Оглавление

Глава 1

Лев Игнатьевич разбирал свои записи, нервно притопывая ногой и многозначительно пошмыгивая. «Ну не могло же оно никуда деться, — бормотал он себе под нос. — Не могло! Там же просто всё: план, дозировки, чертежи! Дурья башка, ищи лучше! Ну зеньки-то разуй!»

В минуты особых душевных терзаний Лев имел привычку говорить сам с собой, причём самым строгим образом. После небольшой передышки на почёсывание затылка или, как Игнатьевич бы сказал, репы, поиски продолжились с усиленным рвением. Вместе с пожелтевшей бумагой в воздух вздымался столб отборной домашней пыли. Под тяжестью ботинок пол жалобно вскрипывал.

Предательски заваленный стол на четырёх шатающихся ножках не менял своего состояния всё время, что Лев Игнатьевич помнил себя здесь. А прошло уже более двадцати семи лет с его первого дежурства. По распорядкам биостанции, каждую неделю кто-то сидел на вахте в полевой или, простыми словами, дикой её части. Главной задачей избранного было следить за общей обстановкой на территории. При обнаружении опасности действовала инструкция: бить в большой колокол, стоящий прямо у крыльца. На первый взгляд этот обычай мог показаться диким и даже варварским. Двадцать первый век как-никак на дворе, а тут колокол. Появился этот предмет местного ландшафтного дизайна сорок лет назад. Доктор геолого-минералогических наук тех времён спёр его из ближайшей полузаброшенной деревни и притащил сюда. Теперь это, можно сказать, одна из местных достопримечательностей.

Дежурный домик для орнитологов одновременно служил и кольцевальней. Тут они вне сезона миграции вальяжно попивали кофе с коньяком и, не торопясь, как бы между делом важно дули в дрожащие от страха тёплые брюшки крылатых, взвешивали их и дарили поблескивающие алюминиевые кольца. Это всё, конечно, так выглядело только со стороны, а на деле же великие умы занимались исследованием птиц с помощью отлова и прижизненной обработки. Однако в период миграции всем становилось резко не до кофе. Работа кипела, карандаши стирались в ноль, а новоокольцованные особи с чувством полного облегчения одна за другой вылетали из лап учёных. В эти моменты опытные орнитологи больше походили на свежесмазанные станки, слаженно и быстро отрабатывающие свою заводскую программу.

Кольцевальней в этих краях назывался бревенчатый деревянный дом на одну маленькую комнату в двадцать квадратных метров. Днём работа здесь спорилась, а вечером в углу на скамейке сладко посапывал дежурный. Внутреннее убранство помещения полностью соответствовало его столу. При входе в дом вместе с бардаком в глаза бросалось расположенное над ним панорамное окно — центр композиции. По левую и правую стороны тянулись почти до самого входа окна поуже и поменьше, образуя стеклянный ансамбль, напоминающий букву «П». Подоконники дополнительно выполняли функцию столешниц. Под ними обычно можно было найти от четырёх до шести табуреток разной высоты и степени удобства. Все они, так же, как и колокол, когда-то попали сюда из деревни по соседству.

За спальню и гостиную отвечал угол по левую руку от входа, с расположенной в нём резной скамьёй, накрытой пыльным матрасом. Можно было бы подумать, что родная её среда обитания — та же самая заброшенная деревня. Ан нет, это подарок от северных коллег. Особый шарм дому придавали, конечно же, детали. Каждый сантиметр стен был завешан вырезками из журналов и газет, рисунками и записями от руки, открытками и этикетками. А в редких, свободных от творений целлюлозно-бумажной промышленности пространствах, приглядевшись, можно было заметить нацарапанные надписи, которые способен разобрать разве что их создатель, да и то не факт. Всю эту бравую инсталляцию завершали бусы из птичьих колец и разноцветные хлопковые мешочки, гордо свисающие с оленьих рогов.

Именно в этом беспорядочно-организованном пространстве Лев Игнатьевич никак не мог найти что-то так важное для себя. Вдруг его поиски прервала звонкая мелодия. Двумя широкими шагами учёный добрался до матраса и вытащил из-под него спутниковый телефон. В такой глуши без помощи свыше никак не обойтись.

— Комаров у аппарата, — протараторил в трубку Лев Игнатьевич.

— Лёва, привет. Вот только сегодня добралась, — зазвучал мягкий женский голос.

— Это ты хорошо успела, вовремя уехала. Сейчас тут опять не дороги, а полная каша.

— Манная?

— Она самая, да ещё и с комочками. Теперь только ждать, когда всё подсохнет. А пока улучшений не предвещается… Как там Соня?

— Всё хорошо. В садик, правда, ходить не хочет.

— Ну конечно, после четырёх месяцев на природе я бы тоже в садике выл.

— Ничего не знаю, маме нужно закрывать грант. Полгодика потерпит, и в школу, а там уже на домашнее обучение переведём и как раз можно планировать поездку в Китай. — После сказанного в трубке послышался глухой стук, а затем и детский плач. — Ладно, я побежала. У меня тут опять ЧП. Напиши, как будешь у угла, — промурлыкал женский голос и связь прервалась.

Лев Игнатьевич бросил телефон на матрас и вновь деловито принялся чесать затылок. Ни свежеприобретённые залысины, ни гусиные лапки у глаз, ни грязь под ногтями, ни разношенные берцы, ни прожжённая дырка в спецовке так не волновали учёного, как его научная работа. С мыслями о ней он каждый день засыпал и открывал глаза по утрам. Их он смаковал в периоды долгих туалетных дум, и они же приходили к нему во снах. Так происходило с того момента, как ещё молоденький Лёва решил поступать на биологический факультет, и так будет до последнего его хриплого вздоха.

— Видал, во что дороги превратились? Теперь уж точно раньше ноября отсюда не выберемся. Мне-то оно и к лучшему, весь материал успею обработать, — пробормотал в унисон со скипом двери Филипп Варламович, входя в кольцевальню.

Это был крепкий мужчина средних лет в протёртых джинсах и выцветшей лёгкой охотничьей куртке. Встретившись хоть раз с этим персонажем, вы навсегда запомните его торчащие в разные стороны непослушные усы, напоминающие подкову. Своей наружностью данный товарищ чем-то походил на моржа. Собственно, он им отчасти и был. Его ежедневные закаливания, купания в холодном озере и употребление всевозможных напитков со льдом уже давно для всех на станции стали привычны. Вразрез с пристрастиями Филиппа Варламовича шёл его темперамент. Горячая кровь давала о себе знать. Вскипал он долго и крайне редко, но последствия его извержений ничуть не уступали известным вулканам. Не получив должной реакции от своего собеседника, Варламович продолжил:

— Что копошимся? Докторскую потерял?

— Сплюнь! — подал голос Лев Игнатьевич. — Никак не могу найти дизайн эксперимента. Вот покемарил чуток, и всё, не помню, куда положил. — Шебурша бумагами, он продолжал поиск.

— Так может, твой дизайн, это самое, тебе и приснился? — усердно пытаясь пригладить свою лицевую растительность, усмехнулся Филипп.

— Я самолично вот этим его и записал, — замахал Лев перед лицом товарища огрызком карандаша. — Даже руки всё ещё в графите.

— А ты в карманах посмотри. У меня обычно всё, что теряется, именно там и оказывается. — В диалоге образовалась неловкая трёхсекундная пауза, и Филипп Варламович добавил: — Будешь настойку?

— На чём в этот раз? На ящерице или, может, на саранче?

— Ты уже в какую-то совсем экзотику забрёл. У меня отборная, на папоротнике. Будешь?

— Мне после твоей копчёно-лососевой водки уже ничего не кажется экзотическим.

— Так та импортная была, заводская. А это — домашнее производство, вот этими ручками сделано с любовью. Будешь? — переспросил Филипп, доставая из-за пазухи стеклянный пузырёк.

— Ну раз с любовью, то как-нибудь в другой раз. У меня тут дел выше крыши. Сегодня пришёл ответ по гранту… В общем, я проиграл, — поник Лев.

— Д-а-а-а, неприятно, конечно. А кто выиграл-то?

— Молекулярщики. — Слово повисло в воздухе вместе с досадой обоих.

— М-да уж, м-да, — вздохнул Филипп Варламович, предварительно осушив свою подржавевшую флягу. — Нынче молекулярщиков, как муравьев, а нас, натуралистов, поэтов, мечтателей, идейных людей, — как говна у комара.

— На одну мечту и идею реактивы не купятся, эксперименты не реализуются.

— Ну что ты, Лев Игнатьевич, тут пытливый ум нужен и смекалочка. Как говорится, выживает не сильнейший, а приспособ-ле-нней-ший. Вот, например, мой знакомый — арахнолог уж очень нуждался в лазерном микродесекторе. Ну знаешь, такой штуке, которая бы ему на маленьких паучках крохотные дырочки делала бы. А он как биостанций двадцать стоит вместе со всеми нами и нашими органами. Так этот хитрюга, значит, вместо того чтобы отчаиваться, взял и соорудил из копеечного лазера для эпиляции и бинокуляра аппарат ничуть не хуже. Я же говорю, сме-ка-ло-чка!

— Да понял я, понял. Прорвёмся. Мне просто докторскую уж больно хочется дожать, понимаешь?

— Много сейчас таких дожималок. Мы науку не для корочек делаем, а для себя и мира, — величественно возразил Филипп Варламович и тут же добавил: — Я что зашёл: не поможешь мне завтра утром, а? Сейчас уж очень интересный для охоты аномально тёплый сентябрь. Работы много, времени мало, а руки у меня всего две. Выручишь? А раз уж ты и так дежурный, тебе удобнее и ближе всех будет.

— Конечно, помогу. А утром — это во сколько?

— В сорок минут шестого встречаемся у выхода.

— Так сейчас же уже почти два часа ночи! — сверля взглядом часы, воскликнул Лев Игнатьевич.

— Точно! Ну, я тогда полетел готовиться, — пробубнил Филипп и спешно выбежал из домика.

«Во плут, конечно. Специально убежал, чтоб я не успел ничего ответить», — подумал Лев Игнатьевич.

Важно отметить, что все работники биостанции отличались особой отзывчивостью. Каждый понимал, что если он готов прикрыть кого-то, то в будущем эта помощь обязательно к нему вернётся. А иногда ты просто не можешь справиться без дополнительных рук: залезть так высоко, пройти так далеко, поймать так много.

Рабочий процесс бывал очень спонтанен. Всё решала природа: поймаешь ты то, что тебе нужно или нет; найдёшь то, что ищешь сегодня, или же проведёшь в поисках месяцы и даже годы. Поэтому на станции сложился некий свой симбиоз, в который с натяжкой вписывался Филипп Варламович. Как самому харизматичному и яркому персонажу на ближайшие пятьдесят километров во все четыре стороны Филиппу многое прощалось: острые шутки, ехидные замечания и прямые насмешки. Иногда, правда, бывало, что его клинило. Как будто где-то там, внутри черепной коробки, переключался тумблер. В такие моменты он обычно выдавал какую-нибудь глубокую философскую мысль, смотря вдаль и не спеша покуривая трубку. Все знали, если пахнет табаком, то у Филиппа Варламовича настали эти дни.

Можно сделать вывод, что Филипп был избалованным ребёнком, любимчиком биостанции. Он прекрасно это знал и частенько не гнушался пользоваться своими привилегиями. На просьбы о помощи откликался редко, дежурствами менялся не часто. На каждую подобную просьбу у него находилось оправдание такого искусного толка и сочинения, что никто не желал его в этой хитрости уличать. Лев Игнатьевич не был исключением.

Вот и сейчас сознание Комарова начало медленно смиряться с тремя часами предстоящего сна. Учёный быстро сходил проверить, не попался ли кто в ловушки. На биостанции практически всегда кто-то кого-то да ловил, и, чтобы каждый не сидел рядом со своей западнёй, задача ежечасной проверки ложилась на плечи дежурного. Сегодня все они были пусты.

Зайдя обратно в дом, Лев Игнатьевич посмотрел на себя в маленькую, едва отражающую поверхность на стене, которая когда-то была чистым зеркалом. Учёный был вполне хорош собой. Постоянные нагрузки как ума, так и тела сделали его крепким мужчиной. Свежий воздух и ежедневные солнечные ванны благоприятно сказывались на здоровье и настроении. Единственное, чего не хватало Льву Игнатьевичу для полного счастья, так это времени. Его всегда было катастрофически мало.

Пригладив растопыренными пальцами волосы, Лев уже было направился в постель, когда услышал рядом со своей койкой некое скрежетание. «Мышь, что ли? — подумал он, и звук трансформировался. Раздался топот. — Ну не может же мышь так бегать. А если не мышь, то тогда кто? Крыса? Звуки доносятся с чердака. Хм, ну нет, даже очень жирные крысы тоже на такое не способны…» В этот момент к какофонии прибавился треск, и через секунду прямо над ложем дежурного что-то полетело вниз.

Глава 2

Вместе с деревянными обломками в комнату проникла и пыль, годами нараставшая на до недавнего времени целом чердачном полу. Лев Игнатьевич рефлекторно начал откашливаться, зажимая рот рукавом. «Надо же было этому чёртовому потолку именно в мою смену обвалиться!» — ругался он.

Вновь послышался скрежет. «Я тут не один!» — подумал Лев и попытался открыть глаза. В противоположном углу ему удалось мельком заметить чёрное трясущееся пятно. «Так это, значит, кошка. А откуда бы ей взяться тут в лесу? Для рыси мелковата, да и темновата». Учёный начал активно тереть веки, чтобы избавиться от плены, подаренной ему едкими взвешенными в воздухе частицами. Закончив просмотр глазных фейерверков, он наконец смог полностью очистить взгляд. Лев Игнатьевич ожидал увидеть перед собой что угодно, но только не то, что встретилось ему в итоге.

Взъерошивая волосы, по рукам учёного пробежали мурашки. Сердце начало дико стучать, а виски наполнились выводящей из себя ритмичной пульсацией. Игнатьевич, не мигая, смотрел на невиданную тварь.

Существо, также не встречавшееся ранее с Львом, глядело на него исподлобья. Хотя, по правде, было трудно определить, чем именно оно это делало. У создания не было привычных глаз, но всеми своими рецепторами Лев Игнатьевич четко ощущал, что за ним наблюдают и его боятся.

Известно несколько видов ответных реакций на страх, самых же распространённых всего три. Первая — затаивание. Так обычно поступают детёныши, которые в силу разных причин не могут дать отпор или убежать. Вторая — бегство. Ею не брезгуют даже сверххищники. Ну и третья реакция — атака. Она используется в самых отчаянных случаях.

В данный момент Льву Игнатьевичу оставалось только гадать: «Это чей-то детёныш, выискивающий пути отхода? Жертва? Или готовый напасть в любую минуту, загнанный в угол хищник?» К сожалению, на кафедре зоологии не было занятий по чтению мыслей или хотя бы дрессировке животных. Всё, что Комарову оставалось, — это тщательно вспоминать немногочисленные лекции по зоопсихологии, на которых он большую часть времени сладко отсыпался.

«Ну и что мне с этим делать?» Он дипломатично попятился. Все пути отхода были перекрыты: окна наглухо замурованы из-за вчерашнего дикого ливня, а дверь охраняло напуганное существо. И выйти наружу теперь означало пройти через него.

К этому моменту пыль почти рассеялась, и два живых организма начали изучать друг друга более детально. Однако улучшенный обзор никак не увеличил шансы кандидата биологических наук на определение таинственного гостя. Смотря на него, Лев Игнатьевич одновременно ощущал страх и восторг. Было в этом существе что-то притягательное, было и что-то омерзительное.

Размером зверь оказался чуть больше откормленной кошки. Слегка увеличенная в пропорциях голова волнообразно покачивалась из стороны в сторону, прямо как у совы, пытающейся определить расстояние до добычи. Таких привычных вещей как носа, ушей или рта Лев также не сумел обнаружить. В центральной части головы, где по канонам анатомии должен располагаться нос, блестели четыре каплеобразных бугорка, создающих вместе единый узор, напоминающий равнобедренную трапецию. «По всей видимости, это система одного из органов чувств», — пронеслось в голове у учёного. Присмотревшись чуть получше, он заметил, что это нечто было покрыто гладкими волосками. Их количество и необыкновенные отражающие свойства возбуждали во Льве Игнатьевиче нездоровое желание вырвать парочку и рассмотреть под микроскопом. Издалека эта мерцающая шубка и вовсе напоминала чёрный латексный костюм.

При поверхностном изучении незваного гостя следом за ужасом учёного посетила и эйфория. Стоя перед чем-то настолько незнакомым и сенсационным, он почувствовал, как эндорфины водопадом хлынули в серое вещество головного мозга. «Это явно что-то необычное. Интереснейший экземпляр. Либо мутант, либо я открыл абсолютно новый вид! А может, новое семейство или даже отряд! Прямо здесь, во вдоль и поперёк изученной средней полосе. Что бы это ни было, не упусти его!» — приказал он себе и начал медленно приближаться к существу. Взгляд бросился на расположенную под резной скамьёй пластмассовую коробку: «Надо бы его сюда загнать».

— Кис-кис-кис, — максимально мягко и по-доброму попытался произнести одурманенный сложившейся ситуацией учёный.

В ответ зверь нахохлился и слегка завибрировал. Из шеи его неспешно начали вылезать четыре алых шипа, наполненные то ли жидкостью, то ли газом. Ребёнку эта картина могла бы напомнить растущие под напором воздуха башни надувного замка-батута.

«Сейчас точно будет атаковать», — Лев чуть отошёл от своего научного опьянения. Резким движением руки он сгреб со стола первый попавшийся предмет и кинул его в противоположную сторону. Недавно затушенная свеча отлично сработала как приманка, чёрная фигура устремилась на движущийся объект.

В это же мгновение Лев Игнатьевич, мобилизировав все оставшиеся к двум часам ночи силы, рванул за коробкой. Одним чётким махом вытряхнул всё её содержимое на пол и через секунду уже был готов к следующему этапу охоты. Существо скрылось из вида. Крепко ухватившись за прозрачный короб, Лев Игнатьевич замотал головой. Прокатываясь взглядом по комнате, он яростно пытался зацепиться хоть за какие-то следы присутствия зверя. В этом состоянии неопределённости он провёл не более полуминуты, однако для Льва Игнатьевича это время показалось мучительной вечностью. И как только в его голове вдруг успела родиться мысль: «Может быть, это результат интоксикации или же я просто сплю?» — по прямой траектории к растрёпанной голове Льва полетело чёрное нечто.

Рывок. Поворот. Удар. И вот задыхающийся от счастья мужчина держит в коробке под своими крепкими сибирскими ягодичными мышцами нечто фантастическое. Толчок. Ещё один. «Ишь какой, вырываться тут вздумал. Ну ничего, мы и тебя изучим!» Лев Игнатьевич пытался всеми силами усидеть на импровизированном пластмассовом троне. «Надо бы дырки для воздуха проделать, но сначала найти что-нибудь тяжёлое, что тебя удержит». Под руку попался пятикилограммовый том «Основы молекулярной биологии клетки» Альбертса, который сегодня утром забыл унести молодой аспирант, дежуривший до него. Игнатьевич быстро подложил под себя книгу и снова уселся на коробку. Толчки прекратились. У него наконец появилось несколько минут, чтобы выдохнуть и обдумать всю ситуацию.

«Нужно срочно всех созвать. Я — дежурный, колокол рядом, — всё ещё находясь под впечатлением от самой незабываемой ночи в жизни, Лев начал бурный спор сам с собой. — Но не для того я так геморроидально отлавливал это нечто, чтобы оно готовенькое перед всеми предстало. Я ведь мог и без глаз остаться. А если эти шипы ядовитые? Скорее всего ядовитые, раз такие яркие. Да-а-а, мог бы и умереть… А куда мне его девать-то теперь? Не буду же из-за пластика изучать, мне как минимум вольер нужен, да и не маленький. Тут если только к Юлии Игоревне идти. Вместе явно быстрее что-нибудь организуем… Ага, как же, вместе. Пал Саныч и Сан Палыч как самые плодовитые на статьи и связи товарищи быстро всё себе заберут. А если в работе будут их фамилии, то на Комарова никто внимания и не обратит. Не удивлюсь, если Филипп тоже вдруг резко заинтересуется этой темой и из энтомолога в один день станется териологом. Я хоть тоже не по млекопитающим, но разве у меня других научных интересов быть не может? Я же как-никак широкопрофильный специалист! Что же делать? Думай, голова, думай… Как ни крути, одному всё равно не справиться. Тут как минимум четыре руки нужны, а лучше шесть. В помощники можно Диму забрать, всё-таки его Альбертс меня спас. Фигура он ещё незначительная, как раз материальчика ему наскребём для уверенной кандидатской. Думаю, Анастасия Петровна для такого дела мне его отдаст, у неё и так каждый год свежая кровь. Ну а если не отдаст, то Дима сам присоединиться захочет, к такому-то открытию! А вольер один дырявый я точно где-то на станции видел. У Юлии Игоревны вроде новые эксперименты не планируются, так что я его быстренько заберу и подлатаю. Отлично! Звучит уже как план. Только надо всё по-тихому сделать: Диму переманить, первые результаты получить, а там уже и сдаваться можно… Только прежде, чем бросаться во все тяжкие, нужно всё проверить. Может, я вообще уже отстал от современной зоологической жизни, и это и не новый вид вовсе, а какое-нибудь сбежавшее из зоопарка экзотическое сумчатое. А если это мутант, то нужно как минимум определить чей. То, что не птичий, это сразу понятно. Тут бы я так долго не раздумывал».

Поразмыслив ещё немного над всей сложившейся ситуацией, Лев Игнатьевич принял решение поискать информацию во всемирной паутине. Рядом сеть, а значит, и интернет был только в одном месте — в углу домика Сан Палыча и Пал Саныча.

Их жилище располагалось в трёх минутах прогулочным шагом от кольцевальни. Это была самая крепкая и тёплая постройка в дикой части биостанции, благодаря чему она носила гордое название «ночевальня». А ночевали в ней, как можно догадаться, Александр и Павел. Лет десять назад молодой и весёлый аспирант всё пытался дать этому дому новое название, например, «CиП», что означало Санычи и Палычи. Но как-то «СиП» не прижился в разговоре. Потом название эволюционировало до «ОСиП», что означало «Обитель Санычей и Палычей». К счастью, и эта модернизация не закрепилась. Были также такие попытки, как «ПиС» и «ОПиС», которые аналогичным образом испарились вместе с получившим свою степень уже кандидатом биологических наук. Именно туда сейчас Лев Игнатьевич стремительно и направлялся.

Так как на всю округу биостанция — самое людное место, двери в ней могли бы и вовсе не запираться. Это и делалось ранее, пока в один момент здешним высококвалифицированным кадрам не пришлось производить выгон медведя, опьянённого запасами Филиппа Варламовича из местной кладовой. После этого случая двери хотя бы на ночь обязательно блокировались. Запасной ключик от ночевальни по всем канонам жанра деревенской жизни хранился под ковриком у входа.

Лев Игнатьевич тихонько отпер дверь и вошёл в прихожую. Сбросив с себя накинутую наспех телогрейку (защищающую скорее от комаров, чем от холода), он, стараясь издавать как можно меньше шума, прямой наводкой двинулся в заветный угол. Хозяева дома сладко похрапывали. Как самые старые и благодаря этому почётные жители биостанции они имели право приоритетного выбора комнаты. Но эти двое никогда не изменяли своему полевому домику. Проблемы возникали лишь при наступлении холодов. На станции по этому поводу даже проводился особый ритуал. Сан Палыч и Пал Саныч категорически отказывались покидать своё плохо отапливаемое логово, но после череды уговоров всегда соглашались. Сие мероприятие начиналось с первого морозного утра. Каким-то магическим образом в этот день каждый раз у них начинала барахлить печка. Потом и одеяла также необъяснимо куда-то пропадали. И после финального аккорда уговоров, что в таких условиях жить никак нельзя, Сан Палыч и Пан Саныч, так и быть, перебирались в общий дом.

На самом деле, интернет в этих краях — не самая необходимая в работе вещь. Жизнь учёного обычно делится на два периода: полевой, когда происходит сбор данных и образцов, и внеполевой, во время которого всё это дело обрабатывается. Так как биостанция относилась именно к первому типу, на ней было всего лишь две точки этого заветного ресурса: компьютер в основном доме и угол в ночевальне. Сетевой закуток представлял из себя небольшую столешницу с несколькими высокими деревянными барными стульями. Именно там Лев Игнатьевич в данный момент активно рылся по тайникам научной стороны интернета.

Сначала он попытался найти информацию на англоязычных ресурсах, но в них ни о каком похожем существе никто не знал. Далее поиски продолжились уже на ломано-переведённом китайском языке. Тоже ничего. С одной стороны, Игнатьевичу, конечно, всё это мировое незнание было на руку. Значит, он первый прикоснулся к чему-то неизведанному. С другой стороны, этот же факт наводил ужас на его до сих пор пульсирующую голову. Любая неизвестность интригует и пугает, но Комаров прекрасно понимал, что начинать изучение нужно с подробного описания особи.

После того как Лев пришёл к некому умозаключению, он наконец смог оторвать голову от экрана телефона. Сквозь грязное окно ночевальни ему увиделся мерцающий вдали свет. «Это в кольцевальне горит?! Я же всё выключал, когда уходил. — В голове Льва тут же промелькнула другая тревожная мысль: — Он сбежал? Как он мог сбежать?! Я же столько тяжестей на коробку положил». Позабыв о тишине и скрытности, учёный рванул в сторону двери. По пути к его ноге так некстати прицепился пакет, до отказа набитый мусором. Опустошённые стеклянные бутылки громко запели, ударяясь о здешний паркет. Храп Сан Палыча и Пал Саныча сменился сначала на пыхтенье, потом на кряхтенье, а завершил сие представление отборный сверхинтеллектуальный русский мат.

«Ну всё, мне конец!» — твердил подбегающий к кольцевальне Лев Игнатьевич, продолжая тащить за собой импровизированную мусорную погремушку. Избавиться от неё ему удалось только перед входом на место преступления.

Внутри его ждала печальная картина. В пластмассовой ловушке зияла большая прогрызенная дыра. «Ну, по крайней мере, теперь я знаю, что у него точно где-то должен быть рот», — успокаивал себя Лев, продолжая оценивать масштабы бедствия. Дом буквально вывернули наизнанку. Не сказать, что там раньше царила чистота, однако прошлый хаос годами формировался естественным образом. Этот же погром воспринимался искусственным. Существа нигде не было, поиски его затянулись. Лев Игнатьевич даже умудрился просунуть голову в пролом, оставшийся после обрушения, но кроме клубков пыли и паутины ему так ничего и не удалось обнаружить.

«Это провал! Сбежала от меня моя докторская. А может быть, и Нобелевка. А я ведь даже сфотографировать его не успел, ничего вообще не успел. Надо было сразу всех звать на помощь! — гневно отчитывал себя Лев. — Ну я же видел его? Видел. Значит, могу описать хоть до какой-то степени!» Вдохновившись последней мыслью, он отыскал в тумбочке альбом с пожелтевшими от времени листками и, вспоминая первый курс университета, принялся вдумчиво заточковывать каждую деталь образа этого нечто. Скрючившись, сидя у стола, он и уснул.

Глава 3

Утром Филипп Варламович проснулся в отличном расположении духа. Вот уже более двенадцати лет он активно практиковал полифазный сон, что не раз выручало его на биостанции. Изначально это была вынужденная мера, сейчас же — просто стиль жизни. В течение суток Филипп старался спать не менее четырёх раз, минимум по два часа. В распорядке его дня обязательно запланирован ночной сон, утренний, послеобеденный (обычно самый сладкий и желанный) и вечерний.

В целом ритм жизни на станции довольно тягостен для среднестатистического человека. Просыпаться нужно рано, ложиться тоже, а работы очень много. Эксперименты и наблюдения также вносили свои коррективы. Уж если ты принялся изучать летучих мышей, то будь добр бодрствовать вместе с ними. Но все эти трудности явно стоили результата.

Интересно, что даже когда большую часть своей карьеры ты изучаешь один и тот же вид, узнаёшь самые сокровенные и даже интимные подробности его жизни, то всё равно периодически возникают моменты небольшого шока от каждого нового маленького открытия: «Ты так умеешь! Так вот это почему!» Но одновременно с ответами попутно рождается и множество новых вопросов: «Так происходит только в этих условиях? Это нормальная реакция? Насколько влияет этот фактор? А другой?» Вот и получается, что учёный всю жизнь крутится между нескончаемыми вопросами и ответами, между ранними подъёмами и систематическими недосыпами.

После продолжительного комплекса потягиваний на кровати Филипп Варламович встал, выпил рюмочку, как он говорил, ну о-о-очень полезной настойки на Elaeagnus commutata или по-русски лохе серебристом и принялся за утреннюю гимнастику. В свои полные пятьдесят восемь лет он был силён и телом, и духом. Не знающий лично Филиппа человек мог легко дать ему сорок пять. Но как только зрительное знакомство плавно перетекло бы в разговор, тут уж точно всё встало бы на свои места. Обилие устаревших поговорок, шуток-прибауток и анекдотов не раз вгоняло в краску приезжающих в качестве волонтёров молодых студентов.

Закурив трубку, учёный сел наблюдать рассвет из окна своей холостяцкой обители. Вся территория биостанции делилась на две условные части: деревянный полевой стационар и двухэтажное общежитие. Этот каменный общий дом — единственный островок облагороженности и цивилизации в данных краях. В него можно попасть сразу с двух торцов, парадная же центральная дверь большую часть времени за ненадобностью оставалась закрытой.

В самом здании окна были хоть и деревянные, но достаточно тёплые, поэтому при желании на станции вполне можно оставаться и на зимний период, что некоторые, особо увлечённые своей работой, периодически и делали. Отопление здесь централизованное. Во время холодов каждое утро дежурный кочегар отправлялся вниз, чтобы подбросить заветную порцию древесины в топку. В подвале находился и местный душ на целые две персоны. Поэтому всегда был вариант как помыться самому, так и с другом. Но это в основном практиковала женская часть коллектива, мужчины же предпочитали собираться в полевой бане.

Основная масса сотрудников биостанции работала на втором этаже, а спала на первом. Там же находилась общая кухня, в пик полевых работ обслуживаемая одним из дежурных. На втором этаже имелась чайная, некая уменьшенная версия большой кухни. Там можно было встретить всё те же поварёшки и кастрюли, раковину и плиту, но исторически сложилось, что именно это пространство собирало самые весёлые застолья.

Чайная — сердце общего дома. Здесь коллеги обмусоливали последние новости, жаловались на обстоятельства и жарко спорили на самые разные темы: от гипотез вымирания динозавров, до того, нужно ли сороконожек срочно переназвать.

Но вновь прибывших сотрудников и студентов обычно впечатлял не слаженный быт и дизайн пространства общежития, а его живописная локация. Здание было расположено в нескольких метрах от крутого склона, заканчивающегося причудливым образом вывернутыми сухими деревьями. Кто-то поэтично называл это место «танцующим лесом», а кто-то не церемонился и именовал его «пьяным». Из-за всех этих особенностей рассветы здесь были особо пленительны.

Филипп Варламович, накинув на плечо ружьё и взяв под пазуху пару сачков, готов был к выходу наружу. Резким движением ручки от себя и таким же быстрым толчком скрипучей двери бедром в обратное положение, он выбрался из комнаты и вальяжно зашагал в сторону чайной. Перемещаясь по длинному тёмному коридору, оформленному в стиле советских подъездов, Филипп по традиции начал прокручивать в голове список дел на сегодняшний день: «Так, вот сейчас я поохочусь часиков до семи. Потом надо вещи простирнуть. Скоро начнёт холодать, а у меня все тёплые флиски аж с весеннего сезона всё дожидаются своего постирочного часа. Надо бы также проверить, не пришло ли письмо от южных коллег, далее парочку мониторинговых маршрутов обойти, и к ужину как раз вернусь обратно. А вечерком и в баньку сходить можно. Надо у Палыча и Саныча узнать, топим ли сегодня». Организовав небольшой завтрак из трёх бутербродов с колбасой и сыром, один из которых он с удовольствием съел на месте, а остальные заботливо завернул с собой, Филипп Варламович двинулся в сторону полевого стационара.

«Вот так погода сегодня. Плюс двадцать три, аж не верится, что сейчас сентябрь. Обычно он у нас максимально унылый, а тут вон как! Настоящее лето, сдвиг климатических поясов. Но всё, лафа вроде как кончается. Сегодня последний такой тёплый денёк, дальше обещают постепенное похолодание. Надо хорошенько поохотиться, а то дальше прилипну к своему бинокуляру и до весны… Как же всё-таки хорошо». Филипп вдыхал свежий осенний воздух по пути.

Спустя десять минут он оказался в дикой части. Устройство полевого стационара было до беспредельного простое и до безобразия фривольное. Периодически встречающиеся густые кустарники и заросли жгучей крапивы, ряды высоких сосен-клонов, а также множество тропинок, ведущих в никуда, могли легко запутать не ходившего в этих местах ранее человека. Эта часть биостанции взяла лучшее от деревенского колорита. Особыми местами притяжения данной области были: ночевальня, кольцевальня, сети для отлова птиц, мини-баня, самодельный рукомойник на пригорке у озера, умело выполненный из пластмассового ведёрка, а также покосившееся дырявое строение, носившее гордое название «комната для дум».

Чуть ещё пройдя на восток, учёный добрался до места встречи с Львом Игнатьевичем даже раньше назначенного времени. «Ну-с, подождём-с», — рассматривая лесную подстилку у себя под ногами, решил Филипп Варламович. Прошло пять минут, и от накатывающей скуки он заворошил дулом ружья влажный мох под ногами. Минул ещё десяток, и учёный, сделав глубокий присед, стал рассматривать бегущих по своим делам муравьиных солдат. Когда ноги окончательно затекли, терпение учёного лопнуло.

— Ну всё, Комаров, я пошёл! У меня тут заключительный день охотничьего сезона, между прочим. Финишная прямая, последний рубеж. Возможно, вообще ключевая вылазка моей работы, а он не приходит. Да ведь, главное, мог бы и просто отказаться, — громко ворчал Филипп, пока не дошёл до своей охотничьей полянки.

Утром Лев Игнатьевич проснулся с целым букетом последствий прошлой ночи: головной болью, ноющей шеей, гудящей поясницей и жутким запахом изо всех мест. С трудом продрав глаза, учёный первым делом принялся хлопать себя по щекам и для пущего бодрящего эффекта прыгать то на одной, то на другой ноге. Закончив с живительным комплексом процедур, он начал вспоминать события минувших часов. Звонок Иры, обещание Сорокину помочь с охотой, свалившегося вместе с потолком зверя, удавшуюся попытку его поимки и такой обидный факт потери.

«Какой насыщенный вчера был вечер», — подумал полупроснувшийся мужчина и взглянул на часы. Стрелки отчётливо показывали шесть тридцать. «Эх, опоздал», — засуетился он в сборах.

Закинув в рот мятную жвачку и зарядив морилку диэтиловым эфиром, Лев Игнатьевич направился в сторону охотничьих угодий Филиппа Варламовича. Идти до них было недалеко, поэтому полностью смирившийся со своим опозданием, сонный учёный медленно зашагал в восточном направлении.

Добравшись до поляны, он застал очень интересную картину: Филипп Варламович под песню кукушки бодро приседал с вытянутыми как струнка вперёд руками.

— Разминаешься, Филипп Варламович? — прокричал Лев, всё ближе подходя к своему собеседнику.

— Да вот чуть спину не потянул, охотясь тут один, — сказал с едва уловимым упрёком Филипп, перейдя на наклоны. Комаров успел подметить эту интонацию.

— Сегодня была не ночь, а настоящее сумасшествие, — взбудоражено произнёс Игнатьевич. Ему очень хотелось рассказать своему близкому коллеге про существо, но он всеми силами старался не проболтаться. — Я тут опоздал немного…

Филипп готов был взорваться от такого глубокого пренебрежения их договоренностями и приятельскими узами. Но, приглядевшись к Льву получше, увидел в его глазах не только усталость, но и глубокое отчаянье. Обнаружив в приветственной улыбке тревожные нотки внутренней подавленности, Сорокин сразу смягчился и простил сердечного друга:

— Да ничего. Я уже почти закончил. Если хочешь, присоединяйся.

Лев Игнатьевич взял ружьё (без него в тайге просто нельзя, медведям как-никак тоже кушать, бывает, хочется), покрутил его перед носом и отложил в сторону, вновь заняв руки теперь уже настоящим оружием — ловчим сачком. Филипп Варламович поступил аналогичным образом. Охота началась.

Хоть дичью был не медведь и не кабан, а обычные стрекозы, но менее серьёзным от этого факта мероприятие не становилось. Два статных мужчины, два охотника-добытчика, выкрутив на максимум свои рефлексы, приступили к выслеживанию быстрых целей. Движения их были плавны и отточены, дыхание ровное. Глядя со стороны, можно было вполне и забыться: кто это, львы, преследующие свою дичь, или всё же два кандидата биологических наук, крадущиеся по цветочной приозёрной полянке?

— Так, ведём вот этих, — головой показав нужное направление, тихо скомандовал Филипп, не дав тем самым стрекозам подслушать его план. Коллега лишь слегка кивнул в ответ.

— Загоняем, загоняем! — закричал уже Лев, войдя во вкус сего действа, и двое учёных побежали за ловкими красотками. Экспрессивно взмахивая то одним, то другим сачком, Комаров и Сорокин с головой погрузились в охотничий процесс.

— Я взял! Взял! — обрадовался Игнатьевич, аккуратно доставая насекомое из пут.

— О, какой прекрасный экземпляр! Я потом с ней поближе познакомлюсь. — Филипп затолкал в банку стрекозу, поглядывая на друга. Несмотря на успешную поимку, Лев Игнатьевич всё ещё продолжал выглядеть сильно подавленным.

Филипп Варламович, заметя этот странный факт, не мог не поинтересоваться причиной такой внезапной хандры:

— Комаров, что с тобой? Ты так из-за гранта расстроился? Да будет тебе. Я, если что, помогу, чем смогу.

— Да нет же, я и забыл вообще про этот грант. Всё в порядке, просто вчера сильно устал. — Лев опустил взгляд и начал переминаться с ноги на ногу.

— Ну по тебе видно, что ты, это самое, нервный сегодня какой-то. Письмо неприятное пришло? Опять финны похожую работу выпустили?

— Да нет же, всё как обычно, — произнёс Комаров, еле сдерживая порыв рассказать обо всём.

— С Ирой поругался, что ли? — ещё раз попробовал догадаться Сорокин.

— Да нет же!

— Ну тогда всё остальное точно фигня, — пошёл на хитрость Филипп Варламович, ожидая подробностей от оппонента.

— Не фигня! Ты мне просто не поверишь, что произошло, — выпалил взбудораженный Лев.

— Да поверю, поверю. Рассказывай уже.

— Вчера я новый вид открыл и даже почти описал. Он на меня с потолка упал, а я его, хоба, и коробкой прижал. Только за интернетом побежал, а он дырку прогрыз и испарился. Но он точно был! Я его даже зарисовал. Размера небольшого, без носа, рта и ушей с четырьмя непонятно чем. Чёрный, гладкошёрстный и неимоверно блестящий, — выдал краткий пересказ Лев, по запросу дополняя его подробностями вчерашней ночи.

— Ты там один эфира нанюхался, что ли? Надо будет его у тебя изъять, — недоумевал Филипп.

— Да я абсолютно серьёзен! У меня и рисунок его есть, и дыра в коробке. Не сам же я её сделал. Точно! У него ещё шипы были красные на шее. Он их перед прыжком на меня приготовил. Я там вообще чуть не умер, еле увернуться и затолкать его под коробку успел.

— Заметил, что рефлексы у тебя хорошие. Но всё-таки, ну какой пришелец, ты что, с ума сошёл?

— Я и не говорил, что он пришелец. Это уже ты сам додумал, а я за твои додумки не отвечаю. Может, это мутант какой или вид редкий. Я в этих млекопитающих особо не силён. Да и ты, думаю, тоже, — язвительно буркнул Комаров, как катком прокатившись взглядом по Филиппу Варламовичу.

— Силён не силён, а ты чего с ним один-то боролся? Почему никого на помощь не позвал? Тогда и вопросов к тебе никаких бы не было.

— А кого мне звать-то? Рядом только Саныч и Палыч. Ты хочешь, чтобы я мигом похоронил своё открытие?

— Да остынь ты немного. Ничего такого я не хочу, просто интересно серьёзно разобраться.

— Серьёзно разобраться? Да ты просто мне не веришь, смеёшься надо мной! Ну ничего, я на твоём месте тоже бы у виска покрутил.

— Да почему не верю-то? Мир он, знаешь ли, изведан, да непостижим. Просто есть же этому всему научное объяснение.

Тут в стороне общежития послышался еле уловимый истошный крик или, точнее будет сказать, вопль. Учёные мигом переглянулись, в их взглядах читалось всё. Филипп Варламович сразу поверил ранее произнесённым словам Комарова, Лев же Игнатьевич простил своего коллегу за неверие. «Это оно. В общем доме», — подумали они и, синхронно бросив прямо на месте всё оборудование, побежали в сторону звука.

Глава 4

Удивительно, но Дима сегодня проснулся даже не от звона будильника. За два проведённых на станции рабочих сезона он в конечном итоге научился просыпаться рано. На полевой практике бакалавриата одногруппники вечно смеялись над тем, как удивительно крепко Дима спит, да и ещё и на спине, ни разу не шевельнувшись, прямо как настоящий вампир. Бывало, что во время студенческих кутежей его чуть не принимали за мёртвого или впавшего в кому человека, настолько был его сон силён. Однако несколько лет ночных зубрёжек вперемешку с весёлыми вечеринками сделали своё дело, и Дима трансформировался из человека со стойкой нервной системой и отличным сном в человека обыкновенного.

В это воскресное утро он обыденно проснулся в своём любимом положении лёжа на спине. Веки его ещё сопротивлялись пробуждению, однако нутро уже чувствовало: «Пора вставать». Сделав волевое усилие, Дима всё же открыл глаза, однако в этот раз он увидел не привычно покосившуюся дверцу шкафа вдалеке, а сидящее прямо на его груди чёрное существо. Аспиранту казалось, что под весом этой туши он вот-вот схлопнется и задохнётся.

«Сонный паралич! Я много о нём читал…» — мелькнула мысль, и Дима почувствовал эхо страха, поднимающегося по его позвоночнику. «Слава богу, я хоть что-то знаю об этом… — дрожал голос в голове. — Если бы я не читал, не понимал, что это просто галлюцинации… я бы уже кричал, рвался, сходил с ума…» Дима заставил себя дышать ровнее.

«Максимум, что я могу сейчас сделать — это не паниковать», — решил он и начал внимательно разглядывать своё видение, пытаясь убедиться, что оно ненастоящее. Тёмное, как сама ночь, существо восседало на его груди, плотно подобрав к себе лапки. Зверь этот был настолько блестящ, что без должного напряжения глаз можно было и вовсе не заметить очертания его ног, посчитав создание литой статуей. Большая голова, словно у болванчика на передней панели машины, то плавно поднималась вверх, то опускалась вниз. Разглядывая дальше свой сонный паралич, Дима сумел заметить, что четыре глаза-бусинки не однотонно-чёрные, а имеют градиентные переливы от тёмно-синего до светло-серого оттенков. Без остановки перетекающие друг в друга цвета затрагивали чувство прекрасного, завораживая аспиранта. Периодически даже казалось, что эти естественные узоры вполне способны его загипнотизировать. Всё меньше места внутри оставалось для тревоги.

«Нужно будет это всем сегодня обязательно рассказать! Удивительный опыт», — думал он, продолжая теперь уже с ноткой восхищения осматривать своё чудовище. Около минуты ничего не происходило. Дима смотрел на паралич, паралич же в ответ глядел на Диму. Наконец видение зашевелилось, а точнее завибрировало. Неторопливо, начиная с кончиков лап, волна дрожи поползла вверх, и к чувству тяжести Димы добавилось теперь ещё и это. Тем временем колебания доросли уже до головы существа. В секунду, когда это произошло, четыре глаза-бусинки резко залились белым цветом, будто в стакан с кофе налили порцию свежего жирного молока. После данного изменения вибрация увеличила свою частоту, так что Диме стало неимоверно щекотно. До этого намертво прилизанная волосок к волоску шерсть зверя вдруг начала медленно распушаться. Диковинное животное в свете утреннего зарева обрело воздушный ареол.

Аспиранта охватил нестерпимый приступ зуда, и он остервенело почесал грудь. Во время этого акта ему удалось не только пошевелить рукой, но и кончиком мизинца дотронуться до вспушенной шёрстки тёмного видения. Почувствовав это, зверь мигом склеил обратно все свои волоски, вновь превратившись в гладкую статую.

Диме понадобилась лишь секунда на анализ полученной информации. «Это не паралич! Я могу шевелиться! А чудовище никуда не делось!» — мысленно взревел повторно напуганный аспирант, закрыл глаза и изверг из гортани истошный вопль.

Крик продлился недолго. К Диме быстро пришло осознание: «Зря я разорался», — и он, открыв глаза, машинально сдавил рот обеими руками. Не ослабляя хватку, аспирант оглядел помещение. При беглом осмотре ему ничего необычного так и не удалось заметить. «Фух, это был просто паралич. Не типичный, но всё же паралич, — облегчённо выдохнул он. — Как же всё-таки легко обмануть свой мозг».

В эту секунду послышался треск будильника постсоветского периода. «Вот и пора вставать», — сказал себе аспирант и потянулся, чтобы ударить назойливый предмет. Перевернувшись на бок, он краем глаза заметил запутанное в брошенной у двери сетки существо.

Перед началом каждого полевого сезона на станции силами всех научных сотрудников проводилась не только общая инвентаризация, но и реставрация. Большая часть оборудования использовалась повторно вот уже несколько десятилетий подряд, и, конечно, ей необходим особый уход. В конце августа, а также в начале марта отработавшие своё и изрядно потрёпанные ловчие сети доставались из подвала и бережно просматривались. Оценивалась степень изношенности оборудования, и в один из прекрасных дней вся команда биостанции собиралась на субботник плетения и штопки. В этот раз они не успели закончить все работы за один присест, и сетка отправилась в комнату Димы на доработку и сохранение. Так она тут и лежала вместе с угодившим в неё зверем.

Глядя на эту картину, Дима было хотел снова закричать, но ожившее видение из паралича среди сковывающих его тело нитей выглядело настолько уязвимо и безобидно, что аспирант пресёк свой порыв. Теперь ему стало уже не страшно, а интересно. Существо, словно сонный котёнок, лежало на спинке и перебирало лапками сети. Оно было беззащитно, оно просило о помощи.

Дима сполз с кровати и по-пластунски планомерно начал подбираться к запутанному зверю. Студент помнил, что любая дрессировка начинается с контакта. Для установления доверия важно не издавать громких звуков (что он уже нарушил), хорошо при этом также опуститься на уровень или даже чуть ниже уровня взгляда животного и стараться размеренно и монотонно разговаривать. Так как в природе ни один хищник предварительно не ведёт спокойного диалога со своей жертвой (кроме человека), то именно такие действия способствуют удачному и наиболее быстрому контакту.

— Как же ты хорош собой. А шёрстка-то у тебя какая. А твои, наверное, глазки тоже очень красивые, — разлилась льстивая речь. — Такое блестящее создание, откуда же ты взялось?

Аспирант начал осматривать, казалось бы, герметичную комнату. Никаких больших дырок и щелей в ней обнаружено не было. Он посмотрел под кроватью. Окно, плинтус и потолок также не смогли улизнуть от зоркого взгляда Димы. Помещение было полностью в норме, никаких следов проникновения.

Молодой аспирант задумался: «Мог ли этот зверь каким-нибудь другим образом попасть внутрь?» Если в дикой части станции ночное затворение было уже устоявшимся правилом, то в общем доме дела обстояли иначе. Входные двери запирались не систематически, а комнаты учёных в большинстве случаев и вовсе оставались открытыми. Причём приезжающие сюда практиканты не раз замечали интересную закономерность. Чем старше научный сотрудник, чем меньше он думал о сохранности и защите своего личного пространства.

Например, Пал Саныч летом, когда в ночевальне случился перебой с электричеством и ему на несколько дней пришлось перебраться в основной дом, спал, не только не закрывая дверь, а наоборот, специально пошире её приоткрывая для дополнительной вентиляции. Проходя в уборную ночью по длинному коридору, студенткам до жути смешно было наблюдать, как упитанная фигура уважаемого профессора безбожно храпит в одной комнате вместе с маленькой сияющей звездочкой-ночником. Более молодые сотрудники в особо жаркий период в этих целях могли оставить лишь небольшую щёлочку. Те, кому чуть за тридцать, закрывали дверь, но не запирали. Сами же студенты пользовались всеми имеющимися в наличии замками.

Диме было всего двадцать четыре. Он относился к самой последней категории, поэтому существо никак не могло пробраться через его дверь. Только если оно расщепилось на атомы, протиснулось в щели и собралось уже в комнате заново. Но продолжавший пребывать в лёгком шоке Дима всё же обрубил данную теорию на корню.

— Точно, я же в туалет выходил! Так ты мог пролезть, когда меня здесь не было, и пробыть тут со мной наедине всю ночь. Наверное, поэтому ты и не боишься меня. Я, того не зная, познакомился с тобой ещё ночью, а ты сделал вывод, что я безобидный, — продолжал дрессировку страшно довольный собой аспирант, всё ближе подбираясь к новому питомцу.

Видя спокойного зверя, Дима осмелел и решил даже дотронуться до него. Медленно по сантиметру в секунду он приближал свою ладонь, ожидая, что зверюга, подобно собаке, обнюхает её. Когда рука практически достигла животного, раздался стук в дверь. Существо резко повернуло голову в сторону звука, в его движениях вновь появилась тревога.

— Сейчас мы тебя спрячем! — прошептал Дима, стараясь за краешек сетки максимально деликатно оттащить это нечто от двери. — Веди себя тихо, — наказал он, упаковывая его под кровать.

В дверь снова постучали, но в этот раз намного настойчивее. Лишь после того, как аспирант убедился, что зверь надёжно скрыт и запутан, скрипнул засов. Перед Димой предстали Лев Игнатьевич и Филипп Варламович, немного обескураженные тем фактом, что им всё же открыли. Казалось бы, до этого так жаждущие сего момента учёные теперь и не знали, что сказать и как себя повести.

— Ты чего так долго открываешь? — наконец разбил тишину Филипп. — Мы уж думали, с тобой случилось что, так завизжал.

— А с чего вы взяли, что это я кричал? — стараясь закрыть своим щупленьким тельцем обзор учёным, с осторожностью поинтересовался Дима.

— Помнишь, как тебя тогда болотная сова укусила? Я на всю жизнь твой клич запомнил. А это то есть не ты сейчас кричал? — попытался исправить ситуацию Лев Игнатьевич, действительно вычисливший по едва уловимым ноткам голоса подлинный источник звука.

— Было дело, да, — ушёл в свои воспоминания Дима.

— Так это, получается, ты кричал? — повторил вопрос немного дёрганный Филипп Варламович.

— Да, я. Сон плохой приснился, вот и всё. Что из этого-то сразу панику разводить и дверь мне выламывать?!

— Это тебе так только кажется, что панику разводить. А у нас в экспедиции по Монголии один случай был. — Филипп поудобнее облокотился на стену, как бы намекая, что рассказ будет долгим. — Студент-магистр, по-моему, первокурсник, проснулся под утро. Лежит такой в своём спальнике, тепло, хорошо ему. Светает. Половина неба уже голубенькая, а на другом его краешке, присмотревшись, ещё можно разглядеть крохотные звёздочки. Так вот, и тут студент замечает, как к нему щитомордник ползёт. Мы, конечно, перед каждой вылазкой подробный инструктаж проводим. Кто ядовит, как кого отличить… А он, кстати, ботаник был. Лежит, весь трясётся в своём спальнике, а на нём уже щитомордник и пригрелся. И нет бы на помощь позвать, разбудить других, более опытных коллег. Мы в конце концов все рядом под открытым небом спим, прямо на расстоянии вытянутой руки, а он как онемел. Благо наш заклинатель змей — герпетолог проснулся в это время. Представляете, просыпается он, идёт в ближайшие кусты облегчиться, а по возвращению на него смотрят четыре ошалевших глаза: два — студента и ещё два — змеи. Тот уже быстро исправил положение, а то мы ведь в пустыне, до ближайшей больницы далеко. Так неизвестно, чем эта история бы кончилась… Мы когда студента после всего этого стресса откачали травяным чаем, спрашиваем, мол: «Что не разбудил-то нас? Ещё и трясся, как в припадке». А он ответил: «Я боялся закричать и напугать змею». Бедный так увлёкся своими лишайниками, что совсем забыл, что змеи сами по себе тугоухи. Мог бы вполне и цыкнуть нам. Вот такое образование сейчас, пока учишь одно — забываешь другое. У нас же сразу практика была, пра-кти-ка. Это я к чему всё? А! Во-первых, когда есть опасность — обязательно нужно о ней сообщить. Ну и уж если кто-то истошно орёт, то это точно неспроста.

— Да говорю же, сон страшный был, настоящий ужас. Приснилось, что я в полевой туалет прямо внутрь упал, окуклился там и превратился в сколопендру, — резко выдумал историю Дима, краем глаза мониторя ситуацию в комнате.

— Так что же тут страшного? Всего лишь красота трансформации, венец природного замысла, — бурно отреагировал Сорокин.

Вдруг учёные, всё ещё стоящие за порогом, услышали вдалеке коридора торопливые шаги. «Анастасия Петровна!» — одновременно сообразили они и посмотрели друг на друга. После короткой переглядки эти двое уже не церемонились. Настойчиво отпихнув своими телесами Диму вглубь комнаты, Лев и Филипп вошли внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Рассказываем? — обратился Сорокин к своему коллеге.

— Ну, уж нет смысла тянуть, — постановил Лев и принялся за сокращённую версию своего приключения. Как только дело дошло до описания зверя, Дима сразу подхватил повествование.

— Без рта, носа и ушей… — закончил он фразу за Львом Игнатьевичем.

— Хотя, как позже выяснилось, рот у него всё же где-то есть, раз он смог прогрызть дырку в пластиковой коробке. Ты, получается, из-за этой же зверюги так перепугался? Оно и на тебя напало? — втиснулся в диалог Филипп Варламович.

— Да никто на меня не нападал и не прыгал. Проснулся, а оно на мне спокойно сидит. Я сначала подумал, что это сонный паралич. Там же тоже обычно сдавлена грудная клетка, паника, не можешь пошевелиться, чудище какое-нибудь видится. Думал я, лежал, наблюдал, а потом, как чесаться начал, его и почувствовал. Вот тогда от неожиданности я и закричал. А так оно ничего агрессивного со мной не делало, и шипов я никаких не видел. Да и вообще, животное это скорей напугано, чем пугающе.

— Видишь, Комаров, как недолюбливают тебя звери. Это всё потому, что ты — Комаров, — хотел разрядить обстановку Филипп Варламович, но как-то вышло совсем неудачно. Все трое растерянно переглянулись. — А куда оно делось-то, чудище ваше? Опять уползло, улетело, испарилось? — с ноткой нетерпения спросил Сорокин. Ему не нравилась ситуация, когда все в комнате были знакомы с этим нечто, кроме него самого.

— Да нет же, тут, под кроватью лежит, — опустился на корточки Дима.

После этой фразы Комаров и Сорокин мигом прильнули к полу. Учёные начали пристально вглядываться в пропитанное пылью тёмное пространство под кроватью. И действительно, в сетке лежала чёрная масса, плотно свёрнутая в тугой, гладкий калачик.

— Во вы даёте! И это ваш мутант? — съязвил Филипп, однако в этот момент его никто не слушал.

Лев Игнатьевич с восхищением посмотрел на Диму, мол: «Молодец! Поймал. Это оно!»

— У меня он так не лежал, — сказал Комаров, почёсывая нос, который уже успел надышаться подкроватным воздухом.

— Может, он в анабиоз какой впал, — предположил аспирант.

— Давайте его аккуратно достанем и посмотрим, — выдвинул идею Лев, вдруг резко вспомнив, что это именно он первый обнаружил зверя. Учёный хотел ощутить свое превосходство, почувствовать контроль над происходящем.

Как только Дима потянулся под кровать, его прервал Филипп Варламович:

— А вы не боитесь с ним вот так контактировать? Может, он заражён чем. Бешенством каким-нибудь или ещё чего?

Но трёп сомневающегося учёного вновь остался без внимания. Дима медленно и педантично выволок существо за край сетки. Словно панголин, этот чёрный гладкий калачик лежал, пряча голову между лап.

В этот миг в комнату со словами: «А что это мы тут раскричались?» — вошла Анастасия Петровна. Перед её носом предстала следующая картина: один молодой студент в пижаме и двое взрослых учёных сидят на корточках и, как малые дети, сверлят взглядом пятно на полу, а потом и её.

Глава 5

В тот миг, когда животное ощутило присутствие Петровны, оно расслабило свою скрутку, развернулось, и гордо село в центре композиции из трёх озадаченных мужчин. В этот раз существо не было буйным или угрожающим. Подрагивая, оно тихо сидело и каждой частичкой своего тела просто мониторило окружающую обстановку. Информации было много: частота сердцебиения и дыхания всех присутствующих, их аромат, внешний вид и настрой. В головах всех этих людей снова и снова прокручивался один и тот же вопрос: «Что ты такое?»

— Кто это тут у вас? — весьма сдержанно и чопорно отреагировала Анастасия Петровна. Родившись в семье уважаемых академиков, она с молоком матери впитала, что «магии не существует» и «всё неизведанное остаётся таковым лишь до поры». Именно поэтому учёная совсем не удивилась происходящему, ни один мускул не дрогнул на её бледно-сероватом лице. Дамой она была астенически сложенной и очень статной. Издалека её черты можно было сравнить с греческой статуей, тактично выбеленной временем.

— Это мы вместе с Львом Игнатьевичем отыскали у Димы существо, которое ночью сбежало от цепких исследовательских лап Комарова, — постарался взять ситуацию под свой контроль Филипп. Этой фразой он не только сб