И. М. Тарасов

От Лызлова до Татищева и Ломоносова.
Древние славяне в трудах первых отечественных историков

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 930

ББК 63

Т19

Автор:
Тарасов И. М., петербургский историк, автор ряда публикаций и научных статей. Сфера научных интересов: археология, лингвистика, физическая антропология, история и этногенез народов Восточной Европы (восточных германцев, балтов, славян, скифских и алано-сарматских племен, тюрок), история домонгольской Руси, история Северо-Восточной Руси XIII–XVI веков, исследование европейского эпоса, проблемы отечественной историографии, историософия, восточноевропейская уникальность, постижение истории.

Рецензенты:
Тулаев П. В., кандидат исторических наук, профессор истории Международного славянского института, действительный член Кирилло-Мефодиевской академии славянского просвещения, член Императорского Русского исторического общества, учредитель и главный редактор журнала «Атеней» (2000–2010 годы), член Президиума Славянского комитета России;
Резанов А. Д., методист, преподаватель кафедры гуманитарного образования Архангельского областного института открытого образования, автор работ по истории Древней Руси и истории Русского Севера Нового времени.

В монографии разбираются и рассматриваются через призму современных знаний все упоминания древних славян в работах отечественных историков последней трети XVII — середины XVIII века. Речь идет о «Киевском Синопсисе», «Скифской истории» Андрея Лызлова, «Ядре Российской истории» Андрея Манкиева, «Подробной летописи от начала России до Полтавской баталии» Феофана Прокоповича, статьях историка Готлиба Байера, книгах Василия Татищева и Михаила Ломоносова. Попутно анализируются многие мифы историографии (славянское происхождение венетов, широкое в прошлом расселение финских племен в Восточной Европе, «московитский миф» и др.). В книге имеются многочисленные отсылки к данным археологии, лингвистики, антропологии, приводятся современные исторические выводы по тому или иному вопросу, затрагивающему древних славян и их соседей. Настоящее издание можно назвать выборочным срезом знаний о древних славянах, их истории, этногенезе, предполагаемой прародине.

Автор выдвигает ряд смелых гипотез, которые решают возникающие перед историками задачи и открывают новые горизонты для исследований.

Книга предназначена для студентов, аспирантов, преподавателей и широкого круга читателей, интересующихся древнеславянской историей и русской историографией.

Текст публикуется в авторской редакции.

Изображение на обложке:
фрагмент картины А. Д. Кившенко «Призвание князя», 1880 г.

УДК 930

ББК 63

© Тарасов И. М., 2023

© ООО «Проспект», 2023

Посвящаю своим родителям —
Михаилу Дмитриевичу и
Людмиле Васильевне

БЕРЕГИТЕ ИСТОРИЮ!

С этого, казалось, банального призыва мне хотелось бы начать эту книгу. Как бы он ни звучал на первый взгляд прямолинейно, нам действительно нужно беречь знание о своем прошлом. По той причине, как покуситься на историю сегодня норовит огромное количество пропагандистов, спекулянтов, дискурсмонгеров и просто нечистоплотных исследователей. Этому есть свои причины.

Конец XX — начало XXI века ознаменован рядом геополитических катастроф. Упадок религий, крушение соцлагеря, коммунистических идеалов, а за ними и идей либеральной демократии Pax Americana привели к глобальному кризису доверия. Человечество начинает понимать, что не знает, куда двигаться дальше. Люди не просто перестали доверять не только друг другу, — авторитеты были сброшены со своих пьедесталов. Многие, осознав, что политики и идеологи обманывали их долгие годы, а до них — их отцов и дедов, теперь отказываются верить как в очевидные, давно установленные факты, так и в последние научные выводы. В условиях рушащихся догм, идеалов, устоев и победившего дивного нового мира постмодернизма пышным цветом расцвела так называемая «альтернативная история». Мир вступил в гиперинформационное время, которое обернулось расцветом симулякров, fake news и постправды. Налицо не просто упадок образования и снижение критического мышления, но натуральная девальвация научного знания в глазах народных масс. Этим никогда не побрезгуют воспользоваться нечистоплотные на руку «искатели правды», особенно если за это можно получить донаты, настроить монетизацию или подписку в Boosty. И вот уже серьезные дяди в смокингах и галстуках-­бабочках уверяют нас, что Русь придумали поляки и иезуиты, государство Ивана Грозного было «криптоколонией британцев», что Средневековья никогда не было, Петр украл несколько тысяч лет истории, Санкт-­Петербург откопали после «Великого Потопа XIX века», а Дюма-отец — это выживший после дуэли Пушкин. Подобных, совершенно безумных, с ничтожной доказательной базой гипотез, псевдоинтеллектуальных симулякров, квази-­научных построений великое множество. И транслирующих их шарлатанов сотни. Но одно объединяет всех их. Они предлагают своему читателю/зрителю приобщиться к некой тайне, а это всегда увлекает.

Зачастую Ultima ratio со стороны «альтернативных исследователей» выступают многочисленные отсылки к историкам прошлого. Как правило, это жившие в Эпоху Просвещения В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов. Реже — историописатели XVII столетия А. И. Лызлов и составитель «Киевского Синопсиса». По мнению «альтернативщиков», перечисленные исследователи — это чуть ли не носители чистого исторического знания, чьи выводы в дальнейшем были «искажены» или «скрыты» ­кем-то (как правило, винят немцев). Однако, труды первых российских историков не были лишены многочисленных ошибок. Более того, в значительной степени они построены на компиляции и интерпретации данных зарубежных исследователей (польских, немецких, шведских) и тем самым не могут служить примером «неискаженных», «подлинных» русских знаний. Примечательно, что наиболее вероятный автор «Киевского Синопсиса» — Иннокентий Гизель, кажется, учился в иезуит­ском (!) учебном заведении. А тот же В. Н. Татищев ­какое-то время был приближенным Петра и выполнял императорские поручения. Согласитесь, странно видеть ссылки на Татищева от тех современных авторов, которые обвиняют Петра в «переписывании истории».

Не потерять, не утратить в это непростое время тяги к настоящим знаниям, любви к науке и стремления к поиску истины — вот задача думающих людей. Задача же историка в наше время — отвести вдумчивого, стремящегося к истине и научному познанию этого мира читателя от пагубной пропаганды отрицания всего и вся, от воздействия нигилистической постмодернистской повестки. Поэтому, повторю, берегите историю!

В этой книге я попытался собрать свести каждого из первых отечественных историков о древних славянах в отдельную концепцию. Затем — выяснить происхождение этих сведений и, глядя через призму современного научного знания, определить степень достоверности приведенных данных. Некоторые результаты для меня самого оказались неожиданными — и это естественно. Настоящий ученый никогда не знает, чем должен закончиться каждый новый его эксперимент (а историческое исследование в ­какой-то степени также является научным экспериментом). В противном случае мы получаем подгонку фактов под ответ и умышленное искажение информации, что является шарлатанством.

Также мною была проведена работа по вскрытию старых, укоренившихся в обществе мифов относительно некоторых эпизодов нашей древнейшей истории. При ближайшем рассмотрении все они теряют стройность, логичность и некий флер обоснованности. И тогда под ними внезапно проявляется остро отточенное пропагандистское перо сочинителя XVI века, либо обыкновенные домыслы пытливых умов эпохи Просвещения. В настоящем издании автор рассматривает некоторые из самых известных мифов. К примеру, разбирается разделение «мосхов» и руси в трудах некоторых историков. Как выясняется, здесь замешана имплицитная польская пропаганда раннего Нового времени, сильно влиявшая на ученые умы не одно столетие. Особое внимание уделено знаменитой роксоланской гипотезе происхождения русских. Так ли уж она была нелепа, нелогична и антиисторична, как принято считать? Ответ будет дан на страницах книги. Не обошел стороной я и мнимое славянство древнейших венетов, пруссов, алан и многие другие мифы отечественной историографии.

Но всегда ли за историческим мифом стоял скрытый умысел пропагандиста прошлого? Вовсе нет. К­акие-то заблуждения могли возникнуть из-за созвучия этнонимов, ­какие-то — при опоре на средневековый книжный базис, а ­где-то ошибочные построения — это плод своего времени, и человек просто не мог считать иначе в свою эпоху, исходя из уровня накопленных человечеством на тот момент знаний. Нагромождая такие ошибочные выводы друг на друга, переписывая их из книги в книгу, снабжая собственными комментариями и дополнениями, историки порой делают из обычного ошибочного вывода авторов прошлого стройные гипотезы и со временем подкрепляют их сотнями статей и десятками книг.

Отдельно стоит отметить, что я, как историк, пытался понять, что заставило человека прошлого подумать и написать именно так, а не иначе. Я старался подводить под каждый вывод четкую аргументацию. Ведь аргументированное обоснование каждого вывода и опора на проверяемые факты — вот критерии настоящей науки. Именно этим наука и отличается от пара- и лженауки. Более того, я вовсе не признаю, что застрахован от ошибок. Ошибки, сопутствующие исследованию, — это часть научного процесса, и, наверное, каждый серьезный ученый признавал ошибочность ­каких-то из своих прошлых построений и корректировал прежние выводы.

Также в книге имеются отсылки к данным археологии, лингвистики, антропологии, приводятся современные исторические выводы по тому или иному вопросу, затрагивающему древних славян и их соседей. Таким образом, настоящая книга в ­какой-то мере выступает как выборочный срез знаний о древних славянах, их истории, этногенезе, прародине. Мною выдвигается ряд смелых гипотез, которые решают возникающие перед историками задачи и открывают новые горизонты для исследований.

Настоящее издание предназначено для студентов-­историков, аспирантов, преподавателей, а также всех интересующихся древнеславянской историей и русской историографией.

Санкт-­Петербург, 9–10 июня 2023 года

ВВЕДЕНИЕ

Тема данной книги — древние славяне, которые упоминаются в трудах первых российских историков. Так повелось, что в работах по отечественной историографии, как правило, представлены ученые XIX–XX веков. Изредка упоминаются М. В. Ломоносов и В. Н. Татищев. Однако полного свода исторических взглядов всех значимых исследователей конца XVII — середины XVIII века именно на славянские древности нет. Настоящей работой восполняется этот пробел в историографии.

В книге деконструируются некоторые так называемые исторические мифы. К числу подобных можно отнести мнение о том, что России «историю писали немцы», что «роксоланская гипотеза» Ломоносова — результат ошибочной этимологии Rus’ < Roxolani и являлась маргинальной для своего времени, что «норманист» Герхард Фридрих Миллер был противником «роксоланской гипотезы». Нами было показано на детальных примерах, что подавляющее большинство построений ранних российских историков получили дальнейшее развитие в историографии XIX–XX веков.

В книге устанавливаются истоки многих положений ранней русской историографии (о происхождении названия «Россия» от «рассеяния», о том, что аланы и бастарны — славянские народы, а древние славяне — это венеты, прибывшие из Малой Азии). Устанавливается, какие из них сохранились в современной науке, а какие нет.

В книге приводится совершенно новое доказательство того, что так называемая Иоакимовская летопись («История Иоакима»), сохраненная в выписках В. Н. Татищева, правилась после первой половины XV века («бастарнский аргумент»).

В книге показано, что некоторые свидетельства историков раннего Нового времени могут использоваться для изучения истории древних и средневековых народов. К примеру, разбирается гипотеза, что причерноморские скифы уцелели под своим именем вплоть до древнерусского времени. Впервые было обращено внимание на то, что фрагмент из «татищевских известий» знакомит нас с неким «племенем» ск(о)уедей, чье название отсылает к эндоэтнониму античных царских скифов — *skuda-ta (сколоты Геродота).

Мы установили, почему историки Нового времени сближали готов, с одной стороны, со славянами, а с другой — с половцами. Автором были обнаружены интересные наблюдения историков, опередившие свое время («кимврская глосса» у Татищева намеки на единый язык у разных индоевропейских народов у Байера и др.). Также автор показывает, что классический сарматизм «золотой эпохи польской историографии»1, как правило, распространялся не только на польскую элиту (как принято считать), но и на всех поляков. Равно как у литовцев был аналог «сарматизма» — готицизм, когда знатные литовцы из шляхетских родов объявлялись потомками готов и кимвров, а все остальные — потомками других германских племен. Отмечены истоки «аланской» и «роксоланской» версии происхождения славян и русских. Определены отечественные историки, которые позаимствовали данные идеи у поляков.

Наконец, в рамках настоящей работы автором установлено, что первые отечественные историки придерживались двух концепций происхождения славян — миграционной и автохтонной. Миграционная концепция была связана с восходящими к Библии представлениями, что все народы (в том числе и славяне) происходят с «равнины Сеннаар» («место Сенаръ»/«Сенарьполе» русских летописей), где строилась Вавилонская башня. В дальнейшем эта версия обрастала множеством подробностей. Автохтонная концепция родилась в славянских государствах (в Польше, Руси-­России/«Московии») и расцвела как следствие укрепления государственной власти. Противостояние двух концепций развернулось в основном в XVIII веке и было связано с подъемом славянских государств в противостоянии с агрессивным Югом (Османской империей, Крымским ханством, степными кочевыми образованиями) и усилением Руси-­России, которая открыто претендовала на звание «прародины славян» и, как следствие, собирательницы славянских земель (здесь не последнюю роль сыграло влияние «первого панслависта» — Юрия Крижанича)2.

Степень новизны результатов, полученных автором, определяется рассмотрением недостаточно изученных и во многом спорных проблем историографии ранней истории славян. Многие идеи и взгляды, которые приписываются немцам или русским историкам, на самом деле были сформированы польскими интеллектуалами XV–XVI веков.

Хронологическими и территориальными рамками настоящей монографии являются XVII — середина XVIII века и территория исторической России. Тема изучается в рамках историографии Русского царства / Российской империи от времени первого издания «Киевского Синопсиса» (1674) и Российской империи до публикации первой части «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова (1766). Под периодом истории древних славян подразумевается эпоха от древнейших времен (зарождение праславянства) до VII века (у южных и западных славян) и VIII–IX веков (у восточных славян).

Основными источниками настоящего исследования являются «Киевский Синопсис» (1674), приписываемый архимандриту Киево-­Печерской лавры Иннокентию Гизелю (Киселю) (ок. 1600–1683); «Скифская история» (1692, первое издание — 1776) историка Андрея Лызлова (ок. 1655 — после 1697); «Ядро Российской истории» (1715, первое издание — 1770) дипломата и историка Алексея Ильича Манкиева; первая часть «Подробной летописи от начала России» (10–20-е годы XVIII века, первое издание — 1798), приписываемой архиепископу Феофану Прокоповичу (1681–1736); ряд статей филолога, историка и академика Петербургской академии наук Готлиба Зигфрида Байера (1694–1738), как то: «О начатке и древних пребывалищах скифов» (1726, первое издание — 1728); «География российская и соседственных с Россиею областей около 947 году, из книг северных писателей выбрана, автора Беэра, бывшего ориентальной истории и языков профессора при императорской Академии наук» (1747); «Сочинение о варягах автора Феофила Сигефра Баера…» (1767); De Cimmeriis (1729); De Scythiae situ qualis fuit sub aetatem Herodoti (1726); De origine et priscis sedibus Scytharum (1726); De Cimmeriis (1729); два первых тома «Истории Российской» (1768–1769, 1773) Василия Никитича Татищева (1686–1750); первая часть «Древней Российской истории» (1766) Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765).

Дополнительными источниками являются труды польских историков «золотой эпохи» — Яна Длугоша, Матея Стрыйковского, Мартина Кромера (в выдержках у С. В. Соколова «Происхождение “народа и имени российского” от племени роксолан: к вопросу о бытовании идеи в коммуникативном пространстве раннего Нового времени» и А. С. Мыльникова «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI — начала XVIII века»), Мартина Бельского (в выдержках у А. С. Мыльникова «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI — начала XVIII века» и А. И. Рогова «Известия по истории России в “Хронике всего света” Мартина Бельского»), Алессандро (Александр) Гваньини (ряд ссылок дан по изданию О. Б. Неменского «Праистория славян в “Хронике Европейской Сарматии” Александра Гваньини», так как собственно книга Гваньини оказалась в распоряжении автора несколько позднее, чем статья господина Неменского).

Ранние русские летописи — Новгородская первая старшего извода (XIII–XIV века), Лаврентьевская (70-е годы XIV века), Ипатьевская (20-е годы XV века), поздние летописи (Густынская, «Мазуринский летописец» — XVII век), хронографы (цитируются по изданию «Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции»), Степенная книга (древнейшие списки относятся к 60-м годам XVI века).

Отдельно стоит отметить ссылки на работы античных источников, которые необходимы для прояснения некоторых моментов у историков раннего Нового времени («История» Геродота, «География» Страбона, «Руководство по географии» Птолемея, «Эпитома сочинений Помпея Трога» Юстина и др.).

Среди использованных при написании книги работ стоит отметить и труды отечественных историков конца XVII — середины XVIII столетия, которые разбираются в настоящем издании. Работы всех историков XVIII века представлены оригинальными изданиями этой эпохи: «Ядро Российской истории» (1770), «Подробная летопись от начала России» (1798), статьи Г. З. Байера, издания первой половины XVIII века, две первые книги Татищева, включая обе части первой книги (1768–1769, 1773), первая книга «Древней Российской истории» Ломоносова (1766). Что касается историков XVII века, то использовались современные издания их книг — «Скифская история» (1990) и «Киевский Синопсис» (2006). Также нами были привлечены материалы М. В. Ломоносова, касающиеся «Русской грамматики» А. Л. Шлецера, из собрания сочинений (1955), а также четвертый том Татищева (1774) и современные издания «Истории Российской» (1994, 2005).

Нами были использованы и материалы некоторых европейских авторов XV–XVII веков, на которые во многом опирались отечественные историки обозначенных хронологических рамок. Прежде всего, это труды по польской истории.

Практически каждый из трудов историков Нового времени продублирован оригинальным изданием для уточнения сложных моментов и написания тех или иных слов. Также были использованы книги авторитетных авторов Нового времени3. Все эти произведения крайне важны для настоящего исследования и делают его по-настоящему полным. Отметим, что материалы, написанные на латыни (в том числе и некоторые статьи Г. З. Байера), были переведены на русский язык при использовании ресурсов автора.

Нами были использованы и некоторые средневековые источники, необходимые для исследования истоков тех или иных воззрений, к примеру, «Славянская хроника» Гельмольда и «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, необходимые для поиска истоков историографических представлений прошлого, фрагменты из «Хроники Дзежвы», составитель которой одним из первых высказал мнение о славянском происхождении алан (было распространено в отечественной историографии вплоть до эпохи Н. М. Карамзина).

Из древне- и старорусских источников при работе над книгой использовалась «Повесть временных лет» (ПСРЛ, 1; ПСРЛ, 2), Новгородская первая летопись старшего извода (ПСРЛ, 3), некоторые поздние летописи (Густынская летопись, «Мазуринский летописец») и хронографы. Также мы привлекли для работы над настоящим изданием Степенную книгу (ПСРЛ, 21.1).

Некоторые работы современных историков были использованы нами как источник выдержек из средневековых хроник и трудов раннего Нового времени, когда не удавалось получить доступ к оригиналу. Здесь можно отметить монографии В. В. Седова («Славяне в древности», 1994; «Очерки по археологии славян», 1994), статьи С. В. Соколова («Библейские праотцы русских в представлениях историописателей XVI–XVIII веков», 2014; «Происхождение “народа и имени российского” от племени роксолан: к вопросу о бытовании идеи в коммуникативном пространстве раннего Нового времени», 2019), А. И. Рогова («Известия по истории России в “Хронике всего света” Мартина Бельского»), О. Б. Неменского («Праистория славян в “Хронике Европейской Сарматии” Александра Гваньини», 2018), А. Плешчински («Славяне в немецкой литературе XIII века: проблемы восприятия», 2018) и фундаментальные труды А. С. Мыльникова по изучению научной мысли Восточной Европы XVI — начала XVII века («Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI — начала XVIII века», 1996; «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI — начала XVIII века», 1999).

Из отечественной историографии дореволюционного периода нами было использовано историческое сочинение Г. Ф. Миллера, который дискутировал с М. В. Ломоносовым, но позднее перенял ­какие-то из его взглядов; труды Н. М. Карамзина, который давал некоторую оценку работе Г. З. Байера. В настоящем издании нами приводятся выдержки из историографических работ Н. И. Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», П. Н. Милюкова «Главные течения русской исторической мысли», А. С. Лаппо-­Данилевского «Очерк развития русской историографии».

Советская школа историографии широко представлена в работах М. А. Пештича («“Синопсис” как историческое произведение», 1956; «Русская историография XVIII века. Ч. II», 1965), М. А. Алпатова («Русская историческая мысль и Западная Европа XII–XVII веков», 1973), А. Г. Кузьмина («Татищев», 1981, 1987), А. Л. Шапиро («Историография с древнейших времен по XVIII век. Курс лекций», 1982; «Русская историография с древнейших времен до 1917 года», 1993) и А. М. Сахарова («Историография истории СССР. Досоветский период», 1978).

Из современной историографии нами была привлечена диссертация А. П. Богданова, посвященная отечественным исследователям последней четверти XVII столетия («Русские историки последней четверти XVII века. От летописи к исследованию», 1994). Полезными для настоящей работы оказались и статьи Л. П. Грот, в которых автор критически подходит к рудбекианизму Г. З. Байера и влиянию шведской историографии на российскую («Как востоковед Байер внедрял шведские инновации»; «Русь и чудь в древнерусской истории»). Эти работы помогли нам найти не только истоки байеровского отождествления скифов с финнами, но и следы влияния подобных идей на позицию В. Н. Татищева и М. В. Ломоносова. Нельзя пройти мимо фундаментального труда В. В. Фомина, посвященного защите М. В. Ломоносова как историка («Ломоносов: гений русской истории», 2006), а также монографий М. Б. Свердлова («Василий Никитич Татищев — автор и редактор “Истории Российской”», 2009, и «М. В. Ломоносов и становление исторической науки в России», 2011). Работа М. Б. Сычевой («Иностранные источники “Синопсиса Киевского”», 2009) оказалась полезной в плане поиска первоисточников исторических концепций, которые содержатся в «Киевском Синопсисе». В работах Г. А. Герасименко, О. В. Сидоренко, Г. Р. Наумовой и А. Е. Шикло даются в сжатой форме исторические концепции российских историков интересующего нас периода (соответственно «История российской исторической науки (дооктябрьский период)», 1998; «Историография отечественной истории IX — начала XX века», 2004; «Историография истории России», 2007).

Также нами были привлечены собственные работы, написанные в 2017–2023 годах. Данные статьи посвящены как историографии, так и прояснению некоторых вопросов, касательно раннесредневековой европейской и отечественной истории. Выводы, сделанные в данных статьях, были необходимы для написания настоящей книги. В качестве отдельного приложения в конце книги добавлена обобщенная статья автора «Некоторые сюжеты готской истории, упомянутые в Иоаки­мовской летописи» (2021–2022).

Особо оговорим обширную историографию по «татищевским известиям», также широко привлеченную нами для настоящего исследования. Среди таких работ можно отметить труды как сторонников подлинности Иоакимовской летописи4, так и ее противников5.

Наконец, для прояснения некоторых вопросов касательно актуальности взглядов историографов конца XVII — середины XVIII века на сегодняшний день нами были привлечены современные работы по истории6.

Часть 1.
ИСТОКИ. ТРУДЫ ИСТОРИКОВ КОНЦА XVII — НАЧАЛА XVIII ВЕКА

Глава 1.
«Киевский Синопсис», приписываемый Иннокентию Гизелю

Сложно провести грань, отделяющую русскую летописную традицию от исторической науки. Известно, что последние летописи писались параллельно с появлением того, что считается «полноценными» историческими сочинениями. Выделить первого историка из числа составителей трудов по истории необычайно сложная задача. Тем не менее на основании ряда фактов мы можем назвать первым отечественным историком (историописателем) составителя «Киевского Синопсиса», обычно отождествляемого с Иннокентием Гизелем (Киселем).

Так называемый «Киевский Синопсис» (или просто «Синопсис»), составленный и изданный в последней трети XVII столетия, занимает особое место в историографии России и в культуре Русского Ренессанса7. Это произведение является особым произведением малорусской (южнорусской) литературы той эпохи.

Жанр «Киевского Синопсиса» — это краткое описание исторических событий (то есть собственно синопсис). Главным отличием этого труда от традиционного повествования древнерусских летописей было то, что вместо прежнего теоцентрического восприятия мировой истории, в центре которой стоит Творец, И. Гизель придерживался иного типа мировоззрения. В его произведении человек еще не является полноценным вершителем истории и центром мира, но ему уже отводится немалая роль в исторических событиях.

Помимо этого, «Киевский Синопсис» является первым печатным историческим трудом в российской историографии8. Историк П. Н. Милюков отмечал, что характеристика этого произведения «должна лежать в основе изложения русской историографии прошлого (XVIII. — И.Т.) столетия»9. Таким образом, по Милюкову, «Синопсис» может быть отнесен к историографии XVIII века, являясь, по сути, существенно новым произведением исторической мысли в России, сильно отличавшимся от произведений авторов предыдущих эпох.

Вопрос об авторстве «Киевского Синопсиса» имеет давнюю историю, и точка не поставлена до сих пор. Многие историки считали, что автором-­составителем трактата был Иннокентий Гизель. В свое время А. С. Лаппо-­Данилевский (1863–1919) в работе «Очерк развития русской историографии» отвергал это мнение на том основании, что, если бы образованный человек высокой культуры — Гизель — был автором «Синопсиса», то он посчитал бы нужным подвергнуть его более наукообразной переработке и придать ему более литературную форму. С этим был разительно не согласен С. Л. Пештич, который указывал на то, что точки зрения автора «Синопсиса» и Гизеля сходятся по важнейшим вопросам велико-­малорусских отношений и связей. Однако авторство XVII века нельзя понимать по-современному. Он считал, что Гизель был не столько автором, сколько редактором «Синопсиса». Однако «его редакционная работа была столь велика и обширна, как легко убедиться, что выходила за рамки обычного редактирования, поэтому, думается, Гизеля нельзя не признать автором “Синопсиса”»10. Автор настоящей работы согласен с выводом Пештича. Бесспорно, создание такого труда, как «Синопсис», не Гизелем должно подразумевать наличие в Киеве такого же специалиста в области истории и смежных наук, который остается незамеченным для современников. О другом интеллектуале той эпохи, проживавшем в Киеве и равном масштабом Гизелю, мы не знаем. Но в то же время мы прекрасно осведомлены о И. Гизеле, которого можно назвать автором (или хотя бы редактором) такой объемной работы. В нашей книге «Киевский Синопсис» однозначно приписывается Гизелю.

Иннокентий Гизель родился около 1600 года в Пруссии. Гизель, как принято считать, является германизированным произношением фамилии Кисель, так что, возможно, Иннокентий возвратился в русский город Киев как на родину своих предков. Примечательно, что основное повествование Гизеля (без учета дополнительных статей в книге) заканчивается на 1651 году, когда воеводой Киева становится Адам Кисель. Возможно, Гизель также происходил из этого рода Киселей — знатного волынского шляхетского рода, по семейному преданию, восходившего к воеводе князя Владимира Мономаха Свентольду.

Начальное образование Гизель получил, по всей вероятности, в Пруссии. В Киеве он принял православие и монашеский постриг, а в конце 1630-х годов поступил в Киево-­Могилянскую коллегию. В 1640–1642 годах Гизель исполнял здесь обязанности ректора.

По окончании Киево-­Могилянской коллегии Иннокентий Гизель и другие воспитанники были посланы митрополитом Петром за границу для дальнейшего продолжения обучения. Данных о том, где учился будущий историк, нет. Возможно, он проходил обучение в Замойской академии, университете Крулевца (совр. Калининград), Ростоке и Львовской иезуитской коллегии. Что касается последнего учебного заведения, то примечательно, что в дальнейшем Гизель даже вступает в дискуссию с иезуитами и критикует их воззрения.

Возможно, за границей Иннокентий Гизель изучал не только богословие, но также право и историю. Скорее всего, именно тогда он ознакомился с историческими сочинениями, которые определили его увлечение историей на последующие годы. Вероятно, на ­какие-то из них Гизель опирался позднее при написании (или редактировании) «Киевского Синопсиса».

По возвращении в Киев И. Гизель преподавал в Киево-­Моги­лянской коллегии. В 1645–1647 годах читал курс философии — он даже сохранился в рукописи. Летом 1654 года, после воссоединения части территории Малой Руси с Русским царством, Гизель во главе западнорусского духовенства был послан митрополитом Сильвестром к Алексею Михайловичу. Во время аудиенции у государя в стане под Смоленском 28 июля 1654 года Гизель предложил содействие духовенства по воссоединению малорусских земель с остальной частью России11.

Одно время Иннокентий Гизель также руководил типографией Киево-­Печерского монастыря и даже принимал участие в подготовке различных изданий. В частности, именно он благословил «Патерик Печерский, или Отечник» (1661), предварительно просмотрел и внес правки в сочинение Лазаря (Барановича) «Трубы словес проповедных на нарочитыя дни праздников», опубликованное киево-­печерской типографией в 1674 году12.

И. Гизель является автором ряда малоизвестных сочинений, дошедших до наших дней. Его перу принадлежит философский курс «Сочинение всей философии». В «Сочинение» входят четыре трактата: по диалектике и логике, по физике, по метафизике и диспут о Боге и ангелах. В рукописи сохранилось полемическое сочинение «О истинной вере» (или «Ответ иезуиту Бойме о власти папы») и некоторые другие. Но самой известной работой, которая приписывается Гизелю, является «Киевский Синопсис». Ряд исследователей (к примеру, С. М. Соловьев, Х. Роте) считают доказанным его авторство, но некоторые это отрицают (уже упомянутый А. С. Лаппо-­Данилевский, а также И. А. Шляпкин). Распространенной является точка зрения об активной составительской и редакционной работе Гизеля над этим трактатом (по И. П. Еремину). Встречается мнение, что основу «Синопсиса» составил киево-­печерский архимандрит Иосиф (Тризна) между 1651–1653 годами, а вступительные и заключительные части были написаны в начале 70-х годов XVII века или самим Гизелем или ­кем-то по его прямому указанию13.

Принято считать, что первое издание «Киевского Синопсиса» появилось в 1674 году, но существует мнение, что могли быть и более ранние издания — 1670, а также 1672 годов. В 1671 году один экземпляр «Синопсиса» (предположительно, рукописный) был послан в Москву, в иноземный приказ к Артамону Матвееву14. Второе издание датируется 1678 годом и дополнено статьей о походе «басурман» под Чигирин. Третье издание «Синопсиса» (1680–1681) представлено в трех различных вариантах и было расширено еще несколькими новыми статьями15.

И. П. Еремин и некоторые другие исследователи полагают, что «Киевский Синопсис» является не только первым историческим произведением, через которое красной нитью шла идея о необходимости воссоединения Малой и Великой России, но и вообще первым печатным произведением по русской истории вплоть до появления спустя почти 90 лет ломоносовского «Краткого Российского летописца» (1760). Созданное для исправления ошибок «Синопсиса» произведение А. Манкиева «Ядро Российской истории» (1715) было напечатано только в 1770 году. Это подчеркивает огромную важность труда И. Гизеля для всей эпохи.

О высокой популярности произведения можно судить по тому факту, что «Киевский Синопсис» выдержал почти 30 изданий до конца XIX века. Свыше столетия он служил учебной книгой по истории России, пока его не сменил упомянутый «Краткий Российский летописец» М. В. Ломоносова16. «Синопсис» уже в XVII веке был переведен на греческий, латинский и румынский языки17.

Несколько десятилетий спустя Г. Ф. Миллер отмечал, что книга «за недостатком лучших исторических сокращений часто была напечатывана, и не взирая на то, что она наполнена невежеством и неискуством, сыскуются еще до нея охотники»18. Причиной «невежества и неискуства» сочинения Миллер называл отсутствие должного количества собственно русских летописных источников19.

«Киевский Синопсис» влиял на тогдашнее public opinion как в России, так и в ряде европейских стран. Это несмотря на то, что в основных пунктах он опирался на польские источники (прежде всего, на «Хронику» Стрыйковского)20и основанную на них Густынскую летопись. Польский язык в XVII веке был lingua scientia Восточной Европы, который учили русские, шведские, венгерские виднейшие умы, дабы быть в курсе научных открытий того времени.

«Киевский Синопсис» использовался другими историками Малой Руси той эпохи, в частности, С. Величко. В разное время к нему обращались В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов и другие историки XVIII столетия. П. Н. Милюков справедливо замечает, что для историков 60–70-х годов XVIII века учебные годы были связаны с «Синопсисом». То есть они прошли через «школу “Синопсиса”» и в русской историографии XVIII века царил его дух21.

Можно сказать, что «Киевский Синопсис» (который сам опирался на ряд польских и западнорусских трудов) — это краеугольный камень ранней российской историографии. Именно «Синопсис» давал материал для литературных произведений, народных сказок и лубочных картин22. По словам журналиста и общественного деятеля эпохи Русского Просвещения Н. И. Новикова, «Синопсис» был одной из любимейших книг в мещанской среде23.

В дальнейшем «Киевский Синопсис» в XVIII веке оказал воздействие на развитие болгарской и сербской историографии, послужив одним из источников «Истории славяно-­болгарской» Паисия Хиландарского (1762) и «Истории разных славянских народов» архимандрита Иоанна (Раича) (1768). Первое научное издание «Синопсиса» по редакции 1680 года подготовил Киевский митрополит Евгений (Болховитинов) в 1823 году24. В последний раз «Синопсис» в дореволюционной России был издан в 1861 году25.

В основе «Киевского Синопсиса» лежат «Хроника» М. Стрыйковского (Kronika Polska, Litewska, Zmodska y wszystkiey Rusi) и некоторые поздние русские летописи. Преимущественно это Густынская летопись с ее полонизированным взглядом, определившим возведение русских к сарматам и некое обособление великороссов от населения Поднепровья (малороссов, то есть южнорусского населения). Позднее эти идеи поддержит русский историк А. И. Лызлов, активно ссылавшийся на польских авторов26. Среди иностранных источников «Синопсис» перечисляет, также Дж. Ботера, М. Бельского, Я. Длугоша, М. Меховского, А. Гваньини, Ц. Барония. Однако такой перечень авторов вызывает определенный скепсис у некоторых современных исследователей, которые не склонны безусловно доверять этому списку. Считается, что при написании «Синопсиса» использовалось меньше литературы, а с частью трудов составитель ознакомился в пересказе.

Основные источники, на которые опирается составитель «Киевского Синопсиса», — это «Хроника» Матея Стрыйковского и Густынская летопись. «Хроника» Стрыйковского (польск. Kronika Polska, Litewska, Żmudzka i wszystkiej Rusi)27 — заметная веха польской историографии, созданная в 70-х годах XVI столетия. Впервые была напечатана на латыни в 1582 году. «Хроника» охватывает историю человечества с самых ранних, библейских времен до 1580 года включительно. При работе Стрыйковский опирается на значительный пласт античных и средневековых источников, а также на сочинения авторов раннего Нового времени. Автором является польский историк и дипломат, католический священник (капеллан). Стоит отметить, что автор «Синопсиса» иногда весьма уверенно корректирует Стрыйковского (к примеру, при описании крещения летописных «киян» и при описании победной поступи православной веры по Русской земле), опираясь на ­какие-то другие работы. К примеру, из труда Стрыйковского автор «Синопсиса» заимствует ряд сообщений: 1) год основания Киева, 2) славянское происхождение варягов, 3) то, что Аскольд и Дир — потомки Кия, Щека и Хорива, и др. Всего современный исследователь М. Б. Сычева называет 17 сообщений, заимствованных у Стрыйковского.

Отметим, что далеко не все из названных источников привлекались автором «Киевского Синопсиса» напрямую. Вероятно, некоторые примеры из них приводили непосредственно через хронику Стрыйковского. Речь может идти о трудах Яна Длугоша, Матея Меховского и Цезаря Барония. Возможно, через другой источник (источники?) составитель «Синопсиса» использовал и отдельные фрагменты трудов Мартина Кромера и Алессандро (Александра) Гваньини28. Таким образом, мы имеем довольно скудный список иностранных источников. Прежде всего, это труд Матея Стрыйковского, написанный за сто лет до составления «Синопсиса», сочинения Джованни Ботеро (1533–1617)29 и Мартина Бельского (1495–1575)30. Широко использовал составитель «Синопсиса» и южнорусскую Густынскую летопись, составленную предположительно в 1623–1627 годах культурным деятелем Захарией Копыстенским в Густынском монастыре (село Густыня на Черниговщине) и испытавшую на себе сильное влияние польской исторической литературы — прежде всего, «Польской хроники» М. Бельского31. Тем не менее сейчас нельзя с уверенностью утверждать, что у составителя «Синописа» были под рукой ­какие-то другие летописи, кроме нее.

«Киевский Синопсис» начинается как стандартное средневековое сочинение по истории. То есть прямиком от ветхозаветных времен, от Ноя и его сыновей, между которыми была поделена вся земля («Киевский Синопсис», § 1). Здесь подход И. Гизеля не отличается от исторических произведений прошлого. К примеру, в «Повести временных лет»: «По потопѣ первиє снве Ноєви раздѣлиша землю: Симъ, Хамъ, Афетъ, и ясѧ въстокъ…» (ПСРЛ, 1: 1). Несмотря на то, что сведения об открытии Нового Света достигли Руси почти за два столетия до Гизеля, он не уделяет этому внимания. Историк по-прежнему, в соответствии со сложившейся за века традицией, производит население мира от трех сыновей Ноя, которые «такожде им и землю в три части раздели, от них же первая нарицается Азия, вторая Африка, третия Европа» («Киевский Синопсис», § 1). Этим показано, какое большое значение на историографию второй половины XVII века оказывала средневековая литература.

Тем не менее Гизель поддался и новым веяниям того времени. Особое внимание составитель «Киевского Синопсиса» уделял западным источникам. «Синопсис» старается связать русскую историю с историей мировой, развернуть ее в общемировом контексте. Любопытно, что в указании преимущества Иафета перед братьями прослеживается подражание европейской исторической традиции той эпохи, оправдывающей колониализм и жестокое обращение с представителями иных рас.

Далее идет полностью повторяющий летописи рассказ о потомках библейских Сима, Хама и Иафета. Среди этих народов, потомков Иафета, Гизель и упоминает древних славян (в терминологии Гизеля это «славеноросский народ») («Киевский Синопсис», § 1). По И. Гизелю, достояние Иафета («Царско, храбрость воинственну, и расширение племене по имени его» («Киевский Синопсис», § 1); «…и от славных делес своих, наипачеже воинских славянами, или славными зватися начаша» (Киевский Синопсис, § 2)) раскрылось в славянстве и русском народе. Славяне у Гизеля получили имя свое от воинской славы, а россияне (то есть русские, только на польский манер) — от «рассеяния». Древнейшая русь для И. Гизеля — это славяне («Славяне Русь» («Киевский Синопсис», § 3)), которые просто «розсеялись» по миру. Здесь автор «Киевского Синопсиса» повторяет за составителем Густынской летописи, у которого славяне — «славный и храбрый народ» (ПСРЛ, 40: 12). Согласно Густынской летописи: «Славяне [зовутся] от славы, понеже бранми славъны от всѣхъ бяху, а сами любяху славу…» (ПСРЛ, 40: 27). Сравните у А. Гваньини (1538–1614) в «Хронике Европейской Сарматии» (IX — 2, 12), указание, что славяне получили имя от «славы» после того, как начали нападать на Римскую империю32. Можно обратить внимание на аналогичный вывод, основанный на экскурсе в историю и анализе славянской ономастики у Стрыйковского (Kron. pol., IV, 2). О «рассеянии» предков русских писал и Стрыйковский, полагая, что «Руссия (Russia) или Русские народы издавна называют себя Россея (Rossieja), то есть рассеянным и разбросанным по всем частям света народом» (Kron. pol., IV, 3) (курсив мой. — И. Т.). На подобной этимологии настаивал и другой польский историк той эпохи — Станислав Оржеховский. Оржеховский полагал, что свое имя славяне получили от «славы», когда якобы сражались в рядах армии Александра Македонского33. Сторонниками версии о происхождении имени славян от «славы» были и некоторые другие ученые того времени. Так, чешский гуманист Даниэль Адам из Велеславина (1546–1599) считал, что славяне получили имя от «славы», в доказательство чего приводил ряд примеров, в том числе и ономастику, ссылаясь на распространенные в славянских землях антропонимы (Вацлав, Болеслав, Ярослав и др.). Сходная позиция была и у других западнославянских авторов XVI–XVII веков. Среди них можно выделить чешско-­польского католического публициста и генеалога Бартоломея Папроцкого (1540–1614), словенского филолога Адама Богорича (ок. 1520 — ок. 1600), польского епископа Павла Пясецкого (1578–1649), чешских церковных историков Богуслава Бальбина (1621–1688) и Томаша Пешину из Чехорода (1629–1680)34. Полагал, что славяне получили имя от «славы» и хорватский гуманист Винко Прибоевич (середина XV — после 1532) в работе «О происхождении и прелестях славян» (De origine successibusque Slavorum, 1525)35.

Традиция возводить эндоэтноним «славяне» к «славе» восходит к старшему современнику Матея Стрыйковского — Яну Дубравскому (Иоанн Дубравий, ок. 1486–1553). Историк полагал, что славяне получили имя от «слова». Он же был сторонником сарматизма (в примитивном его виде, когда предками всех славян считались сарматы), полагая, что имя народ славян получил от «сарматской» лексемы «слово»36. Дубравский пояснял, что «у сарматов», то есть у славян, «слово» — это латинское verbum, а «слава» — gloria.

От «слова» выводил имя славян чешский хронист, приближенный к Карлу IV — Пршибик Пулкава из Раденина (ум. 1380). Взгляд раденинского хрониста на этимологию эндоэтнонима славян был в дальнейшем воспринят гуманистом Энеем Сильвио Пикколомини (1405–1564), будущим римским папой Пием II. А уже от Пикколомини эту этимологию воспринял и Альберт Кранц («славяне» от «слова»)37. В дальнейшем мысль развивал и пражский интеллектуал Иоанн-­Матвей Судетский. По его мнению, славяне считались потомками сарматов, которые по «своим славным делам» стали именоваться славянами38. Схожее утверждение находим в источнике XIV века — Великопольской хронике (Chronica magna seu longa polonorum seu lechitarum). В ней говорится: «У славян существует большое разнообразие в языках и в то же время они понимают друг друга, хотя в некоторых словах и в их произношении существуют, по-видимому, ­кое-какие различия. Языки эти берут начало от одного отца Слава, откуда и славяне (Slavs). Они и до сих пор не перестают пользоваться этим именем, например Томислав, Станислав, Янислав, Венцеслав и др.»39.

Можно указать и на другую традицию этимологизировать самоназвание славян — от «слова». Данная версия восходит к флорентийскому путешественнику и гуманисту Джованни Мариньоле (ум. 1389), которому король Германии Карл IV в свое время поручил узнать ответ в древних латинских и чешских хрониках, «откуда чехи стали называться богемцами». Как оказалось, из исторических источников Мариньоле ничего не мог узнать, кроме того, что словаки произошли «от Гелиоса (Helisa), а от словаков пошли богемцы. При этом словаки должны были прозываться от Слова (Slova) или от ­какого-то Светла (Svetla)»40. От западных славян идея о происхождении славянского имени от «славы» попала в малорусские земли исторической России. Сравните схожие упоминания в Густынской летописи, а также у Захарии Копыстенского («Мужным теж и валечным был той народ и славным рицерскою делностию еще за часу вой­ны Троянской»)41.

Тезис про «рассеяние» также имеется в Густынской летописи («конечнѣе же глаголють, яко от разъсѣяния Росъсия именуетъся» (ПСРЛ, 40: 27). Однако он был известен еще за век до ее составления. Можно привести в качестве примера слова С. Герберштейна, опиравшегося на русские летописи, что «“Россея” (Rosseia) на русском языке (Rhutenorum lingua), и значит “разбросанность” или “рассеяние”»42. К слову, тот же А. Гваньини пишет, что русь «скорее всего» происходит от «рассеяния» («Хроника Европейской Сарматии», III — 1, 1, см. также I, 13)43. В конечном итоге версия с «рассеянием» восходит к Прокопию Кесарийскому (между 490 и 507 — после 565). Византийский историк, описывая группировки южных славян («склавинов»), упоминал их «рассеянность» на обширной территории и называл потомками ­каких-то «споров» (Σπόροι) (Bell. Goth., VII, 14), явно ориентируясь на его омофонию с греческим апеллативом σπόροι, σπόραι (мн. ч.) — «семена», «потомство»44.

Как и автор Несторовой летописи (ПСРЛ, 1: 5), Иннокентий Гизель рисует происхождение славянского народа «от седмидесят и двух, от столпотворения по размешении языков изшедший». Правда, в отличие от составителя «Повести временных лет», «нориков»/«норцев» Гизель не упоминает, так как летописная традиция уже утратила нить повествования о них. «…От сихъ же седмидесятъ и дву языкъ бысть языкъ Словенескъ, от племени Афетова, нарицаеми Нииорицы, яже словут Словяне» (Московский летописный свод конца XV века по Эрмитажному списку) (ПСРЛ, 25: 337). «От сих же 70 и 2 языку быс(ть) язык словенескъ, от племени ж(е) Афетова нарицаеми иновѣрци» (Радзивилловская летопись) (ПСРЛ, 38: 12). В Никоновской (Патриаршей) летописи название «норики» вообще не встречается, исчезло это упоминание и из некоторых других поздних летописей и хронографов.

Античная история известна Иннокентию Гизелю исключительно из пересказов западнославянских историков. Она служит как бы неким фоном усиления славянского могущества. Конечно же, главные источники по этому периоду для Гизеля — уже упомянутые поляки раннего Нового времени, Ян Длугош и Матей Стрыйковский45. Притом выводы Длугоша, как было показано выше, Гизель также мог перенять из другого источника.

Из западнославянских книг И. Гизель черпает информацию и о том, что славяне якобы заключили мир с Александром Македонским («Киевский Синопсис», § 3). На самом деле данная традиция восходит к позднему Средневековью и является плодом исторических изысканий хорватских или польских интеллектуалов, как было показано автором в двух статьях46. Основа для подобных изысканий — имевшиеся в античных источниках сведения о контактах македонских царей с ираноязычным степным миром. Степняки проживали на той территории, которую в эпоху составления «Синопсиса» уже занимало восточнославянское (русское) население.

Упоминает И. Гизель и о якобы славянских корнях германского вождя Одоакра («Князь некий Славеноросский»), формально положившего конец Западной Римской империи в 476 году (хотя осколки ее (государство Сиагрия и Далмация) еще несколько лет просуществовали). Примечательно, что германский антропоним Aud(a)-wakrs (подобное имя в V веке носил и вождь саксов — народа, который не считали славянским даже самые рьяные сторонники панславизма) Гизель передал на польский манер как Одонацер, не исключено, что отмечая связь его с рекой Дон и богатырем Доном Ивановичем («Киевский Синопсис», § 3). О русских корнях Одоакра упоминали многие западнославянские авторы. На их построениях южнорусский историк, игумен киевского Михайловского Златоверхого монастыря Феодосий Софонович (ум. 1676) писал также, что Одонацерь — это «княз рускиї, Рыму добыл и держал его тринатцатъ лет» (Софонович Ф. Кроника з летописцов стародавних, I, 1). На якобы славянском происхождении Одоакра настаивал и составитель Густынской летописи. Со ссылкой на Длугоша он писал, что Одоакр — это князь роксоланский (ПСРЛ, 40: 15). Таким образом, «русин» Одоакр у него становится «князем Роксолянским», в соответствии с господствовавшей тогда гипотезой о том, что русские были потомками роксоланов (подробнее об этой гипотезе — ниже).

И Ф. Софонович, и составитель Густынской летописи ссылаются на польских историков. Сравните у М. Стрыйковского упоминание, что «русский (Ruskie) князь Одонакер (Odonacer) захватил Рим и владел им». Здесь Стрыйковский ссылался на другого польского историка — Яна Длугоша, который писал, что Теодерих Великий убил потомка древнего Руса — «русского князя» / «русина» Одоакра, который ранее «придя в Италию с русскими силами, взял Тицин и разрушил его огнем и мечом, Ореста пленил и обезглавил, а Августула, который дерзнул захватить императорскую власть, изгнал». Сообщение о «русине» Одоакре у Длугоша (и у ссылавшихся на него Стрыйковского и автора универсала Богдана Хмельницкого) восходит к «Хронике пап и императоров» гнезненского архиепископа Мартина Опавского (между 1215 и 1220–1279): «Sed Odovacer Ruthenus genere cum Ruthenis viniens in Ytalliam, capta Ticino et omnino ferro et igne destructa, Horestem captum in Placencia decollavit».

Мартин Опавский же взял информацию из «Пантеона» Готфрида Витербского (ок. 1120 — ок. 1196/1198). Еще исследователь А. Рыбалка обращал в свое время внимание на то, что в самой старой рукописи Готфрида (ок. 1185) было написано natione Rugus, но во всех остальных (с рубежа 80–90-х годов) писалось natione Rutenus. Вероятно, известна эта традиция была и Дмитрию Герасимову (1465–1535), который подразумевал под «московитами» (русью47), воевавшими в вой­ске Тотилы определенно ругов48. Источники того же Дмитрия Герасимова, о которых в его эпоху еще помнила русская элита, по всей вероятности, были утеряны в последующее время. В сохранившихся русских летописях имя готского короля Тотилы не упоминается ни разу. Русь (русцев) отождествляют с ругами западноевропейские хроники конца I — начала II тысячелетия н. э. (хроника продолжателя Регинона, Гильдесгеймские, Кведлинбургские анналы, Магдебургские анналы и др.)49.

Таким образом, история «славянорусов» вписывается Иннокентием Гизелем в концепцию «один народ — одно происхождение — одна страна — одна цель»50. Гизель являлся активным сторонником восточнославянского (русского) единства на территориях, где в IX–XII веках располагалась Древняя Русь (прежняя «Европейская Сарматия», а еще ранее — «Скифия» греческих авторов). Русские у него — потомки античных роксоланов.

Античная история переплетается у И. Гизеля с библейскими сюжетами в соответствии со средневековыми историографическими лекалами. В «Киевском Синопсисе» встречается польское политическое наименование русских Московского государства (именовавшихся русью, ед. ч. — русин) «московитами». В связи с этим Гизель даже приводит распространенную в Новое время версию о происхождении «московитов» от библейского патриарха Мосоха, сына Иафета, внука Ноя. От Мосоха («праотца Славенороссийского») из Вавилонии, по Гизелю, происходят не только «Москва народ великий» (то есть жители Москвы и окрестностей), но и «вся Русь или Россия вышеперечтенная» («Киевский Синопсис», § 8)51. Примечательно, что «мосховиты», по словам Гизеля, происходят из Северного Причерноморья (куда пришел из Вавилона их предок со своим племенем), «и оттуду умножшуся народу, поступая день от дне в полунощныя страны за Черное море, над Доном и Волгою реками, и над езером или отногою морскою Меотис, идеже Дон впадает, в полях широко селеньми своими распространишася…» («Киевский Синопсис», § 8). Сравните у М. Стрыйковского упоминание о патриархе Мосохе, который был прародителем «московитов» (то есть северо-­восточных русских), южных русских, поляков, волынян, чехов, мазовшан, болгар, сербов, хорватов и других, «сколько их есть, народов славянского языка и происхождения, как об этом достаточно пространно, верно и доказательно увидишь ниже в [сделанном] великим призванием историков выводе народов Русских и Славянских» (Kron. pol., I, 2).

Главной причиной в пользу отождествление Мосоха с «московитами» было банальное созвучие имен. Среди известных по Библии потомков Иафета (в европейской традиции — предка европейских народов) перечень был невелик: «Сынове Иафефовы: Гамер и Магог, и Мадай и Иован, и Елиса и Фовел, и Мосох и Фирас» (Быт., 10:2)52. Также свою роль сыграло соседство в тексте Иезекииля имени Мосох с «князем Росом», известным по церковнославянскому и латинскому переводам53. На «князя Роса» обратили внимание еще средневековые византийские книжники (к примеру, Симеон Метафраст, живший во второй половины X века, который писал, что росы (русь) получили имя от «богатыря Роса»). В действительности, конечно, «князя Роса» никогда не существовало. Как и ­каких-либо «библейских росов», якобы соседствовавших с «Мешехом» и «Фувалом». Перед нами классический fictitious people, появившийся под пером переписчика. На самом деле, причина кроется в том, что был совершен ошибочный перевод в Септуагинте еврейского термина «рош», что означает в переводе «глава» (רֹאשׁ). Нужно читать не «князь Рос», а «глава глав» или «верховный глава». Этот эпитет носил, судя по контексту, библейский Магог54. В оригинале текст читается так: «Обрати лицо твое к правителю земли Магог, главному князю Мешеха и Фувала…» («гог эрец hамагог нэси рош мешех ветувал»).

В Русском царстве происхождение от Мосоха стало популярным в XVII столетии, попав туда из ­только-­только зарождавшейся малорусской и уже авторитетной польской историографии. Вообще в раннее Новое время существовала своеобразная «мода» на поиск разным народам прародителей из Ветхого Завета. Сравните в одной из редакций хронографа (ок. 1661): «Выписано на перечень из дву кроник Полских, которые свидетельствованы з Греческою из Чешскою и с Угорскою кроникою многими списатели, от чего имянуется великое Московское государство и от коея повести Словяне нарекошася и почему Русь прозвася. О сем убо давный халдейский философ Беросус пишет, яко от седмаго сына Афетова от Мосоха изыде Словенский народ»55. Все это получало одобрение в самых высоких эшелонах власти. Так, в одной исторической книге, составленной в правление Федора Алексеевича (1676–1682), со ссылками на Святое Писание и «разных историков», сообщается, что Белокаменная получила свое имя от библейского патриарха Мосоха56.

Кажется, впервые основу для измышлений о Мосохе как прародителе некоего народа «москвы» (москвичей) дал Ян Длугош (1415–1480), обосновывая права поляков на якобы «чуждые» русским («московитам») территории на юге (Киев и другие южнорусские земли). Однако Длугош вообще весьма часто ошибался в вопросах географии и этногенеза, что неудивительно. На поприще польских историописателей «золотой эпохи» он был в числе пионеров и зачастую путался в свидетельствах своих же источников. К примеру, Вавилонскую башню Длугош помещает «между Нубией и Египтом» (Dlug. Cron. Polon., I, 1). Он же называет Меотиду (Азовское море) рекой (Dlug. Cron. Polon., I, 1), производит италийские народы калабров, сикулов, апулов и латинов от сарматов (Dlug. Cron. Polon., I, 1). Как видим, ошибка Длугоша относительно происхождения русских не вызывает ­какого-то удивления. К тому же перед нами, очевидно, политизированный текст, перед написанием которого автор ставил определенные цели, о которых уже было сказано. Однако, мысль Длугоша о «чуждости» северо-­восточных русских («московитов», будущих великороссов) южным русским была подхвачена современниками — поляками и литовцами. Как известно, по результатам Странной (Хитрой) вой­ны (1487–1494) Литва, объединенная личной унией с Польшей, утрачивает Верховские княжества и Вязьму. Спустя еще несколько лет русские вой­ска Ивана III занимают Брянск, Новгород-­Северский, Путивль, Чернигов, выходят к среднему течению Днепра и начинают угрожать захватом Киева. В 1513 году русский воевода Василий Шемячич совершил рейд на древнюю столицу. Однако Киев взят не был. Годом спустя московскому государю подчиняется старинный город Смоленск. Через три года после этого Матей Меховский издает свой «Трактат о двух Сарматиях», где популяризирует термин «Московия». В этом произведении «московиты» представлены отдельным от населения Киевщины народом (так называемый «московитский миф»). Можно предположить, что через подобное разделение русских делалась попытка лишить легитимизации процесс «собирания земель» московским великим князем.

От Мосоха (Мешеха) Я. Длугош выводит и каппадокийцев (чья столица, Мазака, будто бы также происходит от Мешеха) (Dlug. Cron. Polon., I, 1). Здесь закладывается основа для будущих изысканий о происхождении «московитов», которых еще долго будут выводить с юга, из далекой Азии (изначально Asia — римская провинция на западе Анатолийского полуострова). Но сам Длугош еще не пишет, что «московиты» происходят от Мосоха. Это сделает уже следующее поколение польских историков.

Во второй половине XVI века Матей Стрыйковский в своей «Хронике польской, литовской, жмудской и всей Руси» указывал, что версии о Мосохе придерживался польский историописатель Бернард Ваповский (1456–1535), сочинение которого было утрачено еще в Новое время. По представлениям Ваповского, все славяне вышли из неких «Московских пределов», в которых находится «озеро Словеное» (Słowienego), располагавшееся вблизи Новгорода Великого57. Польский историк Мартин Бельский, пересказывая версию Ваповского, снабдил ее выносной глоссой: «Словаки от озера Словеного»58. Название же «Московских пределов», по Ваповскому, произошло «от Мосоха или Москвы, сына Иафета»59.

Его младший современник Матей Стрыйковский полагал, что славяне с глубокой древности жили в пределах «Московии» (Русского царства), а русский язык является древнейшим славянским языком. Западные и южные славяне вышли с этих территорий, а после, смешавшись с местным населением, освоили все земли между Балтийским, Адриатическим и Эгейским морями60.

М. Стрыйковский также называл Мосоха (от которого выводил народ «москву») праотцом славян. Сама гипотеза может с полным правом считаться «москвоцентричной»61. Стрыйковский придерживался версии, что все славянские народы происходят от «Русского и Сарматского патриарха» Мосоха, прародителя «москвы» (Kron. pol., IV, 1). В начале XVII века эта идея нашла развитие в произведении пражского интеллектуала Иоанна-­Матвея Судетского, который утверждал, что предками всех славян были сарматы Северного Причерноморья, которых он отождествил с русскими. В дальнейшем эти «проторусские» сарматы продвинулись на запад и заселили территории будущих Польши, Чехии и других славянских земель62.

О происхождении славян с территории России, или «Московии», писал и хорватский ученый из Шибеника Файст Вранич (начало XVII века). По его мнению, славяне разными потоками из «Московии» заселили Болгарию, Польшу, Чехию, Моравию, Силезию и Лужицу63. Схожие идеи о происхождении всех славян с территории Московского государства находим у другого хорватского писателя и философа Юрия Крижанича (ок. 1618–1683), который был уверен, что в глубокой древности «все словяне вышли из русской земли»64. Современник Крижанича — курляндский дипломат Якоб Рейтенфельс (Яков Рутфель), побывавший в Русском государстве в 1671–1673 годах и оставивший после себя интересные записки, писал, что «московиты» — это потомки Мосоха, сына Иафета. Этот народ пришел с юга к реке Танаис (Дон). В дальнейшем потомки Мосоха «постепенно расселялись по всей Руси, двигаясь преимущественно по следам гомеритов» (киммерийцев)65. «Московиты» селились на территории «гомеритов», теснили их, а потом и вовсе подчинили себе Сарматское государство. Мосох, как пишет Рейтенфельс, основал две колонии, одна из которых получила имя Москва. В дальнейшем о «московитах» Я. Рейтенфельс писал: «Шаг за шагом оттесняя врагов, они («мосхи», предки «московитов», которым приписали библейского предка Мосоха. — И. Т.) под именем славян вскоре покорили себе всю землю до реки Ельбы и положили там начало полякам и чехам. Не меньшее пространство земли они заняли под именем болгар, причем тотчас же за ними, как бы на смену своим родоначальникам, пришли в Московию из общей родины новые народы»66. Как видим, здесь «мосхи», то есть «московиты», представлены предками вообще всех славян, происходившими от Вавилонского смешения языков, то есть повторяется старинное, еще средневековое предание о 72 языках. По данным Я. Рейтенфельса, которые он будто бы черпал из ­каких-то «летописей мосхов» (то есть русских летописей), древние мосхи были славянами из колена Иафета. Эти славяне в дальнейшем привели две дружины воинов в Польшу и Богемию, большую часть которых до того заселяли вандалы67. Все эти данные можно сопоставить с имеющейся сегодня информацией о расселении славянских суковско-­дзедзицких племен на опустошенных в эпоху Великого переселения народов древних вандало-­гепидских землях.

В отечественных исторических сочинениях XVI — первой половины XVII века особого интереса к библейским генеалогиям нет. Первые попытки построить ­что-то похожее на библейские генеалогии западных европейцев появляются только со второй половины XVII века при посредстве малорусской (южнорусской) историографии, черпавшей основные свои идеи из Речи Посполитой. Весьма авторитетным было мнение, что русский народ происходит от шестого сына Иафета — Гомера68. Густынская летопись отмечала две такие версии (ПСРЛ, 40: 12–13). К слову, кимвров, сиречь киммерийцев (потомков библейского Гомера), считали славянами некоторые ранние русские историки (тот же А. Лызлов69, сочинение которого будет разбираться в следующей главе).

Однако библейские генеалогии продержались в русской книжности недолго, и ­где-то через 2–3 поколения мода на них начинает сходить на нет. В качестве очередного звена в генеалогии уже подставляются легендарные герои-­эпонимы древности (Славен, Вандал, Скиф и т. д.).

Помимо рассказа о Мосохе, Иннокентий Гизель добавляет в свой труд отдельные главы о сарматах и роксоланах как предках «славяноруссов». Ссылаясь на других авторов (прежде всего, М. Стрыйковского), он пишет, что «иныи летописци» выводят сарматов от ветхозаветного Асармофа, или Сармофа, праправнука Арфаксада, который был сыном Сима. Причиной подобного соответствия было банальное созвучие (Сармоф — сарматы). По другим данным, пишет Гизель, они происходят от Рифада, внука Иафета. По мнению составителя «Синопсиса», под древним сарматским именем «все прародители наши Славенороссийскии, Москва, Россы, Поляки, Литва, Поморяне, Волынцы и прочая заключаются».

Примечательно, что И. Гизель не пишет, что сарматы говорили по-славянски, они указаны только как предки славян. Это совпадает с мнением некоторых польских историков о том, что ираноязычные номады были лишь физическими предками некоторых групп славянства (М. Кромер и др.). Таким образом, по свидетельству составителя «Киевского Синопсиса», сарматы участвовали в этногенезе славянских народов, что в целом поддерживается в современной науке (сармато-­аланы считаются предками отдельных восточнославянских «племен»)70.

Что касается роксоланов, то их составитель «Киевского Синопсиса» считал прямыми предками русских. Здесь он следовал за польскими хронистами раннего Нового времени (прежде всего, за М. Бельским) и за Густынской летописью. И. Гизель пишет, что роксоланы происходят «от тех же Сарматских и Славяноросских осад» 71. Роксоланы, по его версии, происходят от смешения россов и алан. Это положение находит аналогию в Густынской летописи: «…Роксоляны, аки бы Русь и Аляны» (ПСРЛ, 40: 14). В конечном счете все такие утверждения восходят к польской историографии. Читаем у польского историка итальянского происхождения А. Гваньини: «Аланы были так названы от Алана, вождя савроматского народа… Потом они объединились с русью и стали называться роксоланами, то есть русь и аланы». В польскую историографию гипотеза о том, что роксоланы — это предки русских, попала из западных источников. Так, уже Альберт Кранц в своей «Вандалии» со ссылками на Плиния и Страбона как синонимичные рассматривал понятия «Руссия», «роксоланы», «роксаны», «роксы».Впервые предками русских древний народ роксоланов называет Эней Сильвио Пикколомини (будущий папа Пий II) (1405–1464). В основном его произведения публиковались post mortem во второй половине XV века. Но и после публикации они длительное время входили в золотой фонд гуманистической литературы. В труде «О состоянии Европы в правление Фридриха III» (первое издание — 1490 год) Пикколомини утверждал, что «русские (rutheni) (которых Страбон, кажется, именует россанами) сопредельны с Литвой».

Позднее идею о близких контактах и даже родстве славян и сарматов в целом поддерживали такие историки, как М. В. Ломоносов, Д. И. Иловайский, П. Н. Третьяков, С. П. Толстов, Б. А. Рыбаков и некоторые другие вплоть до современности (С. Э. Цветков, Е. С. Галкина и др.). Версии о происхождении имени роксоланов от смешения в древности «россов» и аланов придерживался историк XIX — начала XX века Д. И. Иловайский72. Позднее схожую гипотезу выдвигал в XX веке С. П. Толстов, который полагал, что роксоланы — это соединение имен аорсов и алан73. Можно констатировать, что идеи, популяризированные еще И. Гизелем, дожили до современности.

Истоки соотнесения алан со славянами восходят, кажется, к польскому протосарматизму. Так, уже в «Хронике Дзежвы» (начало XIV века) аланы были названы предками вандалов. А вандалы, по этой «Хронике», — пращуры поляков. Составитель «Хроники» писал, что в «первую очередь нужно знать, что поляки произошли от рода Иафета, сына Ноя <…> Алан — первый прибывший в Европу — породил Негнона, Негнон стал отцом четырех сыновей, из которых первенцем был Вандал, от которого произошли вандалиты, теперь называемые поляками»74.Что касается собственно сарматизма, то, как было показано в наших работах, зародилось это направление в среде восточноевропейской элиты уже в Средневековье. Предпосылки можно найти в труде Кадлубека (1150–1223). Впервые открыто отождествил славян с сарматами франкский хронист Флодоард (894–966)75.

Не последнюю роль в становлении польского сарматизма сыграли соседние венгры. Во влиянии «номадической» моды на венгров (от них мода проникла в Польшу) стоит отметить куманов (половцев), бежавших от монгольского нашествия в конце 30-х годов XIII века. Влияние куманов на венгерское общество особо заметным было при короле Владиславе IV (Ласло), воспитанном матерью-­половчанкой. Ласло, по словам доктора исторических наук С. А. Плетневой, «окружил себя знатными половцами, при дворе распространились половецкие обычаи, роскошь, одежда»76. Это не могло не вызвать гнев местных феодалов. Однако король был заинтересован в ослаблении их влияния, поэтому он не особо спешил вмешиваться в назревавший конфликт. Тогда венгерская знать обратилась за помощью к папе римскому. Под давлением Ватикана король был вынужден огласить своего рода «манифест», в котором от половцев требовали поголовного крещения. После этого князья половцев получили наделы земли в собственность и на основании этого феодального владения становились вассалами короля на равных с местной знатью правах77. Таким образом, следует отметить важность куманов-­половцев (которые были тюрками) в рождении классического мифа сарматизма. Определенную роль в его создании сыграли и ираноязычные потомки алан — ясы, которые в 1239 году вместе с половцами хана Котяна поселились на территории центральной части венгерского Альфельда. Именно территория, на которой они компактно расселились, получила название Ясшаг (венг. Jászság, то есть Ясия, Языгия).

Сведения об Алане как потомке Яфета впервые встречаются, кажется, у валлийского историка VIII–IX веков Ненния в его «Истории бриттов» (Historia brittonum). Этот исследователь обнаружил данную информацию «в древних книгах» предков (Hist. brit., 17). По словам Ненния, Алан с тремя сыновьями первым пришел в Европу. Один из его сыновей — Ногве — также имел трех отпрысков — Вандала, Саксона и Богуара (Бавара). «От Негве [произошли] еще четыре [народа]: богуарии, вандалы, саксоны и туринги». Далее приводится длинная родословная Алана, который оказывается далеким потомком Иафета (по средневековым источникам — прародитель европейских народов). В дальнейшем, уже в Новое время, считали руссов потомками алан и некоторые шведские историки, на изыскания которых опирался В. Н. Татищев78.

Вышедшее из польского позднесредневекового протосарматизма мнение о славянском происхождении алан продержалось еще свыше сотни лет. Даже в «Абевеге русских суеверий», изданной в 1786 году и пользовавшейся успехом у русского образованного читателя (в библиотеке А. С. Пушкина был экземпляр этой книги), считали алан славянским племенем79. Вопросы, поднятые в свое время «Синопсисом», обсуждали еще историки второй половины XVIII века И. Н. Болтин и М. М. Щербатов80. В разных работах историков и публицистов древних алан продолжали считать славянами вплоть до конца XIX — первой половины XX века81, когда в вопросе этнического происхождения этого народа была окончательно поставлена точка.

Основание стольного Киева И. Гизель датирует V веком, вслед за польской историографией Нового времени. В рассказе о первых киевских князьях (Кие, Щеке, Хориве), а также о происхождении радимичей от Радима, а вятичей — от Вятко Гизель следует летописи. Далее же е

...