автордың кітабын онлайн тегін оқу  Дождь закончится утром

Саша Мельцер

Всем, кому кажется,что выхода нет.

Помните, дождь всегдазаканчивается утром.

Глава первая. Мальчик из Чертанова

Громкие звуки были слышны через стенку, разносясь по моей маленькой спальной комнате, которую я раньше делил с отцом. Сейчас она принадлежала только мне: я сдвинул наши раздельные кровати, несмотря на то что моя была на десять сантиметров короче, а матрас — чуть ниже отцовского. Ступеньку я заложил драповым совдеповским одеялом, найденным на антресоли бабуленции. Стараясь не слушать ссору на кухне, я уткнулся в старый мобильный телефон, выстраивая кексы по три в ряд.

Я и так знал, почему они ругались.

— Отдай бутылку!

— Иди лесом, пень старый, — бабуленция ворчала, но я знал, что она боится. — Какая тебе бутылка? И так уже много вылакал!

Дальше — глухой удар, а пресловутая бутылка, ставшая причиной раздора, с глухим стуком упала на пол. Я всегда удивлялся, почему она не разбивается от падения на жёсткий, местами дырявый линолеум? Видимо, специально для алкоголиков её делают из очень крепкого стекла, потому что руки их, судя по деду, дрожат и всё больше слабеют с каждым новым стаканом.

«Как продуманно, — решил я. — Ведь они пили бы меньше, если б бутылки разбивались».

Но с пьянством бороться никто не хотел. Я думал о крепком стекле, чтобы не представлять бабуленцию и её наверняка расплывающийся на скуле синяк. Он точно уже покраснел, а завтра станет синим. Мне всегда было тоскливо видеть синяки на её лице, но она никогда не разрешала мне вмешиваться и защищать её. Чаще всего бабуленция с дедом ссорились, когда я уходил в школу или гулял по району. Впрочем, синяков она всё равно не боялась: они с дедом работали вместе, держали старенькую автомойку, и по воскресеньям там никого не было.

Телефон радостно отыграл жизнеутверждающую мелодию, оповестив о том, что я прошёл пятидесятый уровень, и мне выпал сундук с лопаткой и джемом. Я не успел принять награду: дверь в мою комнату распахнулась, и я увидел вваливающегося нетрезвого деда.

— Что, цыганёнок, играешь?

Меня передёрнуло. От него плохо пахло, сухие дрожащие руки держались за дверной косяк, пока дед тщетно пытался сохранить равновесие. Перегар моментально заполнил всю комнату, хотя я не так давно её проветривал. Когда дед пил, никакое проветривание не спасало нас от въевшегося в одежду и дом запаха. Казалось, даже моя жизнь пропитана им насквозь.

— Не называй его цыганёнком! — рявкнула из кухни бабуленция, которая всё не унималась. Дед говорил, что у неё девять жизней, как у кошки, но я не понимал почему. — Он твой внук вообще-то, пьянь.

— А мой ли? Вообще на Игорька не похож, — он хмыкнул, подойдя поближе и дёрнув меня за кудряшку, упавшую на лоб. От деда пахло не только перегаром, но ещё машинным маслом и немного варёной морковкой: бабушка готовила овощи на винегрет.

Она тоже показалась в дверях. Одной рукой бабуленция прижимала к щеке замороженную куриную кость, чтобы синяк быстрее прошёл, а второй угрожающе размахивала вафельным заляпанным полотенцем.

— Твой, твой! — рявкнула она снова. — Кто виноват, что он с этой Лалой спутался? Гены — они такие, знаешь, их пальчиком-то не выковыряешь!

Я терпел, пока дед мучил мои чёрные кудряшки. Они топорщились во все стороны и спадали на глаза, мешая играть в телефон. Я мечтал только об одном: чтобы из моей комнаты вышли, оставили меня в покое, никто не трогал мои волосы и не лез в моё и без того маленькое, но личное пространство. Грязные ногти то и дело мелькали у меня перед глазами. Я задержал дыхание, чтобы не чувствовать вонь перегара, пота и масла.

— Может, в интернат цыганёнка сдадим? А что, Игорёк-то деньги шлёт на него, автомастерскую подремонтируем. Авось вторую откроем?

— Бабуля! — завопил я, кинувшись к ней и точно оставшись без пары кудрявых прядей. Я вцепился в неё, крепко обнимая за худую талию, щекой чувствуя рёбра. — Не отдавай меня в интернат! Я же ваш!

Концерт был для деда: он обожал, когда я умолял. Поэтому, сделав жалостливую физиономию, я уставился на бабушку, как голодранец, выпрашивающий мелкую краюху. У меня не было глаз на затылке, но я не сомневался — дед выглядел довольным. Меня опять передёрнуло, но я приложил все усилия, чтобы унять эту дрожь.

— Наш, конечно, Вадик, наш… — она неловко погладила меня по волосам рукой с зажатым полотенцем. — Никуда не отдадим, что ты… Какой там… С нами будешь…

Она, отняв руку от моих кудрей, покрутила пальцем у виска. Я не видел её взгляда, но дед хмыкнул и нарочито виновато произнёс:

— Ну нет так нет. Эх, Юлька, зря цыганёнка защищаешь. Озолотились бы.

Дед вышел. Сердце в груди сильно колотилось, почти выпрыгивало на старый ободранный линолеум. Мне казалось, что его испортили ещё до нашей эры, но бабуленция сказала, что дом тогда ещё не построили, а линолеум дед испоганил в приступе пьяного гнева.

С тех пор я начал закрываться на крючок.

Его вмонтировал отец, ещё когда жил с нами. Однажды он принёс огромный сундук с болтами и отвёртками, купил в «Хозтоварах» крючок и петельку для него, а потом сам прикрутил. Крючок — на дверь, петельку — к косяку. С первого раза не получилось — пришлось перекручивать трижды. Дед спьяну выломал этот крючок через три дня, и тогда отец купил помощнее, который служит мне до сих пор.

Бабуленция погладила меня по волосам и подняла мой телефон с кровати.

— Как уроки, Вадик?

— Я сделал…

— Покажи.

Показывать было нечего: портфель валялся закрытым, внутри сгнило яблоко и разлилось молоко в тетрапаке, которое мне выдавали как малоимущему. Я обижался — ничего я не малоимущий! Подумаешь, бабушка с дедушкой воспитывают. Папа-то деньги отправляет.

Замявшись, я вытащил помятую тетрадку из папки с надписью «Руский язык». Ошибку я давно заметил, но исправлять её было лень.

— Вадя… — угрожающе начала она, а потом, размахнувшись, шлёпнула меня тетрадью по макушке. — Как слово «русский» пишется?

— Так и пишется! — я выхватил тетрадь так резко, что обложка надорвалась. — Всё сделаю! Только уходи!

— Дождёшься, — проворчала она, — что я деда позову и он твои уроки будет проверять. Хочешь?

Я насупился, достал потрёпанный пенал с нарисованным футбольным мячом — весь исчёрканный ручкой. Вместо белых квадратиков теперь были синие, а внутри он изгваздался в потёкшем гелевом стержне и тёмном грифеле. Точилка рассыпалась, и весь мусор тоже оказался в пенале.

— Новый бы купить…

— И этот нравится, — я плюхнулся на табуретку за стол.

Бабуленция включила старый зелёный светильник. Поток яркого света ударил в стол, высветив тетрадь. Светильник напоминал мне лампу из комнаты допросов, которую я видел в сериале. Там такие всегда направляли в лицо преступникам, и мне казалось, что бабуленция вот-вот схватит её сухими пальцами и повернёт мне в лицо.

Открыв тетрадь по русскому, я глупо уставился на задание.

— Точно сделаешь? Дед голодный, надо винегрет доделать…

— Иди, иди… — я прикусил кончик карандаша. Резинка давно была отгрызена, и сейчас я принялся за мягкое дерево, на котором оставались следы от моих зубов и немного слюны. — Всё сделаю.

Она вышла, а я подскочил и тут же закрылся на крючок.

Из кухни пахло винегретом: аромат варёной морковки, квашеной капусты и масла разошёлся по всей квартире. Пока я старательно закрашивал ручкой по второму кругу когда-то белые квадратики футбольного мяча на пенале, бабуленция с дедом опять ругались. Их голоса доносились приглушённо, и я был рад, что теперь причиной ссоры стал мой отец. А вот папа, наверное, на Крайнем Севере даже икал — бабуленция всегда говорила, что ему там, бедному, икается.

— Вадя, ужинать! — услышал я окрик, когда они на секунду перестали обсуждать моего отца. — Бегом давай, дважды греть не буду!

Обычно еда была чуть тёплой: микроволновка у нас еле работала, её мощности не хватало на нормальный подогрев еды, но я об этом никому не говорил. Молча ел холодную снизу котлету, а картофельное пюре тщательно перемешивал, чтобы оно становилось равномерным по температуре.

От мыслей о предстоящем ужине в животе засосало. Я прикрыл глаза и ещё раз прислушался — было тихо.

Откинув ручку и размазав капельку потёкших чернил по пальцам, я выскочил в коридор и тут же чуть не поскользнулся на линолеуме: в махровых носках по квартире бегать было неудобно.

— Получил в школе-то чего?

Дед не то чтобы интересовался моими оценками. Если они были хорошими, он молчал, а если плохими — обязательно наказывал. Со временем я понял, что его вопросы лишь поиск повода для наказания. Дед меня не любил. Да и вообще, наверное, никого не любил. Я вовремя понял, что не обязательно говорить правду. Всегда можно где-то недосказать, где-то — приукрасить, а где-то — свалить вину на другого. Я оттачивал мастерство вранья на всех, на ком мог, и дед не был исключением.

— Четвёрку, — солгал я, вспоминая, что в дневнике напротив предмета «биология» красуется жирная красная двойка. — Рассказывал таблицу про низших многоклеточных. Ну там, тебе неинтересно.

— Да уж, сложная нынче в восьмом-то классе программа, — бабуленция покачала головой. — Не запускай, главное. Пока начало года только, слышь? Не запускай…

— Слышу, — я отправил в рот полную ложку гречневой каши. — Только сдалась она мне, биология эта ваша.

— Эвона как! — дед хмыкнул. — Ничего-то ему наше не сдалось, Юльк, посмотри…

Бабуленция склонила голову к плечу.

— Всё сдалось, Юр, — она поставила перед дедом рюмку, хотя ещё недавно с дракой выдирала бутылку из его рук. — Давай, выпей и расслабься, не лезь к пацанёнку.

В бутылке водка сразу забулькала: её оставалось немного, а когда дед наливал в стопку, то от горлышка ко дну сразу пошли мелкие пузырьки. Я начал активнее уминать курицу с чесноком, заедая её гречкой и винегретом. У нас нечасто были такие богатые ужины, но сегодня, кажется, дед приволок домой остатки недельной выручки. Я потянулся было, чтобы взять немного салата прямо из общей тарелки, но дед шлёпнул меня по рукам.

— Себе положи сначала! Куда в общую!

— Сам-то ешь! — я вскинулся, но не успел договорить: металлическая ложка больно прилетела по губам, разбив верхнюю изнутри. Во рту сразу появилась кровь, и я быстро слизал её языком. Винегрет расхотелось, но я всё равно положил себе пару ложек на тарелку из уважения к бабуленции, она ведь старалась.

Старалась, но даже не заступилась.

От горькой обиды к горлу подкатила тошнота. Я еле слышно шмыгнул носом, снова быстро слизнул кровь, которая продолжала выступать, и опустил голову. От обстановки было настолько не по себе, что даже руки похолодели. Дед в гневе был страшным человеком, и ложкой по зубам — это ещё мелочи.

Дальше я ел молча. Дед намахнул сначала одну рюмку, потом вторую, за ней — ещё несколько, и его взгляд заблестел. Пора было ретироваться.

— Пойду погуляю, — сообщил я бабуленции на ухо. — Вернусь, когда уснёт.

— Стемнело, Вадька, почти восемь уже, — прошептала она, вцепившись в мою толстовку.

— На связи буду, — я вырвал ткань из её пальцев. — Не трогай.

Она не стала спорить. Бабуленция никогда не спорила — ни со мной, ни с дедом, ни с батей, пока он ещё жил с нами. Она существовала, как фикус — никому не мешала и никого не трогала.

Октябрь в Москве не радовал теплом: я уже носил осеннюю куртку, а бабуленция заставляла меня кутаться в шарф, но сейчас я его принципиально оставил дома. Натянул старую отцовскую демисезонку больше размера на два, застегнулся под самый подбородок и накинул на голову чёрный капюшон от толстовки. Давно не стриженные и уже отросшие кудряшки упали на глаза, доставая почти до носа. Но я видел всё, пусть и через завесу волос.

Подъезд встретил меня сыростью и запахом табака — опять сосед сверху смолил свои самокрутки на лестничном пролёте между третьим и четвёртым этажом. На стенах висели таблички «Курение запрещено, штраф 1500 рублей» со сноской на законодательство, которое я так ни разу и не прочитал. Тошнота всё ещё стояла в горле, и я подошёл к деревянному окну с облупившейся краской, чтобы распахнуть его. Мы жили на втором этаже, почти над козырьком, и с улицы меня б никто толком не разглядел.

Затошнило почему-то сильнее, и во рту собралась вязкая слюна. Я сплюнул прямо на подоконник, и на облупившейся краске сразу расползлось пятно.

— Блин, — я хмыкнул, а потом рассмеялся и сплюнул ещё раз, попав точно рядышком.

Тишина стояла такая, будто все соседи вымерли, и даже телевизор противной бабки из сорок пятой не работал. Лампочка мигала на нашей лестничной клетке, и свет исходил только с верхнего этажа. Я стоял между вторым и третьим, тяжело дыша, а в подъезде продолжало вонять сигаретным дымом.

Решив поэкспериментировать, доплюну ли до асфальта, я набрал в рот побольше слюны и изо всех сил харкнул. Не смог, правда, разглядеть, долетела или нет, — раздался щелчок, судя по звукам, этаже на пятом кто-то вышел из квартиры. Я быстро ломанулся вниз, перепрыгивая через ступеньки и шурша большой отцовской курткой.

— Опять навоняли, ироды! — услышал я за спиной, но даже не думал останавливаться, толкнул со всей силы тяжеленную дверь и выскочил на улицу.

Я жил в Северном Чертаново. Так себе райончик, пусть и был построен в СССР как образцово-показательный. Старые дома в третьем десятилетии двадцать первого века казались совсем угрюмыми, дряхлые оконные рамы скрипели, когда разевали пасти навстречу свежему воздуху. Наш девятиэтажный дом ничем не отличался от сотни других: он был таким же громоздким, нависающим над головой и почти заслоняющим небо, если смотреть вверх. Монументальная старина, которая уже осточертела всем. Но куда бежать?

Дверь подъезда за мной захлопнулась, на улице уже и правда смеркалось, а вдалеке, на горизонте, растягивался закат. По сравнению с утром значительно похолодало, и я поёжился. Под объёмной курткой побежали мурашки, и даже капюшон толстовки не спасал уши от холодного, забирающегося под кожу ветра. Я пару раз клацнул зубами, а потом усилием воли заставил себя перестать дрожать. Но мурашки не унимались, докатившись уже до тощих коленок, спрятанных под тонкой джинсовой тканью.

Я побрёл прочь от дома по узкой тропинке, ведущей прямо к детской площадке. Её не красили, казалось, тысячу лет: голубая и зелёная краски облупились, деревянные перекладины прогнили, а металл скрипел, когда дети раскачивались сильнее, чем еле-еле. Сейчас площадка пустовала — в восемь вечера приличные дети чистили зубы и готовились ко сну. Я прошлёпал кроссовками по влажному песку, чувствуя, как внутрь попадают мелкие песчинки, и плюхнулся на качели. Они издали жалобный звук подо мной, и сквозь джинсы я ощутил влажность дерева. Недавно, видать, закончился дождь.

— Царитов! — услышал я.

Голос Валюхи я б узнал из тысячи других подростковых блеяний. Уже сломавшийся, возмужавший и зычный: всё Чертаново знало, что Валька Глухарев вышел гулять. Я отбил ему пять, когда он подошёл, а тот, в свою очередь, приобнял меня за плечо, хлопнув по спине.

— Ну чё за телячьи нежности, — я отпихнул его, но всё равно рассмеялся.

Он плюхнулся на соседние качели и оттолкнулся ногами от песка.

— Отвали, — друг вытащил из кармана петарду.

— Спалят! — я воровато огляделся. — Рискуешь, Валюха, дома запрут. Как тебя потом вызволять? По пожарке, что ли? Я так в прошлый раз куртку порвал, когда мы Генку доставали.

— Не ссы.

Валюха поджёг петарду и отбросил от нас подальше. Она слегка задымилась и заискрилась, а потом раздался громкий щелчок. Уши заложило, я чуть не свалился с качелей от неожиданности, хотя неотрывно глазел на пиротехнику. Валюха демонстративно достал из кармана вторую, так откровенно, словно желая всему миру рассказать, что ему продали петарды в соседнем магазине и он внезапно повзрослел. Я наблюдал за ним искоса, а потом не удержался и тоже попросил одну.

— Тоже решил рискнуть?

— А почему нет?

После четвёртого громкого хлопка распахнулось окно в ближайшем к детской площадке доме, и оттуда высунулась соседка в халате и накинутой сверху шали. Лицо было плохо видно в темноте, но она громко выругалась на нас и приказала убираться. Я лишь усмехнулся и легко оттолкнулся ногами от земли, чтобы раскачаться. Искоса глянул на Вальку: я с трудом мог разглядеть его лицо и густые светлые волосы. За глаза старшие прозвали его Есениным — за шальную натуру, золотистые вихры и способность красиво болтать с девчонками на подростковых свиданках. Для меня он всё равно оставался нелепым Валюхой, которого я знал с самого детства, — мы выросли в одном дворе, а теперь учились в одном классе. Только Глухарев был на год старше: остался на второй год за неуспеваемость по геометрии.

Я оттолкнулся посильнее, и мои качели взлетели выше. Валюха тоже решил не отставать, набирал всё большую и большую высоту. Жаль, на этой штуковине нельзя было сделать «солнышко»: поперечная палка сверху мешала раскачаться до такой силы. А вот в соседнем дворе мы делали. Правда, пару лет назад, и тогда Генка сломал ключицу. Больше «солнышко» нас не привлекало, и мечтал я о нём лишь как о чисто теоретическом.

То ли от адреналина, ударившего в кровь, то ли от качелей слегка мутило. Валька всё ускорялся, крепко держась за железные ручки. Мои ладони вспотели, и я спешно вытер их о штаны. Парить над двором больше не хотелось. Винегрет нехорошо пошёл, да и жирная курица сильно ударила по непривыкшему желудку. Валюха тоже начал притормаживать, а у меня от одного его вида голова кружилась.

— Лимонада хочется, — неожиданно выдал я, покосившись на Валюху. Он понимающе кивнул.

— Бабла нет, — оповестил он. — Вообще по нулям. А у тебя?

— Бабуленция давала на карманные, но я вчера в столовке пиццу купил. Неразумная трата, — меня разбирал смех, но я быстро его подавил. — Давай сопрём?

— Поймают, — Валюха засомневался. — Это ещё хуже, чем если тебя с петардами застукают.

Я пожал плечами и поднялся с качелей, всем своим видом показывая, что если Валька не пойдёт со мной, то я отправлюсь в магазин один. Тот ещё сомневался пару минут, а потом вскочил следом. Мне не было страшно, я флегматично застегнул куртку повыше и натянул капюшон, потому что ветер усиливался. От холода даже нос закладывало, я чувствовал, как колючий мороз пробирается под одежду, но всё равно шёл. Непривычно холодным был октябрь для Москвы.

Мы молча пошли по тропинке до ближайшего продуктового. Мелкие магазины с выставленными рядами продуктов были натыканы едва ли не в каждом доме. Мы зашли в один из таких. Пожилая продавщица — сухая женщина лет шестидесяти — сидела за прилавком. Я выбрал его, потому что он был большим. Ряды стеллажей с продуктами, холодильники для молока и морозилки для замороженного мяса (которое наверняка было тухлым, если его разморозить) стояли почти вплотную друг к другу.

— Там, — я незаметно ткнул пальцем в один из рядов. — Тебе какой?

— Без разницы, — одними губами шепнул побледневший Валька. — Я тут подожду.

— Ссыкло, — я хмыкнул и двинулся между рядами. Большая куртка шелестела громче моих шагов, но в ней был плюс: можно было незаметно спрятать пару банок и вынести. Металлодетекторов на входе всё равно нет.

Я нашёл ряд с лимонадами. Разноцветные банки с цветастыми буквами стояли дружно в ряд, и отличались они только по вкусу и цене. Взял один со вкусом винограда, второй — цитрусовый, видел недавно рекламу по телевизору. Одна жестянка утонула в недрах куртки, а другая влезла в просторный карман толстовки. Стараясь не греметь и сохранять спокойное выражение лица, я вышел из ряда стеллажей. Продавщица смерила меня недоверчивым взглядом и начала медленно подниматься из-за прилавка. Охранник и не думал напрягаться: он решал кроссворд сидя на стуле у самых дверей. А поначалу я его даже не заметил — видать, отлучался по особо важным делам.

— Молодые люди… — начала было говорить женщина с ярко накрашенными розовой помадой губами. — Подождите-ка…

— Валим, — я ткнул Валюху в плечо и первым ринулся к выходу из магазина. Валька, крякнув, побежал за мной.

— Стоять! — верещала продавщица.

Охранник откинул кроссворд, но пока он поднимал свою грузную тушу с пластикового стула, мы с Валькой успели выскочить из магазина.

Мы бежали, пока лёгкие не начало жечь от боли. Лимонад трясся у меня в куртке, я прижимал его к груди, как добытое непосильным трудом сокровище. Погони за нами, конечно, не было. Затормозив через пару кварталов, я стал судорожно хватать ртом воздух и попытался отдышаться. Валька стоял рядом, согнувшись в три погибели и уперев руки в колени. Он даже закашлялся от такого марафона. Хотелось пошутить, что ему не помешало бы позаниматься спортом, но вид у Валюхи был настолько жалким и бледным, что я сдержался.

Я на всякий случай огляделся ещё раз, но мы уже никому не были интересны. Я не сомневался, что злая продавщица сейчас материла нас всеми известными ей бранными словами, а охранник нервно теребил в руках кроссворд, раздумывая, вызывать полицию или нет.

«Плевать», — решил я и достал из куртки добытый лимонад.

Один я сразу всучил в руки Вальке. Он посмотрел как-то жалостливо, немного стыдливо, но я отмахнулся и первым открыл банку. Сладкая жидкость, едва коснувшись языка, сразу подарила чувство наслаждения. И плевать, что мы его не купили. Денег всё равно было так мало, что иногда и на воду с сухариками не хватало.

— Вкусно! — я обрадованно улыбнулся. — Как тебе, Валюх? Скажи, со вкусом победы и адреналина?

Валька не ответил. Он смотрел мне за спину, не отводя взгляд. Я сделал шаг к нему, но мне в затылок, как выстрел, раздался очень знакомый голос:

— Стоять!

— Да блин… — я шумно выдохнул, откинув голову и едва ли не смяв от досады банку лимонада.

Глава вторая. Всего лишь поцелуй

Валюха так таращился за мою спину, что если бы я не знал голос его папаши, то точно подумал, будто там произошло восстание динозавров. Валька весь посерел, побледнел, виновато свёл брови к переносице и слабо сжал в руках всё ещё закрытую банку. Дядь Боря точно сверлил меня раздраконенным взглядом — я чувствовал это. Ещё бы! Валюха пойман с поличным в моей компании и с украденной банкой лимонада — тянет на месячный домашний арест и лишение гаджетов. Иногда я радовался, что бабуленции с дедом было плевать — никто не смел запирать меня дома и отнимать телефон. А если б заперли, я бы всё равно свинтил вниз по водосточной трубе или по дереву под окном. Всего лишь второй этаж!

— Острых ощущений захотелось? — процедил он. Его голос звенел и словно клинком разрезал ночной воздух. Я прикусил язык, чтобы чего-нибудь не ляпнуть — Валюха кинул на меня предупреждающий взгляд. — Так я сейчас устрою!

— Пап… — Валька виновато шагнул вперёд, а потом всучил мне лимонад. От неловкости я его едва ли успел перехватить. — Не злись, ну типа…

— Воровать у нас в стране стало безнаказанным делом? Понять не могу, Валентин, у тебя всё есть, чего не хватает-то?

Выяснение отношений между отцами и детьми редко заканчивалось чем-то хорошим. Я неловко переминался с ноги на ногу, иногда оттягивая подошву на кроссовках, — они давно каши просили, и бабуленция поклялась с зарплаты купить новые на рынке. Но зарплата не предвиделась, и обещанию было уже месяца полтора. Я надеялся хотя бы к ноябрю всё-таки выпросить новые — эти быстро промокали, в них забивался песок, да и через подошву чувствовались мелкие камни.

На самом деле, просить у бабуленции что-то было стыдно. Она сама ходила в старых поношенных вещах, купленных, кажется, ещё до развала Союза. У неё были одни парадно-выходные туфли, одна приличная юбка и одна незастиранная блузка, которую она надевала на родительские собрания. У деда тоже шкаф не ломился — старые фланелевые рубашки, какие-то рабочие штаны и брюки со стрелками в тонкую полоску. Я в основном донашивал вещи отца — они были приличными, чистыми, правда, большеватыми мне, но я подворачивал штанины и закатывал рукава.

— Всего хватает, — Валюха мыском кроссовки ковырял асфальт. — Просто…

Дядь Боря за куртку дёрнул Вальку на себя. Тот сделал шаг навстречу, ткань чуть не порвалась от такого рывка.

— Ты чего с ним якшаешься? — дядя Боря понизил голос, видать, чтобы я не слышал, но в ночной тишине его слова долетали до меня так же отчётливо, как и музыка из одного старого наушника. — Удивительно, как он ещё не в колонии. Мало детской комнаты полиции? Посерьёзней приключений захотелось?

Я пялился в асфальт, высматривая трещинки, и морщился. Губы поджались сами собой. Дядь Боря постоянно на меня орал: он знал, что отец ошивается на Крайнем Севере, а оттого я, по его словам, беспризорник. Меня и правда поставили на учёт в комиссию по делам несовершеннолетних, после того как мы с Генкой разбили булыжником школьное окно. Мы так и не поняли зачем: лежал кирпич, и мы хотели проверить — долетит или нет? Долетел. И всё закончилось полицейским участком.

— Вернитесь и заплатите.

— Нечем, — я вывернул пустые карманы штанов.

— У меня тоже нет… — пробормотал виновато Валюха. — Вадя поэтому и взял…

— Э-э, ты чё?! Ты тоже согласился, чего сейчас стрелки переводишь?!

Дядя Боря ощутимо ткнул меня кулаком в плечо.

— Полегче, молодой человек. Я даже не сомневался, что именно ты подбил Валентина на кражу. Идите и возместите ущерб.

— Нечем, говорю же, — я снова кивнул на вывернутые пустые карманы.

— Значит, заработайте. В ресторанах в таких случаях посуду моют, а вы можете коробки носить. Товары разгружать. Вперёд.

Дядя Боря попытался схватить меня за плечо, но я ловко увернулся и отпрыгнул на пару шагов. Я посмотрел на Валюху, который понуро и виновато склонил перед отцом голову. Не сдерживая ехидной усмеш­ки, я ловко уворачивался от дяди Бори, который пытался ухватить меня за объёмную куртку. Наивно с его стороны было думать, что я послушаюсь. Я никого не слушался. Мне все одинаково были не указ.

— Я пас, — в два глотка допив лимонад, я швырнул жестянку в мусорку. Та, брякнув, грохнулась на пустое дно. — Мне пора.

— Стоять! — опять рявкнул дядя Боря, но я не обратил внимания и еле удержался от того, чтобы не показать средний палец. Валюху, правда, было жалко, но я надеялся, что папашка не заставит его таскать коробки в одиночестве. Всё-таки зачинщиком действительно был я.

Валька вместе с папашей остались вдалеке, а я бежал, пока в очередной раз не захотелось выплюнуть лёгкие. Чертаново на каждом углу встречало угрюмыми, серыми домами, и все они были безликими, похожими друг на друга. Повернув за угол очередного огромного строения, я оказался на набережной Чертановки. Вокруг почти никого не было: совсем стемнело, в такое время все уже готовились к зав­трашнему непосильно трудовому дню.

От Чертановки несло паршивым холодом, и под старую куртку тут же забрался ветер, пересчитывая мне рёбра. Я подошёл к чёрным металлическим перилам и опёрся на них, глядя на плещущуюся перед глазами реку.

В кармане пиликал телефон. Старенький, с ним ещё отец ходил. Единственное, на что его хватало, — вый