автордың кітабын онлайн тегін оқу  Мои службы

Марина Цветаева

Москва, 11-го ноября 1918 г.

— Марина Ивановна, хотите службу? Это мой квартирант влетел, Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший.

— Есть, видите ли, две: в банке и в Наркомнаце… и, собственно говоря[1]… я бы, со своей стороны, Вам рекомендовал…

— Но что там нужно делать? Я ведь ничего не умею.

— Ах, все так говорят!

— Все так говорят, я так делаю.

— Словом, как вы найдете нужным! Первая — на Никольской, вторая здесь, в здании первой Чрезвычайки.

Я.?!

Он  (уязвленный). Не беспокойтесь! Никто вас расстреливать не заставит. Вы только будете переписывать.

Я. Расстрелянных переписывать?

Он (раздраженно). Ах, вы не хотите понять! Точно я вас в чрезвычайку приглашаю! Там такие, как вы, и не нужны…

Я. Вредны.

Он. Это дом Чрезвычайки, Чрезвычайка ушла. Вы наверное знаете, на углу Поварской и Кудринской, у Льва Толстого еще… щелк пальцами)… дом…

Я. Дом Ростовых? Согласна. А учреждение как называется?

Он. Наркомнац. Народный Комиссариат по делам национальностей.

Я. Какие же национальности, когда Интернационал?

Он (почти хвастливо). — О, больше, чем в царские времена, уверяю вас!.. Так вот. Информационный отдел при Комиссариате. Если вы согласны, я сегодня же переговорю с заведующим. (Внезапно усомнившись) — Хотя, собственно говоря…

Я. Постойте, а это не против белых что-нибудь? Вы понимаете…

Он. Нет, нет, это чисто механическое. Только, должен предупредить, пайка нет.

Я. Конечно, нет. Разве в приличных учреждениях?..

Он. Но будут поездки, может быть, повысят ставки… А в банк вы решительно отказываетесь? Потому что в банке…

Я. Но я не умею считать.

Он (задумчиво). А Аля умеет[2]?

Я. И Аля не умеет.

Он. Да, тогда с банком безнадежно… Как вы называете этот дом?

Я. Дом Ростовых.

Он. Может быть, у вас есть «Война и мир»? Я бы с удовольствием… Хотя, собственно говоря…

Уже лечу, сломя голову, вниз по лестнице. Темный коридор, бывшая столовая, еще темный коридор, бывшая детская, шкаф со львами… Выхватываю первый том «Войны и мира», роняю по соседству второй том, заглядываю, забываю, забываюсь…

— Марина, а Икс ушел! Сейчас же после вашего ухода! Он сказал, что он на ночь читает три газеты и еще одну легкую газетку и что «Войну и мир» не успеет. И чтобы вы завтра позвонили ему в банк, в 9 часов. А еще, Марина (блаженное лицо), он подарил мне четыре куска сахара и кусок — вы только подумайте! — белого хлеба! Выкладывает.

— А что-нибудь еще говорил, Алечка?

— Постойте… (наморщивает брови)… да, да, да! Са-бо-таж… и еще спрашивал про папу, нет ли писем. И такое лицо, Марина, сделал… гримасное! Точно нарочно хотел рассердиться… — 13-го ноября (хорош день для начала!). Поварская, дом 1р. Соллогуба, «Информационный отдел Комиссариата по делам Национальностей».

Латыши, евреи, грузины, эстонцы, «мусульмане», какие-то Мара-Мара», «Эн-Дунья», — и все это, мужчины и женщины в кацавейках, с нечеловеческими[3] носами и ртами. А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода[4]. Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.

Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло?

Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу.

Пишу в розовой зале, — розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли.

Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т. д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с «журнала газетных вырезок» на «карточки», потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле