автордың кітабынан сөз тіркестері «Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона
Лирический текст Аронзона предстает пространством, пустым от знакомой нам физической реальности и ее законов (в том числе языковых) и вместе с тем предельно насыщенным, плотным, обладающим ощутимой фактурой
задача исследователя — попробовать понять, по каким законам этот мир начинает существовать в поэтическом произведении
Ведь рай может быть увиден только тем, кто умер и чье зрение лишилось привязанности к физическому миру, однако сообщить об этом видении может лишь живой человек.
этой способности окружать большее признается героиня драматического стихотворения «Беседа» (1967, № 75): «Где я сама к себе нежна, / лежу всему вокруг жена» (Т. 1. С. 139), — она выступает создательницей пространства внутри себя. Другое стихотворение начато парадоксальным восклицанием: «Как летом хорошо — кругом весна!..» (1966, № 44) — задающим пространственный (и как будто временной) образ очерченности сферы сферой (наподобие уже приводившейся строки «в поле полем я дышу» как примера дистинкции). Приблизительно то же находим в стихотворении «Была за окнами весна…» (1967, № 62): «Окруженный чьим-то чувством…» Таким образом, «окруженность», обрамленность [207] персонажа чем-либо, помещенность его в ту или иную сферу является указанием на то, что действие совершается в условиях, предполагающих свободу участников от «физических законов». Наряду с этим «кружением-окружением» возникает мотив объятий — действия неосуществимого, так как для автоперсонажа обнять героиню, то есть заключить ее в себя, не представляется возможным («Неушто кто-то смеет вас обнять…», 1969, № 120).
В сонете «Лебедь» сам стихотворный размер как будто совершает кружение: первый катрен выполнен ямбом, с пятой по тринадцатую строку (второй катрен, первый терцет и две строки второго терцета) идет хорей, и в последней строке возвращается ямб. Так «инструментовка», по выражению Тынянова о Хлебникове, становится «орудием изменения смысла» [Тынянов 1993а: 235]. Двойной, запараллеленный, ритмический сбой сглаживается и объединяется такой полиморфностью, неприемлемой для классического канона сонета, как и отсутствие единой рифмовки в катренах; но изменяется смысл, поэтическая семантика [208]. В качестве интерпретации этого версификационного смещения можно предложить позу персонажа относительно «округи» «лицом и спиной»: так герой ощущает себя относительно «девы» — «сидящей на холме Данаи» (образ из «Стихотворения, написанного в ожидании пробуждения», 1968, № 94; с еще более явной эротической коннотацией эта мифологическая героиня осмысляется в тексте «Вторая, третия печаль…», 1968, № 99: «Внутри тебя, моя Даная, / как весело горит свеча!»). Из дальнейшего изложения должно быть понятно, что Аронзон выстраивает своего рода квазипространственные параллели этого мира и того, как стояния его персонажа одновременно лицом и спиной к чему-то. Мир этот предстает ему отражением мира того и почти наоборот — так же как автоперсонаж за спиной угадывает то же, что перед глазами. Совершаемый глазами, пусть и мысленно, круг очерчивает путь (как «путь слетевшего листа», 1970, № 148) возвращения. «Всему вокруг двойник» (№ 122, 8), сам автоперсонаж помещается внутри, но и, отражая все, оказывается вовне.
Более или менее очевидно, что лексема «дева» не равна буквальному значению, означает нечто иное, связанное с употребленным образом расширительно-ассоциативно. Степанов справедливо указывает на размывание «пространственных очертаний» в слове-образе — на преодоление телесности в слове, эту телесность назы
строка начинается с «сильного» производного предлога «вокруг», который задает круговое пространственное расположение, облекающее собой объект (предмет). Лирический субъект (он же объект и предмет) находится в окружении чего-то большего: это характерное для автоперсонажа Аронзона состояние, схожее, как уже отмечалось, с пренатальным положением (ср.: «…живу, как в матери дитя», 1967, № 80). Мир оказывается в той или иной мере замкнут вокруг субъект-объекта, сам субъект-объект помещен внутрь мира, парадоксально обозначенного законченной формой — образом девы. Эмпатически эту строку можно передать так: «Я пребывал внутри сидящей девы», что, кажется, лишь подчеркнуло бы откровенно эротический контекст. Как предлог «вокруг», так и синонимичные ему внутри, между, среди создают особую пространственную (и смысловую) ситуацию: лирическое «я» обступаемо сферой, в полости которой исходящие от «я» движения в проекции устремлены сквозь, через что-то (недаром одно из стихотворений, пусть и раннее, начинается строкой «Как предлоги СКВОЗЬ и ЧЕРЕЗ…», № 224) или во что-то, в глубь чего-то. Эти интенции имеют в первую очередь зрительную траекторию, а само зрение подразумевает чувственное (вос)приятие субъекта-объекта, превращаясь в умозрение, угадывающее отражения, отбрасываемые сложной системой «естественных» зеркал. Смысловая двойственность, в том числе сознательная двусмысленность, порожденная приемом, подчеркивает удвоение образов-объектов.
свойством в качестве персонажа обладает художник Михнов, который «живет как будто после смерти, / стал раньше времени душой» (№ 87. Т. 1. С. 153). Такая двуприродность — признак принадлежности к «богеме», к художественно и жизненно одаренным, о чем свидетельствуют строки из первой редакции «Записи бесед», в окончательный текст не вошедшие: «Все мы подобны земле: червивы снаружи, но внутри нас чистый огонь и свет» (№ (169). Т. 1. С. 392). Кажется, желание персонажа — проникнуть вглубь, чтобы высвободить чистое и распространить его вокруг.
Специфика поэтического слова Аронзона в том, что оно отражает действительность в сознании, сквозь сознание (как «сквозь сон» или «сквозь смерть»), в чем-то противостоя готовым формулам.
А в более раннем стихотворении «Холодный парк, и осень целый день…» (1966, № 48) на уровне трудно ухватываемого намека-прозрения поэт свидетельствует о собственном отражении в других, когда отражение, должно быть, и есть Бог: герой стихотворения, глядя в окно (причем это может быть и окно в небо — «осень»), видит странный пейзаж с особняком и угадывает «в каждом из окон его — себя» [425].
сам поэт как будто не делает различия между изображением и изображаемым, хотя и прибегает к фигурам речи, напоминающим дистинкции, суть которых в столкновении реального (объективного) предмета и того же имени, но обозначающего факт сознания или мышления. Такой парадокс ярко проявился в начальной строке стихотворения «В поле полем я дышу…» (№ 65): здесь важным оказывается не столько место («поле»), сколько его имя, присвоенное сознанием и наделенное более адекватным свойством места. Нечто подобное, но уже не с пространственными, а с темпоральными категориями, происходит в первой строке «Мадригала» (№ 44): «Как летом хорошо — кругом весна». Важны не место или время (года), а то отношение, которое персонаж глубоко переживает [180]. Переживание это «тавтологично»: герой внутренне испытывает внутреннее состояние, то есть оказывается сосредоточен на собственном восприятии, а не на воспринимаемом. Ярким примером такого удвоения с различением выступает строка из текста «Когда наступает утро…» (1969, № 113): «И я в состоянии сада в саду». Кажется, здесь достигнута внутренняя идентичность автоперсонажа месту, которого вполне может и не быть: если его нет в действительности, то оно все равно присутствует.
все во всем, а основной закон такого мышления есть оборотничество, то есть возможность превращения всего во все» [Лосев 1995: 154