2

Пока они спускались к озеру, Глебыч кратко и оперативно разъяснил, что поначалу он хотел, чтобы парень и девушка помолились у памятников философа и генерала. Но тогда никто не поверил в его всемогущество мага-мастера, научившегося под кураж выходить в астрал.

«Было бы вопиющей дикостью, профанацией если бы ты, Глебыч заставил не помолиться, а помочиться – под кураж! – их, попавших в твои сети душевного манипулятора у стен собора, у памятников, раз лишних глаз соглядатаев нет… – подумал со злой усмешкой чем-то раздражённый Владимир Прокофьевич. – А ведь мог бы заставить, сукин кот, всё может, раз выходит в астрал по щелчку пальцев, на счёт: раз, два, три».

– Под кураж выходить в астрал, действительно, занятно, – заметил погружённый в свои мысли Александр Николаевич. – И всё же, как вам удаётся выходить субстанцией души из своего тела? Есть ли какие-то объективные свидетельства выхода в астрал, кроме ваших субъективных? – Кто это может подтвердить, наконец?..

– А вам, Николаич, недостаточно реального подтверждения, когда двое ребят ни с того, ни с сего, с бухты барахты трижды синхронно прошли на руках между памятниками Брусилова и Лопатина… Лично я смотрел на этот проход на руках с астральной высоты, в отличие от вас, видевших горизонтальное парадоксальное воплощение мысленного эксперимента…

– Значит, душа в астрале способна мыслить?..

– А вы, как думаете, коллега, живая мыслящая, животворящая душа в астрале способна на многое… Честно говоря, априори, до начала эксперимента, у меня не было никакой уверенности, что девушка вообще способна стать с ног на руки, тем более, пройтись на руках значительное расстояние… Трижды, обратите внимание…

– И всё же физического подтверждения твоего выхода в астрал, Глебыч, мы не увидели, при всём нашем желании, – спокойно и едко заметил Владимир Прокофьевич. – Ты сидел с нами на одной скамеечке, отвернувшись от ребят, по нашей просьбе. Нет объективного подтверждения выхода в астрал…

– Как нет никакого подтверждения? Вы видели эксперимент по горизонтали, а я по вертикали… Я даже заметил с высоты клейма фирмы-изготовителя на их кроссовках, «Нокиа», можете проверить… Всего этого не могли видеть вы, сидя, наблюдая процесс в горизонтали, в плоскости, а не с вертикальной высоты…

– Убедительный аргумент, ничего не скажешь, – иронично хмыкнул себе под нос Владимир Прокофьевич, – главное, единственный и, одновременно необходимый и достаточный, для астральной версии: идентифицировать лэйблы на задниках кроссовок. – Он многозначительно помолчал и также с иронией в голосе спросил. – А сущности при выходе в астрал души из тела, как ты отгонял сущности при всём этом?..

– Так не поленись, старик, убедись или отвергни наличие лэйблов «Нокиа» на задниках, мне показалось, турецкого изготовления, не оригинального прототипа. И удостоверься в моём тихом и незаметном выходе в астрал, невысоком вертикальном взлёте души экспериментатора для контакта с чужими душами, ставшими мне уже родными. – Глебыч неожиданно для всех закашлялся. А откашлявшись, с горьким выдохом скороговоркой прошелестел одними губами. – О сущностях в следующий раз поговорим, это эффекты второго-третьего порядков мифических параллельных миров «тонкого нематериального слоя». Не надо всё мешать в кучу… Был первый экспериментальный сеанс, скоро надо будет оформлять второй сеанс, коллеги… Есть предложения по существу вопроса в условиях вопиющей неопределённости?..

«Или жизнь сама по себе распорядится, как всё устроить, создав начальные условия пространства и времени для второй стадии ментально-психического эксперимента. – Подумал Александр Николаевич и тяжело вздохнул. – Нет никаких оснований считать, что Глебыч пытается тянуть одеяло на себя, с рекомендациями, что надо или не надо делать нам и его подшефным ребятам».

Они втроём, спустившись от ворот обители вниз по косогору к озеру, никуда не торопились. Наверно, потому что на противоположном берегу озера они увидели знакомую пару, высокие и стройные девушка и парень держались за руку и шли в сторону мостика, чтобы перейти через него до стен монастыря. С большой вероятностью, дойдя до монастырских стен, они повернули бы не в сторону нового Новодевичьего кладбища, а сторону старого погоста со Смоленским собором и знакомыми им памятниками Лопатина и Брусилова. Троица экспериментаторов медленно пошла им навстречу.

У Александра Николаевича возникла тут же, здесь и сейчас у старинных стен обители нехилая вопросительная мыслишка: «А что, если полюбопытствовать прямо у стен обители при контакте на встречном курсе: «Помнят ли они своё путешествие на руках между памятниками генерала и философа, может уже всё стёрлось в их мозгу, как во время гипноза? И, смех смехом надо из чистого любопытства посмотреть на задники их кроссовок – «Нокиа» или нет, оригинал или турецкое кустарное изготовление? Может, и не стоит ничего расспрашивать сейчас, а только удостовериться в заявленном лэйбле Глебыча?»

– Интересно узнать у ребят, местные они москвичи или приезжие, – тихо, почти шепотом проговорил Владимир Прокофьевич, – лично я не против даже взять у ребят телефоны для контакта и последующих расспросов. Поделятся впечатлениями об эксперименте и вообще…

– Мне это не надо, – также тихо, но как-то сухо и отстранённо сказал Глебыч, – тем более, вторая часть психологического эксперимента будет не менее занимательной, чем первой…

Он глазами показал неожиданное скопление народ у схода с мостика на их берегу, как к знакомой паре от стен отделились трое парней, желающих то ли заигрывать с девушкой, то ли задираться с парнем. Всё это случилось невероятно быстро и походило на то, что всё было заранее подстроено агрессивно настроенными незнакомцами. Издалека было видно, что девушке не по нраву пришлись наглые заигрывания парней-здоровяков, а её кавалеру надо было решать, ввязываться в конфликт, а там и в неминуемую драку, защищая девушку и себя. Ведь стражей порядка здесь, отродясь, не существовало, народу, прогуливающемуся по берегам озера практически никого, как говорится, «кот наплакал», если не принимать за народных дружинников без красных повязок, троих возрастных мужчин, идущих навстречу разгорающейся заварушке.

Невооружённым глазом было видно, что назревавший исподволь «конфликт интересов» уже перерос стадию заварушки лёгкой и средней тяжести. Ситуация накалялась уже не по минутам, а по секундам. Разгорячённый, раскрасневшийся спутник девушки, выдыхая свистящим шёпотом гневны слова в адрес пристающих наглецов, накалялся всё больше и больше, готовясь взорваться и броситься с кулаками на обидчиков. Суть обиды издали не была ясна, но очевидным представлялось одно: паренька что-то выбило из колеи спокойствия и рассудительности. И это интуитивно чувствовала его девушка, изо всех сил сдерживая его порыв в беспамятстве ввязаться в драку, в бой не на жизнь, а на смерть, держа его изо всех сил за рукав куртки.

Драка, бой один против троих, наверняка, привели бы к скорому избиению паренька, который по своим физическим кондициям, внешним габаритам уступал трём качкам-наглецам.

– А ведь дело пахнет керосином, – изрёк грустно, сокрушенно Владимир Прокофьевич, – придётся вмешаться, защищать, спасать парня, ввязавшегося на свою шею в историю…

– Не придётся, Володь, – мгновенно отозвался Глебыч, – прямо сейчас увидите чудесную метаморфозы в поведении паренька. Из боксерской груши, тюфяка, созданного для избиения, на ваших глазах он превратится в опытного бойца рукопашника… Видите, он уже, отклеившись от своей девушки, только что державшей его за рука, становится в стойку мастера восточных единоборств, каратиста… Он собран, решителен, готов к бою…

Парень, действительно, встал в стойку рукопашника, только не застывши на месте, а упруго и пластично двигаясь на ногах, согнутых в коленях, как бы танцуя, передвигая вперёд то одну, то другую ногу, и имитируя атаки лёгкими стремительными выпадами рук, то правой, то левой. Своим мгновенным преображением паренёк сильно смутил его противников, те не ожидали от него подобной прыти, но после некоторого замешательства тоже встали в бойцовские стойки, окружая того, оставившего за своей спиной испуганную побледневшую девушку.

– А разнимать-то их уже поздно… хоть дело может принять серьёзный оборот с неизвестными последствиями для многих…

Сокрушенно произнёс Глебыч, спокойно, без проявления излишних эмоций наблюдая, как их парень, легко уклоняется от ударов руками и ногами здоровенных противников, но бьёт ответно изредка, то ли сохраняя силы, то ли надеясь на помощь монастырских стен, когда наглые напавшие нахалы-оскорбители сами отвяжутся.

– Не разнимать дерущихся надо, а помогать нашему пареньку, – срывающимся шёпотом произнёс Владимир Прокофьевич. – Обнаглели, трое на одного напали…

– Ты прав, надо вмешаться и отогнать тройку нахалов, – сказал Александр Николаевич, – трое на одного – это не дело…

– Вы, Николаич, думаете, нашему бойцу нужна помощь?.. Сейчас вы увидите трансформацию защиты бойца, в резкое агрессивное нападение по всем правилам рукопашного боя…

И, действительно, через одно-два мгновение только что уверенно защищавшийся боец, пластично уклонявшийся от ударов противников, преобразился. Он, выждав лёгкую паузу, отделившись от девушки за спиной, перешёл к решительным действиям, агрессивно атакуя с резкими выпадами рук и ударами ног в тело. Причём удары ног варьировались: от лоу-кика до хай-кика.

– А что, если под кураж наш боец засандалит кому-либо из гоп-компании в голову, нокаутирует? – выразил свои сомнения Владимир Прокофьевич. – А там и головой об асфальт при нокаутирующем ударе ногой можно удариться – буквально с выносом или истечением мозга?.. Кураж бойца-то очевиден, ему ничего не стоит перейти черту, превращающего разумного человека в яростного кровожадного зверя…

Александр Николаевич видел, как осторожный боец, уже показавший свой незаурядный мастерский класс каратиста-рукопашника в защите, перешёл в дерзкую решительную атаку на противника, буквально наплевав на его явное численное превосходство. Бил сильными ногами вперёд и назад, демонстрируя изумительную по исполнению технику, на загляденье филигранную. Только никто из противников пока не падал на асфальт, и это немного изумляло: ведь ничего бойцу, который по классу был на голову выше своих противников, уложить на асфальт, а то и просто «размазать по стенке» в пылу праведного гнева.

Глебыч поднял руку, призывая коллег к вниманию, собираясь сказать нечто важное. До места поединка их, троих отделяло всего десять-двенадцать метров.

– Выбирайте, коллеги: наш боец ограничивается средствами достаточной самообороны, никого не травмируя, не уродуя? Или кровавая битва с нокаутами, зубами и мозгами на асфальте?..

– Конечно, надо ограничиться достаточной самообороной. Только как прекратить это буйство молодой плоти?

– Как прекратить, Володь, спрашиваешь, сейчас увидишь, – сказал нахохлившийся Глебыч, сосредотачиваясь, наполняясь внутренней разящей душевной энергией.

Он решительно вошел в круг дерущихся и грозно крикнул:

– Брэк!

И с этим всем знакомым боксерским словом взял за руку очумевшего парня-бойца и поднял ее вверх надо всеми.

– Победа за явным преимуществом всех троих профессиональных судей. – И обращаясь к поверженным, потерпевшим позорное поражение противникам, презрительно бросил. – Пошли вон…

– Как это вон? – Ощерился один амбал, по всей видимости, главарь банды наглецов и нахалов.

– А так, пошли вон отсюда, подонки! Удумали втроём на одного. – отрезал Глебыч и обратился к главарю без всякого снисхождения на правах бывалого и тёртого жизнью справедливого рефери. – Ты боец и молодец только против овец. А против бойца-молодца – сам овца!

После этих слов, как по мановению духа, двух подручных амбала мгновенно сдуло с места схватки, а оставшийся амбал пытался что-то жалко и нечленораздельно объяснить девушке, но та его решительно остановила.

– Козёл драный, нашёл место, где можно выяснять взаимоотношения с помощью кулаков и подкрепления подонков.

Тот тяжело вздохнул, никуда не собираясь уходить, желая до конца испить чашу полагающегося в таких случаях, и выдохнул назревшие, с некоторых пор мучавшие его слова:

– Я и представить не мог, что ты, Пётр, так искусен в каратэ, – и поморщившись, протянул Петру руку. – Поздравляю, каратист-победитель. Извини, что так вышло, мир?

– Мир, Борис. Худой мир всегда лучше затяжной войны без конца и края, как у нас с тобой, Борис, – милостиво принял извинительное рукопожатие смущённый Пётр, не готовый почивать на лаврах каратиста.

3

Пока увязавшийся за компанией Борис пытался заговорить с девушкой, впрочем, безуспешно, потому что она, как скользкая змейка, ускользала от него в самый неподходящий момент, когда тот оказывался рядом с ней. Они шли назад к входным воротам Новодевичьего монастыря на косогор. Пётр, отставший от подруги, тревожно поглядывал на Бориса, с его нелепыми попытками завязать по дороге душещипательный разговор с извинениями и прочими ситуативными объяснениями.

Александр Николаевич, воспользовавшись незначительным отставанием Петра от всей смешанной группы, сравнялся с ним, разглядел лэйблы «Нокиа» на задниках его кроссовок, и негромко спросил:

– Пётр, скажите, пожалуйста, где вы приобрели такие фирменные кроссовки «Найк», как у вас на ногах? – Пока тот, с недоумением оглядывался по сторонам, Александр Николаевич добавил. – Очень удобные кроссовки, чувствуется качество, я бы тоже такие хотел приобрести. В них и драться хорошо, и путешествовать по пересечённой местности. И ещё, у вашей подруги такие же фирменные кроссовки…

Изумление не спало с лица Петра, когда он мягко улыбнулся и весьма куртуазно ответил:

– Да, у Нины такие же кроссовки. Они, действительно, очень удобные для ходьбы и бега. Только они совсем не фирменные, это не оригинал патентованной обуви «Найк». Я по дешёвке приобрёл эти кроссовки для себя и Нины на вещевом рынке. Турецкая подделка, главное, дёшево и удобно, и совсем не сердито, как выяснилось в драке…

– А где вы обучились боевым искусствам, Пётр? Вы нас просто поразили мастерством опытного каратиста – сколько времени потратили, чтобы стать бойцом, какого мы увидели в деле?

Тот смутился и даже покраснел, на его щеках проступил стыдливый юношеский румянец, когда он, оглядываясь по сторонам, прошептал доверительно на ухо Александру Николаевичу:

– Ни сном, ни духом к каратэ… Никогда не занимался боевыми искусствами… Больше гимнастикой, в школе, да и то не регулярно, на уровне второго-третьего разряда… Каратэ, кун-фу с Брюсом Ли только по телеку видел… Но вы меня не выдавайте перед Борисом, да и Ниной, пусть считают меня патентованным каратистом… – Улыбка спала с его лица, быстро стёрлась горьким воспоминанием о драке. – Неприятная чепуха какая-то вышла, гимнастическая…

– Вы имеете в виду, гимнастику в стенах обители, у памятников генерала Брусилова и философа…

Пётр перебил Александра Николаевича:

– Не было там никакой гимнастики, прошлись там с Ниной туда-сюда между памятниками…

– На ногах?..

– Ну не на руках же… Гимнастика случилась уже у мостика, там она мне пригодилась, сразу почему-то вспомнил все знакомые мне боевики и по кун-фу, что смотрел в кинотеатрах и по телеку. Откуда прыть такая взялась, ярость благородная, сам не пойму.

– Вы же защищали Нину, не так ли?

– Да, к ней пристал прежний ухажёр, Борис оскорбил её, я вынужден…

– Вы, Пётр, проявили себя бойцом-молодцом…

– Но всё равно неловко как-то. Мы же здесь с Ниной в первый раз оказались…

– Она ваша невеста, Пётр?

Тот вздрогнул, побледнел, но потом, постаравшись взять себя в руки, тихо и отрешенно промолвил:

– Была невестой Бориса, Нина даже беременна от него… Вот Борис и взбеленился, когда Нина связалась со мной, отдав мне предпочтение, назначив свидание у Новодевичьего монастыря… А дальше вы сами всё видели, Борис с собой для выяснения отношения пригласил двух отморозков, чтоб быть в разборке более убедительным… И наша тайна с Ниной стала для трёх отморозков явью…

У ворот монастыря за косогором можно было бы войти снова в обитель, как это намеревались это сделать Глебыч с двумя своими коллегами, но Глебыч сделал незаметный для молодёжи знак, мол, идёмте следом за молодёжью. Александр Николаевич и Владимир Прокофьевич расценили этот знак, как необходимость скорого вмешательства в новую разборку, схватку между Борисом и Петром.

Борис с умоляющим выражением лица попросил на какое-то мгновение оставить его с Ниной для последнего разговора по душам.

– Нина, ты уверена? – спросил Пётр. – Тебе это надо?

– Ему это надо, – Нина ответила строго и безапелляционно, как отрезала. – Оставь нас, Пётр, пусть выговорится в последний раз, чтобы больше не приставал к нам, как банный лист.

– Банный лист, говоришь, Нина, как-то тускло быть банным листом, могла бы ярче, поживей сравнение придумать. – Видя, что Пётр остановился поодаль их, Борис шепнул ей в ухо. – Милая, ведь тебе когда-то тебе нравились мои стихи. Неважно, что ты скажешь сейчас. А скажешь, наверняка, что те стихи мои – редкостное дерьмо. Я запомню только одно, когда-то они дерьмом тебе не казались, а нравились настолько, что ты именовала меня «поэтом Борькой». Ничего не говори, слушай мои последние стихи. Будешь слушать? Если не хочешь скажи, я не обижусь, уйду от тебя с Петром без этих моих последних стихов…

– Буду слушать.

– Слушай: «Преображенье после нас душевным лишь калекам подходит – испытавшим сглаз души, мча в смерть по вехам – «мир погибает каждый раз с погибшим человеком!» Преобразись здесь и сейчас в слезах, но и со смехом, но только без банальных фраз, – «рождается мир каждый раз лишь с не погибшим человеком!»

– Странные стихи, как будто ты прощаешься не с любовью, со мной, в чём-то меня укоряя, а с жизнью… Очень странные и с надрывом…

– Да с надрывом и отчаянием, потому что я грустно прощаюсь и с любовью, и с жизнью, как ни крути, ни верти… Надо, как не надо бы, но…

– Что ты хотел сказать, Борь, я ничего не поняла…

– А не надо ничего понимать, эти стихи несовершенные, ибо они только что родились в моей душе. Они даже на бумагу не легли, нет пол рукой ни карандаша, ни бумаги… Их надо бы править и переписать набело, считай эти стихи черновиком грустной и отчаянной душу… Мало ли, что надо, да не надо бы, прими последние несовершенные, не доделанные стихи смешной и жалкой души… и прощай…

Он безнадежно махнул рукой и, не оборачиваясь на Нину, быстро и ссутулившись пошел в сторону сквера напротив и метро «Спортивная». Нина почувствовала его ускорение, а потом и увидела, как у автобусной остановки он резко до предела ускорил шаг и вдруг побежал на полной скорости – неизвестно куда, прочь! – в сумерки. Наверно, он хотел быстро перебежать асфальтовую дорогу, перед автомобильном потоком, на другую сторону при зажжённом красном свете светофора. И тотчас, как на беду, откуда-то слева подлетела реактивная иномарка, мчащаяся на огромной скорости в сторону Первого кладбища столицы и окружной железной дороги.

Всем им, Нине, Петру, трём возрастным мужчинам у стен монастырской обители верилось в то, что Борис сумеет увернуться, вовремя перебежать дорогу перед стаей машин слева и самой первой из них. Но та первая реактивная иномарка, как бесноватый вожак этой автомобильной стаи, не собиралась тормозить перед бегуном, как, впрочем, и бегун не собирался изменять направление своего сумбурного движения, тем более, остановиться перед авто. И было два мгновения тихого ужаса, во-первых, когда, без каких-либо намёков на экстренное торможения, бешенная иномарка на полной скорости врезалась с глухим ударом в левый бок несчастного бегуна на короткие дистанции, взметнув того в воздух и отшвырнув, как мягкую разорванную, никому не нужную куклу в сторону. И, во-вторых, обязано быть торможение иномарка после неожиданного столкновения с живым человеческим препятствием по ходу своего бега.

А эта бешеная иномарка даже после столкновения с телом, словно срезав встречного бегуна, распластав его на шоссе, не только экстренно не затормозила второй раз после очевидной катастрофы на глазах свидетелей преступления, наоборот, по визуальным показателям сторонних наблюдателей, соглядатаев ужаса на дороге, даже ещё увеличила скорость, словно в ожидании неминучей погони за ней.

Только никакой погони за удиравшей с места преступления не было, потому что от удара разлетелись какие-то части одежды и тела бегуна. И резко, пронзительно завизжали тормоза других авто, следовавших за иномаркой, чтобы случаем не наехать на тело. А серая жуткая гибельная иномарка со своей вмятиной на капоте умчалась с инфернальной скоростью вдаль в дымку сумерек – только её, как лихо-наваждение, и видели…

Потом были страшные мгновения смертельной тишины, истерические вопли выскочивших из затормозивших автомобилей женщин и мужчин, дикий ступор Нины, двигающейся с белым лицом приведения, как сомнамбула, все бежали к распростёртому на асфальте беспомощному искорёженному телу без всяких признаков жизни. Александр Николаевич первым из их компании стал шарить по своим карманам в поисках мобильника, но скоро бросил затею, отрешённо, с изменённым нездешним сознанием вспомнив, что не взял его. Впрочем, его опередили, вытащив их карманов свои телефоны, тёзки Владимир Глебович и Владимир Прокофьевич уже оперативно звонили по знаковому номеру 112, вызывая срочно, как можно быстрее, к стенам Новодевичьей обители Скорую Помощь, да и полицию.

4

Несколько машин скорой помощи и полиции прибыли почти одновременно и, самое главное, без томительной задержки, очень быстро. Работа врачей была предельно простой: зафиксировать факт напрасной смерти молодого человека во цвете лет – без проведения каких-либо реанимационных мероприятий. Врачи деловито, профессионально ощупали порушенное тело, не обнаружив какого-то подобия пульса живой жизни, потянули веки убитого вверх, посветили в глаза фонариком и синхронно покачали головами.

– Готов…

«К чему готов? – резануло вырвавшееся слово из уст врача скорой помощи ухо Владимира Прокофьевича. – Причём здесь готовность человека за пределами боли и финишной черты жизни. Может быть, следовало произнести: готова? Ибо душа готова уже к новой неведомой, не напрасной земной жизни, вырвавшись из мёртвого покорёженного тела, освободившись от уз плоти?»

А в мозгу Александра Николаевича шевельнулась больная тревожная мысль, которая раньше даже в тяжких раздумьях не приходила на ум: «Неужели вот так страшно и нелепо у человека исчезает возможность видеть свет и солнце днём, а луну и звёзды вечером? Неужели так хрупка человеческая жизнь, когда бренная оболочка плоти беззащитна перед ударами слепой судьбы, отпуская в вечный путь бессмертную душу?». Он спохватился, морщившись при мысленном сочетании понятия «слепой судьбы». Почему судьбы, к тому же слепой и голой? А вот почему – ему показалось, привиделось издалека, что за рулём бешеной инфернальной иномарки сидела стройная, красивая, молодая женщина «топлес».

Только один Глебыч не впадал в состояние эмоциональной рефлексии, он уже вспомнил несколько цифр номера сбившей человека иномарки, позорно и преступно удравшей с места катастрофы и явного преступления – без следов торможения до и после столкновения по пути с грешным телом Бориса. Полицейские сразу же по прибытию стали деловито опрашивать свидетелей по факту убийства, призывая всех хоть что-то вспомнить в буквах и цифрах машины, совершившей наезд на живого человека, пусть и нарушившего правила движения, выбежавшего на дорогу при красном свете светофора.

Но все соглядатаи преступления, в том числе и Владимир Прокофьевич с Александром Николаевичем и Ниной, были беспомощны, разводили руки:

– Ничего не рассмотрели…

– Всё так стремительно произошло…

– Все цифры и буквы от потрясения развалились на куски, не собрать воедино…

Один Глебыч не сдавался, он закрыл глаза и даже отвернулся от дороги, с которой санитары убирали мёртвое тела пострадавшего, чтобы увезти его в ближайший морг, указанный деловитыми, спокойными полицейскими. Он обхватил голову руками, усиленно тёр виски и наконец выдал окончательную комбинацию букв и цифр для занесения в протокол трагического происшествия. Он это сделал без тени торжества, пояснив усталым треснувшим голосом:

– Вероятность не сто процентов, но и не маленькая, девяносто девять и девять в периоде, господин полицейский…

– Шутить изволите, гражданин, – отозвался молодой шустрый полицейский, уже сообщающий по рации номер преступной иномарки всем нужным постам и службам для реализации «плана перехват». – Девяносто девять процентов – это уже истина в последней инстанции…

– Это не так… Я только приблизился к истине… реальных цифр и букв номера авто-инферно… – Сказал еле слышно Глебыч и, повернувшись к полицейскому спиной, обратился к своим коллегам. – Николаич, Прокофьич, вы смогли рассмотреть водителя за рулём лихой иномарки? У меня ум за разум заходит, когда я гоняю в голове мысли и собираю их в кучу – видели, рассмотрели или нет этого чёртова водителя, спрашиваю серьёзно?

– Нет, не рассмотрел, – грустно покачал головой Владимир Прокофьевич.

– Я не уверен до конца, но мне привиделось, что за рулём сидела молодая женщина топлес.

– И мне привиделась девица топлес за рулём, – поспешно проговорил Глебыч. – И это тоже надо сообщить полицейским для занесения информации в протокол. У меня родилась неожиданная идея, надо её срочно донести до блюстителей порядка, пока они не распустили задержанных водителей и пассажиров из машин, следовавших за иномаркой беды…

Он уже рассказывал свою идею шепотом на ухо молодому полицейскому, настаивая на том, что всех водителей и пассажиров из машин, мчавшихся за авто убийцы-женщины, надо доставить в ближайшее отделение полиции – в сотне метров за парком – и допросить под протокол, оговорив предупреждение за ложное показание. Наверное, Глебыч был огорчен ответом полицейского на его предложение. Слишком неправдоподобной была версия о молодой красивой женщине топлес за рулём убийственной иномарки и связи с ней водителей и пассажиров других скоростных автомобилей потока, навстречу которому выскочил несчастный спринтер Борис. Откуда ему было знать, что лихие молодые люди из когорты всесильных московских мажоров решили устроить соревнование «на рискованную скорость», обязав вожака автомобильной стаи мчать в сумерках топлес или вообще голой.

Александр Николаевич и Владимир Прокофьевич чувствовали по изумлённому и недоверчивому виду полицейского, что идея Глебыча пришлась ему не по вкусу. Ещё бы собрать множество людей в участке, практически, задержать их для дачи показаний, было дело сложным и сомнительным. Проще было записать все контактные телефоны свидетелей преступления на дороге и потом вызывать их по мере надобности. К тому же на месте не оказалось следователей из прокуратуры. А полицейским что, больше всех надо, идя на поводу первых попавшихся версий и мотивов преступления у стен обители?..

Взволнованные люди не расходились даже тогда, когда изуродованный труп Бориса отвезли на специальной машине туда, куда и положено складировать непригодные для жизни мёртвые тела без наличия в них живых душ. Всё было убрано с проезжей части, перегородки для объезда были сняты и движение транспорта в прежнем, до катастрофы, ритме было налажено.

А свидетели с состраданием взирали на мучения Нины. Ватные ноги Нины плохо слушались приказов её мозга, она то приседала на корточки, то вновь пыталась подняться. Это первым увидел Александр Николаевич и предложил обессилевшей от ужаса девушке помощь – хотя бы опереться на него, держаться за протянутую руку.

– Спасибо, – слабо отозвалась она, шагнув к скамейке автобусной остановки, держась за руку. – Мне, действительно, надо присесть и успокоиться. Как я раньше не догадалась до этого, измучилась стоя…

Они дошли до скамейки остановки и присели для разговора по душам, чтобы девушка могла снять внутреннее напряжение. К ним быстро подошел Петр и тоже присел по другую сторону от Нины, оставляя девушку в центре внимания между мужчинами. Александр Николаевич догадывался о том, что в памяти Нины, как и в памяти Петра оказались стёртыми воспоминания о ходьбе на руках между памятниками генерала и философа-спиритуалиста. Но он чувствовал, что девушке, потрясённой смертью бывшего жениха, надо было выговориться. Звенья цепочки-то связывались воедино: размолвка жениха и невесты, беременность невесты, свидание в обители Нины и Петра, драка Петра одного против троих, наконец, последние стихи Бориса, читанные на ухо Нине перед его гибельным побегом навстречу смерти под колёсами судьбы…

– Борис прочитал мне последние стихи, которые только что сочинил в уме или в душе, не положив их на бумагу… Я обязательно должна их вспомнить… Обязательно вспомнить должна… Из-за моего ступора в момент столкновения Бориса с автомобилем они вылетели из головы, но я их обязательно вспомню эти странные гибельные стихи… Может быть, они помогут всё связать воедино, все звенья, которые пока рассыпаны…

– Странные стихи покойника, говоришь, они не помогут возродить его к жизни… – мрачно пошутил Пётр. – Чего он увязался с нами, точнее, с тобой, Нин… Смылся бы вместе с теми двумя отморозками и остался бы жив… Кстати, ты их видела раньше?..

– Где-то видела, но не вспомню… Потрясение от гибели Бориса вытеснило все возможные воспоминания, всё как-то жутко исказилось, как будто всё подстроилось по мановению бесовской палочки…

– Может, его надо было удержать, Нин, возле себя после прочтения стихов перед его побегом…

– Откуда мне знать, что он решил перебежать дорогу перед машинами, тем более, на красный свет?..

– А ведь мог бы перебежать, Нин…

– Мне тоже так сначала показалось, мог бы… Но кто мог бы знать, что иномарка мчит с такой дикой скоростью…

Когда к скамейке остановки подходил Глебыч, Нина с тревогой в голосе спросила Александра Николаевича:

– Мне надо рассказать полицейским, что драка Бориса с Петром случилась из-за меня? И о стихах последних перед самой гибелью имеет смысл им рассказывать?

Александр Николаевич без всяких задних мыслей ответил без промедления:

– Говорите то, что считаете нужным.

Глебыч на этот счёт имел сугубо противоположное мнение. Пожевав губами, он осторожно посоветовал:

– Если спросят, отвечайте, как есть, как было. А по собственной инициативе рассказывать о драке Петра с Борисом, да ещё с двумя отморозками, я бы не стал. Вдруг эту драку служители порядка сочтут мотивом к самоубийству Бориса? Как будете при этом выглядеть вы, Пётр? Потянете за собой и Нину, как повод для драки и самоубийства после избиения Бориса – не так ли?

– Я об этом не подумала…

– И я об этом тоже не подумал, – сказал, поморщившись и потом чему-то улыбнувшись, Пётр. – Если бы вы не остановили нас командой «Брэк» и не объявили меня победителем в схватке, я бы под кураж мог бы изуродовать, или даже убить Бориса и тех двоих… И не было бы попытки самоубийства Бориса на дороге, или убийства… Мне показалось, что за рулём была женщина… Номер иномарки не запомнил, а женщину за рулём запомнил…

– Об этом непременно надо рассказать полицейским и следователю… – Глебыч задумался на мгновение и предложил. – Давайте обменяемся номерами мобильных телефонов для оперативной связи… – Он вытащил из кармана записную книжку и авторучку. – И вы, Николаич, оставьте свой номер телефона… И по текущему делу поговорим и вообще, у меня есть куча вопросов по вашей книге. С лёгкой руки Прокофьича, которому вы подарили своё произведение, я купил вашу малотиражную книгу… Так что ждите вопросов от заинтересованного читателя и продолжения научных дискуссий на острую тему Психеи, Лопатина, ДНК, масонов и глобалистов…

– Всегда к вашим услугам… – Александр Николаевич сходу забивал в свой телефон номера мобильников Петра, Нины, Глебыча. – Звоните, буду рад.

– Значит и договорились, Николаич, – хлопнул в ладони Глебыч, – извините ещё раз, если нарушил ваши планы с Прокофьичем поговорить у могильного памятника Лопатина тета-тет…

– Нисколько не сожалею о встречи втроём, у меня тоже накопилась к вам куча вопросов, только всё это надо обдумать в спокойной обстановке, отошедши от душевного стресса, как говорят, на заранее приготовленные позиции…

С холодеющим сердцем Николаич обратился к Нине:

– Вы обязательно позвоните мне, как освободитесь, расскажите подробности вашего последнего разговора с Борисом. Может, вспомните его стихи, сочинённые им перед самой гибелью… Как-то у меня не складывается всё в намеренный акт самоубийства… Может, иная судьба выпала вашему Борису…

Нина вспыхнула от произнесённого словосочетания «вашему Борису», но быстро взяла себя в руки:

– Вы считаете, что мне нужно всё подробней оговорить в полиции, чтобы потом совесть не мучила?..

– Непременно вместе с Петром, – уклонился от прямого ответа Александр Николаевич. – Непременно вместе, а до этого оговорите с ним, что подлежит разглашению, а что нет. Вместе сподручней, если вы с Петром готовы и дальше именоваться женихом и невестой.

Она тяжело вздохнула и ничего не ответила, видя, что к ним приближается молодой полицейский с приглашением пройти в отделение.

– Следователь из прокуратуры на подъезде… А наш дознаватель уже ждёт не дождётся опроса свидетелей… Из машин никто не согласился давать показания по горячим следам, все торопятся по делам, ценят своё рабочее и нерабочее время… Силой что ли мне тащить их в отделение?.. Нет у меня такого права. Дознаватель и следователь будут их вызывать в случае надобности…

В отделение на правах свидетелей трагического происшествия и гибели по неосторожности пешехода, движущегося на красный свет светофора, пошли Пётр, Нина и тёзки Владимир Прокофьевич с Владимиром Глебовичем. У Александра Николаевича была на вечер назначена важная встреча, посему он предложил «быть всё время на телефоне», чтобы в случае чего подтвердить ту или иную полезную для следствия информацию.

– В случае острой необходимости подъеду в отделение завтра, – он передал полицейскому свою визитку.

– Отлично… Если вы и ваши коллеги поможете задержать преступника или преступницу, мы будем вам только обязаны за содействие и исполнение своего гражданского долга…

– Не надо излишнего пафоса, господин полицейский, – вежливо оборвал его Глебыч. – Мы сделаем всё возможное и невозможное, чтобы преступница была задержана…

– Вы настаиваете, что всё же преступница?

– Да, господин полицейский, патентованная преступница, раз она не затормозила до наезда на жертву и после наезда тоже не тормознула, даже увеличила скорость…

– Эти детали никто не сообщал до этого, – промямлил полицейский. – Значит, настаиваете, что преступница сбежала с места наезда, не остановившись, чтобы оказать помощь жертве… Пока нет никакой информации по поводу задержания…

– Неужели грандиозный план перехвата может провалиться, – съязвил Глебыч.

– Всяко бывает, – вздохнул полицейский.

– Если так, то придётся всем миром обиженных и оскорблённых кричать «Караул».

– Раньше времени «караул» кричать не надо, – улыбнулась в первый раз за вечер Нина. – Пойдёмте, без караула обойдёмся. – Она взяла под руку Петра и пошла с ним лёгкой пружинистой походкой в сторону отделения на зелёный свет светофора, забывая про ужас спинного паралича и ватных ног при потрясении от убийства или самоубийства жениха в ей прошлой жизни. – Вперёд, господа, труба зовёт, авось всё будет хорошо, как должно быть в мире живых добрых душ.

5

У Александра Николаевича сжалось в болевую точку сердце, перехватило дух, когда на стыке позднего вечера и ночи он услышал по телефону срывающийся голос троюродного брата Владимир и его сумбурные слова о том, что инфернальную иномарку с разбитым капотом нашли в каком-то тёмном безлюдном закоулке на Юго-Западе столицы. Разумеется, исчезнувшую женщину, которая была за рулём, к тому же топлес, не нашли.

– И вообще выяснилось, что машину угнали, хозяин иномарки сделал уже заявление об угоне в полицию. Так что найти преступницу, удравшую с места преступления, найти будет трудно… Понял?..

– Конечно, понял. Я гонял мысли о мотивации преступления, почему женщина не затормозила ни до, ни после столкновения? И пришёл к выводу, мы оказались свидетелями гонок в сумерках, раннего вечера «золотой молодёжи». Зря полицейские отпустили водителей и пассажиров из остановившихся машин… Тебе не кажется, что после очевидных подозрений всё это не случайно?..

– Как ни странно, мы с Глебычем после дачи письменных показаний по существу дела, уже на подходе к метро тоже склонялись, как одной из трёх версий фатального происшествия… Нашла коса на камень…

– Ты о чем?

– О том, что мы точно не знаем, самоубийство тут было со стороны Бориса или чистое убийство не затормозившей женщины-водителя топлес. В любом случае нам гарантировали заведение уголовного дела. Мы с Глебычем настояли на том, чтобы Пётр и Нина не говорили о драке Петра с покойным.

– Правильно, пусть это останется на полях дела. Главное, чтобы нашли преступницу, а потом уже дополнительно разбираться в том, убийство или самоубийство это было…

– Тогда есть предложение: вдвоём или втроём подойти в то же отделение полиции и сделать дополнительное заявления с нашим подозрениями…

– Тем более, Володь, от меня не было вообще никакого заявления вчера, я готов даже набить его на компьютере со своими размышлениями и подозрениями насчёт вечерней гонки авто, где лидером оказалась не тормозящая молодая женщина топлес.

– Пожалуй, я сделаю то же самое, посижу за компьютером с утречка, вспомню, глядишь, новые детали гонки… Глебычу тоже предложу потрудиться за компьютером, возможно, он согласится. Тем самым втроём мы усилим, по-особому высветим эту нетривиальную версию…

– Отлично.

– Утром созвонимся, а к полдню состыкуемся там видно будет: вдвоём или втроём «поедем сдаваться» полицейским с общей версией преступления.

На следующий день с заявлениями в полицию от каждого лично, распечатанными на компьютере в условленное полуденное время втроём они встретились на выходе метро «Спортивная» и по пути в отделение тезисно обсудили стратегию действий при подаче заявлений.

– Педалировать на ускорение уголовного дела в поисках преступницы топлес не следует с нашей стороны, это прерогатива полиции, не терпящей избыточного давления, – разумно высказался Глебыч. Главное убедиться в том, что дело заведено, назначен следователь, подключена прокуратура. Мы всё же выступаем в роли независимых свидетелей, уязвлённых тем, что на наших глазах полицейскими были отпущены восвояси участники гонки мажоров. Ограничились сбором контактных телефонов. А я для полиции приготовил сюрприз: я незаметно сфотографировал на смартфон все остановившиеся авто с фиксацией на фото их номерных знаков.

– Ты, однако, хитрец-молодец, – похвалил Глебыча Прокофьич. – Я до этой процедуры додумался только сегодня утром, когда печатал текст нового заявления в полицию. Даже место оставил свободным для номеров автомобилей, участников гонки, но задним умом все мы сильны…

– Я, между прочим, в заявлении привёл все номера остановившихся авто, но фотографии решил не прикладывать. Буде дело стопориться с опросом свидетелей, тогда я всё и предоставлю. А дальше надо подключать ближайших родственников Бориса через Нину и Петра. Я позвоню им…

Их заявление в полиции приняли без должного полагающегося вроде бы восторга «по поводу гражданской бдительности». Но пообещали:

– По вашим заявлениям будем вызывать всех свидетелей из машин, якобы участвующих в гонке со значительным превышением скорости.

– Мы это проконтролируем в меру наших возможностей неравнодушных к преступлению гражданам, – пообещал неугомонный Владимир Прокофьевич, видя, как деловито и сосредоточенно кивает головой его тёзка Владимир Глебович. – У нас с коллегой, кивок в сторону Глебыча, – есть связи и рычаги в следственном комитете и прокуратуре… И дополнительны материалы по привлечению уклоняющихся от помощи следствию в раскрытии преступления, имеются тоже…

Никому из «государевых людей» не было точно известно, какие мысли владели в этот момент свидетелями Прокофьичем и Глебычем, но штатские и офицеры в погонах при этом согласно закивали головой, видя усердие неравнодушных граждан докопаться до конца мотивов преступления и наказать во что бы то ни стало не затормозившего преступника и затормозивших участников опасной скоростной гонки – потенциально возможных – скрытых подельников.

Вышедши из казённого помещения на воздух, все трое облегчённо вздохнули, видя, что город вокруг их живёт своей обычной летней жизнью, всё в порядке. И у них на душе всё порядке: они сделали то, что должен сделать любой законопослушный гражданин, если в душе сохранена совесть и вера в справедливость божью и человеческую.

– А не пойти ли нам с чувством выполненного долга снова к памятнику философу-спиритуалисту, – предложил Владимир Прокофьевич, – возможно, для новых психических экспериментов Глебыча.

Тот задумчиво покачал головой и сказал с заметной грустинкой в голосе:

– Неужели, коллеги, вы все думаете, что это так просто заставить несмышлёную пару поставить с ног на руки для дефилирования трижды между памятниками генерала и философа?.. А потом сделать из тщедушного парня-гимнаста гения каратэ, чтобы он один противостоял сразу трём отморозкам в рукопашном бою – неужели вы думаете это можно делать каждый день, без передыха?

– Я так не думаю, Глебыч, каждый божий день видеть чудные дела души и живой разбуженной психики – это нечто… Достаточно того, что мы уже увидели вчера. А последствия вчерашнего ещё долго надо буде расхлёбывать.

– Вот именно, Николаич. К тому же, честно говоря, я здорово проголодался, толком не позавтракал. Всё же обещал Проуофьичу текс тс утра оформить и распечатать на компьютере, так у меня от длительного функционального бездействия принтер забарахли. К тому же картридж обнулился, трясти надо было по-особому для приемлемой печати с хорошим разрешением, одним словом, суета сует… Не зайти ли нам в какое-нибудь местное кафе на ланч? Кто за, подымите руки…

Видя единодушие голосование на летней улочке, Глебыч с хитрецой в голосе обратился к Александру Николаевичу:

– В вашем романе есть одно любопытное местечко, когда вы студентом- пятикурсником МИФИ пытались методом увеличения входного импульсного напряжения создать эффект накачки гипотетического биологического лазера из клеток ДНК, извлечённых по стандартам того времени из человеческой крови… – Он усмехнулся. – Точнее, извлечённых из мужской спермы… Сколько раз вы сумели обнаружить световое излучение методом электронной накачки? Только честно? Вы ведь пишете, что вам показалось световое излучение после накачки – так сколько раз?

– Всего один раз…

– Неужели вы не пробовали повторить удачный эксперимент, коллега? Никогда не поверю, что вы ограничились только единственным экспериментом… Чистая наука без всяких примесей, без шарлатанства, чуждого духу эксперимента живой зрелой души, творческой личности, проявляется в том, что эксперимент удачный повторяется многажды, причём разными исследователями в разных лабораториях…

– Практически вышло только один раз… Потом сбоило как-то, не получалось добиться стабильного светового излучения…

– Хотите объяснения вашего удачного эксперимента, Николаич? Тогда вы были влюблены в одну аспирантку консерватории, и вот на пике юношеской влюблённости экспериментировали под кураж, когда вам море было по колено и вы не боялись провала эксперимента, но верили в невозможное чудо… Тогда было явлена сила синергии, гармоничного сочетания стандартной импульсной накачки высоким напряжение и биологического поля экспериментатора, фактора порыва живой человеческой, к тому же влюблённой души – с усилением факторов влияния по отдельности на ход эксперимента, синергетически…

– Возможно, – только и выдохнул Александр Николаевич на подходе к какому-то кафе или бистро, завсегдатаем которого был некогда Глебыч.

Перед тем как прочитать импровизированную лекцию, он, организовав «складчину на троих» с заказом бутылки пятилетнего сухого вина Мукузани с соответствующей лёгкой закуски, заговорщицким голосом предупредил:

– Мы еще вернёмся к памятнику Лопатина на старом Новодевичьем кладбище, но только не сегодня, ибо вчера приключений на мой шею и задницу выпало больше чем положено выпасть даже при регулярном выходе в астрал… Шутка… Считайте, что выходом в астрал я называю состояние души, мозга, всего организма медиума в трансе, особой форме душевного куража… Сделаем по несколько глотков Мукузани и слушаем о разнице между гипнозом и трансом из моего многолетнего опыта доморощенного медиума.

Он начал говорить с лёгкой усмешкой, но при импровизации на тему потока сознания, вторгшегося в явления гипноза и транса, его лицо принимало всё более и более серьёзное выражение. Мол, банальный гипноз – это такое состояние психики, при котором человек-приёмник под воздействием человека-транслятора как бы отключается от реальной существующей действительности, сохраняя при этом контакт с транслятором-гипнологом. И это особое состояние при психическом контакте приёмника и гипнолога позволяет осуществить переформатирование, переструктурирование…

– Но у меня не могло быть никакого контакта с Петром и Ниной, господа и не было ничего подобного, я их не гипнотизировал, не снижал их личностной критический контроль. Я выходил в астрал в состоянии внутреннего транса, когда внимание и психические силы экспериментатора обращаются вовнутрь себя, когда усилием воли или духа душу можно умело на время отделить от грешного тела… и контачить с душами субъектов эксперимента напрямую…

Он говорил уже с серьёзным выражением лица про дар души, для которой возможно состояние транса со спецификой отделения души от грешного тела, с контактом с другими душами, вызываемыми на рандеву психического опыта. В психическом трансе общая информация, извлекаемая из внешнего мира, из тех же душ субъектов и объектов эксперимента ранжируется в сознании медиума, что позволяет успешно манипулировать сознанием лиц в поле эксперимента.

Отсюда и проистекают проявления изменений психики субъектов и объектов эксперимента при переструктурировании свободного сознания в новое сознание, не менее вольное, его переформатировании, когда возможно человека поставить с ног на руки, под кураж души и также под кураж души созидать из рядового спортсмена-второразрядника гения каратэ. И допинга, и психо-стимуляторов не требуется для освобождения сознания в состоянии транса или выхода в астрал…

– Ни Пётр, ни Нина ничего не помнят, как они неожиданно для себя встали с ног на руки, – подтвердил Александр Николаевич, – а сам факт путешествия между памятниками генерала Брусилова и философа помнят чётко и ярко…

– Так выпьем за тайны человеческой психики и животворящей новую реальность души, – предложил тост Владимир Прокофьевич.

После чоканья бокалов и нескольких глотков отменного сухого красного вина Глебыч настроился на продолжение своей лекции по практическому приложению к психоанализу.

– А сейчас я ознакомлю уважаемых заинтересованных слушателей о принципиальном различии между состоянием заурядного транса и нетривиального транса с выходом в астрал животворящей души умелого экспериментатора…

6

На излёте короткой импровизированной лекции Глебыч отступил от плана и жёстко спросил Александра Николаевича:

– А ваш персонаж из романа «Бессрочные тайны», ваш друг-однокашник Валька, сын полковника кагэбэшника кроме увлечения «Туманностью Андромеды» Ефремова, случайно не увлекался не менее занятным чтивом «Щит и меч» Кожевникова?

– Как всегда, вы, маэстро, попали в точку. «Щит и меч» был настольной книгой Вальки, он и меня заставил прочесть этот роман. Фильм смотрели…

– Я спросил об этом романе Кожевникова не случайно. Помните, в романе и одноимённом фильме, разумеется, были два удивительных протагониста в разведшколе абвера. Глухонемая супружеская чета немецких разведчиков, любимцев Канариса, читающих разговоры по губам на расстоянии – круто?.. Казалось бы, курам на смех такой профессиональный навык в разведке, но ведь им пригодился. Помните деталь, когда они чуть нашего агента в тылу врага Белова-Вайса не разоблачили, поймали на нечёткой артикуляции произношения немецких слов у русского агента «из Риги по легенде» – всё это на значительно расстоянии от объекта наблюдения.

– Помню этот эпизод, Глебыч. – Уверенно кивнул головой Николаич. – Смех смехом, но мой институтский друг Валька тоже пытался обучиться этой шпионской технике подслушивания на расстоянии, даже брал уроки у какого-то деятеля из конторы его отца…

– И были успехи у вашего друга, Николаич на этом поприще? Ведь дело-то любопытное и доходное для тех, кто решил связать судьбу с конторой, как бы полезный и необременительный навык.

– С переменным успехом, больше осечек выходило у Вальки, но это на начальном этапе обучения. Честно говоря, меня это не заинтересовало, потому что…

– …Тайны психики людей вам казались менее значимыми, чем тайны физики, природы – не так ли, Николаич?.. А мне удалось продвинуться на пути разгадок тайн психики человека, – он кивнул в сторону Владимира Прокофьевича. – Вот он подтвердит. – Я ещё в институтские годы научился у спецов своего дела читать по губам на расстоянии, причём не для карьеры в конторе, а для решения тёмных проблем психоанализа практикующего психотерапевта.

– Вот как, неужели? – искренне изумился Александр Николаевич. – Вы не перестаёте меня удивлять своими редкими навыками: вслед за выходом в астрал, теперь такой, с шпионским уклоном.

– И этот навык является отмычкой к многим секретам и опасным тайнам не только психики человека, но и таинственным преступлениям…

– Даже так, Глебыч, – ахнул от неожиданного признания коллеги Прокофьич. – Смотрю, ты как-то заметно посерьёзнел во время своей импровизированной лекции.

– Не без этого, – криво улыбнувшись, ответствовал Глебов. – Перед тем, как сообщить коллегам кое-что о своих наблюдениях в этом зале кафе в рамках моего навыка чтения по губам, прошу обратить ваше внимание на пару молодых людей в углу за столиком с бутылкой шампанского брют «Новый свет». Только свои головы поворачивайте в их сторону не синхронно. Не напоминает вам кого-либо женщина за столиком, уважаемые коллеги?..

Несмотря на строгое предупреждение Глебыча, братья повернул свои головы в сторону указанного столика одновременно и почти синхронно. Их удивлению не было предела. За столиком сидела та же самая женщина, что вчера была за рулём иномарки, только одетая, ухоженная, а не топлес.

– Похоже, она, – сказал Александр Николаевич, почувствовав сильный укол от напряжения мига опознания. – С высокой степенью вероятности… Точно она…

– Конечно, она, – констатировал Владимир Прокофьевич, – явилась, не запылилась… А парень, случайно, не из сбежавших с места преступления свидетелей?

– Сдаётся, нет, – отрицательно покачал головой Глебыч. – В моей фильмотеке он не значится. Впрочем, всмотритесь ещё разок, может, кого он вам напомнит…

– Нет, незнакомец.

Глебыч удовлетворенно потёр руки и сказал, как ни в чём не бывало тоном заправского следователя:

– Опознание закончено, благодарность свидетелям, которым ещё рано расходиться по домам, если есть желание слушать сообщение по теме их куртуазной беседе старинных знакомцев.

– И что же они успели наговорить тебе во время твоего застольного лекционного мероприятия?

– Понимаешь, Прокофьич, сначала я не въехал в тему их разговора, потому многое пропустил, возможно, что-то главное. Но потом молодой парень стал говорить о смерти его однокурсника по имени Борис. Это меня сразу насторожила. Дама спросила: «Где погиб твой Борис, Игнат?». Тот ответил: «Неподалёку отсюда, Инна, у стен монастыря». Итак, пара имеет имена Игната и Инны. А дальше новый разворот событий: Игнат сообщил, что у соседа по лестничной площадке угнали автомобиль, но этой ночью нашли разбитым на каких-то задворках. А потом Инна шутливо спрашивает: «А можешь ты, Игнат, представить, что это я угнала машину и на ней сбила человека?»

– И что Игнат ответил, – спросил с вызовом Александр Николаевич, наверно, отрицание угона и гибели?

– Представьте, совсем другой парадоксальный ответ я прочитал по губам этого Игната. Мол, ты известная всем авантюристка, могла и угнать машину и сбить насмерть человека, если тебе для остроты ощущений опять взбрело участвовать в «гонках смерти» на деньги. Потом, правда, Игнат извинительно бросил, прости, шутка… Но это не меняет сути дела: Инна – угонщица, участница в гонках отчаянной гоп-компании на деньги…

– Да, слышал, читал в «Вечёрке» о таких гонках «золотой молодёжи»: скидываются по крупной сумме с носа, обозначают маршрут пробега и по итогам – победителю всё, весь гонорар за лихость и умение водителя. – Владимир Прокофьевич чертыхнулся. – Чёрт возьми этих адских водителей, насмотрелись фильмов идиотских…

– Но пока, подтверждение участия Инны в угоне иномарки, участия в гонке смерти, гибели Бориса косвенное, Глебыч…

– Нет, Николаич, уже не косвенное, потом я прочитал по губам её признание: под колёса её машины бросился самоубийца или «перебежчик».

– Перебежчик?..

– В смысле дорогу перебегал неожиданно на красный запретный свет, вот какое разъяснение Инны, Николаич. Здесь, в конце концов, без разницы, кто прыгнул под колёса – самоубийца Борис или перебежчик Борис, не помышлявший вчера о собственной смерти…

И вдруг за столиком в углу возник шумок, лёгкое восклицание вспыхнуло: «Как ты могла? Разве так можно». Но музыка из колонок заслонила и шумок, и горечь вопросов и ответов. Возможно, пара перешла на шепот, который оказался заслонённым музыкой.

Глебыч, неотступно глядевший на пару в углу зала, снова удовлетворённо потирал руки:

– Формально признание в угоне, участии в гоне смерти, а также в наезде без актов торможения налицо. Хоть бери за руки даму и сопровождай под конвоем милицию.

– Неожиданная развязка в воскресенье, после драмы, нет, трагедии в субботу, – пафосно произнёс тоном записного заговорщика Владимир Прокофьевич, но тут же с рациональным скепсисом заключит. – Следствие закончено, забудьте про кару правосудия – так?..

– Да, как-то так… – Глебыч с нахмуренными бровями на чистом безбородом лице записного интеллектуала дал осознать присутствующим собственную позицию по вопросу. – Доказательства, приобретённые не законным способом, не могут быть приобщены к материалам уголовного дела, на суде не имеют никакого веса. Та же Инна пошлёт всех на четыре стороны, а Игнат не подтвердит слов признания в преступлении своей подруги.

– И как же быть? Тащить Инну с Игнатом в отделение полиции рановато, так?

– Так, Прокофьич, так…

– А если тебе, Глебыч прямо сейчас подойти к их столику и в лицо сказать Инне: женщина, вы вчера наехали на человека и смылись нагло с места преступления без следов торможения – слабо?..

– Куража нет и полной правоты в своих действиях… Всё, что я могу сделать для позитива расследований – это незаметно сфотографировать Инну и Игната и передать фотографии Нине и Петру… А там, по мере накопления информации можно будет и действовать… Игнат всё-таки однокашник Бориса, может, он и знакомый Петра…

– Только промедление иногда смерти подобно, Глебыч, запрячутся преступники, не разыщешь их потом, не откопаешь…

– Но иногда лучше тормознуть и напрасно не спешить, чтобы людей и следователей не смешить, – добродушно огрызнулся Глебыч, сознавая элемент нарочитого давления на себя неугомонного коллеги Прокофьича. Сделаем лёгкую паузу… В любом случае я позвоню сегодня Петру и Нине, расскажу о своих подозрениях, оправданных, между прочим, и вышлю им фото Инны и Игната, предупредив о конфиденциальности полученных данных, не распространяясь особо о чтении разговоров по губам на расстоянии…

А кафе жило своей обычной жизнью конца уикэнда, всё было, как всегда. В один удобный момент Глебыч незаметно для пары сделал несколько снимков Игната с Инной – в полный рост и, более крупно сбоку, в полуоборот.

– Готово дело, коллеги, – отчитался Глебыч, – если неумело потревожить любителей шампанского, выдержанного «Новый свет» брют, можно только всё испортить. Особенно сказанное касается тебя, Прокофьич, не пыли, не суетись…

– Скажи ещё, не мечи бисер перед свиньями.

– Нет, не скажу. В конце концов, мы практически ничего не знаем об Игнате. Знаем нечто жуткое и немыслимое только об одной симпатичной при виде издали и сбоку свинье, осуществившей наезд на человека и позорно сбежавшей с места наезда даже без подобия попыток торможения. Это безжалостная свинья, к ней с бухты барахты не подкатишься, мол, сдавайтесь, лапки вверх, протягивайте для полицейских наручников.

До метро «Спортивная» шли бодрым шагом с чувством выполненного отчасти гражданского долга. Как-никак пристроили три дополнительных личных заявления в полицию – для успешного хода и энергичного разворота уголовного дела. Нащупали неожиданные болевые места в этом деле, которые могут привести к неожиданным результатам расследования. И неожиданно с подачи Прокофьича заговорили снова о душе, остановившись на несколько минут у дверей метро.

– Моё место бывшего атеиста, и нынешнего стихийного православного христианина, имеет право на существование и право быть наряду с другими более просвещёнными мнениями-гипотезами. А именно Бог создал человека и его душу по Своей благости. И посему никогда не оставлял и не оставляет и человека, и его бессмертную душу Своей любовью. Правильно?

Глебыч кивнул головой утвердительно:

– Для верующего христианина это банальная истина, здесь нет искры духовного вдохновения и энергии заблуждения для рывка мысли и душевного порыва в звёздное пространство с разумом созидательного творчества.

Прокофьич не унимался:

– Всё же будь снисходителен к стихийному христианину…

– Старик, и я такой же, как и ты, только умеющий входить в состояние транса и потом выходить в астрал – при необходимости…

«И я такой же, только не умеющий выходить в астрал и даже транс при необходимости и тем более, без необходимости, – подумал про себя Александр Николаевич. – Но, как говорится, век живи и век учись, не уставая от учёбы и жизни.

– Только разумный человек-творец, получивший животворящую вдохновенную душу от вдохновения божия, стремится, как к чему то, к себе родственному, к верховному своему Началу, к Богу, ища и жаждая единения с Ним, на что отчасти указывает возвышенное вертикальное положение его тела – без желания ползать на животе, как пресмыкающиеся – и обращенный вверх, к небу, его взор глаз как зеркал души.

– Да, все добрые и благородные свойства и способности живой души являются таким выражением образа божия, если при этом понимать как дар разумной Вселенной. Следовательно, образ божий мы получаем мы от Разумной Божеской Вселенной вместе с земным бытием… – Глебыч взмахнул рукой, привлекая внимание. – А подобие божие и развитие живой нашей души мы должны приобретать сами, получивши к тому от Разумной Вселенной только как потенциальную возможности развития души. Стать «по Вселенскому подобию» зависит от нашей свободной воли и приобретается посредством соответствующей нашей творческой разумной деятельности, в том числе и психической. Как, Николаич, есть в моих словах резон?

– Возможно и есть… Только я уже второй день хожу под впечатлением восхищения от двух твоих экспериментальных демонстраций, подобных «прелести»: сначала вчера у памятника Лопатину и у стен монастыря, а потом сегодня с чтением по губам убийственных секретов… От этого голова идёт кругом – самое время малость сосредоточиться, приостановиться и разобраться во всём с чувством, толком, расстановкой…

– Понимаю тебя, Николаич, в твоём осознании реальности всё аномально ускорилось, образно говоря, перевернулось стремительно с ног на голову… – Он задумался и внутренне сосредоточился, это было видно по игре бурных, а потом успокоенных эмоций на его одухотворённом лице с красивым выпуклым лбом философа-психолога. – Ты прав, надо и мне приостановить мою бурную деятельность с моими психическими душевными экспериментами и чтением тайн душ по губам при секретных разговорах. Отменяю пока, задержу на время высылку конфиденциальных фото Инны и её друга из кафе по электронной почте Нине и Петру… Пусть самостоятельно в себе и прочем, вокруг себя, разберутся и сами с помощью полиции выходят на след убийцы в инфернальной не тормозящей при наезде иномарке… Господь мне и всем судья – это литературный образ, а физическая реальность мира такова, что Око Разумной Вселенной зрит свысока на всех жертв и убийц, равнодушных и неравнодушных свидетелей преступления на дороге близ старого монастыря, в данном конкретном случае ужаса земного…

7

Она раньше легко, без внутренней дисгармонии думала о смерти. «Вроде легкомысленно относиться к тому, к чему многие люде, если не абсолютное их большинство относится не так, а с внутренним содроганием и мучительным состраданием к перешедшим заповедную грань жизни-смерти, очутившись по ту сторону, в темени могил погостов и пепельных капсул колумбарием» – так рассуждала студентка-старшекурсница Нина. В её неполные двадцать два года она пережила только одну смерть близкого человека, её горячо любимого отца. Почему она так быстро отпустила за грань дорогого её человека, повлиявшего на её жизнь, характер, жизненный оптимизм, выбор профессии, развитие как личности больше всех на бело свете? Только потому, что отец оказался неизлечима больным стариком, который страшно мучился перед уходом и невероятно сильно переживал, что стал обузой в их небольшом семействе. Ведь она была поздним ребёнком в семье чиновника средней руки в промышленном министерстве Ивана Ильича и школьной учительницы русского языка и литературы Надежды Игоревны. Старшая сестра Нины Светлана, которая на восемнадцать лет была старше Нины, быстро, чуть ли не на первом курсе выскочила замуж, переехала к богатому мужу, давно не жила с матерью и отцом, а потом и вовсе укатила за границу с мужем и детьми в Штаты.

Не видела старшая сестра мучений отца, правда, долгое время постоянно присылала дорогущие лекарства, чтобы продлить жизнь отца, к которому никогда не испытывала святых дочерних чувств, наоборот, ему высказывала тихое холодное презрение, мол, не пригодились мне по жизни твои уроки и нравоучения, «сами с усами» умеем деньги делать из воздуха в отличие от некоторых, горящих на бестолковой работе лохов-совков. Через недовольство старшей дочерью Ивана Ильича, Нина, заняв строну любимого отца, давно потеряла душевный близкородственный контакт со Светой: та в Америке не нуждалась в младшей сестре, которая платила ей заметным матери отчуждением. Надежда Игоревна буквально силой заставляла Нину писать письма по электронной почте сестре, звонить той по «престольным» праздникам, поздравлять её и мужа с днём рождения. А Света вообще никогда не поздравляла младшую сестру с её днём рождения, чего уж там, о днях рождения матери иногда забывала из-за океана поздравить. А мать, никогда не укоряя в некорректном поведении, нечуткости, старшую дочь, часто выговаривала по поводу и без повода: «Ты эгоистка, мне мало внимания уделяешь, отец тебя за это по головке не погладил бы».

А всё из-за того, что Нина, параллельно с интенсивными занятиями в Вышке, «институте электроники и математики», подработкой менеджером компьютерной фирме, закрутила бурный роман с Борисом. Только матери Борис пришёлся не по вкусу: «Какой-то неотёсанный, дубоватый молодой человек. Он тебе не пара. Родители его, и он сам – простолюдины ограниченные. Вон твоя сестра богача-бизнесмена отхватила. А этого вахлака самого надо кормить и одевать по-человечески. Не забывай, что у тебя семья – не простолюдины, из старинного московского служилого, отец был и министерской элиты общества».

Нина как-то слабо отнекивалась: «Не надо его кормить, он сам себя прокормит. И элитой может стать в будущем. Причём, обрати внимание, папа никогда себя к элите не причислял». Только больше Бориса она матери не представляла, боясь новых подколов. Нина догадывалась, что мать отказывает считать Бориса «парой» только потому, что тот был москвичом во втором поколении в отличии от их семейства, коренных москвичей; к тому же и социальный статус родителей Бориса был невысок.

Когда по возвращению домой после работы в фирме Нина по привычке жаловалась неизвестно кому: «Устала, как собака», мать и здесь подкалывала: «Вышла бы замуж за перспективного бизнесмена, не уставала бы. Собаки не устают, как люди, когда те много суетятся без толку». Нинин роман подошёл к знаковой критической черте многих студенческих романов – беременность невесты.

Мать, конечно, ни о чём не догадывалась, только беременную Нину с тех пор, когда она осознала себя будущей матерью их с Борисом ребёнка, с некоторых стали доставать сентенции мамаши: простолюдины, слишком упрощённые эти простые люди – родители, родичи Бориса. А ведь Надежда Игоревна ни разу с ними не встречалась, не видела их даже издали, информацию черпала только из рассказов о них самой Нины. «Может я виновата в том, что в своих рассказах о семействе Бориса создала негативный образ недалёких, упрощённых «простых людей»?»

Только в ужасную ночь после гибели Бориса под колёсами иномарки она убедилась в жестокой правоте слов своей матери: «Что с них взять, с простолюдинов, никаких тебе высоких чувств, никакой тебе возвышенной эмпатии, всё им по барабану – день прошёл, и слава богу». Именно Нине пришлось первой сообщить родителям Бориса, его тёткам о трагической смерти сына, племянника. Она что угодно готова была услышать, только не это тихое и равнодушное: «Бог дал, бог взял».

Самое смешное, что Нина по пути к его родителям заскочила в продуктовый магазин, купила бутылку дорогого армянского коньяка «Арарат», чтобы помянуть погибшего жениха с его родителями и тётками «простыми людьми». А у тех ни слезинки в глазах, ни стонов потрясения, ни сочувствия, только каменное молчание. Когда кто-то из родных Бориса, мать или тётка ляпнула: «Всё у него не слава богу было. Хорошо, что быстро отмучился, а не гнил паралитиком в пролежнях», у Нины брызнули слёзы, она попятилась к выходу и выскочила раненой птицей из квартиры.

Матери она в слезах рассказала и о смерти Бориса, и о последнем визите к «простым людям», и о нераспечатанной купленной бутылке коньяка, выставленной дома на кухонный стол. Надежда Игоревна ничему не удивилась, стояла гордо и прямо и с вызовом бросила:

– Прости за жестокие слова: мне его жалко, как любого безвременно ушедшего человека, но он тебе был не пара.

Нина вздрогнула и пролепетала:

– Нашла, чем утешить, маман…

Та повела плечами и спокойно сказала:

– Не пропадать же добру, – она показала глазами на бутылку «Арарата», – давай помянем его.

А у Нины нашла коса на камень. Она с зареванными глазами поглядела на мать свысока, почему-то подумала о том, что с родителями Бориса, «простолюдинами», выпила бы за помин его души, а с матерью вряд ли, даже тогда, когда смерть должна сближать, а не разобщать живые человеческие души. Она тяжело вздохнула, догадываясь о том, что сказанные скоро её слова потрясут мать сильней, чем известие о гибели Бориса под колёсами авто.

– Я беременна, мама, мне пить нельзя.

– А зачем же ты купила такой дорогой коньяк? – изумилась учительница, жизненным кредо которой было правило: не пылить, жить экономно, по средствам, но со знанием того, что алкоголь притупляет боль во время драм и трагедий. Но смилостивилась, отдавшись воспоминаниям. – Между прочим, это любимый коньяк твоего отца, пятилетний Ереванского коньячного завода, заложенного ещё Шустовым.

– Я это помню, мама…

– Что будешь делать – рожать или?..

– Не знаю…

– Утро вечера мудренее, дочка…

Нина надолго задумалась, стоит ли матери рассказывать о том, что её мучило. Она силилась вспомнить стихи, которые ей напоследок нашептал Борис, прежде чем побежать на красный свет светофора – перпендикулярно движению машин во главе с инфернальной иномаркой – перебежать ли дорогу на скорости, покончить ли с собой? И не могла вспомнить ни строчки…

Она зацепилась мыслью за то, что сам Борис обозвал свои только что сочинённые в уме стихи ужасно несовершенными, мол, их надо ещё переложить на бумагу, потом поработать с черновиком, чтобы чего-то путное получилась. Он давно говорил ей: вчерне всегда бред сивой кобылы выходит, но после обработки, записи набело прежний бред может засверкать изумрудами. Нина знала со школы стихи Ахматовой про стихи из сора… Но её хотелось почему-то реветь только от того, что она не может вспомнить последние «сорные стихи» Бориса, которые навсегда останутся во времени вчерне, и не перепишутся уже никем и ничем набело.

– Мне уж поздно думать об аборте, мам… Делать аборт – себе дороже… Простые люди сказали: бог дал… Их продолжение фразы: бог взял – это о несчастном сыне Борисе… Пусть будет как будет.

Уже в кровати, после странного, позднего, почти ночного разговора с матерью, Нина вспомнила: почему она вообще оказалась на «экскурсии» на старинном погосте Новодевичьего монастыря? Да, назло Борису. Когда она сказала о своей беременности, тот с лукавой улыбкой «простого человека» спросил её напрямки:

– Оно точно от меня?

Нина сначала хотела тогда дать по морде жениху. Ведь их роман продолжался уже длительное время, и она не давала повод ему подозревать в изменах. Но она сдержалась и кротко ответила:

– Да, от тебя.

Тот, не раздумывая долго, откликнулся с шутейным тоном бывалого «простого человека», знающего почём фунт лиха в жизни студентов, у которых впереди несколько курсов, потом диплом и последующие передряги, когда надо на жизнь зарабатывать.

– На материнский капитал надеются только чурки, гастарбайтеры, забывая, что им можно воспользоваться только в перспективе. Надеюсь, ты беременна только временно, как в песенке?

– Вот и поговорили, – ответил Нина с закрытыми глазами, формулируя и оттачивая жёсткую, даже жестокую мысль «у этого простого, опасного человек простота неспроста хуже воровства». – Лучше бы ты, простой человек, рта не раскрывал, сошёл бы за умного или задумчивого… Оставь на время меня, Борь. Я должна сама принять решение, рожать и материнский капитал зарабатывать через рождение человека… Или без всякого капитала выходить на диплом и далее без паузы на работу по специальности – мне надо подумать…

– И где ты собираешься думать, Нин?

– Давно хотела посетить Новодевичий монастырь, там в тиши всё обдумаю и приму решение…

– Что, в инокини податься?..

– Вряд ли…

И она назло Борису пошла «на экскурсию» в обитель с подвернувшимся пареньком, таким же студентом, который давно на неё глаз положил и часто заигрывал. А потом, когда они с Петром, держась за руки, ходили по берегу озера, у стен монастыря при сходе с мостика, к ним подлетели три хулиганистых «подлёта» во главе с Борисом. Тот стал оскорблять свою бывшую невесту, орал: «Она беременна от меня или «от того парня». Потом оскорбления перекинулись на Петра: «Может ты, козёл, её ребёнка заделал, так признавайся». Тот держался-держался из последних сил, пока не стал кипеть, бурля, пока весь не выкипел. И случилась потасовка, драка неравная – трое на одного Петра. А потом обиженный и побитый Борька, которому крепко досталось от Петра, просил у Нины прощение и читал свои странные, последние стихи, несовершенные стихи вчерне, которые Нина никак не могла вспомнить, долго ворочаясь перед сном. Эти стихи вчерне даже во сне не вспомнились, не воссияли, тихо-грустно отлетели прочь в ночь тёмным прахом или пеплом…

8

Куда ей было деваться со своим потрясённым, разрушенным гибелью у неё на глазах «простого человека» сознанием? Не за убийцей же гоняться, не затормозившим авто до и после наезда на пешехода, перебежчика в неположенном месте… Нину трясло утром от сумеречного ужаса произошедшего у стен монастыря, который в полном объёме она осознала только на следующий день. Не было у неё никакого желания, никаких физических сил разыскивать преступника или преступницу, самой бы умом не тронуться…

Целый день, всё воскресенье она просидела дома на тахте. Она мучилась неопределённостью – чему быть, того не миновать. Только как выйти из ступора, в который она себя загнала через мучительное посещение отделения полиции с дачей показаний по открываемому уголовному делу о смерти Бориса, через посещение его родителей с гибельным известием, «таких гонцов в старину казнили», через рассказ матери о своей беременности.

– Так ведь и кукуха может поехать, шизануться можно, если ничего не предпринять для спасения души потенциально душевнобольной беременной девицы, – сказала она вслух, но не слишком громко, чтобы её услышала мать, громыхающая посудой на кухне. – Надо самой, пока в здравом уме и твёрдой памяти сходить на приём к психотерапевту и выговориться на полную катушку.

Пока она искала листки бумаги с номерами телефонов, которые ей оставили психотерапевтов Владимира Прокофьевича и Владимира Глебовича, ей на мобильник позвони Пётр.

– Привет, Нин, как дела?

– Как сажа бела. Надумала в понедельник записаться на приём к психотерапевту. К тому… Помнишь?.. Нашла два телефона тёзок-психиатров, кто возьмёт, к тому и пойду.

– Может, и меня, Нин, возьмёшь за компанию?

Та удивилась и спросила:

– Тебе-то зачем?

– Хреново чувствую от потрясения, душой болею, если тебе так интересно… В любом случае после такой душевной катавасии нам с тобой лучше держаться вместе. Годится, Нин? Договаривайся с психотерапевтами о встрече, я готов сопровождать тебя куда угодно. Если у психиатров приём платный, я готов всё оплатить…

– Денег не жалко?

– Для тебя мне ничего не жалко, Нин…

– Приятно слышать такое от…

– …От твоего верного и бескорыстного друга, считай так, родная… Ты меня слышишь?..

Наверное, Пётр засомневался, что его слышат, при помехах и паузе, в время которой Нина размышляла, что ей предпринять в следующее мгновение. Наконец, она определилась, что её нужно делать здесь и сейчас, и она сказала, как можно спокойней и уверенней:

– Я сейчас буду звонить психотерапевтам и договариваться о приёме и встрече в поликлинике. Если я договорюсь, то я тебе перезвоню и сообщу все детали наших переговоров.

Нина взяла наугад первый попавшийся под руку листик с телефонами и через несколько секунд набирала нужный номер на своём мобильнике. Трубку взял Владимир Прокофьевич, с тайным торжеством в голосе, как будто целый день ждал её звонка. Бодро сообщил, что Нина обратилась к нужному ей практикующему специалисту, психотерапевту, готовом её принять завтра в указанное время, в его обеденный перерыв, после запланированного приёма всех ранее записавшихся пациентов поликлиники. Также сообщил, что в качестве консультанта по её вопросу будет присутствовать и отечественное светило отечественной психиатрии, профессор, доктор наук Владимир Глебович.

– А где работает светило психиатрии?

– Владимир Глебович профессор психфака МГУ и завотделом института РАН.

– А можно я приду с моим коллегой Петром, которого вы тоже в субботу приветили в тех трагических обстоятельствах близ стен монастыря, или неудобно из-за ограниченности времени? Можно вдвоём?

– Не только можно, но и нужно, Нина. Только мы с Владимиром Глебовичем примем вас поодиночке, как положено. А если возникнет рабочая необходимость, то мы побеседуем с вами вдвоём. Договорились? Тогда ждём вас с Петром завтра в четырнадцать ноль-ноль…

Нина с Петром прибыли в указанное место городской поликлиники за пятнадцать минут до заданного времени и присели на стулья рядом с кабинетом завотделением Владимира Прокофьевича.

Увидев подошедшего к кабинету Владимира Прокофьевича, Нина и Пётр вежливо привстали и поздоровались:

– Здравствуйте, доктор.

Тот улыбнулся им как старым хорошим знакомым и сказал ласковым доверительным голосом:

– Здравствуйте, Нина, здравствуйте, Пётр, рад вас видеть.

Доктор Владимир Прокофьевич церемонно поклонился подошедшему профессору Владимиру Глебовичу, поздоровался с ним за руку и с лукавой улыбкой заметил:

– Видите, молодые люди, силу присказки «точность – вежливость королей. Профессор подошёл ровно в четырнадцать ноль-ноль. Никто не опоздал.

– Как говорят в народе: никто не забыт, никого на задворках истории не забыли. – Подыграл коллеге Глебыч. – Мы вчера посоветовались и решили, что проведём приём вас вместе, юные друзья, чтобы разобрать совместно некоторые технические и психические нюансы вашего поведения в экстремальной ситуации катастрофы. Доктор, приглашайте в ваш кабинет завотделением.

Нина и Пётр сидели в мягких удобных креслах неподвижно, несколько напряжённо, с застывшими лицами и почему-то сдвинутыми бровями, напротив стола, где восседали доктора-коллеги Владимир Прокофьевич и Владимир Глебович. После затянувшейся паузы последний с улыбкой предложил:

– Не надо держать себя так скованно, расслабьтесь в своих креслах, вздохните раскованно и сбросьте мускульное напряжения с лиц, не надувайте щёки и раздвиньте брови в естественное положение… Вот так, отлично…

– Слушаем вас, Нина, расскажите о своих проблемах, что вас мучит, – сказал Владимир Прокофьевич, – не стесняйтесь, здесь свои. Только не зажимайтесь – хорошо?

– Хорошо… Начну с того, что я два дня не могу вспомнить стихи, которые мне прочитал Борис, перед тем как броситься наперерез машинам, словно с цепи сорвался…

– Он с цепи сорвался, когда оскорбил тебя, потом меня и в драку полез с двумя парнями, – неожиданно перебил Нину Пётр.

– Петь, – хотела остановить его Нина, но тут же спохватилась, – наверно, мне не надо вмешиваться…

– Делайте и говорите всё, как вам хочется, не ограничивайте себя, Нина, – посоветовал неожиданно строгим голосом профессор. – Это же относится и к вам, молодой человек… Помните старую поговорку «Что у пьяного на уме, то и на языке». – Видя, что Пётр и Нина при его словах зябко поёжились, он сделал лёгкий жест рукой, рассеивающий сомнения, что в молодом человеке он увидел пьяницу с затуманенными мозгами. – Об алкогольном опьянении присутствующих говорить не будем, потому что таких в этом кабинете нет. Но у меня вопрос об опьянении другого рода… Вот я знаю эффект классной поэзии или классной прозы, когда сам текст пьянит – такое вам знакомо? Скажите, Пётр, Нина!

– Да, знакомо, – пролепетал Пётр.

– Да, конечно, – прошептала Нина.

– Отлично, – сказал Глебыч. – Вы подходите друг другу, друзья. Ибо любовное опьянение от контакта душ, даже без всякого плотского прикосновения, контакта тоже вызывает эйфорию.

– Химия близких по духу и крови людей? – вздрогнул от вопроса Пётр. – Или я ошибаюсь в чём-то?

– Нисколько, – покойно парировал Глебыч, – да, вы, Пётр, и вы, Нина, близкие по духу и по крови люди, которые достойны любви друг друга. Понимаете меня, молодые люди, или мне надо будет всё это произнести второй и третий раз?

– Откуда вам это известно, – зябко ёжась, робко спросила Нина. – Ведь вы нас знаете так мало, откуда?..

– Влюблённые люди по-особому пахнут и действуют также по-особому, в отличие от равнодушных друг к другу личностей. Кроме запаха есть незримые формы общения душ даже у записных материалистов по воспитанию и принципам жизнелюбия…

– А почему вы так считаете, профессор? – спросила Нина и вопросительно с явной симпатией посмотрела на Петра.

– Да, почему, Владимир Глебович? – спросил Пётр.

– Потому что Пётр, защищая вас, Нина, вышел на бой один против троих и победил, вот почему… – Он, улыбаясь, подмигнул левым глазом Прокофьичу. – А ещё потому, что под кураж вы вдвоём синхронно прошлись на руках между памятниками генералу Алексею Алексеевичу Брусилову и философу-спиритуалисту Льву Михайловичу Лопатину.

– Причём трижды. – Видя обескураженные опрокинутые лица Нины и Петра, Владимир Прокофьевич, повелительным голосом, не терпящих возражений приказа. – А теперь, молодой человек, покиньте на некоторое время мой кабинет. Мы вас с вызовем и поговорим с вам отдельно, а пока поговорим о психических проблемах красавицы Нины после сильного душевного потрясения. Я помогу вам всем обрести душевное равновесие и внутреннюю гармонию с собой и окружающим миром.

9

Только тогда, когда Пётр закрыл за собой дверь кабинета завотделением поликлиники, Владимир Прокофьевич, ласково глядя в испуганные глаза Нины, задал Нине сакраментальный вопрос:

– Ваш бывший любовник сильно закладывал за воротник?

Ошалевшая от такого неожиданного, отчасти жёсткого вопроса о бывшем любовнике, обращённом к бывшей любовнице, возможно потакавшей его вредным привычкам, промямлила:

– Не без этого… У него в семье все поддавали, и поддают… Как все, впрочем, во временах нестабильности, несправедливости, социального расслоения, вопиющего неравенства верхов и низов…

– О его семье ещё поговорим. Конкретно, сильно пил. Когда устроил драку на мосту, был сильно пьяным?

Нина с тревогой смотрела то на Владимира Прокофьевича, задававшего жёсткие прямые вопросы, без околичностей, то на Владимира Глебовича, и сказала с затаённой горечью в голосе:

– Выпивал, но не злоупотреблял. Не напивался, это точно. Я же не допустила бы пьяного зачатия, поймите меня правильно. Не хватало ещё, чтобы неродившийся ребёнок в чреве матери страдал от пьяного родителя, тем более, алкоголика.

– А на встречу с вами, Нина, и Петром на мостике через озеро у стен монастыря, Борис пришёл пьяным? – спросил Владимир Глебович и уточнил. – Говорите, как есть, это важно не только для нас, но и для следствия.

– Понимаю, – вздрогнула, словно от чего-то угнетавшего её очнулась побледневшая Нина. – Они все втроём пришли пьяными, ну, не в стельку, в хлам, но сильно поддавшими. Они с самого начала были настроены на драку у моста, ведь пьяному море по колено…

– Возможно, и по колено, – усмехнулся Владимир Прокофьевич, пусть так. – В сухой остаток запишем: погибший был сильно пьяным в момент драки, которую учинил с такими же пьяными отморозками. Втроём одного по пьяни легче бить, сначала вырубить, а потом ногами топтать, по рёбрам прохаживаться…

– Но ведь он стихи сочинил, – бросила в сердцах, как бы в оправдание бывшего любовника, Нина уже погромче, на выдохе отчаяния. – Он же был поэтом, каким не есть поэтом… Пусть без амбиций, но стихотворцем… Когда люди влюбляются, то они стихи часто пишут… Он для меня сочинял стихи, хотя признался, что до нашей встречи он стихов не писал…

– А вы, не знали того, что многие поэты пишут стихи в состоянии изменённого сознания, – парировал Владимир Глебович, – алкоголем и тяжёлым или лёгким наркотиком. Наркотиками – слышите? Борис наркотиками не баловался?

– Наркотикам он точно не баловался, – твёрдо у уверенно сказала Нина, – он из простой рабочей семьи. Таким наркотики не по карману, им на водку не хватает… Помните, у Высоцкого: «У них денег куры не клюют, ну а нам на водку не хватает». В его семье культ Высоцкого, крутили плёнки и пластинки его постоянно… – Она горько усмехнулась. – Под водку, по праздникам под коньяк.

– Теперь о его семье. Как вы рассказали его семье о гибели Бориса, вспомните, важны все детали. – Владимир Глебович внимательно и пристально глядел в глаза Нине. – Я потом поясню, почему важны все, абсолютно все детали.

Нина тряхнула головой с распущенными русыми волосами, смахнула набежавшие на синие глаза бисеринки слезинок, как она сдуру, под впечатлением гибели Бориса, потрясённая и выжатая, как лимон, пошла в квартиру бывшего любовника. Осеклась, когда говорила, что хотела по-человечески помянуть ушедшего человека с его родными и близким.

– Я бы только пригубила из рюмки этого марочного армянского коньяка «Арарат». Только губы смочила, вы не осуждайте меня… Просто вспомнила неожиданно, что это был любимый коньяк моего отца давно умершего…

– Что вы, Нина, мы не вправе вас осуждать, продолжайте.

– Я даже не выставила коньяк, когда услышала от его родной тётки или матери, что ли, это не важно… – Нина сконфуженно решилась поделиться своим историческим открытием «простоты хуже воровства» простого рабочего сословия. – Мне сказали чуть ли не с порога: «Бог дал, бог взял» и баста.

– В семье Бориса знали, что девушка его беременна от него?

– Вряд ли, – вздохнула Нина. – Борис сам издевательски намекнул, мол, моя беременность не «от того ли парня». Это когда я впервые сказала о том, что у меня будет ребёнок от него. Я же из чисто женской мести устроила свидание с Петром, пригласила на экскурсию в Новодевичий монастырь, в котором ни разу не была, мелу прочим. Сдуру мстительно сболтнула от том Борису, раз он гнусно намекает на то, что я беременна, возможно, от того парня. Я уже твёрдо решила, что оставлю ребёнка, испытаю чувство материнства, когда сказала матери своей, что у меня будет ребёнок от Бориса. Даже не пригубила коньяка, бутылку которого принесла домой, даже матери компанию не составила, потому что была потрясенной в прострации…

– От гибели Бориса?

– Не только от жуткой гибели, на моих глазах, но и от простых жестоких слов родных и близких погибшего – бог дал, бог взял… По глазам их вдруг прочитала: одни хлопоты только с дорогими похоронами покойника, разорение скудного семейного бюджета от них…

Нина всхлипнула, но её тут же по-хорошему ласково успокоил Владимир Прокофьевич:

– А вот плакать не надо, ни в коем случае. Вы же, Нина, собираетесь стать мамой, уже похвально…

– …Да уж, похвально, перебила Владимира Прокофьевича Нина. – Нечем хвастаться-то…

– Уже хорошо, что ваша мама знает, что вы собираетесь стать молодой мамой, решившейся впервые рожать и подарить жизнь своему ребёнку. – успокоил Нину Владимир Глебович. – Подарить новую жизнь – это прекрасно, радоваться надо, а не печалиться. Помните о подарке новой жизни, даре жизни, и все ваши потрясения, мрачные думы, горечи сойдут на нет…

– Вашими бы устами да мёд пить, – сказала, тяжко вздохнув, Нина, рассердившись на профессора за его излишний пафос в велеречивых словах, но сказанных от души, бе скрытого лукавства, но тут же спохватилась. – Извините меня, профессор, моя ирония и сердитость на всех и все трагические обстоятельства в моём положении неуместна.

– Почему же вы сердитесь? – как можно мягче сказал Владимир Глебович. – Дело житейское, когда вам, не подумав сказали: бог дал, бог взял. Они бы трижды подумали, что говорить невесте, ставшей в один миг невестой вдовой… Они же не знали о вашей беременности…

– Конечно, нет… Просто девушка Бориса… Может знали от него, что моя мама против наших отношений и против нашей свадьбы в обозримой перспективе… А тут нежелательная беременность – вряд ли это могло обрадовать кого из родичей Бориса тогда, не знаю…

Затянувшуюся паузу в разговоре прервал Владимир Прокофьевич, сказал задумчиво:

– Надеюсь, мы с коллегой избавили вас, Нина, от навалившегося ужаса душевного потрясения. Вы уже способны взять себя в руки и мыслить трезво, рационально.

– Как это, Владимир Прокофьевич?

– А так, Нина, надо, чтобы в семье погибшего узнали о вашей беременности. Это, во-первых. Далее, пока суть да дело с похоронами, вам необходимо пройти оперативную процедуру идентификации: взять ДНК-анализ с останков погибшего Бориса, чтобы затем сличить с ДНК-плода и потом…

– Но разве можно узнать ДНК плода?

– В принципе, всё можно осуществить на стадии вашей беременности… Но на ранней стадии до рождения ребёнка это потребует значительных затрат, таких значительных, которые оплатить вашей семье и семье Бориса будет крайне затруднительно… Но и это решаемо… Необходимо взять анализ ДНК клеток трупа, причём оперативно, ваши собственные ДНК… Полиция, получив наши все заявления по поводу гибели Бориса, поспособствует этому. Более того, насущная необходимость розыска преступников, сбивших Бориса, а это не только преступница, наехавшая на несчастного Бориса, но и особи, участвовавшие в скоростной гонке смерти на дорогих иномарках. С них со всех можно будет взыскать материально по полной программе… Вы это сообщите, как можно скорей, так сказать, простой рабочей семье, которую просто будет без всякой задней мысли «заинтересовать материально».

– Понятно, – качнула удовлетворённо русой головой Нина. – Это простые рабочие люди схватят на лету: наказать материально сильных мира сего, богатеньких, отнявших у них кормильца. Здесь и на сложный анализ ДНК плода с лихвой хватит и пожизненные алименты богатых отпрысков сильных мира сего.

– Как я вижу, вы, Нина, готовы, к решительным действиям, не так ли? В вашей голове уже созрел план контактов с семьёй погибшего Бориса?

– Всё правильно…

– На что хотите пожаловаться в другом личном плане своих психических, душевных недомоганий?

– Я же не душевнобольная! Стресс мой, напряжение нервное от потрясения сняты вами по мановению руки. Мне же надо не болеть и прозябать бездарно, а настроиться на борьбу, воодушевиться, чтобы провести оперативно работу по добыче всех необходимых ДНК. Возможно, мне тоже надо подумать о потере кормильца и предъявить счёт мажорам – вы, надеюсь, принимаете мой здоровый цинизм при желании выиграть войну с презренными убийцами и поругателями?

– Позовите Петра, нам с ним надо поговорить серьёзно по-мужски, но конфиденциально. – Сказал Владимир Прокофьевич твёрдым строгим голосом. – Не надо педалировать на опьянение пострадавшего Бориса, пусть следствие само докапывается до всего, что нужно при анализе наезда преступницы без следов торможения её машины. Только ни в коем случае не подслушивайте у дверей, это в ваших же интересах. Не надо покушаться на добытую случайно тайну преступления, Нина, вы же хотите родить здорового ребёнка от психически здоровой красивой матери, а не от душевнобольной… Кстати, вам любовь поможет в вашей ситуацией, вы с Петром смотритесь очаровательной светлой парой… Успехов, везения и терпения вам без тени тоски уныния, счастья, одним словом…

Она вышла из кабинета с гордо поднятой головой, чтобы позвать туда Петра, и остаться здоровой и оптимистичной девицей. «Лучше здоровый цинизм и исторический оптимизм, чем душевная слякоть и расхлябанность при проигрыше войны не на жизнь, а на смерть с мажорами из золотой обдолбанной молодёжи» – с этой мыслью она пошла искать кофе из близлежащего автомата, чтобы подождать Петра на скамеечке у выхода из поликлиники.

Пётр входил в кабинет завотделением Владимира Прокофьевича, ободренной улыбкой Нины с лучащимися счастьем синими глазами. «Значит, её, голубушку, подлечили словом и делом, избавили от страхов и турбулентностей душевного потрясения, случившегося с ней два дня назад. Как здоровье поправила, нормализовала душевный покой и равновесие психические. Ай, да творцы, инженеры человечьих душ, недаром меня после команды «брэк» в драке с пьяными отморозками победителем признали. Но на дали их порвать в клочья, когда я за Нину готов их был по стенке монастыря размазать…»

Пётр сел на то же самое кресло, когда он был вместе с Ниной при разговоре двое на двое. После светлой улыбки Нины, подаренной ей при его входе в кабинет, он ничего и никого не боялся, был свободен и раскован, готов к самому серьёзному и откровенному разговору по душам.

– Мы пригласили вас, Пётр для очень важной вашей миссии. Только хотелось бы быть уверенным в вас, как потенциальном носителе строго конфиденциальной информации, которой нельзя делиться даже с Ниной, ни с кем… Понимаете?.. Если вы принимаете наше условие о неразглашении тайны, конечно, не государственной, а тайны смерти, убийства или самоубийства Бориса, тогда вы будете посвящены в эту тайну. И вам будут предоставлены некоторые информативные материалы, которые помогут вам выйти на след убийц Бориса…

– Я готов… – сказал Пётр, но в его голосе чувствовалась неуверенность и тревога. – Но ведь полиция… все её оперативники следователи занимаются со вчерашнего дня тем же… поиском убийцы-женщины в иномарке…

– Полиция пока даже не знает кого искать. – Тихо, со скрытым напряжением сказал Владимир Прокофьевич. Полиция пока нашла машину со следами наезда на бампере и на капоте, и всё…

– А почему вы не можете передать конфиденциальные материалы в руки оперативников и следователей?

– Хороший вопрос, Пётр, – улыбнулся и покачал утвердительно головой Владимир Глебович. – А у вас есть уверенность, что те же оперативники и следователи с охотой шустро ринутся на поиски убийц из компании мажоров из «золотой молодёжи» с родителями и родичами государственной элиты? Ведь много соблазнов затормозить эти поиски, слить секретную информацию, полученную нестандартным, нетривиальным способом, заморозить следствие, завести его в тупик. Вы же догадываетесь, как легко развалить дело, не довести его до суда…

– Пошёл уже серьёзный разговор, – тяжело выдохнул Пётр, – видите, я сразу изъявил свою готовность участия в деле для защиты Нины. Теперь, получив разъяснения и предупреждение, выражаю готовность вдвойне. Я знаю, что Нина беременна от Петра… Но она мне нравится… Я был безнадежно влюблён в неё, но только боялся по ложной скромности подойти к ней, хотя бы познакомиться… А Борис времени не терял, однако…

– Только уже нет два дня Бориса, но есть вы, Пётр и Нина. – Владимир Глебович поднял палец и без всякой иронии в голосе пояснил. – Вы на старинном погосте Новодевичьего монастыря прошли тест на психологическую совместимость с любимой девушкой Ниной. Она ведь случайно вас выбрала для первого свидания в стенах обители, и вы…

– …Я, действительно, на руках ходил между памятниками генерала и философа? Как такое могло быть?..

– То есть образное, метафорическое, предположим, сравнение, мол, встали с ног на голову, на руки, но вы просто с Ниной летали на крыльях зарождающейся любви. Так вам понятнее?

– И трижды пролетели на крыльях любви между памятниками? Так что ли, без шуток?

– Какие могут быть шутки, когда крылья любви вовремя превратились в навыки бойца-каратиста, мастера боевых искусств… Вы что до этого преуспевали в этом виде спорта, изнуряли себя многолетними тренировками, чтобы выстоять и победить, получить признание в любви Нины за её защиту от оскорбителей женской чести?..

– Случайно как-то получилось, профессор…

– Только теперь навыки кулачного боя, мастера боевых искусств от вас никуда не улетучатся, эти навыки с вами навечно, и они вам при случае пригодятся в схватках-битвах – моральных и натурных физических – за свою любовь. Только знайте одно: вас никто не заставляет биться за любовь, вы сами добровольно примете статус бойца за неё, как вы приняли сторону добра и защиты Нины от ругателей её чести.

Пётр, чувствуя свободным и уверенным в себе, всё же тяжело дышал, раскраснелся, с тревогой думая о том, во что он ввязался, причём по доброй воле, согласившись на свидание с ветреной красавицей Ниной, к тому же уже беременной, только беременной от покойника. Он немного растерялся: люди за столом не торопились посвящать в некие секретные материалы, связанные со смертью Бориса и защиты Нины.

Он осторожно покашлял, желая обратить на это внимание, и сделал неторопливое движение рукой. Проговорил с заметной грустинкой в севшем голосе:

– Вы хотели посвятить меня в какие-то тайны, связанные с Ниной и Борисом, показать некие секретные материалы…

Выждав глубокую паузу, Владимир Глебович спросил напрямую без всяких околичностей?

– Вам, Пётр, ведь не безразлична Нина – так?

– Не безразлична.

– Вы знаете, что она беременна – так?

– Так. Знаю. И ещё знаю, что Бориса нет в живых.

– Вы любите Нину? Говорите прямо, от вашего ответа зависит, будете вы посвящены в тайну и получите на руки особые секретные материалы для вашего использования по вашей свободной воле.

– Если скажу, что не люблю, то…

– …Вы, Пётр, не будете посвящены в тайну гибели Бориса, бывшего любовника Бориса, разумеется, не получите на руки секретные материалы. – Владимир Глебович мягко улыбнулся т доверительно произнёс. – Свобода вашего выбора в действие, как и свобода воли – выбирайте, Пётр…

Пётр без долгого раздумья ответил с грустным серьёзным выражение лица:

– Я люблю Нину.

– Тогда получите и распишитесь.

– Где расписаться, профессор?

– Метафора относительно мысленной расписки. Шутка. – Профессор протянул Петру флешку и пояснил. – Здесь фотографии женщины, которая осуществила наезд на Бориса и скрылась с места преступления без следов торможения. Она участница скоростной гонки смерти, причём сидела за рулём топлес, по всей видимости, после принятия наркотиков. О ней мало что известно, кроме того, что она имеет имя Инна и приятельствует с неким Игнатом. Мы с этой парой столкнулись с коллегой… – Кивок в сторону завотделением. – …В кафе после подачи дополнительных заявлений в полицию… Всё рядом полиция, монастырь, место гибели Бориса…

– Понятно… У меня нет с собой переходника от флешки к моему смартфону, чтобы посмотреть прямо здесь фотографии преступников…

– Не торопитесь, Пётр, успеете насмотреться неспешно дома. И не делайте ранних выводов. Преступница пока одна, Инна. Игнат всего лишь знакомый Инны. Полиции мы не можем дать эти фото по соображениям боязни утечки. Но ость важная деталь: молодой человек Игнат не только хороший знакомец Инны, но он сосед человека, у которого угнала машину Инна, чтоб участвовать в гонке золотой молодёжи… Вот такие пироги, дорогой Пётр.

С этими словами Владимир Глебович вытянул из пиджака сложенный вчетверо лист бумаги формата А4 и протянул Петру с кратким пояснением:

– Я не поленился распечатать только одно фото этого молодого по имени Игнат. На флэшке множество фотографий сладкой парочки в разных ракурсах.

Пётр повертел лист бумаги и спокойно, без тени удивления и ли испуга сказал:

– Я знаю этого парня… Где-то пересекались… Я найду его и через него выйду на Инну…

– Только не торопитесь и держите нас с Владимиром Прокофьевичем в курсе.

– А полицию?

– Полицию напрягайте вместе с Ниной по поводу свидетелей преступления, участников гонки. Игнат – не участник гонки, он знает только о машине, на которой Инна осуществила наезд, удрала с места преступления и бросила в тёмном переулке.

– А почему не надо торопиться мне?

– Видите ли, молодой человек, не хотелось бы усложнять ситуацию с погребением останков Бориса. Вдруг схваченная быстро преступница, совершившая преступление топлес, с огромной вероятностью под действием наркотиков, с помощью опытных адвокатов будет педалировать на ситуацию с пьяным пешеходом Борисом, попавшим под колёса. О пьяном в стельку, в хлам Борисе знаете вы, Нина, мы, наконец. Но об этом не надо знать преступнице, не затормозившей, удравшей. Пусть полиция докапывается о причастности Инны к наркотикам, а не о причастности Бориса к алкоголю. Но это мелочь… Сначала надо изобличить преступников-гонщиков, а потом…

– Что потом?

– Нина знает, что надо сейчас и потом. Главное, что вы любите Нину и то, что вы готовы защищать её от всех бытовых и бытийных невзгод.

Пётр, выйдя из кабинета завотделением, был полон надежд увидеть Нину на стуле, рядом с дверью. Но её здесь не было, и это огорчило Петра, ибо он не хотел, чтобы его настроение весёлого духа сопротивления и борьбы быстро угасло. Он старался понять, что же его угнетает в отсутствии Нины, и понял одно: ему нужна её поддержка в его борьбе, в его поисках истины. «Одно дело гибель Бориса, другое дело защита Нины и её поддержка в поисках убийцы Бориса. Если это Нине не надо, то мне-то и подавно. Но если это надо Нине, то я её первый союзник и движитель процесс поисков преступников-убийц. Так-то, друг ситный».

Нина ждала его у дверей поликлиники в скверике на скамейке. Она нежно улыбнулась и ласково спросила:

– Ну, как, всё в порядке.

– Порядок в танковых войска, – ответил он весело и поцеловал её сначала в щёку, а потом, осмелев, в жаркие сочные губы.

Она не отпрянула, приняла его страстный поцелуй, длившийся не несколько счастливых мгновение-й, а, как ему показалось, целую вечность. Он взял её руку, как тогда на озере около Новодевичьего монастыря, и сказал просто с душой нараспашку:

– Меня спросили в кабинете: «Любишь Нину». Я ответил: «Люблю». И теперь я носитель одной тайны и секретных материалов о гибели… – Он не захотел произносить имя погибшего человек, с которым дрался, став защитником любимой девушки. – Я смогу найти преступников-убийц, если это надо тебе, при твоей морально поддержке.

– Мне это надо. Я буду тебя поддерживать, потому что зло не должно быть безнаказанным.