Александр Авгур

ХРД

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Иллюстратор Евгений Федорищев

© Александр Авгур, 2019

© Евгений Федорищев, иллюстрации, 2019

ХРД — это сборник из шести леденящих душу рассказов с неожиданными историями.

ХРД — это взгляд на человеческий страх в разных временных плоскостях.

ХРД — это роботы будущего, демоны настоящего и проклятия прошлого.

ХРД — это Hard.

ХРД — это холод русской души.

18+

ISBN 978-5-4496-0846-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. ХРД
2. Попытка №5
3. Кшиста. Холод русской души
4. Дьявольская песня
5. Кодекс черного дуэлянта
6. Сказка — Пир начинался
7. Расстрельные. Старая легенда рассказанная по-новому
8. Благодарности

Попытка №5

Снег, словно маленькие облачка, падал пушистыми хлопьями.

Ночной город загорелся миллиардами предновогодних огней. От яркой голографической рекламы на плотно построенных небоскребах рябило в глазах. В небе сотни беспилотных авиатакси доставляли на работу своих пассажиров, а внизу тысячи людей спешили по своим делам, связанным с праздничными хлопотами.

На здании ста тридцати трех этажного бизнес-центра компании «НОВЫЙ СОЮЗ» красовалась огромная надпись, выполненная старорусским шрифтом: «С наступающим 2111 годом!».

— Наш мир будет уничтожен! — кричал в центре улицы городской сумасшедший, нервно размахивая руками. Он резко отличался от прохожих тем, что на его лице были старческие морщины.

— Вы радуетесь обретенному бессмертию!? — продолжал он. — Вы думаете, что наноботы, реконструирующие и омолаживающие ваш организм это панацея от встречи с дьяволом в аду? Нет!

Никто не обращал внимания на слова безумца, но он продолжал, будто от его проповеди зависела жизнь всего человечества.

— Да, наноботы восстановят части ваших тел, но они не смогут спасти вашу душу! Вы уже отказываетесь рожать детей! Вы отказываетесь от новой жизни! К чему приведет ваше бессмертие? Вы забудете, что значит «любить»! Зачем жениться, выходить замуж? Зачем быть вместе, если впереди вас ждет целая вечность? Сотни, тысячи сексуальных партнеров! Одумайтесь, пока не поздно! Бог от вас отвернется! А эти чертовы политиканы, поддерживают вашу жажду к молодости, жажду к бессмертию! Но если вы будете знать, что ваша жизнь никогда не закончится, будете ли вы стараться успеть, хоть что-то сделать? Нарисовать картину, написать книгу, завести ребенка? Нет! Вы будете все откладывать на завтра! А ваше «завтра» наступит через день, через год, через сотню лет, а может и не наступит никогда!

Мимо проходила пара, молодые мужчина и женщина в стильных серых пальто.

— Марин, у меня сейчас дежа вю, — нервно произнес мужчина, — я, как будто уже видел этот вечер, этого психа и он кричал эти же слова!

— Успокойся, Олежа, — мягко сказала женщина. — У меня такое же чувство. Все потому, что этот безумец здесь каждый день, эти люди вокруг здесь каждый день, эти здания…

— Я чувствую себя странно, — перебил ее Олег. — Это как будто…

— Перестань, милый. Это снова твои головные боли, завтра же отведу тебя к своему доктору Семенову. Он творит чудеса.

— Хорошо, Марин.

Молодая женщина обняла своего спутника и нежно поцеловав, спросила:

— Ты до сих пор меня любишь?

— Что за странный вопрос, Марин?

— Ты все еще любишь меня? — повторила женщина. — Мы женаты больше тридцати лет, почти пол века вместе, и я боюсь, что наскучила тебе. Я боюсь, что ты меня разлюбил.

— Марина, перестань, — фыркнул Олег. — Все. Мне пора, я опаздываю на работу. Ты же знаешь, у нас куча дел. Увидимся завтра утром.

— Хорошо, — с грустью в голосе ответила женщина уходя и, не заметив приближающейся машины, чуть не попала под удар бампера, но вовремя отскочила.

— Боже! — закричала Марина. — Я чуть не погибла!

— Милая, ты в порядке? — спросил подбежавший к ней Олег.

— Чертова дура! — закричал выходящий из злополучной машины парень на вид не старше двадцати лет. — Я не собираюсь платить за восстановление твоего тела! Ты же на это рассчитывала?

Марина что-то хотела ответить, но кричащий парень уже ушел.

— Ну, раз все в порядке, — улыбнулся Олег, — тогда до завтра. Целую.

Олег зашел в здание бизнес-центра компании «НОВЫЙ СОЮЗ». Система охраны опознала чип, вживленный в его тело, и мужчина без проблем прошел к лифту под голос искусственного интеллекта здания, который поздоровался:

— «Приветствую вас, Олег Нуянзин, и желаю продуктивной работы».

В широкую кабину лифта он зашел не один, вместе с ним была молодая, «пышущая здоровьем» голубоглазая блондинка. Олег подмигнул ей, и блондинка улыбнулась в ответ.

— Мы случайно с вами не знакомы? — заигрывая, спросил Олег. — Такое чувство, что у меня дежа вю. Как будто я уже встречал вас в этом лифте.

— Нет, — ответила она. — Такого импозантного мужчину я бы запомнила.

— Может, по чашке кофе на обеденном перерыве? — в голосе Олега теплилась надежда.

— С удовольствием, — засияла белокурая бестия. — В час ночи. У вас ведь тоже обед?

Олег кивнул.

— На шестьдесят пятом этаже, — продолжила блондинка. — В кафе «Ле Ругва».

— Буду ждать с нетерпением, — многозначительно произнес Олег и проводил взглядом выходящую из лифта блондинку.

В кафе «Ле Ругва» было многолюдно.

Официантки с дежурными улыбками, в белых рубашечках с фирменной вышивкой не успевали разносить заказы. Олег с блондинкой сидели за пустым столом и мило беседовали.

— А чем ты занимаешься? — спросила белокурая красотка после того, как представилась. Ее звали Лидия Бойко.

— Наш отдел работает над четвертым поколением материи Статькина, — скучая, ответил Олег.

— Интересно, — улыбнулась Лидия, — а что это?

— Ты знаешь, что это. Просто все привыкли называть ее программируемой материей. Это миллионы микророботов, которые выглядят, например как обычный сад камней. А в случае дождя сад камней рассыпается на мельчайшие частицы, которые, «перетекая», обретают форму домика, в котором можно спрятаться от ненастья. Все заложено в программе этих микро роботов.

— Я поняла, поняла, — радуясь, сказала Лидия. — Из этой материи еще делают остановки общественного транспорта и детские игрушки.

— Ну, да, — буркнул Олег. — Но сейчас мы работаем над четвертым поколением. И это не просто игрушки.

— Расскажи мне, — попросила блондинка и, заигрывая, слегка прикусила нижнюю губу.

— Это будет нечто новое, — с напускной деловитостью говорил Олег. — Это будет настоящий прорыв. Уже через семь — восемь лет наша версия материи Статькина из камня будет превращаться в машину. На ней можно будет ехать куда угодно без заправки, например на пикник. А когда водитель доберется до пункта назначения, машина станет печью, в которой можно будет делать…

— Прошу прощения, — деликатно сказала молодая красивая официантка, подошедшая к столику с планшетом. — Я могу принять ваш заказ?

— Нет, мы уже уходим, — неожиданно ответила Лидия и, взяв за руку Олега, повела его из кафе.

— Куда мы идем? — удивленно спросил мужчина.

— Я не могу больше ждать, — прошептала на ухо Олегу белокурая красотка. — На пятидесятом этаже сдаются комнаты отдыха. У нас есть около тридцати минут до конца перерыва. Мы успеем?

Олег, улыбаясь как кот в ожидании целой банки сметаны, ответил:

— Мы постараемся успеть…

В темной полукруглой комнате — боксе на большой сверхчеткий голографический «экран» смотрели двое. На экране с разных ракурсов показывали Олега Нуянзина, который занимался любовью с эффектной блондинкой. Любовники постанывали с каждым новым рывков их тел, и вот блондинка заскулила от удовольствия: — «Олежа! Олежа! Да!».

— Все! Я не могу на это смотреть, — с раздражением в голосе сказала Марина Нуянзина, жена изменщика.

— Хорошо, — ответил мужчина в белом халате с биркой «Иван Архипов. Хирург. Программист — восстановитель» и спокойно скомандовал: — Вывести на экран состояние организма больного.

На экране появились показатели Олега Нуянзина. А сам он, точнее его изуродованная голова, правые нога и рука лежали в прозрачной хирургической капсуле восстановления. Внутри капсулы шла работа: сгустки из миллионов наноботов собирали заново и восстанавливали тело мужчины. Более крупные роботы следили за процессом и поддерживали жизнедеятельность живого организма, который после восстановления вновь должен был стать человеком.

— Чертов предатель, — буркнула Марина.

— Об этом сказать сложно, — ответил Иван Архипов. — Отношения вашего мужа и этой женщины — это всего лишь плод воображения, которое проецирует виртуальная реальность в данный момент. И мы не можем сказать с уверенностью, так ли развивались бы события. В тот день вы попрощались со своим мужем возле бизнес-центра компании «НОВЫЙ СОЮЗ», он вошел в здание, зашел в лифт вместе с Лидией Бойко, с которой, по предварительным данным, он не был знаком и во время того, как они начали подниматься на лифте, произошел взрыв.

— Долбанные террористы, — пробубнила Марина.

— Да, — продолжил Архипов. — Бойко погибла окончательно, а вот мозг вашего мужа почти не пострадал, и мы подключили его к виртуальной реальности, в которой ваш супруг переживает сотню вариантов того дня, в котором он будто бы не был на волосок от полной смерти. Страховка компании «НОВЫЙ СОЮЗ» полностью покроет восстановление тела и психологическую реабилитацию. За это можете не переживать.

— А эта Лидия, кто она? Кем она была? — спросила Марина.

— Она была новым специалистом «НОВОГО СОЮЗА». Ей было девяносто восемь лет. У нее остался муж, двое детей и один внук.

— Значит, Олег меня не любит, раз изменяет мне в своих виртуальных фантазиях внутри этой штуки? — спросила Марина, показывая пальцем на прозрачную хирургическую капсулу восстановления.

— Я повторюсь, — ответил Архипов, — мы не можем говорить об этом с уверенностью. Человеческий мозг, тем более поврежденный, способен создавать другие варианты хода событий дня своей «смерти». И какой из этих вариантов является истинной — мы не знаем.

— Хорошо, — сказала Марина и зарыдала…

— Эта уже пятая попытка узнать истину, — сказал полицейский, указывая на голографический «экран». На нем с разных ракурсов показывали рыдающую Марину Нуянзину.

В темной полукруглой комнате-боксе стояли трое полицейских, хирург-восстановитель, который представился как Альберт Зудилин и Олег Нуянзин.

— А я как вам могу помочь? — спросил Олег, вновь посмотрев на прозрачную хирургическую капсулу восстановления, в которой лежало изуродованное тело Марины.

— Искажение истинных воспоминаний в нашей практике — дело странное, — спокойным тоном произнес один из полицейских. — Ваша жена сейчас подключена к виртуальной реальности и считает, что вы взорвались в тот день в лифте вместе с Лидией Бойко.

— И как я могу вам помочь? — вновь спросил Олег.

— У нас есть повод предположить, что ее пытались убить, возможно из-за денег, — все тем же спокойным тоном ответил полицейский. — Она же богата, наследница фирмы «Русский Экстра Экстрим».

— В тот день это она взорвалась в лифте, — начал второй полицейский. — Но почему-то считает, что на ее месте были вы. Вам не известно почему?

— Откуда мне знать? — нервно ответил Олег. — Вы же сами сказали, что это искажение истинных воспоминаний.

— Да, — согласился полицейский и с минуту помолчав, сказал. — Спасибо за сотрудничество, господин Нуянзин. Прошу, не покидайте в ближайшее время город. Возможно, мы вас еще вызовем.

— Хорошо, — ответил мужчина и вышел из комнаты-бокса.

На улице, возле больницы, его ждала Лидия Бойко.

— Ну что там? Как дела? — спросила блондинка, и на морозе из ее рта вылетел пар.

— Пока все нормально, — улыбаясь, ответил Олег. — Не переживай, крошка. Полиция ничего не подозревает.

— Виртуальная реальность показала, что мы подкинули бомбу-ручку твоей жене?

— Нееет, — протянул, улыбаясь, Олег и обнял Лидию. — И не покажет. Она же этого не видела. А то, чего она не видела и не произойдет в виртуальной реальности.

— А что мы будем делать, когда ее тело восстановят? — не унималась Бойко.

— Не беспокойся, любимая, — сказал Нуянзин. — Мы найдем новый способ ее убить…

В темной полукруглой комнате-боксе, на большой голографический экран смотрели трое. На экране, с разных ракурсов, показывали Олега Нуянзина и его любовницу Лидию Бойко.

— Вы сами все видите, — сказал полицейский.

— Я подтверждаю, что мы видим истину намерений вашего мужа и его погибшей любовницы, а это сговор с целью убийства, — сказал хирург Иван Архипов. — И это зафиксировано на всех пяти попытках следственного эксперимента.

— Как ручка-бомба вновь вернулась к вашему мужу, если он вам ее подкинул? — вновь начал полицейский.

— Я уже много раз отвечала на этот вопрос, — сказала Марина. — И вряд ли сообщу вам что-то новое.

— А вы попробуйте, — настаивал полицейский.

— В тот вечер мы с мужем, — начала Марина и показала на хирургическую капсулу восстановления, где лежали отдельно друг от друга изуродованные части тела Олега Нуянзина, — пошли в кафе перед работой. Кушали, шутили, улыбались. Потом муж отлучился в туалет, а мне позвонили. Телефон был в сумочке, и пока я его доставала увидела в ней обычную ручку для заметок, а я такими не пользовалась и подумала, что муж случайно обронил или сунул ее мне по ошибке. И я совершенно без задней мысли засунула ручку в портфель Олега.

— А если бы вы знали что там бомба? — спросил полицейский. — Как бы вы поступили?

— Я не знаю, — заплакала женщина.

— У нас к вам последний вопрос, — сказал хирург Иван Архипов. — Что мы будем делать с телом вашего мужа?

— Я не понимаю, — сквозь слезы ответила Марина.

— Дело в том, — продолжил Архипов, — что страховка компании «НОВЫЙ СОЮЗ» аннулирована. Никто не будет платить за поддержание жизни и восстановление тела вашего мужа. Через три дня он умрет.

— По закону — это не убийство, — добавил полицейский.

— Я заплачу, — произнесла немного успокоившаяся Нуянзина. — Пусть он живет. Как вы знаете, у меня есть деньги, и я переведу на счет любую необходимую сумму.

— Вы уверены? — спросил хирург. — Вы действительно заплатите за четыре месяца, пока восстанавливается ваш муж? Он же пытался вас убить! Почему?

— Потому, что я его люблю, — тяжело дыша, ответила Марина.

— Тогда, через четыре месяца, — начал полицейский, — когда ваш муж придет в себя, он предстанет перед судом за попытку убийства, и мы вас снова вызовем в качестве свидетеля. Спасибо за сотрудничество. Вы свободны.

Когда Марина Нуянзина вышла из здания, ее встретило холодное январское солнце. Она не стала брать беспилотное авиатакси, а решила пройтись пешком по заснеженному парку на территории больницы, в котором не было не души.

— Надеюсь, именно я на самом деле жива, — сказала, вдыхая холодный зимний воздух, Марина. — Я надеюсь, что вот она я воплоти, а не лежу растерзанная в капсуле восстановления. Иначе…

По щекам женщины потекли слезы.

— Иначе я признаюсь в убийстве. Я наняла детектива, который выяснил, что мой муж мне изменяет, что готовит убийство с помощью ручки — бомбы. И как только я нашла эту ручку у себя, я подбросила ее назад своему супругу. Ну, что хватайте меня! Арестуйте меня!

Марине никто не ответил. Зимний парк по-прежнему был безлюден, холоден, заснежен и красив.

— Идите к черту! — крикнула Марина. — Я знаю, что жива, а не блуждаю в виртуальном мире воспоминаний. Идите к черту!

Женщина вытерла слезы, улыбнулась и, гордо подняв голову, пошла дальше.

А снег, словно маленькие облачка, падал пушистыми хлопьями.

Кшиста. Холод русской души

В 1951 году мне было девятнадцать лет.

Я работал журналистом в небольшой столичной газете «Советский голос». Писал заметки о героях Великой отечественной войны. Встречался с ветеранами, которые на тот момент были еще молодыми и полными сил. Фотографировал их для пятой полосы на выданный мне фотоаппарат марки ФЭД.

Сам я войны не видел. Мне было девять, когда она началась и тринадцать, когда она закончилась. Но я видел голод и разруху деревни, в которой я родился и вырос. Я видел ужасы изнанки войны.

— Завтра отправляешься в село Кшиста, — сказал мне в один из летних дней пятьдесят первого, главный редактор «Советского голоса» — Михаил Петрович Степанчиков.

— Зачем? И где это? — устало спросил я, пару дней назад вернувшийся из командировки в Корело-Финскую Советскую Социалистическую Республику.

— Ходят слухи, что в Кшисте творятся страшные, надуманные дела, — сказал Степанчиков и поправил свои темные очки. За которыми он прятал отсутствие левого глаза от ранения на фронте. — Злые антисоветские языки треплются, что в Кшисте, на территории Краснознаменного Дома инвалидов войны и труда, герои войны живут в ужасных условиях. И это в наше то время, Сереж! Ты можешь в это поверить?

— Конечно, нет, Михаил Петрович, — устало сказал я это было то, что ожидал от меня услышать мой начальник и снова спросил: — Так, где эта Кшиста находится?

— Возьмешь сопроводительные документы у Скворцовой и все узнаешь, — строго сказал Степанчиков.

Вообще, мой начальник был добрейшей души человек и герой войны, но он считал, что в молодом коллективе нашей газеты без строгости — никуда. Старое воспитание, которое он получил, наш начальник прививал и нам.

До Кшисты я целые сутки ехал на поезде. Под стук колес, сочинял каркас статьи о том, как хорошо советская власть заботится о своих ветеранах. Потом полдня я трясся в почти новой грузовой машине ГАЗ-51, за рулем которой сидел добродушный, но болтливый шофер с обожженным лицом — Степан Бочкин.

— А вы журналист прям из самой Москвы? — с интересом и странным акцентом спросил меня водитель.

— Да, — деловито ответил я. Мне понравилось, что в мои девятнадцать ко мне обращаются на «Вы». — Из самой, что ни на есть, столицы, так сказать, нашей необъятной Советской страны.

— Небось, самого товарища Сталина своими глазами видели? — не унимался Бочкин.

— Видел, — ответил я. — Только издалека. Но я его хорошо разглядел.

— А какой он? Ну, Иосиф Виссарионович?

— Он, ну… Как бы это сказать, — старался я подобрать слова и выдал: — Он Всеобъемлющий!

— Ого! — удивился Степан Бочкин и спросил, кивнув на кисть моей левой руки: — Что случилось? Где воевал?

— Нет, — ухмыльнулся я, почесав то место, на котором отсутствовали два пальца, — мизинец и безымянный. — Это, когда я был еще совсем младенцем, мне крысы откусили. В тридцатых туго моим родителям пришлось, они из города в деревню перебрались в поисках лучшей жизни. Первое время мы жили в колхозном коровнике. Мама рассказывала, что там крысы водились величиной с собаку. Вот. Я легко отделался. Моей старшей сестре крысы сожрали лицо. Она не долго прожила.

— Жаль, — тихо сказал шофер, вытирая пот со лба.

— Что «жаль»? — спросил я.

— Жаль, что я не видел товарища Сталина.

В вечерней Кшисте первой меня встретила однорукая и немолодая женщина с изуродованной щекой одетая в старый, но чистый сарафан в зеленый горох. Это была — заместитель директора дома инвалидов войны и труда — Людмила Ивановна Сивоногова. Она показала мне поселок, в котором было с десяток покосившихся домишек и старая церквушка вдалеке, окруженная яблоневым садом. Именно в этой церквушке и был дом инвалидов.

— Здравствуйте, Сергей Васильевич! А мы вас еще вчера ждали, — сказала, улыбнувшись, Людмила Сивоногова с тем же акцентом, что и у водителя Бочкина.

— Здравствуйте, — улыбнулся я в ответ. Меня уже второй раз называли на «Вы».

— Нам звонили из вашей газеты и предупреждали, — затараторила Сивоногова. — Скоро стемнеет, а вы с дороги, наверно еще и голодны. Сегодня отдохнете у меня в доме, а завтра я вас отведу в Дом инвалидов. Я познакомлю вас с нашим директором и со всеми обитателями.

— Большое вам спасибо, — сказал я. — Поужинать и отдохнуть, конечно же, не помешало бы.

Сивоногова жила вместе со слепым мужем. Еще пару лет назад они были обычными обитателями дома инвалидов и помогали работникам. А потом Людмила Ивановна дослужилась до заместителя директора, и ей отдали дом бывшего зама. На него кто-то написал анонимный донос о том, что он «враг народа». И его после часового разбирательства приезжих людей из особого отдела МВД расстреляли прямо у стены церкви.

Людмила Ивановна и ее муж оказались щедрыми хозяевами, накормили меня жирной ухой, домашним ржаным хлебом, а на десерт к чаю поставили на стол яблочное варенье и кусковой сахар. Ночевать уложили на теплой печке, где я сытый и довольный, как кот проспал до самого утра.

На следующий день Сивоногова познакомила меня с седовласым и властным директором дома инвалидов, офицером НКВД в отставке Василием Васильевичем Воскресенским. Несмотря на почтенный возраст, он был физически крепок, обладал цепким, проникающим в самое нутро взглядом, и командным голосом. Единственное, что портило его идеально-совершенный образ советского человека — он немного прихрамывал.

— Сейчас я вам все здесь покажу, — браво рявкнул Воскресенский и повел меня на экскурсию по дому инвалидов.

Здание бывшей церкви, как в нутрии, так и снаружи было не ровно зашпаклевано и местами покрашено серой и белой краской, местами краска от времени начала трескаться. Внутри дома инвалидов было относительно тепло, но очень влажно. А еще в воздухе витал не выветриваемый запах мочи и фикалий. Пол из досок с облупившейся краской был чистым. Крыша была покрыта листами проржавевшего метала, кое-где с дырочками от гвоздей, сквозь которые проникали солнечные лучи. Помещение церкви делилось на палаты, в каждую из которых мы заходили.

— Ой, — испугался я, увидев пробежавшую крысу в палате для слепых.

— В Москве у вас все чтоли пугливые такие? — рассмеялся Воскресенский.

Я, смущаясь, показал левую кисть, на которой отсутствовало два пальца. В ответ Воскресенский поднял правую штанину, и я увидел деревянный протез. Я не стал спрашивать, что произошло с его ногой, мне было не интересно.

— В палате для слепых частенько снуют крысы, — рявкнул Воскресенский и показал в сторону сидящих на кроватях инвалидов. У кого-то не было рук, у кого-то ног, но у всех было то, что их объединяло — все они были слепыми. Инвалиды тихонько поздоровались со мной и с директором и продолжили сидеть молча и немного напряженно. Возможно, из-за того, что они побаивались приезжих, гости то к ним не приходили. А возможно, они так себя вели при суровом директоре, который был похож на человека, никому не дающего спуску.

— Каждый прием пищи, — продолжил Воскресенский, — проходит под чутким контролем наших работников и помощников из здешних… э-э-э… отдыхающих. Людей у нас не хватает. Мы следим за тем, чтобы слепые вовремя принимали пищу, и крысы не воровали у них, так сказать, еду. А вот этот, который в углу, это герой Советского Союза, летчик Бронкин. У него нет родственников, вот он и живет у нас. А истории какие рассказывает! Любо-дорого послушать. А вот этот, без обеих рук, известный разведчик Шополов. Когда его фрицы поймали, издевались сильно, по рукам пошли гангрены, вот и ампутировали.

Потом мы заходили и в другие палаты. Воскресенский наперебой хвалил здешних обитателей и знал истории почти каждого. Больше всего мне запомнилась история разведчицы Серафимы Кремневой, которая, выполняя ночное задание зимой, вмерзла ногами в болото. Боевые товарищи нашли ее только под утро и вырубили изо льда топорами.

В маленьком закутке, который Воскресенский тоже назвал палатой, особенно воняло испражнениями. Там находилось семь «овощей», инвалидов с деформированными от ран головами, с огромными пульсирующими вмятинами из-за отсутствия частей черепа.

— Я не думал, что с такими ранами можно жить, — удивился я.

— Еще как можно, — сказал Воскресенский с долей хвастовства. — Лучший уход и трехразовое питание делают свое дело.

Дойдя до последней палаты, я увидел, что там никого не было, только пустые кровати, шкафчики и разные грязные тряпки, платки, простыни.

— А местные… э-э-э… отдыхающие. Сейчас находятся на природе, — таким же командным голосом сказал Воскресенский. — Тут у нас живут и отдыхают так называемые «Самовары».

— Кто это? — спросил я.

— «Самовары» — это инвалиды, у которых нет ни рук, ни ног. Только тело и голова, — сказал Воскресенский. — Вы можете сейчас посмотреть, как они проводят свое время. В яблоневом саду. А я пока пойду всех подготовлю для общей фотографии.

Мы вышли из бывшей церкви.

Воскресенский ушел по своим делам, а я направился в яблоневый сад. Там на деревьях висели что-то вроде походных мешков, из отверстий в верхних частях которых торчали человеческие головы. Семеро спали, согретые лучами солнца. А из глаз одной из голов текли слезы.

— Самовары, — прошептал я и подошел чуть ближе.

Плачущий «Самовар» смотрел вдаль на реку и что-то бубнил. Я подошел ближе и услышал слова бедолаги.

— Они пришли… они пришли за мной… моя жена… мои дети… они пришли за мной…

Я посмотрел по сторонам. Никого не было, даже работников дома инвалидов, возможно у них был обед.

— Где они, твои жена с детьми? — тихонько спросил я.

Голова задрожала и изошла лающим кашлем. Возможно, у человека было воспаление легких. А потом губы плачущего прошептали: — Они вон там, у реки.

— Я никого не вижу, — сказал я и еще раз осмотрелся.

— Ты их не видишь, — сказала голова, — потому что они мертвы и ждут меня. В другом мире.

— А почему ты их видишь?

— Потому, что я тоже скоро умру, — ответила голова и снова закашляла.

— А что с ними случилось?

— Их расстреляли.

— Фрицы?

— Нет… Свои.

Я хотел выругаться, обвинить «самовара» во вранье, но мне его стало жалко и я, сдерживая злость, спросил:

— Что случилось?

— Во время блокады Ленинграда, зимой сорок второго, моей семье, как и всем, было очень тяжело, — сквозь слезы и слюни начала рассказ голова. — Голодное время было. Я с женой еще держался, а вот мои дочки теряли сознание. Просто падали. Я боялся, что они вот-вот умрут, если я ничего не сделаю. В нашем доме жила только наша семья и старая костлявая бабушка. И вот однажды моя жена зашла ее проведать, а она была мертва. Мы разрубили тело в ее квартире на куски и целую неделю брали понемногу мяса и варили. Дети ели с удовольствием, не зная, «что» у них в тарелках. А мы с женой частенько блевали.

— Как вы могли? — разозлился я.

— Мы хотели спасти наших детей, — ответила голова.

— А как ты руки с ногами потерял? — спросил я.

— Мясо соседки быстро кончилось, — ответила голова. — Я был на грани что бы сорваться и покончить с собой, что бы у детей и жены было новое мясо. Но я не смог. Я боялся их оставить одних. И я решил пожить временно у соседки, чтоб дети меня не видели и отрубить себе левую руку по локоть, а рану прижечь. Жена сказала детям, что я ушел бить фрицев, а мне приносила мясную похлебку. Я давился, но ел сам себя. Потом жена пришла и избила меня и, плача, со словами — «прости, но дети должны жить» отрубила мне ноги. Прижгла горящей головешкой раны и бросила одного. Через два дня пришли НКВДшники с моей женой и детьми. Ее вычислили на улице по здоровому румянцу, который появлялся у… этих…

— У каннибалов, — добавил я. — У людей, которые едят других людей. У сытых.

— Да, — подтвердила голова. — У этих самых.

— И что стало с твоей женой? — спросил я.

— Ее расстреляли на моих глазах, — захлебывалась в слезах голова. — А что стало с детьми, я не знаю. Их куда-то забрали. Наверно они умерли от голода.

— А что случилось с твоей оставшейся рукой?

— Отрезали в госпитале. Обморозил. Заражение.

— Все понятно, — выдохнул я.

— А теперь они пришли, — заскулила голова. — Моя жена с детьми. Стоят у речки. Машут. Меня ждут.

Тут начали просыпаться и другие «Самовары», но мне не хотелось с ними говорить на душе было погано. Я вернулся к дому инвалидов.

Василий Васильевич Воскресенский вместе со своими работниками собрал около двадцати инвалидов возле главной двери церквушки для общей фотографии. Там были люди с разными увечьями, но все в чистой одежде и с медалями и орденами. На фото оказались только счастливые, улыбающиеся лица. А в моей голове плачущий «Самовар» продолжал скулить:

— Они пришли… они пришли за мной… моя жена… мои дети… они пришли за мной…

И вот мне уже не девятнадцать, спустя годы, я добрался до отметки — семьдесят один. Я — старик. Сижу в мягком кресле в своей уютной квартире, почесываю то место на левой кисти, на котором отсутствуют два пальца и смотрю на пол. Там лежит мешок, из которого выглядывает голова «Самовара». Губы головы двигаются, и я слышу голос своего старого безымянного знакомого:

— Я пришел… я пришел за тобой… моя жена и мои дети хотят с тобой познакомится…

Говорят, когда человек переходит из мира живых в мир мертвых перед глазами пролетает вся его жизнь. Он видит самые жуткие ее моменты. И за каждым приходит своя старуха с косой — воплощение всего самого пугающего. Быть может, этот «Самовар» и есть мой ангел смерти.

Или это просто галлюцинации немощного старика?

Дьявольская песня

В караоке-баре «Веста» было как всегда немноголюдно, дымно от кальянов, уютно от дизайна зала и от царящей атмосферы. Играла легкая расслабляющая музыка, посетители смаковали напитки, разговаривали, смеялись и иногда кто-то из них брал микрофон, выходил к экрану с текстом и пел заказанную песню. Пели обычно мужчины под пятьдесят, пытаясь своим исполнением и выбранной песней покорить своих молоденьких спутниц. Этот караоке-бар имел славу места, где юные красавицы ищут себе мужчин-спонсоров, любовников, папиков.

За одним из столиков на мягком кожаном диванчике сидели две красивые девушки. Одна из них блондинка, скучала с бокалом напитка розового цвета в руках. Другая, рыжая, сдерживаясь из последних сил, чтобы не сорваться на крик, с кем-то ругалась по телефону.

— Сереж, мы с Милой сидим тут уже больше часа. Что значит, ты не придешь? Сережа, ты мне весь мозг затер со своей женой. Мне плевать, что у тебя дела! Нет. Нет. Сережа… Се-ре-жа… Вот мудак! Бросил трубку.

— Значит, он не придет? — спросила блондинка.

— Нет, Мил. У него какие-то дела с женой, — ответила рыжая. — Да ну его к черту, Мил. Пойдем к Артему? Затусим.

— Ты иди, Свет, а я тут посижу, — по-кошачьи прищурилась блондинка. — Только не смотри сразу.

— На кого? — тихонько спросила рыжая.

— Слева от нас, — ответила игриво блондинка. — Только не смотри резко. Этот мужчина пялится на нас уже минут тридцать, и я уверенна, что я ему приглянулась.

— Ох, какой импозантный персонаж, — промурлыкала рыжая, улыбаясь. — Мила, все понятно, ухожу. Надеюсь, тебе удастся его подцепить. Желаю приятного вечера.

— О! В этом я уверена, — сказала блондинка и добавила: — Лучше пожелай, чтоб он был богат.

Рыжая взяла свой бокал со столика, допила коктейль и, улыбнувшись смотрящему в их сторону мужчине, удалилась. Блондинка осталась одна, но ненадолго.

— Разрешите присесть рядом с вами? — спросил «импозантный» мужчина, решившийся наконец-то подойти.

— Разрешаю, — игриво сказала блондинка.

— Меня зовут Игорь, — представился мужчина. — Я музыкант и продюсер.

— Как интересно, — заигрывала блондинка. — А меня зовут Мила.

— О, Мила! Очень мило, — решил пошутить Игорь и улыбнулся идеально белыми, красивыми, явно не своими дорогими зубами.

— А кого вы продюсируете, Игорь? — спросила Мила, поправляя прическу.

Игорь подозвал жестом официантку, и пока она шла, ответил Миле:

— Я совсем недавно в продюсерском бизнесе. Раньше я занимался строительством, потом продал компанию и живу в свое удовольствие.

— Что вам принести? — спросила подошедшая, совсем еще юная официантка в очень короткой юбке. В этом баре «спонсоров» себе искали не только посетительницы.

— Дорогуша, — обратился Игорь к официантке. — Оленька, дайте-ка нам бутылку самого дорогого шампанского и два бокала. Хотя нет. Принесите-ка нам три бутылки самого лучшего.

— Хорошо, Игорь Витальевич, — ответила официантка. Записала заказ и, вильнув бедрами, ушла.

— Ну, так вот, — продолжил Игорь, обращаясь к Миле. — Я продал компанию и выручил за нее хорошую сумму денег, на которую я могу прожить, ни в чем себе не отказывая десять жизней. И вот я решил исполнить мечту своей юности — стать самым лучшим музыкантом и заодно открыть свою звукозаписывающую студию, продвигать молодых и талантливых музыкантов.

— А как к этому относится ваша жена? — будто без интереса спросила Мила.

— Я вдовец, — ответил Игорь.

— Ох, простите, — еле сдерживая радость в голосе, сказала Мила.

— Ничего страшного, — улыбнулся мужчина, накрывая своей рукой руку девушки. — Это было давно. Не будем об этом. Мила, вы очень красивы. А может еще и поете? Возможно, я нашел новую звезду?

— Да, — немного смутившись, сказала блондинка. — Я немного пою. Закончила даже колледж культуры по направлению джазовый вокал.

— Правда? Как интересно. Может, вы что-то исполните? — спросил Игорь. — Благо мы в караоке-баре.

И девушка, выбрав песню и выйдя к экрану с текстом, начала петь. Ее голос разлился по зданию.

— Голос есть, — сказал Игорь себе под нос. — Именно то, что мне нужно. Именно это я и искал. Столько лет… столько лет. Сейчас приглашу ее в студию.

— Вау! Очень красиво! — восхитилась Мила, переступая порог студии Игоря, которая находилась в большой квартире двадцать первого этажа элитного жилого комплекса «Титан», раскинувшегося в самом центре города.

— Да, мне тоже нравится, — ответил Игорь и провел небольшую экскурсию. — Всего сто восемьдесят квадратных метров. Вот, это гостиная, здесь можно отдохнуть, полежать на диванчиках, посмотреть телик, устроить вечеринку. Места хватит и на то, чтобы поиграть в мини футбол. Давай пройдем дальше. Вот тут — репетиционный зал. Все эти гитары, барабаны, микрофоны, все это железо — самое современное. А вот тут у нас святая — святых — наша студия. И, как говорит один молодой исполнитель, который здесь работает — «Аппаратура — полный фарш».

— Вам, Игорь, наверно здесь не очень комфортно жить? — спросила Мила.

— Я тут, обитаю редко, — улыбнулся Игорь. — У меня есть дом за городом, на берегу реки. Очень комфортный. Как-нибудь покажу вам, Мила. Если вам интересно.

— Очень интересно, — кокетливо заулыбалась блондинка.

— А эта квартира, — продолжил Игорь, — не просто квартира. Это храм искусства!

— А там что? — поинтересовалась девушка, указывая на коридор.

— Там небольшая кухня, ванна и туалет.

— Мне бы отлучится туда на минутку, — заулыбалась Мила. — Вы, надеюсь, не против?

— Конечно же нет, — добродушно ответил Игорь. — И, Мила, давайте уже перейдем на «ты».

— Хорошо, Игорь, — ласково ответила девушка и прошла в ванную.

Закрыв за собой дверь на защелку, блондинка включила воду в кране и позвонила своей подруге.

— Света, это джек-пот! — чуть не визжа, сказала Мила по телефону.

— Что, Мил, дядечка богатый? — сквозь смех спросила подруга.

— Очень. А еще он интеллигентный. Интересный. Такой…

— Помнишь главный закон? — прервала Милу Света.

— Не давать на первом свидании, — ответила блондинка.

— Вот именно, — сказал голос из телефона. — А то ты там уже растаяла. А он тебя трахнет, и возможно, второго свидания уже не будет.

— Не бойся, Свет, — засмеялась Мила. — А ты знаешь, где он живет? Где у него студия?

— Ну и где?

— На двадцать первом этаже жилого комплекса «Титан»!

— Ничего себе! Нормальный такой дядечка, обеспеченный. Поздравляю, подружаня! Но, еще раз напомню — на первом свидании не давать.

— Не дам, — тихонько посмеялась Мила. Но перед тем как выйти из ванной она все же подмылась «на скорую руку».

— Игорь? Ах, вот ты где, — сказала Мила, заходя в комнату-студию.

Мужчина сидел на «крутящемся» кресле возле включенного компьютера и смотрел старую, ветхую книгу, держа ее аккуратно двумя руками.

— Да, Мила, — сказал Игорь. — Я смотрю ноты очень интересного произведения и хочу попросить тебя помочь мне его закончить, дозаписать. Твой голос как раз подходит.

— А что это?

— Это произведение семнадцатого века, композитора Арияна Буккалети.

— Не слышала о таком.

— Он не получил признание при жизни, — ухмыльнулся мужчина. — Однажды Буккалети вовремя конной прогулки упал с лошади и разбил себе голову о булыжник. Два дня он находился без сознания, и его родственники и близкие уже заказали гроб. Но тут Ариян очнулся и заявил, что он был ни где-нибудь, а в аду и встретил, не абы кого, а самого дьявола, который надиктовал ему свое музыкальное произведение. Так и родилась эта «Дьявольская песня».

— Ух, какая странная история, — с грустью в голосе сказала Мила.

— Согласен, — сказал Игорь. — Буккалети перенес музыку на нотную бумагу, а вот с бумаги в звук не смог. Не один из музыкальных инструментов не давал того, что хотел композитор. Ему были нужны определенные звуки, как из сна. А потом Буккалити понял…

И тут Игорь замолчал. Задумался.

Секунды тишины шли, переваливая за минуту. Блондинка напряглась и даже вздрогнула, когда мужчина продолжил.

— А потом Буккалити понял почему «Дьявольская песня» не звучит, она должна быть исполнена как в аду — криками боли, стонами мучений.

— Боже, — прошептала Мила и уже громче сказала: — Мне кажется этот Буккалити немного того.

— Безумен? — хитро улыбаясь, спросил Игорь.

— Я хотела подобрать другое слово, не нормативное.

— Ах, — произнес Игорь и тут же спросил: — А ты хочешь узнать что было дальше?

— Не особо, — ответила девушка.

— А дальше Буккалити изрезал ножом одну девушку в надежде хоть немного воспроизвести эту музыку. У него ничего не получилось. Девушка просто умерла в мучениях. Его поймали и казнили. Но «Дьявольская песня» дошла до наших дней, а с помощью современной техники ее можно записать по кусочкам, свести, сделать мастеринг и слушать, слушать, слушать.

— Я совсем забыла, — насторожилась Мила. — Меня подруга ждет. Очень волнуется. Пока я в ванной была, она мне несколько раз звонила, переживала.

Игорь молчал.

— Приятно было познакомиться, Игорь, — с нервозностью в голосе выдала блондинка. — Но, мне надо идти. Все. Я ухожу.

Игорь молчал.

Девушка дошла до двери квартиры, подергала ручку, но не смогла ее открыть. Дверь была заперта.

— Пойдем в студию, — раздался голос Игоря за спиной девушки.

Она развернулась, и взгляд ее остановился на молотке в руке мужчины.

— Пойдем в студию, — в приказном тоне повторил мужчина. — Не хватает только твоего голоса.

— Не убивайте меня, — запречетала девушка. — Я никому ничего не расскажу! Прошу вас, Игорь! Умоляю!

— Вы все так боитесь записываться, — ухмыльнулся мужчина, и его улыбка стала походить на оскал.

И когда Игорь замахнулся молотком, девушка съехала по стене и как загипнотизированная размякла в ожидании удара. Сил защитяться, у блондинки не было. Она смирилась со своей участью. Молоток ударил ей по лбу. Кожа от удара лопнула, брызнула кровь. Мила закричала от боли и свалилась всем телом на пол. Игорь схватил девушку за ноги и потащил в комнату-студию. На полу оставалась полоса крови.

Игорь опустил стойку микрофона, нажал на компьютере кнопку записи, достал из кармана маленький складной нож и с силой вогнал его в ногу блондинке. Девушка закричала. Игорь выдернул нож. Кровь из раны брызнула маленьким фонтаном. Следующий удар пришелся девушке в плече. Она закричала сильнее. Затем Игорь вынул нож и широко полоснул руку Милы.

— Замечательно, — воскликнул в исступлении мужчина. — Мне не хватает только хрипа.

Нож вошел девушке в горло. Она захрипела, захлебываясь в собственной крови.

— Великолепно! — кричал мужчина. — Великолепно! Я все записал. Я всех записал. Я наконец-то подхожу к финальной черте. Это будет шедевр! Так. Теперь нужно прибраться и заняться сведением песни. Кое-где подтянуть. Мила кричала немного не так, слишком много высоких нот. Сейчас я ее замеладиню. Опущу на пол тона ниже. Будет идеально. Прибраться? К черту уборку, сразу сводить! Я больше не могу ждать! Я слишком долго ждал!

Через два дня к Игорю пришли двое полицейских и подруга Милы из караоке-бара. Служители закона постучались, когда мужчина открыл, представились. Игорь не запомнил их имена и звания. Первый полицейский был очень толстый, второй не очень толстый, а вот Свету он узнал.

— Это он? — спокойно спросил очень толстый полицейский у подруги Милы.

— Похож, — ответила девушка, повнимательней присмотрелась и добавила: — Да. Это точно он.

Очень толстый полицейский кивнул своему напарнику и тактично обратился к Игорю:

— Дело в том, что два дня назад пропала гражданка Швицова Мила Сергеевна. Вот эта ее подруга и она утверждает, что гражданка Швицова звонила ей в ночь ее пропажи.

Игорь молчал.

— Гражданка Швицова, — продолжил полицейский, — сообщила своей подруге, что находится в квартире у мужчины на двадцать первом этаже жилого комплекса «Титан». У меня к вам возник вопрос — случайно не у вас, в тот вечер, была гражданка Швицова?

— Да, у меня, — спокойно ответил Игорь.

— И что произошло? — вступил в разговор не очень толстый полицейский. — То есть, я имел в виду, что она у вас делала?

— Мы записывали песню, — ответил Игорь. — Песня готова, могу вам ее включить. Пойдемте со мной в комнату-студию.

— А вы не знаете, где сейчас находится гражданка Швицова? — спросил очень толстый полицейский.

— Такой песни вы еще не слышали, — проигнорировав последний вопрос, сказал Игорь, проводив в студию двух полицейских и девушку. — Сейчас я вам включу. Она называется «Дьявольская песня». Это фантастика! Это экстаз!

Игорь включил трек на компьютере, и из студийных мониторных колонок зазвучало что-то странное. Эта была музыка из криков, стонов, хрипов мужчин и женщин. Звуки человеческой боли создавали мелодию, перерастающую в гул.

— Клааассс, — простонала Света с удивлением на лице. — Мила тоже тут поет?

— Да, она будет во второй части, — с улыбкой ответил Игорь.

Не очень толстый полицейский сел на пол и заплакал.

— А где сейчас гражданка Швицова? — спросил с блаженной улыбкой очень толстый полицейский. — Я хочу с ней познакомиться.

— Она в холодильнике, — ответил Игорь с ухмылкой. — Точнее то, что от нее осталось. Я порубил ее на куски.

Игорь изобразил, будто он держит в руках топор и что-то рубит.

— Как это прекрасно! — воскликнул со слезами на глазах не очень толстый полицейский, сидевший на полу. — Словно тысячи ангелов поют мне свою песню.

На кухне очень толстый полицейский открыл холодильник и, глядя на изрубленные куски человеческого мяса, обратился к ним:

— Это вы гражданка Швицова?

— Это она! Это она! — подтвердила Света и, вытащив голову Милы из холодильника, поцеловала ее в губы.

— Рад познакомится с таким талантом, — отрапортовал смущенный полицейский.

И тут музыка закончилась.

— Еще! — закричал не очень толстый. — Прошу вас! Молю! Еще!

И Игорь включил «Дьявольскую песню» сначала и закольцевал, чтобы, заканчиваясь, она начиналась снова и снова.

— Я хочу к вам ангелочки, — рыдал полицейский на полу. — Вы так красиво поете, будто колокольчики звенят на ветру. Словно ручеек, пробивается сквозь толстую корку снега и журчит, журчит, журчит.

Полицейский у холодильника достал холодную руку Милы и начал ее грызть приговаривая:

— Гражданка Швицова, вы очень талантливы и я надеюсь стать таким же. Я тоже буду петь. Плясать. Может быть, еще чем-нибудь займусь. Творческим. Песня потрясающая. Я так же петь хочу.

Света положила голову подруги на стол, достала уксус из холодильника и начала пить. Потом закричала. Через мгновение захрипела. Уксус выжигал девушке горло, но она все равно продолжала пить.

Плачущий полицейский лежащий на полу достал из кобуры пистолет, и прошептав: — «Ангелочки, я иду к вам петь вашу песню!», — засунул ствол себе в рот и выстрелил. Кроваво бурая масса брызнула на стену.

Игорь залил «Дьявольскую песню» себе на страницы в социальных сетях и с довольной улыбкой наблюдал, как с огромной скоростью растут просмотры, репосты, лайки, «классы» и комментарии. Каждый комментарий — восхищение.

Очень толстый полицейский на кухне выблевал холодные куски плоти Милы и испуганно начал причитать: –Ты должна быть во мне. Ты должна быть мной. А я должен быть тобой.

Потом он достал из стола широкий нож для рыбы и, разрезав себе живот начал собирать в кровавую рану свою же блевоту с пола. Но у него ничего не получалось, мешали вываливающиеся кишки.

Игорь открыл окно своей квартиры и, пододвинул колонку, из которой играла «Дьявольская песня».

На улице люди с улыбками на устах бросались из окон, бились головой о стены, кидались друг на друга, кусая и разрывая плоть, давили прохожих на машинах, били друг друга, резали, душили, поджигали.

А Игорь, смотря на все это с высоты двадцать первого этажа, смеясь, произнес:

— Я лучший в мире музыкант. Я единственный кто смог сделать «Дьявольскую песню». Наверно именно так проходят концерты в аду.

Кодекс черного дуэлянта

Лето в Петербурге выдалось прохладное и туманное. Но, несмотря на это, город был по-своему прекрасен. Особенно Невский проспект, который как всегда с полудня был полон разношерстной публики, совершавшей променад по удивительно чистым, выметенным улицам. В воздухе витали ароматы парфюма розовощеких дам и девиц. Запах свежей выпечки так и манил отпить кофию с хрустящей булкой. В толпе мелькали разномастно богато сшитые сюртуки, рванье попрошаек возле дверей кондитерских, мундиры солдат с грязными сапогами, шляпы, картузы, дымчатые шали. Днем это место был сердцем Петербурга.

По Невскому проспекту не спешным шагом прогуливались двое мужчин средних лет. По их одеяниям было видно, что они из благородных и богатых членов общества. Первый был слегка толстоват, с густыми закрученными усами на манер гусар из дамских романов и весьма хорош собой. Второй напротив, был эталоном худобы, с ярко выраженными скулами и бледным цветом лица.

— Послушайте, Иван Федорович, голубчик, — обратился толстоватый усач к своему спутнику. — Я сразу подметил, как вы давеча смотрели на княгиню.

— И как же, Вальдемар Евгеньевич? — спросил, улыбнувшись, худой господин с бледным видом лица.

— Как подросток, — ответил Вальдемар Евгеньевич, засмеявшись. — С вожделением в глазах.

— Ну, так-с княгиня Ашметова не дурна собой, — сказал Иван Федорович. — Она юна и прекрасна и, как говорится: — «Молодая женщина яблоком пахнет».

Мужчины расхохотались.

— Господа! — крикнул подбежавший к ним молодой человек с волнистыми волосами лет двадцати трех. — Господа! Лермонтова убили! Свет поэта померк!

— Да что вы такое говорите, Андрей? — возмутился Вальдемар Евгеньевич.

— Господа, это правда! — подтвердил Андрей. — Лермонтов был застрелен. На дуэли.

— Неужели опять этот бандит-убивец, черный дуэлянт Артур Птица? Вам сообщили ваши друзья студенты? — спросил Иван Федорович.

— Нет, господа, — ответил молодой человек. — Об этом говорит весь Петербург! Его убил некто Мартынов в Пятигорске.

— Боже, — произнес чуть слышно толстоватый усач. — А ведь он, возможно, стал бы вторым Пушкиным. Смерть забирает тех, кто мог гореть еще ярче.

Двое мужчин и молодой человек продолжили жаркую беседу и совсем не заметили, как скоро ушли с Невского, далеко-далеко, и забрели на узкую грязную улочку, где каждый из них был впервые. Они говорили наперебой, и как только впереди показался не известный господин, на вид лет тридцати, тут же замолчали. Лицо незнакомца было полно благородной суровости. На нем был черный дорогой, но запыленный фрак до колен, под фраком белоснежная рубашка. Все это в совокупности с непослушными черными, как смоль кудрями, выглядело слегка небрежно, под стать писку моды. Все в виде незнакомца говорило о том, что он франт.

— Добрый вечер, господа, — подал голос незнакомец. В его руке, только сейчас мужчины заметили пистолет.

— Нам пора уходить, — еле слышно произнес Вальдемар Евгеньевич.

— Господа, к чему столь быстрые прощания? — спросил незнакомец, подойдя к мужчинам на расстояние шести шагов, и поднял пистолет. — Господа, я вижу, вы похожи на жалких трусов. Вы напоминаете мне учениц дома благородных девиц.

— Вы пытаетесь нас оскорбить? — спросил Андрей.

— Я уже это сделал, — сказал незнакомец с оружием. — Думаю, кто-то из вас должен вызвать меня на дуэль, прямо сейчас. Обратите внимание, слева от вас, на полу, лежит серая коробка, в ней заряженный пистолет.

— С чего мы так вдруг должны стреляться? — попытался разрядить обстановку Вальдемар Евгеньевич и даже слегка улыбнулся, стараясь скрыть испуг.

— Простите, но вы даже не представились? — подыграл своему приятелю Иван Федорович.

— Вы слышали обо мне, — сухо произнес незнакомец. — Я известный в Петербурге душегубец Артур Птица. И один из вас бросит мне вызов. От этого зависят наши жизни. Клянусь честью — двое других смогут уйти.

Двое мужчин задрожали от страха, а молодой студент открыл коробку и достал пистолет.

— У меня нет дворянских корней и нет секунданта, — сказал Андрей. — Но я вас вызываю! Вызываю бесчестного человека, о котором со страхом и презрением трубит весь Петербург. Вы сможете принять вызов?

— У меня свой кодекс, — ответил Артур Птица. — Мне не важно происхождение и я принимаю вызов. Стреляйте первым. Ваш пистолет заряжен.

Андрей не стал долго ждать, и его рука не дрогнула. Молодой студент вскинул пистолет и выстрелил. Когда дым от пороха рассеялся, Андрей и его спутники увидели небольшую дырку во лбу Артура Птицы, из которой струилась кровь.

— Опять не повезло, — грустно произнес «черный дуэлянт». Из его раны на брусчатку упала пуля, а сама дырка затянулась. На лбу остались лишь следы крови.

Вальдемар Евгеньевич и Иван Федорович переглянулись и побежали прочь от злополучного места.

— Трусы, — тихо сказал Андрей.

— Трусливые крысы, — громко рявкнул Артур Птица.

— Ну, что, — сказал студент, завороженный дьявольским фокусом с пулей. — Теперь моя очередь испытать судьбу.

Коленки его затряслись.

— Судьба не будет к вам благосклонна, мой юный соперник, — сказал Артур Птица и добавил: — Вы умрете прямо сейчас. Вам есть что сказать?

— Мне? Не знаю… Наверно…

— Может, вы хотите распорядиться о судьбе ваших бежавших друзей?

Страх на лице Андрея стерся, уступая место злой улыбке.

— А знаете, сударь, — сказал студент, — мне есть, что вам сказать. Те два господина — Вальдемар Евгеньевич Павлов и Иван Федорович Орлов, которые нас недавно покинули, успели шепнуть мне на ухо то, что хотят вызвать вас на дуэль, — соврал студент. — Но… Пистолеты не подойдут. Они хотят мерзкую, долгую дуэль на холодном оружии. Чтобы плоть пела от боли, вены изрыгали теплую кровь, а лица застывали маской не человеческих мучений. Вот. Они хотят испытать все, что о вас говорят. Всю палитру ужаса.

— Да вы поэт. Хорошо, — ответил Артур Птица. — Я принимаю их вызов.

«Черный дуэлянт» вскинул пистолет и выстрелил. Он не промахивался последние двадцать лет. Пуля точно вошла в сердце студента, и он упал. Андрей один раз дернулся и застыл навечно.

Уходя с места дуэли, Артур Птица сказал, глядя на мертвого студента:

— И вы были нечисты. Очень жаль.

Вальдемар Евгеньевич Павлов и Иван Федорович Орлов забежали в богато убранную квартиру первого и быстро закрыли за собой дверь.

— Mon cher ami, Вальдемар, это вы, душа моя? — вышла на встречу мужчинам красивая, но начинающая увядать женщина лет тридцати пяти с пышной грудью.

— Да, голубушка моя, Аграфена Ивановна, — произнес тяжело дыша Вальдемар Евгеньевич. На лице его читался не свойственный ему испуг. — Это я. Со мной Иван Федорович.

— Mon amour, что с вами? — встревожилась Аграфена Ивановна.

— Это пари, — сказал Иван Федорович, запыхавшись. — Мы, Аграфена Ивановна, с вашим мужем пари заключили, кто добежит до вашей квартиры быстрее, тот и победил.

— Dieu merci! — воскликнула Павлова. — А то я уже подумала, что падучая болезнь на вас напала, мой дорогой.

— Что за вздор, — успокаивал жену Павлов. — Грушенька, вы бы приказали Фекле, чтоб ужин готовила. Сегодня у нас будут гости.

— Вы еще кого-то пригласили? — спросила Павлова.

— Да, Грушенька, я послал за Рылеевым. У меня к нему разговор, — ответил ей супруг.

— Следователь по уголовным делам значится нас посетит, — игриво произнесла Аграфена Ивановна и, уходя в комнаты, добавила: — Надо будить Лизоньку. Ей страсть как нравится Рылеев.

— Не услышит нас? — успокоившись, спросил Иван Федорович Орлов.

— Не беспокойтесь, — уверил его Павлов. — Ее долго не будет. Вы же знаете, моя дочь Лизонька в свои шестнадцать страсть как любит прихорашиваться, а супруга моя во всем ей потакает.

— Я не спущу сегодняшнее убийство Андрея, — злобно произнес Иван Федорович Орлов. — Как вы знаете, я вхож в семью обер-полицмейстера Лужина Ивана Дмитриевича. Уж он-то прикажет тотчас же изловить этого убийцу Артура Птицу, будь он хоть самим дьяволом!

— Не переживайте, друг мой, — сказал Павлов, покручивая усы. — Тот час же придет Рылеев, мы ему все расскажем, и уж он то, накажет этого Птицу!

Из комнат донесся пронзительный крик Аграфены Ивановны.

— Папенька! Папенька! — кричала сквозь слезы Лизонька.

Мужчины побежали на крик и обнаружили Аграфену Ивановну и Лизоньку стоящими над телом дом работницы Феклы, у которой было перерезано горло.

— Боже мой! — кричала Павлова. — Боже мой! Кто же мог это сделать?

— Это Птица, ей богу, — заскулил Иван Федорович Орлов.

— Вы правы, — раздалось за спинами.

Через секунду, с глухим звуком, топор вонзился в голову худощавого Орлова.

Лиза завизжала, ее белое платье было все в крови. Аграфена Ивановна прижала дочь к себе, а сам Павлов схватил стул, замахнулся им, встал на перерез убийце и закричал: — Что вам от меня надо? Почему вы здесь?

— Просто я не могу по-другому, — спокойно сказал Артур Птица, сжимая окровавленный топор.

— Сейчас здесь будет полиция, — вопил Павлов.

— Замечательно, — так же спокойно продолжил Птица. — Я заберу и их жизни.

— Да кто ты таков? — голосом полным ужаса спросил Павлов.

— Я — есть смерть, — ответил Птица. — Вы умрете прямо сейчас. Вам есть что сказать?

Павлов не ответил. Резко замахнувшись, он ударил Артура стулом. Птице удар будто бы не доставил никаких повреждений. Убийца мастерски взмахнул топором, вспарывая живот Вальдемара Евгеньевича и из раны, на паркетный пол, вывалились кишки хозяина квартиры. Павлов упал на колени. Артур Птица ударил топором по шее Павлова. Хлынула кровь. Новый удар загнал топор глубже. А с третьего удара голова Вальдемара Евгеньевича Павлова слетела с плеч и закатилась, словно шерстяной клубок, пропитанный кровью, под кровать.

Аграфена Ивановна, крепко обнимая визжащую дочь, свалилась, теряя сознание на пол, прямо в лужу крови.

— Маменька! Маменька! — запричитала Лиза и в тот момент во входную дверь постучали.

— Хм, а вот и обещанная полиция, — сказал Артур Птица и пошел отпирать дверь.

На пороге появился бравый мужчина, на вид лет тридцати пяти.

— Рылеев. Федор Павлович, — представился гость. — Следовать по уголовным делам, а вы кем будете?

— Птица, — ответил «черный дуэлянт». — Артур. Отчество свое совершенно запамятовал. Но не суть.

Рылеев изменился в лице, услышав фамилию массового душегуба и хотел было что-то сказать, но сильная рука Птицы в миг втащила следователя в квартиру. Рылеев, будучи лучшей «ищейкой» Петербурга, за пару секунд оценил обстановку, и выхватил из под пиджака Дерринджер — маленький дамский пистолет, который много раз спасал ему жизнь в сложных ситуациях.

— Стоять! — скомандовал Рылеев, направив ствол пистолета на хладнокровного Птицу. — Стоять! Или я буду стрелять!

— Федор Павлович, — заскулила Лиза, вся в крови выползая из-под обездвиженной матери.

— Что с вами, Лизонька? Что с вами, милая? — запричитал Рылеев.

— Федор Павлович, милый, — рыдала Лиза, поднимаясь на ноги, — как хорошо, что вы подоспели. Этот мужчина убил папеньку, его друга и, если бы не вы, он бы убил и меня с маменькой.

— Не беспокойтесь, Лизонка, — успокаивал ее следователь, не сводя глаз с убийцы. — Вы спасены.

— Не думаю, — сказал Артур. — Вы, Федор Павлович, как мне кажется, человек чести, и вы должны знать, что, направляя пистолет на другого человека, вы тем самым его оскорбляете. Засим, вызываю вас на дуэль.

Рылеев засмеялся.

— Это вам ли говорить о чести? — спросил следователь у дуэлянта. — Вы убивец! А я — полицейский. Следовательно, вы в моей власти. Дуэль не состоится.

— У меня свой кодекс, — улыбнулся Птица. — Стреляйте первым! Коль не струсили.

В Рылееве что-то перевернулось. Еще минуту назад он хотел просто арестовать убийцу. Он уже представлял, как приводит Птицу в наручниках в участок, как получает повышение, как ему поднимают жалование и, возможно, за особые заслуги в поимке легендарного «черного дуэлянта» представляют ко двору самого Николая I. Но одно слово, сказанное с усмешкой, брезгливо вылетевшее из уст Птицы все перевернуло. И это слово «Струсили». Слова «Офицер» и «Струсили» у Рылеева не могли находится рядом. Несколько секунд следователь стоял, не решаясь, но все же выстрелил прямо в сердце Артура Птицы. Но тот, в свою очередь, несмотря на точное попадание, не то что бы не упал, а даже не шелохнулся. По белой рубашке «черного дуэлянта» бурым пятном растекалась кровь.

— Вы умрете прямо сейчас. Вам есть что сказать? — спросил Артур Птица.

— Кто вы такой? Что вы такое? Что за чертовщина? — промямлил Рылеев не понимая, что происходит, и осторожно попятился назад.

— Вам и вправду интересно? Рассказать? — улыбнулся Птица.

— Да-давайте, оч-очень интересно, — начал заикаться следователь, стараясь тянуть время, для того, что бы придумать дальнейший план действий.

— Хорошо, — сказал Птица, усаживаясь на кресло подле обеденного стола. — Я расскажу и постараюсь быть краток. Детство и юность мои, как и мое настоящее имя, не столь интересны, что бы говорить о них. Сразу преступим к сути. Служил я в армии, около двадцати лет назад, еще при Александре I. И служил в нашем полку французишка и якшался он с одной цыганкой. И вот это француз меня постоянно допекал, оскорблял, называя «лакейским сыном», «вонючей мошкой», «Le chien». И что мне оставалось делать? Я на манер приезжих служивых из Франции и Англии, вызвал его на дуэль! Убил наглеца выстрелом в голову. Попал под арест. И пока сидел в каземате, меня навестила цыганка, ну, та, любовница французика. Не помню, что говорил ей я, но четко помню все проклятья, которые она сыпала на мою голову. Она клялась, что я глубоко раскаюсь из-за убийства, буду век бродить по свету живым мертвецом, так что жизнь мне будет не мила. Цыганка на прощание плюнула мне в лицо и сказала, слово в слово: — «Ты хотел дуэли? Получай! Теперь убийство станет твоим проклятием, покуда чистый душой и помыслом человек не подарит тебе смерть». Через пару дней я буквально начал гнить заживо. Куски кожи отслаивались от моего тела, обнажая мясо, я истекал кровью и гноем, потом постепенно все заживало и повторялось снова и снова. Мои волосы и зубы начали выпадать. Мой разум горел в агонии. Тюремный врач не мог унять мою боль. Я пытался покончить с собой: вешался, резал вены, разбивал свою голову с разбега о стену, но это не помогало. Я оставался живым гниющим трупом. Однажды в бреду, впав в безумие, я вцепился оставшимися зубами в горло тюремного врача и перегрыз ему глотку и только тогда я ощутил, что боль уходит. Кровь из разорванного горла моей жертвы хлестала фонтаном, пока он корчился в предсмертных муках на полу. А я чувствовал себя здоровым. За несколько минут мое тело вновь стало свежим, молодым и сильным. Это была мистика, и я полностью осознал суть проклятья. Я бежал из тюрьмы, убив еще двоих. А потом, находясь за многие версты от людей, которые знают кто я и как меня зовут, я думал о том, что я всю жизнь был хорошим человеком, так почему же суждено было мне стать убийцей? Почему я вызвал того француза на дуэль? Гордость? Глупость? Самолюбие? Эгоизм? Сегодня это уже не важно. За двадцать с лишним лет моих скитаний по Матушке России я сменил сотню имен, чтобы не обрекать мою фамилию на бесчестие. Я убил сотню людей на дуэлях, чтобы найти человека «чистого душой и помыслом», который бы «подарил мне смерть». Я лишил жизни, наверно больше тысячи людей, просто так, что бы не испытывать адскую боль. И все это время я размышлял — неужто мне не попалась не одна светлая душа, не один чистый и честный человек способный меня убить? И вот теперь я в Петербурге. Пожалуй, погощу еще с месяц. А потом возьму себе новое имя, например, назовусь Федором Павловичем Рылеевым и отправлюсь в Москву.

В это время настоящий следователь Рылеев смотрел на Артура Птицу с улыбкой.

— Вам весело? — спросил «черный дуэлянт».

— Немного, — ответил Рылеев. — Просто пока вы рассказывали свою душещипательную историю, Лизонька тихонечко принесла кочергу.

Артур Птица не успел отпрянуть. Лиза нанесла удар. Загнутый конец кочерги вонзился в голову «черного дуэлянта» и он, закатив глаза, рухнул на пол.

— Неужто… — прошептал Птица и обмяк.

Лиза подбежала к Рылееву и страстно его обняла. Он в ответ нежно обхватил ее лицо ладонями и жарко поцеловал в губы. Они были счастливы, что спаслись.

— Теперь, когда папенька мертв, мы можем быть спокойны, — радостно, чуть ли не смеясь, сказала Лиза. — Теперь мне не придется, как раньше делить постель с папенькой и его друзьями. Теперь я только ваша Федор Павлович!

— Ах, как я счастлив, — радовался Рылеев. — Теперь, чтобы насладится вашим телом Лизонька, мне не придется одновременно ласкать обвисшие груди вашей маменьки и ее подруг.

— Больше никаких оргий, — сказала Лиза.

— Больше никаких оргий со стариками, — вторил ей, улыбаясь, Рылеев.

— Неужто мне опять не повезло, — раздался голос Артура Птицы.

Любовники повернулись и увидели стоящего вблизи «черного дуэлянта», вытаскивающего загнутый конец кочерги у себя из головы.

— Неужто во всей Российской Империи… — начал было Птица, но решил не продолжать, оборвав сам себя словами: — Да ну вас к черту!

В тот вечер в квартире покойного Вальдемара Евгеньевича Павлова творилось страшное. Кровь лилась рекой.

Старушка, из соседней квартиры, услышав душераздирающие крики, сказала своему супругу:

— Опять у Павловых пьяный кутеж. Напились до поросячьего визгу. Хоть бы они все сдохли!

Сказка — Пир начинался

В большом зале старого замка Северных Холмов все готовились к пиру.

Прислуга раскладывала всевозможные кушанья и яства на длинный дубовый стол, украшенный шитой золотом скатертью. Девочки-помощницы кухарок расставляли столовые приборы, кубки и графины для вина, тарелки, ножи, вилки, ложки. Самый большой красивый золотой кубок они поставили во главе стола для хозяина замка князя Черноборода.

Зал охраняли воины князя, хоть и не было опасности нападения врагов, Чернобород их всех уже отправил на небеса. А вот вероятность того, что прокрадется какой-нибудь воришка, да и украдет свиной окорок, была.

За девочками-помощницами следовал тихий мальчишка и протирал изнутри все кубки. Особо тщательно мальчик начистил кубок князя.

— А ты кто и что здесь делаешь, мерзавец? — схватив за ухо мальчишку, закричала толстая кухарка в грязном фартуке. — А ну, выметайся на кухню, пока я не приказала тебя высечь!

Мальчик покорно подчинился.

Когда все кушанья и приборы были разложены, кравчий, слуга князя, приказал столовым мальчишкам накрыть весь стол белыми покрывалами, дабы еда оставалась свежей, до того времени как князь со своими гостями сядут пировать.

Под покрывалами, что за чудо, столовые приборы ожили и начали охать и ахать о своей нелегкой судьбе.

Первой запричитала одна из золотых вилок:

— Чернобород убил нашего князя, ох-ох. А я, предательница, должна прислуживать убийце, ох-ох.

Вслед за вилкой застонал серебряный нож:

— Мной перерезали горло доброй жене нашего князя, ой-ой-ой. А потом и старшему сыну нашего князя, ой-ой-ой. И это сделали злые предатели, прислужники Черноборода, ой-ой-ой. Как бы я хотел отомстить рукою Вармы, младшего сына нашего убиенного князя, ой-ой-ой.

Вскоре наперебой зазвенели тарелки:

— Дзынь, говорят, юного Варму тоже убили, когда он убегал. Лучник со стены выстрелил ему прямо в спину.

— Дрынь, не болтай подружка! Я слышала, что стрела лишь ранила Варму.

— Бздынь, молчите обе! Даже если бы наш молодой хозяин остался в живых, как бы он смог отомстить Чернобороду? Он еще слишком молод, чтоб мастерски владеть мечом. Он один, а армия убийцы нашего князя велика.

На столе приборы начали болтать на перебой, и весь разговор превратился в шум и гам.

— Тихо! — заткнул всех серебряный графин. — Я слышал на кухне, как солдаты Черноборода говорили, что ищут Варму. Значит, он еще жив! Ох, как бы я хотел, что бы наш юный князь отравил вино, а я стал бы его подельником в мести.

— Не получится, — грозно сказал самый большой золотой кубок стоявший во главе стола. — Все вино и яства перед пиром пробует слуга Черноборода.

— Дзынь, — подала голос одна из тарелок. — Бедный, бедный Варма. Никто его не утешит, никто не отомстит за его семью.

— Я служил семье нашего князя более ста лет, — вновь начал золотой кубок. — И послужу нашему юному хозяину и сегодня. Вы не узнали его?

Все приборы зашептались, а кубок продолжал.

— Да, он изменился. Прошло уже два года и немудрено, что его лицо стало взрослей. Варма проник в замок. Варма — это тот тихий мальчишка, который протирал из нутрии все кубки на столе и которого, схватила за ухо толстая кухарка в грязном фартуке.

— Зачем же он подвергает себя такой опасности, ой-ой-ой? — запричитал нож. — Я молюсь, чтобы его не поймали, ой-ой-ой.

— Спокойней, друзья! — сказал золотой кубок. — Варма не просто протирал кубки, он втирал в них яд подземных муравьев. И больше всего яда во мне. Жду не дождусь, когда уста этого гнусного Черноборода, изопьют из меня смертоносного вина!

Все приборы уважительно закивали. А через мгновение они замолчали, ведь со столов сняли белые покрывала.

Пир начинался.

Расстрельные. Старая легенда рассказанная по-новому

В плохо освещенную камеру смертников, в которой под потолком висела лишь одна лампочка, с права и слева находились врезанные в бетонные стены железные нары с засаленными матрацами, а по центру стоял железный столик, завели высокого, седого и сухощавого мужчину в тюремной робе. Двое из охранников направили на заключенного пистолеты ТТ, пока третий, старший по званию, но без опознавательных знаков, снимал с него наручники.

— Гражданин начальник, — спокойно прохрипев, обратился заключенный к «старшему», — можно ли мне папироску? Жуть как курить хочется. Не откажите человеку, которого скоро расстреляют.

— Пузырь, — ответил так же спокойно «старший», — у меня с собой нет. Принесу тебе попозже. Как остальных доставят.

— Спасибо гражданин начальник, — прохрипел зек по кличке Пузырь, пока охранники выходили из камеры.

Дверь закрылась.

Пузырь сел на нары с лева от двери, потом на те, что с права, которые оказались помягче, и начал рассматривать исцарапанные рисунками и надписями стены. Они были самой настоящей книгой предсмертных записок.

— «Я ни в чем не виноват, мама прости», — читал в слух Пузырь. — «Вы убьете невиновного», «1937 — это год моей смерти», «Я буду любить тебя до самой смерти», «Прасковья — ты никому не достанешься», — потом Пузырь прочел самую свежую надпись, возможно сделанную пару дней назад. — «1938. Олег Якушкин. Час до расстрела».

— Да, братцы. Скоро и я под пули пойду, — будто отвечая мертвым людям, царапавшим эти записки на стене, сказал Пузырь.

Через пол часа заключенный почти уснул, но его отдых нарушил звук бренчащих ключей и открывающейся двери.

В камеру, все те же двое охранников, но без «старшего» завели еще одного смертника. На вид ему было около сорока, может немного больше. Его лицо было усеяно щербинами.

— Здравствуй, — сказал Пузырь, протянув руку своему новому соседу, после того как ушли охранники. — Меня зовут Николай, погоняло — Пузырь.

— А меня Мишка Щербатый, — сказал второй.

Мужчины пожали друг другу руки.

— У тебя нет папироски? — спросил Пузырь. — Не курил целый день, хоть на стенку лезь.

— Неа, — ответил Щербатый и сев на нары напротив грустно добавил: — Я сам бы от тяжки другой не отказался.

— Говорят, нас по утру расстреляют, — после не большой паузы прохрипел Пузырь.

— Угу, — ответил Щербатый. — Ждать осталось не долго.

Снова послышался звук бренчащих ключей и открывающейся двери.

В камеру завели светловолосого мальчишку лет семнадцати, а «старший» кинул на столик пачку папирос «Казбек» с коробочкой спичек и сказал:

— Курите. Обещал — принес. Через часок принесем вам кашу и чай — последний ужин в вашей жизни. А может и завтрак. Время уже три часа ночи.

— Спасибо гражданин начальник, — прохрипел Пузырь. — От души!

Пузырь и Щербатый в тишине выкурили по папиросе. Камеру окутал едкий запах и дым. Мальчишка не шел на контакт, сидел на нарах рядом с Пузырем и просто смотрел в пол. Он представился как Лунатик.

— Слышь, пацан, — обратился, ухмыльнувшись, к молодому Щербатый. — За что же такого молодца — удальца да к стенке? Что же ты мог такого натворить?

— Лучше не спрашивайте, — ответил робко Лунатик, — вы все равно не поверите. Мне никто не верит. Простите, но не скажу.

— Прям шпион, — засмеялся Щербатый. — Не хочешь говорить, не говори. А ты Пузырь, за что сюда попал? Если конечно не секрет.

— Не секрет, — хрипло ответил Пузырь. — В мою историю тоже, наверно, сложно поверить, но уж какая есть. Давай еще одну папироску на двоих закурим, пока рассказываю?

— Давай, — одобрил Щербатый, поджег спичку и дал прикурить сокамернику.

Пузырь закурил и начал свой рассказ.

— Десять лет назад у меня была семья — жена Марина и дочка семилетняя Светочка. Жили в общем рабочем бараке, была у нас там своя комната. Сам я работал на заводе в одном цехе с женой, был бригадиром, не плохо зарабатывал, знал, что и где можно своровать и куда продать. А самое главное, где купить хорошей самогоночки. И сгубил меня зеленый змий. Пил много, загулами, начались проблемы на работе и скандалы дома. Я не злой человек, но, приняв алкоголя на грудь, начинал ругаться с начальством, бить жену. Я превратился в мерзкого алкаша. Меня выгнали с работы по тридцать третей. И только после этого я задумался о том, что жизнь моя катится под откос. Тогда я решил бросить пить, но перед этим задумал загудеть на недельку хорошенько. Жена ругалась, я ей помню тогда влепил затрещину и сказал вначале, что убью тварюгу, а потом, что с понедельника завяжу, а она плакала, обнимая дочку. И вот за пару дней до завязки будит меня дочка посреди ночи и спрашивает — а где, мол, мама? А я спьяну, говорю — не знаю, отстань. А Светочка плачет, маму зовет. Побежала к соседям, а я вырубился. Проснулся утром. Милиционеры пришли. Говорят, мол, соседи жалуются, жену избиваешь, убить обещаешь, ребенка пугаешь и где, мол, жена твоя, спрашивают? А я дурак, спьяну, кричу на них — пошли вон, мол, менты позорные, пошли к черту, мол, говорю. А они мне по морде и за белы ручки в отделение отвели, на пятнадцать суток посадили. И пока я там сидел — посиживал, жена моя так и не объявилась. Соседи мои, «доброделы», на меня наговорили, что убил я, мол, жену свою Марину, как обещал, а тело закопал, мол, где-то незнамо где. А я честно не помню ничего, убил — не убил, не знаю.

Ну, и все.

Окольцевали меня в наручники, суд был.

Судья говорит, мол, признайся, что убил и где труп закопал, а я, мол, от расстрела тебя уберегу и срок скощу. Заплакал я горькими слезами, жалко мне жену свою стало, я ж ее любил, а дочка моя маленькая умница-красавица одна остается без родителей, и решил я сознаться в том, чего не помню. Говорю я судье, мол, я убил жену свою, не хотел, пьян был, виноват, каюсь. А где тело — не помню, простите, дочурка у меня совсем маленькая, некому, мол, о ней позаботится, мы с женой детдомовские, родственников нет. А судья посмотрел на меня как коршун и говорит — мазаный ты, дескать, перемазанный, да не будет тебе прощения, а дочку твою в детдом отдадут, ты, мол, сам виноват. А я стою и плачу. А судья честным оказался, от расстрела уберег, и срок дал — десять лет. А мог бы больше.

— Так, а сюда ты как попал? — спросил у Пузыря Щербатый. — Десять лет — не расстрел.

— Об этом дальше, — ответил Пузырь и продолжил рассказ. — И отправили меня лес валить, на десять лет. Жили в дерьме, жрали землю, отморозил себе все, что только можно. Мужики умирали пачками, кто от болезней, кого деревом давило, кого на нож другие ЗК сажали, зверели все. Там где я был, люди теряли все человеческое. Десять лет. Десять сучьих лет. Я выжил лишь благодаря тому, что считал себя обязанным увидеть дочь, помочь ей хоть чем-нибудь. Я отморозил три пальца на левой ноге, их отрезали. У меня четыре ножевых ранения из-за споров с теми, с кем я мотал срок. У меня пулевое ранение в плече, мне из винтовки случайно влепил охранник, целившийся в зека совершавшего побег. У меня нет половины зубов, переломаны кости левой руки, которые не правильно срослись и при любой смене погоды меня раздирает боль. Но я все равно выжил. Десять лет, от звонка до звонка, ради дочери. Я должен был ее найти. И вот однажды меня выпустили. Срок закончился и я старый, больной, но не сломленный отправился искать дочь. Я вернулся в свой город, узнал, что мою Светочку удочерили, по слухам ее новая семья забрала ее в Горький. Я временно устроился грузчиком, нужно было подзаработать денег бывшему заключенному. Но, где временная работа, там и постоянная. Задержался я в грузчиках на шесть лет. Самое главное я бросил пить, точнее больше ни разу не пил.

— А как ты здесь то оказался? — вновь спросил у Пузыря Щербатый.

— Терпение мой друг, — ответил Пузырь и вновь продолжил. — Скопил я за шесть лет не плохие деньги и отправился в город Горький. Просто понадеявшись на русский «авось». У меня было всего два дела: гулять по городу, в надежде увидеть дочь, и работа, на которую, я устроился, что бы еще подкопить денег и при встрече все отдать Светочке. И спустя два года моей жизни в Горьком, я увидел ее…

И тут Пузырь заплакал и не смог продолжать.

— Ты увидел свою дочь? — спросил Лунатик, заинтригованный рассказом.

— Нет, — сквозь рыдания прохрипел Пузырь. — Я увидел свою жену. Марину.

— Да ладно, — удивился Щербатый.

— Не может быть, — сказал Лунатик.

— Да-да, — продолжил Пузырь. — Я шел по летнему парку, а на встречу мне шла моя жена, живая. Я вначале подумал, что померещилось, может, солнышком голову напекло, а нет, настоящая. Идет, красивая такая, словно и не было этих восемнадцати лет. Я подбежал к ней радостный и говорю, мол, Мариночка, родненькая ты жива. А она испугалась, заплакала, встала как вкопанная и говорит мне холодно, мол, прости меня Николай, что убежала от тебя. Просто влюбилась, мол, я без памяти в другого мужчину, а ты, мол, алкаш жизни не давал. Не разводится же с тобой, говорит, да ты б не отпустил, натворил бы, мол, еще делов.

Во мне будто что-то умерло. Рука потянулась в карман, где еще со времен моей тюремной жизни всегда лежала небольшая заточка для самообороны. И воткнул я эту заточку в горло моей жене. Все вокруг нас в парке закричали от ужаса. И воткнул я эту заточку в горло моей жены еще раз. А потом еще раз в грудь. И еще раз. И еще. За каждый год пока ни за что гнил в тюрьме, валил лес, терпел, ждал, унижался, винил себя. За каждый год, день, час…

Я помню тот день, я помню тот парк и помню мою мертвую жену у меня на руках. Когда меня схватила милиция, я не сопротивлялся. Потом был суд. Второй раз за одно и тоже преступление не судят, но не в моем случае.

— И вправду не поверишь, — сказал Щербатый с большими глазами от удивления.

— Ужас — ужас, — пробубнил Лунатик и спросил у старших сокамерников: — Что-то и мне закурить захотелось. Можно и мне папироску?

— Кури малой, — ответил Щербатый. — До утра нам должно хватить папирос. Мужики, от истории Пузыря мы сильно приуныли. Грешно в слезах смерть встречать. Давайте-ка я вам анекдот про нас, сидельцев, расскажу.

Сокамерники одобрительно замотали головами.

— Ну, так вот, — начал анекдот Щербатый. — Сидит прожженный зек в тюрьме, писем никому не пишет. Перед ментами на допросе в отказуху идет. И тут ему самому письмо от старой матери приходит, а в нем написано: — «Дорогой сыночек, пишет тебе твоя мама. Тебя посадили и теперь огородом заниматься некому. Я стала совсем старая, а землю надо копать и сажать картошку. Что мне делать — ума не приложу». А сын ей пишет ответное письмо: — «Дорогая мама, прошу вас, не копайте огород. А то и у вас проблемы будут, и мне срок прибавят». Через неделю от матери приходит ответ: — «Дорогой сыночек, приходила милиция, перекопала весь огород, что-то искали. Ничего не нашли, матерились и ушли». На это письмо сын ответил так: — «Дорогая мама, чем смог — помог. Картошку сажайте как-нибудь сами».

Все трое смертников засмеялись.

Вскоре принесли ужин.

До расстрела оставалось три часа. Заключенные решили не тратить их на сон, а договорились травить анекдоты до утра.

В ставшей теплой и дружеской компании время пронеслось не заметно.

Около семи утра, заключенных вывели во двор тюрьмы и поставили возле расстрельной стены. Крапал не большой дождь и холодный ветер продувал насквозь робы смертников.

— Друзья, — прохрипел Пузырь своим сокамерникам стоявшим от него по бокам. — Я рад, что познакомился с вами, пусть и при таких обстоятельствах.

Пятеро солдат, стоявших напротив стены, зарядили ружья и ожидали команды «старшего», который опаздывал.

— Друзья, — вновь прохрипел Пузырь своим сокамерникам с улыбкой. — Я вам честно скажу, что впервые в жизни мне не страшно умирать.

Во двор вышла молодая, красивая женщина и встала рядом с солдатами, которые держали оружие наготове.

— Светочка, — заплакал Пузырь, обратившись к молодой женщине. — Ты ли это моя хорошая?

— Я, — ответила молодая женщина. — А ты я смотрю, меня сразу узнал.

Пузырь хотел подойти к ней, но дула ружей смотревших на него его остановили.

— Доченька, — зарыдал Пузырь. — Как же я хотел тебя увидеть… Прижать к себе… Светочка! Милая!

— И я хотела тебя увидеть, — сказала Света. — Хотела увидеть как тебя расстреляют.

— Я… прости… — не мог подобрать слов Пузырь. — Но, я отсидел за то, чего не делал. Я…

— Я знаю твою историю, — перебила его Света. — Мне тебя даже немного жаль, тупой ты алкаш. Но, я не смогу простить тебя никогда. Ты животное. Ты убил мою маму.

— А как ты здесь…

— Я расскажу, — злобно хмыкнула Света. — Когда мы жили с тобой, в том ужасном бараке, мама влюбилась в мужчину. Который оказался очень уважаемым человеком с серьезной работой. Она сбежала с ним, предупредив, что заберет меня скоро, как все уляжется. Когда она пропала, я испугалась, а потом за тобой еще и милиция пришла. Пару дней я жила у соседки, потом за мной приехали люди маминого нового мужчины, они забрали меня. Новый мужчина мамы стал мне настоящим отцом, он любил меня, не бил, не издевался, а самое главное любил маму. Мы выбрались из нищеты и узнали что такое сытая жизнь. Я не знала, что тебя посадили. Я бы постаралась тебя спасти.

— А потом родился я, — сказал стоявший рядом с Пузырем Лунатик и, подойдя к Свете, продолжал говорить Пузырю. — Я не знал про тебя, да и не надо было мне знать. В отличие от моей сестры ты мне не отец. Ты просто убийца. Я жду не дождусь, когда тебя пристрелят как собаку. Я благодарен отцу, что он предоставил мне такую возможность.

А потом и Щербатый подошел к Свете и Лунатику и обратился к Пузырю:

— Моя мама умерла, когда я был совсем ребенком и твоя жена, придя в нашу семью, стала мне настоящей матерью. Я очень ее любил. Весь этот цирк мы устроили не просто так. Если тебя расстреляют, это слишком просто. Тебе нечего терять. А тут мы немного сдружились, у тебя появилась жажда к жизни, и отнимать ее у тебя стало еще приятней.

Пузырь упал на колени и продолжал рыдать:

— Простите! Простите меня!

Во двор вышел «старший» и подошел к солдатам, Свете, Лунатику и Щербатому.

— Ну, что папа, — спросила Света, — пора?

— Пора доченька, — ответил «старший» и скомандовал солдатам. — Оружие! Пли!