Глава 2
Утро после гибели Герасима было странно тёплым для декабря. Снег в Глушицах не столько падал, сколько задумчиво таял, оставляя на крышах лохмотья коричневой сажи и сухой стружки. По улицам носилась праздничная суета: лавочники торговали пряниками, у церкви репетировали колокольный перезвон, а дети, обутые в одни валенки на двоих, скупились на леденцы, потому что на ярмарке елка стояла особенная — с яблоками и бумажными игрушками.
В это самое утро в Глушицы прибыл князь Игорь Владимирович Оленьев — молодой человек с аккуратно подстриженными усиками и видом того, кто привык, что мир слушается его рассуждений. Он ехал к тёте: старой, устроенной даме, у которой в городе всегда находилось место для чая и разговоров о благородстве. Но вместо тётиных анекдотов уездная жизнь встретила его вестью об убийстве.
Отдохнув после дороги и отобедав с тетушкой молодой князь отправился в усадьбу Большаковых.
— Игорь Владимирович! — в дверях встретила его Аглая, вся в тёплой шали, с глазами, которые не успели потерять свет детской озорности. — Вы как раз вовремя.
Он поклончиво прикрыл шляпу, взглянул на Никого — на следы на снегу, на людей, на ту дивную тревогу, что поселилась в доме. В его голосе слышался город: спокойно, как будто в его речи всегда оставался отзвук лекций по праву.
— Я слышал… — сказал он приглушённо. — Мне очень жаль, сударыня. Чем могу помочь?
Аглая кивнула: ей не хотелось сваливать бремя на молодого гостя, но в её женской наблюдательности проснулась надежда: вдруг он
мыслит иначе, чем наш пристав Селиван?
Митьку в тот день, как и полагается, держали в участке. Ходили слухи, что он «кулаком славен» — не только по деревне, но и по загону: одного быка мог убрать так, что того и следа не осталось. Помещик Дмитрий Акакиевич, хмурясь, пришёл в участок: он не любил публичного скандала, но против нужды встал горой за человека, который всю жизнь стоял у его конюшни.
Пристав в участке выглядел важным, эдаким величественным. Это была его территория, где он был и царь и бог в одном лице. Мог карать и миловать одним росчерком пера.
— Я вас прошу, Селиван Иванович, — обратился помещик к приставу, — вы не могли бы… хоть пока! Митька не из тех, кто по прихоти топчет людей. Он добрый парень, честно вам говорю.
Селиван Иванович приподнял бровь, перекрестился и заявил, что закон есть закон. Но видно было, что даже он, привыкший к спокойной монотонности дел, слегка смутился — не каждый день у городового возникает необходимость удержать махину, которую приравнивали к быку на прежних ярмарках.
Тем временем дети Карпухиных, как и было велено Аглаей, принесли с собой находки: ворох валялых рукавиц — старых, новых, сырых и сухих; разные по цвету, по шерсти, по размеру. Аглая рассортировала их на столе при свете лампы, и тут сердце её ёкнуло: одна пара лежала сложенная вместе, а на внутренней стороне левой рукавицы плямка крови, ещё не засохшая до конца — тёмно-бордовая, липкая.
— Это ли не та? — спросила она Игоря Владимировича, всучив ему рукавицу. Он снял перчатку, примерил её, как мог быть примерщиком чужих судеб. Рукавица сидела тесно: на его руке выглядела чужой, на Митькиной — казалась бы мала.
В полицейский участок вошли Аглая и Игорь Владимирович, а в след за ними ввалилась стая голделой ребетни. Городок провинциальный, маленький и украденная курица в нём целое происшествие, а тут убийство. Тут уж никто не остаётся равнодушным.
— Селиван Иванович, — сказал князь Оленьев спокойно, обращаясь к приставу, — вы сделали осмотр природы улик? У вас есть свидетельства, что Митька носил такие рукавицы?
— Нет, князь, — ответил тот, — но дети нашли эти рукавицы недалеко от сарая. Митька же… он конюх, ходит всегда в своих… крепких, больших.
Митька стоял, плечи его было трудно согнуть: он был неловко высок, как столб, с загрубелыми кистями рук, на которых и сейчас виднелись натоптыши. Его рост и плоть не сходились с тем, что оставила кровь на тесной перчатке.
Пока Селиван Иванович велел охранять подозреваемого, в прозекторской уже началось вскрытие: тело Герасима отвезли туда, и врач — Григорий Семёнович, мужчина с медицинским образованием из губернского города — доложил свое краткое, но важное заключение. Он описал следующее: удар нанесён в правую височную область; кровоподтёк широкий, глубокий — указание на сильный, направленный удар. Судя по линии и углу падения, нанесён он был тем, кто находился ниже роста убитого. И это, сказал врач без улыбки, значит: убийца, скорее всего, ниспробовал атаковать снизу — возможно, человек невысокого роста или же тот, кто ударил, находился в согнувшейся позиции, либо — что ещё вероятнее — действовал левой рукой, нанося удар рукой, сожатым в нечто подобное рукавицам. Удар мастерский, смертельный.
Эти слова разрезали комнату, как холодный нож: если удар нанесён слева направо, и на рукавице — след крови именно на левой стороне… то налицо было противоречие с версией о Митьке как о праворуком звере…
Аглая молча смотрела на дверной проём участка: за ним стояла жизнь, полная шуток и пирогов, но сейчас эта жизнь пахла керосином и старой кровью.
Князь же, дав детишкам по монетки за работу, прищурился и сказал совсем по-другому:
— Значит, Митька под подозрением. И что ж… пусть он будет под стражей. Но это ещё не приговор.
И в его словах Аглая услышала то, что её сердце желало: не торопливость обвинений, а обещание разыскать истину — шаг за шагом, варежка за варежкой.
Селиван Иванович был непреклонен, рукавица для него была не доказательством, тем более выяснилось, что и табакерка времён Наполеона пропала. Ни при убитом, ни при Митьке её не обнаружили, значить был ещё кто-то. А Митька-конюх вполне мог оказаться если не душегубом, то наводчиком. И восхищаясь своими выводами пристав торжественно вручил Аглае варежки и выпроводил молодых людей восвояси.
Вечером, когда лампы в домах уже начали терять свечи, а в Глушицах зазвучал колокольный звон, Аглая стояла у окна и держа в руке леденец, думая, что праздник — это тонкая плёнка над землёй, которую легко прорвать пальцем скверны. Она знала: рукавицы — это первый ключ, но далеко не последний. И если в деле замешана табакерка — вещь, привезённая из чужой войны, с печатью и историей, — то за ней тянется не просто награда, а целая сеть людей, истории и обид.
