, и бабушка, похоже, почувствовала себя увереннее.

– Я уже говорила – это наше с тобой дело, – продолжала она, – но тут и дел никаких нет… Посмотри на себя: ты сваливаешься на голову через пятнадцать лет, где был – никто не знает. Ни жилья, ни работы, ни семьи. Ты хочешь и у нее это отнять?

Волк промолчал, и бабушка совсем приободрилась.

– Или у Ани? – заговорила она совсем строго. – Она-то чем виновата? Чего ты от нее-то хочешь? Ее тогда и в проекте не было.

Ответа опять не последовало. Георгий сидел опустив голову, длинные белые пряди почти закрыли лицо. Казалось, бабушка его сумела если не убедить, то хотя бы заболтать: в этом она была мастерица.

– Езжай домой, Георгий, – почти ласково сказала бабушка, – поздно уже.

Она еще не успела договорить, а внучка уже готова была вопить во весь голос: прекрати! Аня еще даже не увидела, что плечи у Георгия подрагивают, но поняла, что бабушка пережимает. Может, и не в этом было дело – просто волк не верил ей ни на грош.

Но он уже хохотал в голос, откидывая от лица белые волосы и сверкая совсем уже желтыми глазами.

– Я тобой даже восхищаюсь! – воскликнул он. – Это надо же… еще чуть – и я бы начал просить прощения и сдался б в зоопарк. Ты себя недооцениваешь – ты не шарлатанка, ты виртуоз! Я почти почувствовал себя виноватым.

– Я вовсе не собиралась выставить тебя виноватым, – попыталась вернуть позиции бабушка.

Волк замахал руками:

– Вот не надо, это уже лишнее. Не так красиво. Если б тебе удалось убедить внучку в том, что виноват во всем я, было бы эффектнее. Ну да ладно, простим тебе этот провал. Все равно это было прекрасно.

Георгий наклонился к уху Ани так близко, словно собирался поведать ей страшную тайну, но приглушать голос не стал.

– И особенно здорово это слушать, – проорал он, – от того, кто превратил меня в волколака! Честное слово, твоя бабушка прекрасна.

——

Темнота страшна только первое время, потом оказывается, что мир полон запахов и звуков. Сначала не хватало цвета, но он быстро привык, как привыкли в свое время люди, живущие в мире десятков тысяч красок, к черно-белому кино. В какой-то миг он удивился: какое кино? Что это? В новом мире не было места лицедейству и вымышленным историям. Звериная природа нахлынула, подобно девятому валу на море, и смыла все тревоги и человеческие прихоти. Хотелось простого: бежать, хватать, грызть. Радоваться теплу, пряному запаху трав, куску теплого мяса.

Схлынуло это тоже в один миг.

Человек, заключенный в четырехлапую оболочку, орал от боли, метался, валился в изнеможении на траву и камни. И моталась, ревела и валялась его звериная оболочка.

«Бешеный!» – закричала незнакомая женщина. Коренастый дядька в вытянутой майке схватился за лопату – женщина успела добежать до сарая и схватить вилы. Волк не хотел с ними драться, он прекратил валяться, встал на четыре лапы и глухо зарычал. Люди застыли в нерешительности, это их и спасло: от обычного волка они могли б и отбиться, но волколак – другое дело.

– Огромный какой… – пробормотала женщина.

Мужчина молчал. Волколак постоял еще чуть-чуть и затрусил наконец к лесу, успев услышать: «Да нет, не бешеный… просто весна в голову ударила».

Он и других вспоминал – и надеялся от всей человечьей души, что никого не убил. А еще старался загнать как можно дальше мысль о том, что волку, похоже, убивать хочется меньше, чем человеку.

Против туристов или фермеров человек ничего не имел. Волк тоже – если не стояли на пути. Но ненависть – чистая, как спирт, – вспыхивала в одночасье, стоило вспомнить черноволосую и черноглазую женщину, худую, с изящными пальцами, сжимающими сигарету или перебирающими карты.

Когда-то он ее любил. Жили дверь в дверь, ходили в гости, таскали друг другу пироги по праздникам. В Новый год пировали на две квартиры.

– Ну, что тут у нас, – лениво бормочет Анна, раскладывая карты на шерстяном в розанах платке, – так… кажется, перемены к лучшему. Сердечная привязанность, ну еще бы… Счастье в любви и семье! – громко говорит она дочери. – Ты же это хотела услышать?

Иринка фыркает и толкает его ногой под столом.

– А теперь бубновому королю погадай, – чуть не взвизгивает она со смеху.

Георгий отмахивается – да ну.

– Делать нечего? – поддерживает его Анна, но все-таки мешает колоду. – Давай, снимай… левой рукой, от сердца. К себе…

На «чем дело кончится» выпадает десятка пик.

– Суд! – говорит Анна. – Что натворил, признавайся?

– За что, начальник? – закатывает глаза Георгий. – Невиновный я!

Иринка хохочет в голос, потом вдруг подскакивает: ты ж из-за дома судиться будешь! Вот видишь, у мамы все сбывается.

– Мы суд выиграем! – обещает Иринка. – У меня помнишь что? Счастье в любви и в семье. Вот и будем счастливы в своем доме!

– Быстрая какая, – усмехается Анна.

Она собирает карты, укладывает их в потертую деревянную шкатулку и на секунду встречается с ним взглядом.

Он чуть не отшатывается – такая чернота плещется в этих глазах. Мир становится холодным и бесцветным. Иринка, чуя неладное, перестает смеяться и осторожно касается кончиками пальцев его локтя.

– Все хорошо? – хмурится она.

– Да… – рассеянно отвечает Георгий.

Но мир уже прежний, карты убраны, и Анна – тоже прежняя, язвительная, но незлая – приглашает их к столу, пить чай с вареньем.

Воспоминания блекли и расплывались, но позволяли как-то удержаться. Даже когда они совсем истончились, превратившись в ветхую ткань, что рассыпается в клочья при любом прикосновении, одного имени «Ирина» хватало, чтоб знать, кто он есть, и не уйти навсегда в мир ночных звуков и запахов.

А потом он вернулся.

——

– Пятнадцать лет, – говорил Георгий, – псу под хвост… Или волку – каламбур получается.

«Это бред!» – думала Аня, но бабушка, сильно постаревшая, сидела напротив, бессильно уронив руки, и не говорила ни слова против.

Бред бредом, а волка-то она своими глазами видела.

– И как она это сделала? – нарушила молчание Аня.

– Пояс, – ответил Георгий, – у меня плащ был хороший, я пояс потерял. Она предложила сшить такой же. Ну вот и подпоясался.

– Я действительно не хотела… не думала, что это так получится, – прошептала Анна. – Пятнадцать лет. Я ж думала, тебя нет уже.

– Как видишь. Выжил.

– Волка тогда убили не в сезон. Говорили, у него белая отметина была. Я не знала…

– Не повезло тебе, – усмехнулся Георгий. – Ты куда собралась? – повернулся он к Ане.

– К серванту. Хочу взять кое-что. Можно? Там нет оружия.

– Оружия, – усмехнулся Георгий, – ну давай, возьми.

– Что тебе нужно? – вяло осведомилась бабушка.

Аня молча вытащила с верхней полки альбом с фотографиями.

…Он был здесь. Они вместе с мамой – Иринкой, так ее называл Георгий, – позировали на фоне фонтанов, лопали мороженое, прыгали по поваленному дереву. Возились – совсем крохи! – в песочнице, шли в школу, в театр, в кино. Чинно позировали на выпускном – она в нарядном взрослом платье, он в костюме и при галстуке: смешной, не галстук к нему привязан, а он – к галстуку.

– У мамы такая фотография есть, – ткнула пальцем Аня, – и такая тоже.

– Я больше удивлен, что она, – кивнул Георгий в сторону бабушки, – это сохранила.

Бабушка уже пришла немного в себя и снова потянулась за сигаретами.

– Что ты понимаешь? – буркнула она.

– Почему? Как раз понимаю. Дочь спросит – мама, а где Жоркины фотки? Почему его нет? Сказать «потому что я его убила» как-то неловко.

– Я не убивала!

Сигарета наконец раскурилась, и бабушка вновь почувствовала себя в своей тарелке.

– Так что ты намерен делать? – спросила она уже прежним железным голосом. – Если то, что я думаю, то у меня две просьбы: дай докурить и выставь Аньку вон.

– Перегрызть тебе горло, ты об этом? – задумчиво протянул Георгий.

Бабушка пожала плечами.

– Ну я не знаю, как это у вас принято. Может, и горло.

Ане хотелось кричать – не звать на помощь, а орать в лицо каждому из них: вы что, сдурели? Еще больше хотелось проснуться.

Так же не бывает – чтоб волк, чтоб бабушка-ведьма. Всю жизнь они над бабушкиным колдовством посмеивались – папа смеялся, а мама иногда злилась и просила ее заняться чем-то приличным.

– Еще чего! – фыркала бабушка. – Магия меня в девяностые вытащила.

– Но сейчас уже не девяностые, – возражала мама, – другой век на дворе… тысячелетие другое!

Бабушка кивала и просила подарить ей на день рождения хороший хрустальный шар.

Папа был старше Иринки. Уже и в те давние годы имел хороший дом, бизнес, налаженную жизнь. Деньги какие-никакие.

Но это неважно – он просто был лучше любого белобрысого друга детства. Просто потому что у нее действительно классный папа.

Не сшей бабушка тот чертов пояс, она, Аня, вообще бы на свет не появилась. Спасибо сказать надо.

Но почему-то на бабушку даже смотреть не хотелось, не то что говорить.

– А потом тебя найдут разорванную, – спросил Георгий, – в залитой кровью квартире? Ну, Иринку потащат в морг, тебя разглядывать. Аня… или своими глазами все увидит, или будет сейчас по соседям метаться, стучать в окна и кричать «помогите». Слушай, а мне нравится!

«Он шутит, – поняла Аня, – глупо и несмешно острит».

Георгий не хотел убивать бабушку, и та это поняла. Сейчас она совсем стала прежней – выпрямилась, холодно усмехнулась, затянулась невесть какой по счету сигаретой. Казалось, победа за ней. Но она недооценила противника: Георгий припас другой сюрприз.

– Тот дед, – все так же задумчиво продолжал он, – который меня кнутом огрел – ну, знаешь, нас именно так и расколдовывают, – научил одной полезной штуке.

«Я ошиблась! – подумала Аня. – Он ее все же убьет». Бабушка тоже перепугалась не на шутку, от ее самоуверенности не осталось и следа. Она нелепо вскинула руки, вытаращила глаза и очень по-киношному сказала «о нет!» в тот самый миг, когда Георгий швырнул шарф в ее сторону, а внучка отчаянно бросилась на него, прекрасно понимая, как глупо она выглядит и насколько бестолкова ее атака.

Доставая альбом, Аня прихватила еще кое-что. Воспользовавшись тем, что волк с бабушкой продолжают играть в гляделки, она быстро сунула в рукав серебряный кинжальчик для разрезания страниц, купленный бабушкой где-то на барахолке «для антуража».

Аня понятия не имела, подействует ли на оборотня серебро. Да что уж там – еще несколько часов назад она понятия не имела даже о том, что оборотни существуют где-то кроме кино и книг о Гарри Поттере.

Но в книжках оно работало, почему б не попробовать.

Похоже, серебро подействовало. Серьезно ранить волка ей не удалось, но Георгий болезненно дернулся и вскрикнул. Шарф метнулся в сторону и опустился на голову Ани как раз в тот момент, когда Георгий произносил слова, пугавшие бабушку до дрожи:

– Как я бегал, так и ты побегай!

…Было странно стоять на задних лапах, но на все четыре она опустилась неловко, свернув табуретку со стопкой журналов. Падая, табуретка больно стукнула по лапе, и Аня обиженно заскулила.

Мир обрушился на нее невероятным обилием запахов. Старая двуногая пахла табаком, духами и страхом. От второго двуногого исходил невероятный букет – вроде пахло и человеком, и в то же время сородичем, молодым и сильным самцом, ночными тропами, лунным светом. Болью тоже пахло, но боль была сильная, яростная – не та, что у старухи. Нестерпимо пахнуло серебром: сородича кто-то ранил.

Других двуногих в доме не было. Значит – она.

Оскалясь до десен, Аня рванула вперед, к обидчице, движимая только одним чувством – отомстить, сделать еще больнее, разорвать, изничтожить эту жалкую трусливую жизнь. И рвануть прочь, вынести двери и окна, открыть дом свежим ветрам и морозам. Бежать, бежать прочь, по снегу, по сугробам и тропам, под луной. Рядом с ним.

Женщина закричала дико и страшно, Аня уже чувствовала близость ее кожи, слышала, как пульсирует кровь в артерии, уже готовилась вонзить клыки, но в последнюю секунду какая-то сила дернула ее прочь.

«Остановись! – сказала в ее голове Аня-человек. – Не смей!»

Волчица все еще скалилась, огрызаясь на двуногую, зачем-то влезшую в ее великолепную шкуру. Она вновь оскалила клыки, но человеческое существо никуда не собиралось уходить.

«Не смей!» – повторило оно.

Аня продолжала рычать, но вперед уже не рвалась. Та, испуганная, не стоила защиты, но девчонка внутри Ани яростно сцепилась с волчицей, не позволяя ей двинуться вперед.

Волчица стояла, рыча все тише. Шерсть медленно опускалась, клыки уже не были обнажены. А когда она почти успокоилась, по спине сильно хлестнуло, голова закружилась, на секунду стало темно, как в пещере, потом Аня открыла глаза – мир снова стал цветным и плоским.

– Ну что ты, волчонок!

Георгий помог ей сесть и налил чаю. Аня одним махом осушила первую чашку и протянула ее за добавкой.

– Ну, извини, малыш. Ты в порядке? Понимаешь, о чем я говорю?

Аня затрясла головой:

– Понимаю… еще налей… Бабушка, – разлепила Аня губы, – она…

– Ты не успела, – уверил ее Георгий, – все хорошо.

Он бросил на бабушку взгляд и вдруг сунул в руки Ане телефон:

– Звони в неотложку!

Бабушка сидела держась за грудь и тяжело дышала. На ее лбу выступили крупные капли пота.

– Нитроглицерин, – попросила она, – там… Серая шкатулка с розами.

Она сунула в рот таблетки, жадно ухватила стакан с водой, расплескав половину, и закашлялась.

– Спокойно, – скомандовал Георгий, – давай в кресло, там удобнее.

На его руке Аня заметила красный след в форме серебряного лезвия.

– Прости, бабушка, – шептала Аня, – пожалуйста, прости…

Бабушка слабо улыбнулась и махнула рукой.

– Не дождетесь, – проговорила она, когда приступ кашля прекратился, – я еще здесь.

Она не умерла. Неотложка приехала быстро.

Больше об этом не говорили – мама так и не узнала, кем был тот молодой человек, которого застали врачи.

– Знаешь его? – спросила она.

– Нет, бабушка ему гадала.

– Надо же, – покачала мама головой, – я думала, только старые вешалки дурью маются.

– Он так, для лулзов, – неловко заступилась Аня и постаралась перевести разговор на другую тему.

Про то, каково быть волчицей, она не говорила никому.

Никому не рассказывала и про то, как Георгий не стал дожидаться ее родителей, ехавших забрать дочь из пустой квартиры, и уходил прочь по окраинной улице – к лесу. И как она смотрела ему вслед, прильнув к стеклу, от всей души надеясь, что он обернется. А он все шел и шел, туда, где громоздились деревья и кончался желтый свет фонарей. И где человечий след сменится звериным.

Ночь, луна, звезды и снег.