Оглавление

Пролог

На чердаке было сумрачно, пыльно и тихо. Сквозь щели в старой крыше пробивались тоненькие лучи солнца, в которых причудливо танцевали пылинки. С улицы доносились звонкие детские голоса. Кажется, меня потеряли. «Казаки-разбойники» — это не просто какие-то вам догонялки-пряталки, которые только для малышни. В двенадцать лет ты сам себе уже кажешься невозможно взрослым и дерзким. И игры уже «взрослые», как например «казаки-разбойники», где «казаки» ищут тебя, а если найдут, то начнут «пытать», чтобы узнать, где ваша «разбойничья» база, в которой спрятаны награбленные «сокровища».

В этот старый, давно заброшенный особняк никто не совался. Говорили, что здесь водятся привидения, потому что, когда-то, очень давно, может сто, а может двести лет назад, здесь убили молодую и прекрасную (конечно, прекрасную и молодую, а какую же еще!) девушку. Кто-то утверждал, что она сама покончила жизнь самоубийством из-за несчастной любви. Основными носителями этой версии в нашей дружной компании были, конечно же, девчонки во главе с моей подружкой Валькой. Я не поддерживала ее версию, и на этой почве мы с ней иногда ссорились, так, не взаправду, понарошку. Потому что, ссориться из-за подобных глупостей нельзя, если вы настоящие друзья. В общем, слухи ходили разные и всякие. Причем, сложность развития сюжета зависела от возрастной категории. Например, бабка Клава, соседка моего деда страшным свистящим шепотом рассказывала своим соседкам, сидя на скамейке возле своего палисадника, что девица эта была дочкой барина, который жил в этом поместье, и ее насильно хотели выдать замуж за нелюбимого, отчего она и удавилась, грех на душу взяла. Что такое «грех», и как это «удавилась» мы с Валькой не очень хорошо понимали. А спросить у деда я боялась. Тогда пришлось бы сознаться, что мы с подружкой, притаившись в чужом палисаднике под огромным кустом цветущих ярко-лимонных георгин, подслушивали. А за такое дедуня мог и выпороть. Так что, оставалось только гадать и самим фантазировать. В любом случае, дом этот считался местом странным и нехорошим. И все, и взрослые, и дети, старались обходить его стороной, особенно, по ночам. Но сейчас-то был белый день, а как известно, привидения днем не появляются. Именно поэтому, я забралась на чердак, в надежде, что меня тут никто не найдет. И потом, я считала себя уже достаточно взрослой и серьезной, чтобы не бояться и не верить в подобные страшилки. Хотя, какой-то червячок зарождающейся настороженности и копошился у меня в глубине души, но я старалась на него не обращать внимания. Вот еще!! Мне не семь, и даже не девять, а уже целых двенадцать лет. А взрослые в подобную чепуху не верят!

Судя по крикам, раздававшимся с улицы, меня и вправду потеряли. Вот и славно! Я возглавляла «банду разбойников», а всем известно, что именно атаман и хранит тайну спрятанного клада. А пока клад не найден, игра продолжается!

Шли последние дни лета. Стояла жаркая душная погода. Дед говорил, что такая духота обычно бывает перед грозой. На прогретом солнцем чердаке было жарко, но я терпела. Игра есть игра. Если не можешь — не берись, а уж коли взялся — терпи. Так говорил дед Иван. Крики на улице стали отдаляться. И возбуждение, вызванное погоней, несколько улеглось. Я, наконец, стала осматриваться по сторонам. Чего тут только не было! И кипы старых газет, связанных аккуратно бечевкой, и какие-то древние, покрытые толстым слоем пыли сундуки, ящики и коробки. Вот бы заглянуть туда!! Наверняка, там найдется масса интересных вещей! Выбираться отсюда было еще рано. Голоса ребят еще были слышны, и я, усевшись поудобнее в своем убежище, приготовилась ждать.

Наверное, я задремала. Потому что, когда вновь открыла глаза, вокруг царил сумрак и тишина. В чердачное окошко было видно темнеющее вечернее небо, и наползающие фиолетовые тучи, подсвеченные снизу алыми всполохами заходящего солнца. Нужно выбираться отсюда. Меня, наверное, уже все потеряли. Даже сама себе я бы ни за что не призналась, что мне ужасно не хотелось больше оставаться в этом доме в наступающих сумерках. Только я стала выбираться из-за своего укрытия, как из люка, ведущего вниз раздался скрип старой лестницы. Кто-то поднимался наверх. Я, закусила губу, то ли от страха, то ли от досады, что меня все же обнаружили. Неприятный холодок пробежал по спине. Опять забившись в щель между деревянной стойкой, подпирающей крышу и старым, облезлым сундуком, я сжала пальцы в кулаки, борясь с подступающей дрожью. Шаги были тяжелыми, осторожными. И я принялась про себя повторять, что привидения не могут так шагать. Они же должны быть бесплотными! По крайней мере, так утверждала бабка Клава.

Из люка показалась чья-то голова. С некоторым облегчением я выдохнула. Это точно не было привидением. Но радоваться пока не торопилась. Неизвестный человек — тоже не очень хорошо. Света было еще достаточно, чтобы понять, что это был мужчина. Правда, разглядеть его как следует не удавалось, так как он стоял ко мне спиной. Но короткая стрижка и широкие плечи, явно выказывали его принадлежность к сильному полу. На его плече лежал какой-то огромный тюк. Неужели здесь кто-то еще что-то прячет?! Любопытство преодолело страх, который заставлял мое сердце биться, словно у зайчонка, спрятавшегося под кустом от охотящейся за ним лисицы. Он быстро огляделся, а я перестала на мгновение дышать, борясь с собой, чтобы не заорать. Но он меня не заметил. По углам чердака уже собирался ночной мрак. Мужчина наклонился и положил свою ношу на пол. С облегчением выдохнул, и что-то пробурчал себе под нос. Слов разобрать я не могла. Подошел к старому большому, сколоченному из деревянных досок ящику, и стал выкидывать из него какой-то хлам. Я, немного отдышавшись, выглянула прикидывая, как бы мне выскользнуть из своего угла незаметной мышкой, и проскочить в люк, который был за его спиной. От места, где я спряталась, спасительный выход находился всего в каких-нибудь пяти метрах, перебежать незаметно, пока человек так увлечен своим делом ничего не стоило. Но при этом, меня продолжало разбирать любопытство, что же за тюк он приволок на чердак этого старого заброшенного дома. Это был какой-то старый ковер, а может и просто большое одеяло. Я рассматривала его внимательно, пока мой взгляд не остановился на паре ног, торчавших с краю этого невнятного тюка. Одна нога была босая, а на второй я увидела черную туфельку-лодочку с кокетливым белым бантиком в мелкий черный горох. И вот тут мне сделалось совсем нехорошо. Зажимая рот ладошками, я, полусогнувшись мелкими шажками рванула к открытому люку, наплевав на всякую конспирацию. Мужчина резко оглянулся, и я замерла на месте под его взглядом. Мы смотрели друг другу прямо глаза в глаза. И я почувствовала себя кроликом, сидящим перед удавом. Застыла, выпрямившись столбиком, не в силах отвести взгляд от его черных, похожих на провал старого колодца глаз. От них исходил морозящий душу холод, который словно приморозил меня к месту. Я не могла пошевелиться, будто и впрямь, превратившись в кусок льда. Не знаю, сколько длилось это мгновение, но мне показалось, что я уже полжизни стою на этом проклятом чердаке. На его лице появилась ядовитая усмешка, от которой у меня что-то булькнуло в горле, и он сделал один короткий шаг в мою сторону. Это его, почти неуловимое движение, словно невидимая спусковая кнопка, «разморозила» меня. И тут, все долго сдерживаемое мое напряжение, наконец, прорвалось в захлебывающийся дикий вопль. В несколько прыжков я допрыгнула до люка в полу и скатилась по лестнице кубарем, умудрившись при этом не переломать себе кости. Я летела, словно вихрь, не разбирая дороги, и только слышала позади себя хриплое дыхание догоняющего меня человека, да звук тяжелых мужских шагов.

Глава 1

Стол накрыли скромный. Дед Иван не любил пышные пиршества. Пришли соседи. Бабку Клаву, почти ослепшую, опирающуюся на изогнутую деревянную клюку привела ее дочь, тетя Наташа. Пышных речей не говорили. Старики скорбно вздыхали, старушки вытирали уголками платочков выступающие слезы. А я чувствовала себя сиротой, какой, по сути, и стала. Оглядела с тоской старый дом. Ходики на стене, кот Васька, обычной «дворовой» масти, называемой в простонародье «бусенький», испугано поглядывал из-за печки. Домотканые половички, чистенькие шторки на окнах, вышитые еще моей бабулей в молодые годы, старый расписанный розами, облезлыми от возраста, сундук, сверху прикрытый круглым половичком. Все, что мне в детстве казалось таким загадочным, таким таинственным и прекрасным, сейчас словно полиняло, поблекло. Как будто приехавший передвижной цирк свернул свои гирлянды, флажки и шарики, после окончания представления, превратившись в серенький и, полинявший от частых дождей, хлам.

На меня навалилась такая тоска, что хоть волком вой. Валентина, моя давняя подруга, несколько суетливо разлила водку по стопкам, и торопливо провозгласила:

— Ну что, еще раз за помин души… Пусть земля деду Ивану будет пухом… — Шумно выдохнула и опрокинула стопку целиком в рот. Сморщилась, и схватив корочку хлеба, занюхала, не закусывая.

Видимо, своей короткой речью она хотела дать понять собравшимся, что пора, мол, и честь знать. Народ, отследив взглядами весь процесс от наливания, до занюхивания корочкой, потянулся за своими стопками, с невнятными бормотаниями, на тему «земля пухом». Бабка Клава намахнула стопку без слов, затем, сгребла своей куриной, высохшей от старости лапкой очередной блин, макнула его в густую сметану и принялась его шамкать беззубым ртом. Наталья, ее дочь, только неодобрительно головой покачала, но возражать или делать замечания на людях не стала. Прожевав блин, бабка не успокоилась, и потянулась за вторым, при этом с любопытством принялась меня расспрашивать:

— Полинка, а ты, чай, дом-то теперь продашь? Поди, обратно в Рязань умотаешь? — И не дожидаясь от меня ответа, пробурчала недовольно. — Вам теперь все города подавай… А про корни свои-то и не помните вовсе. Оторвались вы от корней своих! Эх… Молодежь, молодежь… — И потом, сразу без перехода, глянув на меня остро так, что я уже сомневаться начала в ее плохом зрении. — А дед-то твой в жизни толк знал. Хоть и суровенек был, а понимал, что к чему… — И она опять повторила манипуляцию с блином, не дожидаясь от меня ответа.

А я сидела за столом, глядя в одну точку перед собой. За всю свою жизнь я не помнила, чтобы дед когда-либо болел или на что-то жаловался. Он всегда был крепок. На замечания соседских старух о «слишком долгом веке» всегда отшучивался, со смешком отвечая, что из вредности переживет их всех. Девяносто два года, это вам не хухры-мухры. Три войны прошел, ранения имел, ордена, как иконостас, а скромен был. О подвигах своих не хвастался. На мои детские недоуменные вопросы всегда отвечал, что выполнял свой долг, как и положено мужчине, и не видит в этом чего-то необычного. Ведь не считает же женщина подвигом стирку, уборку, воспитание детей. Подобный подход меня всегда несколько обескураживал, но в споры с дедом я не вступала, мотая на ус, как и положено, его житейскую простую и безыскусную мудрость. Дрова рубил, раздевшись на морозе до пояса, колодезной водой обливался на рассвете. А тут, он просто вечером уснул, а на утро уже не проснулся. Смерть деда потрясла меня до глубины души. После гибели родителей, он оставался единственным родным мне человеком в этом мире. И, разумеется, я винила себя, за то, что не была с ним рядом в это время. Врачи меня уверяли, что это бы ничего не изменило. У него в один момент просто остановилось сердце. И мое присутствие вряд ли бы что-то изменило.

Когда мне сообщили о его смерти, позвонив на работу, я сгоряча решила, что избавлюсь от этого дома, и уеду из этих краев навсегда, и никогда больше не вернусь в эти места. Работа в Рязанском горзеленстрое меня вполне устраивала, у меня была квартира, мои друзья, и в общем-то, своя привычная жизнь. То приключение, произошедшее со мной много лет назад в старой усадьбе, уже почти забылось. И только еще изредка во снах, топот тяжелых шагов за моей спиной заставлял вскакивать меня с постели в холодном поту.

Помню, тогда, дед сразу кинулся в милицию. Они выслали наряд, но, разумеется, ничего и никого на чердаке не обнаружили. Посоветовали деду рассказывать поменьше всяких страшилок детям и с тем удалились. Но дед был мудр, он знал меня очень хорошо, и видел, в каком состоянии я тогда принеслась домой. Он поверил моему сбивчивому рассказу сразу и безоговорочно. И, от греха подальше, сразу же отправил меня обратно в город. То событие постепенно стерлось у меня из памяти. Детям вообще свойственно очень быстро забывать плохие вещи. Но однажды, когда мы с мамой отправились в обувной магазин, чтобы купить мне к школе новые туфли, я устроила истерику при виде черных «лодочек» с белым бантом в мелкий черный горох.

Прошло много времени с той поры, но изредка я мысленно возвращалась в заброшенный дом, пытаясь понять, что же я тогда увидела на самом деле.

Валентина тронула меня за плечо, и я словно очнулась. Вздрогнув, огляделась вокруг. Все гости уже ушли. И умница-Валька, даже со стола уже успела убрать и вскипятить чайник. Налив себе и мне по большой кружке чая, она уселась напротив меня и, не прибегая ни к какой особой дипломатии спросила:

— Ну…? И что ты собираешься дальше делать? Продашь дом и уедешь обратно в свой город?

Отхлебнув маленький глоток из своей кружки, я непроизвольно сморщилась. Чай был очень горячим и очень крепким. Посмотрела на подругу с усмешкой.

— У тебя есть какие-то другие идеи?

Валька попыталась скорчить равнодушную мину, но у нее это не очень хорошо получилось. Она еще с детства не умела врать. Вообще-то, она была неисправимой оптимисткой, хохотушкой и очень светлым человеком. Из нескладной пухляшки-девчонки она выросла в настоящую красавицу. Темно-русые волосы заплетены в простую косу, зеленые, какие-то даже аквамариновые глаза под черными бровями всегда искрились неудержимой радостью. Хотя, спроси ее, чему она радуется, вряд ли ответит. Довольно стройная, с красивой точеной фигурой. Ох, наверное, при такой-то внешности у нее нет отбоя от парней! Закончив медицинское училище, она, не раздумывая, вернулась обратно в родную деревню, где и работала фельдшером по сей день, нимало не печалясь ни о высшем образовании, ни о карьере. Она сосредоточенно наморщила лоб, словно решая какую-то непосильную задачу. А потом, неохотно призналась:

— Да нет… Особых идей нет… Но… Я тут подумала… А почему бы тебе не остаться тут? — Она заглянула мне в глаза с выражением, с которым наш кот Васька, налопавшись сметаны, смотрит на кусок сырого мяса. А вдруг счастье есть? А подруга продолжила уже более решительно. — Жилье у тебя есть, работу с твоей специальностью ты здесь быстро найдешь. Да чего там! Тебя в заповеднике с руками и ногами… Не говоря уже про голову. Тут вон воздух какой, а? А просторы какие!!! На берег реки выйдешь, там ни конца ни края не видать! — Начала она мне взахлеб расписывать местные красоты, постепенно вдохновлясь все больше и больше.

Я сидела слушала ее с усмешкой. Наконец, она заметила мою улыбку, и, прервав поток своих излияний, сердито заметила:

— Ну и чего ты лыбишься?! Тут сам Паустовский не гнушался жить и творить. А нам это что, не по рангу, да? Ну скажи ты вот мне честно, что там такого в твоем городе, от чего бы душа могла ликовать и петь, а? Ну подумаешь, Рязанский кремль! Так я тебе скажу, что наша церквушка на берегу Пры[1] постарше вашего кремля будет!

Как ни странно, но ее пламенные воззвания произвели на меня впечатление. Безусловно, не то, как она расписывала тут передо мной красоты здешних мест. Я и без нее знала, что край этот неповторим в своем роде, как неповторимым может быть только природа в своем многообразии. Возможно, впервые в жизни, я задумалась над ее вопросом, что такого есть в городе, от чего моя душа могла бы ликовать и петь? Получалось, что ничего такого там нет и в помине. Увидев, как я задумалась, подруга воодушевилась, и продолжила расписывать мне перспективы моей жизни здесь, в дедовском доме. Я слушала ее излияния вполуха, а сама думала, что не смогу я продать этот старый дедовский дом, не смогу, и все тут! У меня рука не поднимется просто! Это было бы равносильно тому, как если бы я захотела выкинуть значительную часть своей жизни из собственной памяти! А еще, этот дом — единственное место, где будет вечно жить дух моего деда. Когда-то он срубил его своими руками, и прожил в нем всю свою жизнь. А значит, здесь я буду всегда чувствовать его заботу и любовь.

Разумеется, делиться своими мыслями с Валюхой я не стала, а то еще чего начнет от радости прыгать. А у нас все же поминки, а не праздник какой. Подруга, заметив мое решительное выражение лица, сразу примолкла, и стала настороженно поглядывать на меня. Не дождавшись никакого намека на мое окончательное решение, она, не выдержав, произнесла:

— Ну…? И чего ты решила? Не томи, подруга. Ведь сил уже никаких нет!

Я ответила весьма уклончиво:

— Не торопи… Поживем- увидим… Утро вечера мудренее… Тебе еще пару-тройку пословиц накидать? Я могу. Не торопи меня. Сама понимаешь, такие вещи с кондачка не решаются. Вот, отведем деду девять дней, а там и увидим.

Валька чуть с досады не плюнула. Покосилась на портрет моего деда, с черным обводом по краю, на стопку водки рядом, прикрытую кусочком черного ржаного хлеба, вздохнула тяжело, и проворчала:

— Ну, давай, что ли, еще за помин души Ивана Евграфовича выпьем. Светлой души был человек. Хоть и доставалось нам от него по голым ляшкам крапивой. Но, — Валька с умным видом подняла вверх указательный палец, — Он думал о нашем благе. Без строгости таких как мы держать было нельзя.

Ночевать Валентина вызвалась у меня, чему я была только рада. Мы просидели с ней за столом, чуть ли не до середины ночи. Вспоминали деда, наше детство, рассказывали друг другу о своей взрослой жизни. И даже тихонечко спели на два голоса любимую дедову песню «По Дону гуляет казак молодой». Песня как-то сама собой родилась. Затянув первые строки, Валька с испугом сначала глянула на фото деда, а потом на меня. Я поспешила ее успокоить:

— Не волнуйся, деду бы понравилось…

И мы продолжили выводить неспеша напев о плачущей деве. Наконец, утомленные переживаниями и эмоциями этого дня, разбрелись по комнатам. Едва моя голова коснулась подушки, как я тут же уснула. Проснулась, когда за окном было еще темно, а рядом с кроватью сидел Васька и орал диким голосом. Не разобравшись спросонья в чем дело, я попробовала швырнуть в него тапком. Кот ловко увернулся, и запрыгнув на стул, стал снова мяукать. Голос у него был какой-то перепуганный. Спустив ноги с кровати, я хмуро буркнула:

— Ты чего, лохматый?! На улицу, что ли хочешь?

Кот замолчал. Сидел на стуле и мерцал на меня своими глазищами, словно пытаясь что-то сказать. Кошачьих мыслей я читать не умела, поэтому, покачав головой, проговорила:

— Ну пойдем что ли, выпущу, раз уж разбудил…

Васька со стула даже не дернулся. Сидел и смотрел на меня, будто пытаясь о чем-то предупредить. Терпение и так никогда не было особо сильной моей стороной, а вот так, посередь ночи, проснувшись под кошачий рев… В общем, не очень ласково я прошипела:

— Ах ты, скотинка вредная! Сам разбудил, а теперь и идти не хочешь? Вот погляди ж у меня!! Выставлю в следующий раз на ночь на улицу — и рука не дрогнет. И не посмотрю, что ты тут местный старожил и всеобщий любимец!

Нашарила ногой второй тапок, обула его, и решила, уж коли я встала, сходить водички хлебнуть. По дороге подцепила другой тапок, и, бурча под нос нелицеприятные для кота выражения, пошлепала в кухню. Васька спрыгнул со стула и забежал впереди меня, словно, не хотел пропускать. При этом, он продолжил истошно орать, словно я ему не только хвост отдавила, но и все четыре лапы в придачу. Я стала его обходить, опасаясь и вправду отдавить кошачьи конечности, и тут увидела… Посреди кухни стояла молодая женщина. Черты лица я ее рассмотреть, как следует не могла, они как-то расплывались, но понятно было, что это очень молодая женщина. Две косы, до половины расплетенные, разметались по ее плечам. Одета она была в простенькое платьице, чуть ниже колена с рукавами-крылышками. Одна нога у нее была босая, а вторая обута в туфельку-лодочку с белым бантом в мелкий черный горох. Вся ее фигура была несколько прозрачной, и мерцала, словно лампочка, которой не хватало энергии. Я замерла в дверях, будто меня приморозило. Мне даже показалось, что у меня изо рта вырывается при дыхании парок. Кот проскочил впереди меня, вздыбил шерсть, выгнул спину дугой и яростно зашипел на ночную «гостью». Не обращая внимания на кота, женщина наклонила немного набок голову, словно рассматривая меня. Внутренности все скрутило в ледяной ком, а горло сдавил спазм. И я не то, чтобы закричать, прошептать ничего не могла. Она постояла так немного, словно оценивая меня, а потом произнесла тихо-тихо, едва слышно, будто и не голос вовсе, а сухие листья прошуршали:

— Ты не видела мою вторую туфельку? Нигде не могу ее найти… — Потом посмотрела на свою босую ногу, и тяжело вздохнула. — Жалко… Туфли-то дареные… — А потом, снова, глядя на меня. — Ты поищи, поищи… Найди мою туфельку…

И тут мой кот кинулся на пришелицу с громким истошным мяуканьем, с вздыбленной шерстью, словно дикий зверь, обороняющий своих детенышей от врагов. Фигура женщины стала таять на глазах, пока от нее не осталось и следа, а в комнате прошуршало, словно ветерок прошелестел:

— Ты поищи, поищи туфельку-то…

Конечно, нужно бы заорать, в такой-то ситуации. Но, во-первых, за меня это сделал кот, а выступать с ним дуэтом было бы глупо, а во-вторых, я помнила наказ деда Ивана. Он говорил, что в любой ситуации нельзя терять самообладания. Не могу сказать, что я его, это самое самообладание потеряла. Для того, чтобы что-то потерять, нужно это сначала найти. А у меня на подобные поиски сейчас сил не было. Я медленно сползла по стеночке и уселась прямо на пол. Ноги не держали меня, все внутри тряслось мелкой трясучкой. А Васька сидел в центре комнаты, и как ни в чем не бывало, намывал свою мордочку.

Его громкие вопли разбудили Вальку. Она выползла заспанная из комнаты с ворчанием:

— Ты, противная скотинка, я из тебя варежки сошью! Чего орешь посреди ночи, словно тебя тут режут…?

Она хотела еще что-то прибавить, но тут увидела меня, сидящей на полу. Сонливость с нее вмиг слетела, и подруга кинулась ко мне испуганно причитая:

— Полинка, что случилось?! Тебе с сердцем плохо? — Она схватила меня за руку, пытаясь нащупать пульс. Медик, он в любой ситуации — медик. Я пыталась вяло от нее отбиваться. Но подруга крепко вцепилась в мою руку. Глаза ее расширились от испуга, и она прошептала свистящим голосом: — Полька, у тебя пульса нет… — И тут же кинулась к ведру с водой, на ходу причитая. — Потерпи, я сейчас… Вот, водички… Таблетки-то какие есть? — И сама тут же ответила на свой вопрос. — Да откуда бы им тут взяться! Дед Иван, Царствие ему небесное, таблеток-то сроду никаких не держал, даже валидола не было… Ох ты, Господи…

Я жадно выпила целую кружку воды, заботливо принесенную мне подругой. И, наконец, обрела голос. Правда, донести внятно свою мысль с первого раза не получилось. Я пробормотала, выдохнув, словно пила не воду, а чистый медицинский спирт:

— Привидение… Туфлю, говорит мою ищи…

Валька смотрела на меня перепуганными глазами, сложив по-детски ладошки у груди и приговаривала:

— Бред начался… да что же это такое?? Ты погоди, я сейчас за сумкой своей сбегаю домой… Погоди…

Она заметалась по дому, будто кошка на пожаре, сама похожая на привидение. Ночная сорочка за ней развевалась пузырем, растрепанные космы ниже плеч полоскались победным знаменем у нее за спиной, и при этом, она без конца повторяла:

— Погоди, миленькая, я сейчас, я быстро…

Я попыталась ее урезонить:

— Валька, да погоди ты!!! Нормально все у меня с сердцем… Слышишь… — Но она не слышала, продолжая бегать по дому, одновременно пытаясь натянуть поверх рубашки платье, и ногой нашарить свои туфли. Рука никак не могла пролезть в рукав, и она принялась нецензурно выражаться. Я кое-как поднялась на ноги и доползла до скамьи возле стола, уселась на нее, и наконец выдохнула с некоторым облегчением. Увидев, что я уже сижу, подруга отбросила в сторону платье, так и не сумев его натянуть, и опять кинулась ко мне.

— Тебе сейчас нельзя двигаться…

И тут я уже рявкнула.

— Да угомонись, ты, неуемная!!! Со мной все хорошо!!!

Мой рык произвел на нее впечатление, и она встала столбом, с недоумением глядя на меня. А я, чтобы закрепить успех, уже спокойнее проговорила:

— Сядь и не мельтеши. Вон, Ваську до смерти напугала…

Кот и вправду, чтобы уберечься от ее метаний, забрался под стол, и оттуда выглядывал с жалобным мяуканьем. Валюха плюхнулась на скамью рядом, и, косясь на меня с подозрением, спросила:

— Ты и вправду в норме?

Я с тяжелым вздохом ответила:

— Вправду, вправду… Не могу сказать, что совсем в норме, но с сердцем все в порядке.

Подруга обескураженно посмотрела на меня, и недоверчиво проговорила:

— Тогда чего на полу сидела?

Я опять вздохнула, пытаясь сообразить, как бы ей подоходчивее рассказать, что случилось, чтобы она опять не начала метаться. Не иначе, как с перепугу, ничего умного в голову не приходило, и, мысленно махнув рукой на все, я выдала:

— Тут сейчас привидение к нам приходило…

Я опасалась, что подруга опять кинется мне лоб щупать или пульс считать, но обошлось. Она вытаращила на меня свои кошачьи глаза и выдохнула:

— Иди ты…! Дед приходил? — И тут же, не ожидая от меня ответа, на поставленный вопрос, скорбно поджав губы, обвиняющим голосом проговорила. — Ну вот! Я же говорила! Ему, наверняка, не понравилось, что мы у него на поминках песни поем…

От такого ее утверждения я слегка опешила. Пару раз хлопнула ресницами, не зная, то ли мне смеяться, то ли плакать. А Валька уже принялась развивать тему, усевшись на своего любимого конька (она, по неведомой причине, сама себя считала знатоком потустороннего мира).

— Нужно сходить в церковь и еще раз заказать отпевание, а потом…

Зная, что если ее не остановить в самом начале, то еще часа полтора этого будет вообще невозможно сделать, я прервала ее «песню» не дожидаясь «припева».

— Да не дед приходил! Чего бы ему приходить? И песню он эту любил!

Мое заявление Вальку озадачило. Она с недоумением вперилась в меня, и, почему-то, таинственным шепотом, спросила:

— А кто?

Я опять вздохнула.

— Помнишь ту, давнюю историю, с нашей игрой в детстве в «казаки-разбойники», ну я тебе тогда рассказывала.

В глубине ее глаз зажегся огонек предвкушения чего-то страшного и таинственного. И она, опять же, шепотом, проговорила несколько возбужденно:

— Конечно, помню!! Разве такое забудешь?! И что…?

Мне вся эта ситуация напоминала разговор двух сумасшедших в скорбном доме. Но так было, и пока я ничего не могла с этим поделать.

— Так вот, кажется, приходила та… ну которая в ковре была замотана, с одной туфлей.

Валентина придвинулась ко мне поближе, схватила меня за руки и опять прошептала, словно опасалась, что нас могут подслушать:

— Чего хотела-то?

Я проворчала:

— Известно, чего… Говорит, вторую туфлю мою найди…

Подруга почесала нос, и с умным видом проговорила:

— Понятно…, — что ей было понятно оставалось загадкой. Потому что мне точно ничего понятно не было. А Валька продолжила тему развивать. — Душа неупокоившаяся, убийца не найден и не наказан. Да и тело ее, сердешной, неизвестно где до сих пор. Менты тогда так ничего ведь и не нашли. — Она махнула рукой. — Да и не искали они ничего тогда! Это ж сколько годков-то прошло?

Чтобы она не перенапрягала свою голову сложными арифметическими подсчетами, я услужливо подсказала:

— Уже четырнадцать…

Валька воздела палец к потолку, и довольно закончила:

— Во! И я о том же! Сколько лет, а все без результата!

Я опять похлопала на нее ресницами.

— Это без какого такого результата?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Как это, без какого результата? Убийца-то так и не найден. — И тут же стала приставать ко мне с вопросами. — А чего она к тебе-то?

Я даже разозлиться на нее не имела сейчас сил.

— А я знаю?! Ты что полегче спроси!

Подруга с пониманием закивала головой.

— Ну да, ну да… Думаю, ты тогда одна его видела, вот она к тебе и пришла… Значит, ты должна убийцу найти! — Я даже икнула от неожиданности такого странного вывода подруги. Видя, как я на нее вытаращилась, она поспешно прибавила. — Ну не одна, конечно! Я тебе помогу!

Я закатила глаза и, обхватив голову двумя руками, только простонала:

— Умом тут с вами тронешься…

 Пра — река, приток Оки

Глава 2

Нечего было и говорить, что остаток этой ночи мы не спали, и даже не пытались. Валюха, добрая душа, принялась гоношиться с завтраком. Хотя, по моему мнению, нам сейчас было не до еды. Но она жесткой рукой медицинского работника, усадила меня за стол, поставила передо мной сковородку с шипящей на шкварках яичницей, и, всунув мне в руки кусок хлеба, приказным тоном велела:

— Ешь! Нам сейчас силы ох как понадобятся перед таким-то…

Я, покорно взяв вилку, с усмешкой спросила:

— Перед каким «таким-то»?

Подруга с набитым ртом проговорила не очень внятно:

— Ну… как перед каким? Перед тем, как к поискам убийцы приступить…

Я только головой покачала. Но возражать сейчас не стала, а то, не ровен час, подавится еще. Вяло ковыряла вилкой в сковородке, а сама размышляла. Может и вправду, продать дедов дом, да и уехать обратно? И забыть, как страшный сон, всю эту историю. Видимо, мои сомнения отразились на моем лице, потому что, Валюха перестала жевать и настороженно уставившись на меня, вдруг заявила:

— Даже и не думай!!!

Я хмыкнула.

— Кассандра ты моя…

Валька надулась и сурово проговорила:

— Будешь обзываться, я тебе по носу заеду. А уезжать тебе сейчас отсюда ну никак уже нельзя. — И слегка прищурившись, ехидно добавила. — Она тебя и в Рязани найдет. У привидений границ нет, и транспортные проблемы их тоже не особо волнуют.

Я в долгу не осталась.

— А чего же она тогда ко мне в Рязани не являлась, а только тут, в дедовом доме пристала?

Мой вопрос подругу несколько озадачил. Она сморщила нос, что свидетельствовало о ее непомерно трудной работе мыслей. Наконец, посветлев лицом, она выдала:

— Так это же понятно!! Пока жив был дед Иван, он тут сдерживал границу между мирами. А сейчас, когда он умер, границу охранять стало некому…

Я ей не дала закончить.

— Ты это вон бабке Клаве поведай, и то вряд ли поверит. — Валька набрала в грудь воздуха, собираясь дать мне достойный отпор, но я такой возможности ей не дала. Махнула рукой. — Ладно, угомонись, подруга. Я пока еще ничего не решила. Да и чтобы дом деда продать тоже время нужно. Так что, пока у меня отпуск, поживу, подумаю, осмотрюсь. А там жизнь сама подскажет правильное решение.

Валька обрадованно закивала головой, забыв, что совсем недавно собиралась мне дать по носу:

— Вот это верно… Все надо решать не торопясь, основательно. Ты бы еще сходила к нашим, в контору заповедника. Узнала бы насчет вакансий. Ну так… на всякий случай.

Так, за разговорами мы и встретили с ней рассвет. Я засобиралась сходить на кладбище, а подруга вызвалась составить мне компанию. На мой вопрос, не нужно ли ей на работу, она беспечно махнула рукой.

— Если кому надо, меня найдут. А так, у нас здесь больных не очень много, так что ничего страшного не произойдет, если я этот день проведу с любимой подругой, чтобы поддержать ее в скорбный час. Народ у нас понятливый, так что, за такой прогул меня не осудят, не переживай. — Заявила она с серьезной миной.

Честно говоря, я даже почувствовала некоторое облегчение. Оставаться сейчас одной не очень-то и хотелось. Наскоро собрав немного блинов, пару вчерашних котлет, несколько ломтей хлеба, я завернула все это в большой лист промасленной бумаги из-под сала. На вопросительный взгляд подруги, пожала плечами.

— Помянуть на могилке-то надо. А может, кого знакомого встретим. Пускай деда помянут тоже. — На что подруга одобрительно кивнула и покосилась на недопитую бутылку с водкой. Проследив ее взгляд, я сурово проговорила: — Пьянству — бой! — И решительно направилась к двери.

Кладбище нас встретило щебетом птиц, жужжанием пчел и каким-то невероятным покоем. Наверное, так и должно быть в таком месте. И у меня на душе, не смотря на всю трагическую ситуацию, тоже воцарился какой-то покой, если не сказать, умиротворение. Поправив на свежем холмике дедовой могилы венки из аляповатых искусственных цветов, и поставив в трехлитровую банку с водой свой скромный букет ромашек, которые нарвали по дороге, я заметила:

— Деду бы понравилось место. Березки кругом шумят, тишина… — Слезы навернулись у меня на глаза, и я стала шмыгать носом.

Валька, сурово сдвинув брови, чтобы не разреветься вслед за мной, проговорила:

— Надо бы вазочку какую принести. А то в банке как-то… некрасиво, в банке. Дед Иван во всем порядок любил и красоту ценил. Надо поговорить с нашим кузнецом, пускай что-нибудь эдакое сварганит. Ну, чтобы от ветра не разбилось. Да еще к тете Наташе сходить, какой-никакой рассады выпросить цветочной. У нее их много, цветов-то. Сейчас ведь еще не поздно, только июнь месяц. Так что, приживется…

Я кивнула согласно головой, и благодарно сжала ей руку. Постояв еще немного у могилки, мы побрели прочь. Выждав еще несколько минут в молчании, Валька предложила:

— А давай сходим к старой усадьбе. Там сейчас стройка идет. Говорят, какой-то высокий чиновник из Рязани ту усадьбу купил.

Я удивленно вскинула брови.

— Целую усадьбу? И кто ж ему ее продал?

Подруга махнула рукой.

— Тут у нас такое было с этой усадьбой… Когда народ-то о продаже узнал, так возмущаться начал. А этот самый чиновник, не сам, конечно, какой-то его управляющий, нам в нос бумагу стал тыкать, что, мол, никакой особой исторической ценности та усадьба не представляет. Да и сама знаешь, дом-то не особенно большой. Скорее всего, это даже и не усадьба была, а так, скорее охотничий домик какого-нибудь обедневшего барчука из местных. Ну, в общем, наши поволновались, побузили немного, да и успокоились на том. А этот управляющий соловьем тут разливался, рассказывая, что нашей деревне от этого только одни плюсы. Мол, говорит, тут и дорогу сразу в порядок приведут. Чиновник-то чай, не на конях приезжать будет, на машине, значит и дорога до поселка нужна будет хорошая. — И она, как-то безнадежно махнув рукой, принялась разглагольствовать о «чертовых казнокрадах» и о том, что «на них Сталина не хватает».

Но долго печалиться Валька не умела. И тут же без особого перехода заявила:

— А там, у них, сторожем мой сосед, дядя Слава подвизался. Помнишь, он нам в детстве всякие интересные истории рассказывал? Так он про эти дела много чего знает. Глядишь, может и про твое босоногое привидение чего расскажет… Пойдем… Интересно ведь…

Никаких особых дел у меня не было, и я согласилась. Хотя, по моим представлениям, дядя Слава про эту «мою босоногую» знать ничего не мог. Хотя… Чем черт не шутит, когда Бог спит.

В общем, мы отправились к усадьбе. Меня, почему-то, охватило некоторое волнение, сердце учащенно запрыгало в груди, словно я готовилась к встрече… С кем или, с чем? Со своим детством, с той прежней беззаботной и какой-то радостной жизнью, которая ушла безвозвратно? А моет быть, я предчувствовала встречу со своей судьбой, которую, как известно, и на кривой кобыле не объедешь?

Усадьба нас встретила новым высоким тесовым забором, выкрашенным зеленой краской, и запертыми воротами. Отсюда, из-за забора, была видна только крыша старого дома. Я хмыкнула, глядя на это новшество, и, не скрывая иронии спросила:

— А с той стороны собаки бегают, а на ночь включают электрический ток по периметру?

Валька с недоумением глянула на меня, восприняв мои слова вполне серьезно.

— Насчет тока, ничего не знаю. А собака, конечно, есть. Дяди Славина Жучка. Да ты не бойся, она ласковая…

Я только вздохнула. Объяснять подруге, что собак я никаких не боюсь, ни ласковых, ни не ласковых, не стала. Только ввергну Валюху в новые философские рассуждения. А мне сейчас не хотелось вступать ни в какие диспуты на дурацкие темы.

К моему удивлению, Валька прошла мимо ворот, из чего я заключила, что где-то есть потайной лаз «для своих». Вскоре, так оно и оказалось. Зайдя за угол, Валька воровато огляделась, отодвинула широкую доску забора, висевшую на одном гвозде, в сторону, и, шепнув мне «давай за мной», исчезла в образовавшейся дыре. Я, тоже оглядевшись (не иначе как заразилась конспирацией от подруги), шмыгнула вслед за ней, и оказалась на территории усадьбы, будто в другом мире. Огляделась с любопытством, пытаясь ощутить то прежнее, таинственное и загадочное чувство, которое охватывало меня каждый раз, когда девчонкой забиралась сюда с друзьями. Несколько десятков старых лип, окружающих дом, стояли на прежнем месте. И я почувствовала даже некоторую благодарность к новым владельцам, за то, что не срубили вековые деревья. Весь дом был опутан, словно паутиной, строительными лесами. Рядом лежала большая куча старого битого кирпича. Видимо, выносили перегородки. Новый кирпич, струганый пиломатериал, какие-то ящики и инструменты, стояли отдельно, сложенные аккуратными стопками и штабелями.

Валентина не дала мне как следует оглядеться, а сразу, схватив за руку, поволокла в сторону черного входа. Из-за угла дома выскочила небольшая собачонка палевой масти с одним белым ухом, и, соблюдая собачий канон, несколько раз как-то нерешительно тявкнула. А потом, видимо, узнав Валентину, радостно замотала хвостом и кинулась к нам на встречу. Тут же скрипнула дверь черного входа и оттуда показался дядя Слава. Честно говоря, я с трудом узнала в этом дедке того разудалого, вечно улыбающегося мужичка, вокруг которого зачастую собиралась вся окружная детвора, чтобы послушать его рассказы. Ну, с дедком-то я, конечно, погорячилась. Но время его точно не пощадило. Невысокого роста, с кривыми, как у кавалериста ногами, смеющимися карими глазами и морщинистым личиком, больше похожим на печеную тыкву, он напоминал мне теперь знаменитого Ойле Лукойе из сказок Андерсена, только, вместо остроконечной шляпы на нем была полинявшая кепчонка. Вид имел суровый, а в руках, наперевес держал старую берданку, что выглядело уж и вовсе уморительно. Представляете себе Ойле Лукойе со старой берданкой в руках и хмурым видом? Вот и я не представляю.

Увидев Валентину, он перестал хмуриться и протянул:

— А… Это ты… А кто это с тобой?

Я вышла из-за спины подруги, и поздоровавшись, проговорила:

— Дядь Слава, неужто не признал? Полина я, деда Ивана внучка…

Мужичок распрямился, сдвинул кепчонку на затылок и протянул с некоторым удивлением, оглядывая меня с ног до головы:

— Эвона… Какая красавица-то выросла! Тебя и не признать сразу-то… Совсем городская стала. — И тут же, будто спохватившись, виновато проговорил: — Ты уж извини, Поленька, что на поминки к деду не явился. Я сейчас при месте, а служба такая, сама понимаешь, не на кого оставить объект.

Он с какой-то гордостью произнес последнее слово «объект», что наводило на мысль, что работой своей он доволен, и даже горд. Я, пряча усмешку, ответила:

— Ничего страшного, дядя Слава. Мы вот тут тебе принесли кое-чего, так помяни деда. — И я протянула ему небольшой сверток, который так кстати захватила с собой, идя на кладбище.

Дядя Слава, приняв сверток, потянул носом и проговорил:

— Спасибо, уважили… — Но вид имел при этом какой-то не очень радостный.

Тут встряла Валька:

— Дядь Слав, прости, водки не принесли. Как-то не подумали… — Голос почти виноватый.

Мужичок замахал на нас руками.

— Какая водка!! Девки, вы чего… Я ж на службе…

Но в его словах я не услышала искренности, хотя, он очень старался. Вообще-то, я не помнила, чтобы хоть раз видела его пьяненьким. Но, кто его знает теперь? Время идет, все меняется.

Дядя Слава несколько суетливо стал убирать свою берданку за плечо, а сверток под мышку, приговаривая:

— Чего это мы тут стоим? Айда за мной… Я сейчас чай вскипячу. Поговорим, покалякаем. А то одному тут совсем тоска. Я было газеты приноровился здесь читать, да только в тех газетах одно сплошное расстройство. И, опять же, служба… Обхожу каждый час территорию, за порядком гляжу. Все, как полагается…

Мы направились за ним, а мне почему-то сделалось тоскливо. Разбираться в смене своего настроения было некогда, но я уже начинала жалеть, что мы сюда пришли, и стала поглядывать на Вальку со значением. Подруга делала вид, что моих взглядов не замечает. И я смирилась. Пускай все идет, так, как идет.

Дядя Слава завел нас в свою коморку, которая, судя по всему, раньше служила дворницкой, и была расположена в полуподвальном помещении. Потолки здесь были высокими, сводчатыми, стены широкими, никак не меньше полутора метров, и сложены из больших камней белого цементного известняка, издревле добываемого в этом районе. Такое помещение, пожалуй, и бомбовый удар выдержит. Небольшое окошечко под самым потолком, старенький топчанчик, застеленный аккуратно чистеньким одеялом, деревянный добротный стол, с краю старенький электрический чайник, две чашки, накрытые чистой салфеткой, две табуретки, в углу печка-буржуйка. Три довольно крутые ступеньки вели вниз, и рядом стояла старая, слегка погнутая эмалированная темно-коричневая миска, надо полагать, для Жучки и расстелена какая-то дерюжка, заменяющая для собачонки подстилку.

Насколько я помнила, дядя Слава жил бобылем. Жена его когда-то очень давно умерла при родах вместе с ребенком, и он с той поры так и не женился. Но в его доме всегда царил образцовый порядок. Обихаживал он себя всегда сам, чему завидовали многие местные бабы, не раз подбивавшие к нему клинья. Но дядя Слава был как утес на морском берегу, тверд и непреступен. Помню, та же бабка Клава, провожая взглядом проезжающего мимо нее на неизменном стареньком велосипеде дядю Славу, поджав губы, неодобрительно бросала ему вслед: «Ишь ты, какой однолюб выискался…»

Дядя Слава принялся суетиться, включать чайник и накрывать на стол нехитрую снедь, состоящую из баночки малинового варенья и сушек, лежащих в старой консервной банке из-под томатного соуса. Заваривая чай, он приговаривал:

— Это тебе не какой-нибудь магазинный мусор, это наш, Рязанский, собранный листочек к листочку, цветочек к цветочку. Скоро вон липа зацветет, ох и духмяно будет тут, пчелки жужжат… Красота. А мед с липового цвета ох и душистый, сладкий. Ты там в своем городе поди, уже и забыла какой он бывает на вкус, настоящий-то…

Мы с Валькой дружно кивали головами, в нужных местах делали изумленные глаза. В общем, вели себя сообразно обстановке. Наконец, он разлил ароматный напиток, от которого дух, и вправду, стоял по всей комнатушке. Нам в кружки, себе, как хозяину, в старую консервную