18+

Ruth Reichl

THE PARIS NOVEL

 

© 2024 by Ruth Reichl

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc.

International Rights Management: Susanna Lea Associates

 

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

 

Перевод с английского Елены Мигуновой

 

Райшл, Р.

Парижский роман / Рут Райшл; пер. с англ. Е. Мигуновой. — М.: Синдбад, 2026. 

ISBN 978-5-00131-728-9

Жизнь Стеллы резко меняется, когда после смерти матери она получает необычное наследство — записку, состоящую из слов «Поезжай в Париж», и авиабилет в одну сторону.

Стелла не любит менять привычный уклад жизни, но все же решает и­сполнить последнюю волю матери. В Париже она редко выходит из г­остиницы и избегает новых знакомств, но однажды, заглянув в магазин винтажной одежды, совершает невероятный поступок — впервые в жизни поддавшись голосу чувства, а не разума, покупает понравившееся ей платье, отдав за него все деньги, которые у нее есть. Не подозревая, что отныне ее жизнь уже никогда не будет прежней.

 

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

 

 

 

Посвящается Сьюзен Кэмил, моему любимому редактору, которая предложила написать эту книгу. Мне так жаль, что она никогда ее не прочитает...

 

 

Она никогда не звала ее мамочкой, мамулей и даже мамой. Даже когда она была совсем маленькой, мать настаивала, чтобы она называла ее только Селией. «Я не создана быть чьей-то матерью», — объясняла она.

И этим было сказано очень много.

Поэтому теперь, слыша, как адвокат читает слова «моей дочери», Стелла чувствует себя очень странно, как будто их написал чужой, незнакомый человек.

СЕВЕРИНА

глава 1

Париж, 1983

Сирень, дождь, нотки горького шоколада. В­ойдя в небольшой магазинчик, Стелла ноздрями втянула воздух, наслаждаясь ароматом и окутавшим ее мягким золотистым светом. Звякнул колокольчик, и этот старомодный звук вызвал у нее странное ощущение, как будто прямо с парижского тротуара она шагнула в какое-то вневременье.

За маленьким дубовым столиком сидела прелюбопытная женщина — старая, но с прекрасно ухоженными руками, которые контрастировали с простенькой стрижкой и унылым платьем. Улыбка на ее лице казалась одновременно неохотной и торжествующей. «Кошка, — подумала Стелла. — Канарейка».

При виде Стеллы лицо женщины прояснилось, и она вскочила со своего места.

— Я вас заждалась. — Голос у нее был низкий и скрипучий, он скрежетал так, словно заржавел от редкого использования. — Почему так долго?

Тон был таким укоризненным, как будто Стелла неприлично опоздала на важную встречу.

Стелла была ошеломлена. Очевидно, старушка ее с кем-то спутала. А может, она сумасшедшая. Стелла попятилась и потянулась к ручке двери. Но тут женщина воскликнула: «Стойте!» таким властным тоном, что Стелла повиновалась. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга.

Сегодня был первый день Стеллы в Париже. Она бродила по утренним улицам как в тумане, сонная от смены часовых поясов, и жалела, что приехала. Предстоящие дни отпуска раскинулись перед ней пустынным неизведанным ландшафтом. Что ей делать тут одной, чем занять себя в незнакомом городе? Дома в Нью-Йорке она готовилась к путешествию, водя пальцем по карте Парижа, стараясь изучить его получше. Но теперь, на настоящих парижских улицах, ей делалось не по себе. Выйдя из колоритной гостиницы в Латинском квартале, она попыталась стряхнуть с себя беспокойство и влиться в поток туристов, пересекавших Сену.

Стелла миновала Нотр-Дам (непременно нужно как-нибудь в него зайти) и, проходя по мостам, проговаривала вслух название каждого. Но, несмотря на домашнюю подготовку, она чувствовала себя здесь существом с другой планеты. Языка не понимала. Никого не знала. И что она здесь делает?

Направляясь к площади Вогезов, Стелла гадала, действительно ли это место окажется таким красивым, как сулили путеводители. «Вот и Павильон королевы», — шепнула она себе, начиная обходить старинную площадь. «Кажется, камни здесь дышат древностью», — думала она, любуясь небольшим ухоженным парком и аккуратным фонтаном. Нырнув в аркады, она заметила лавочку с надписью «Robes des Rêves»¹, выписанной золотой вязью на стекле старинной витрины, и остановилась полюбоваться витиеватыми буквами. В витрине было выставлено единственное платье — ткань поразительно красивого оттенка фиолетового лежала мягкими волнами. Бархат? Ткань казалась такой мягкой, что Стеллу потянуло к ней прикоснуться. Она открыла дверь.

И вот теперь хозяйка взирала на нее со свойственным парижанам высокомерием. От ее резкости Стелла почувствовала себя так неловко, что отвернулась и стала осматриваться. Полки и вешалки вдоль стен были заняты винтажной одеждой, превращавшей тесную лавку в настоящую машину времени. Вся история города была словно записана здесь в шифоне, льне, шелке и кружевах. Взгляд девушки упал на строгую военную форму, стоявшую по стойке смирно, потом перескочил на брючный костюм от Pucci таких ярких цветов, что легко было представить, как костюмчик спрыгивает с вешалки и вылетает за дверь. Старушка наблюдала за ней, не говоря ни слова. Маленькая белая собачка рядом с ней тоже была настороже. Молчание затягивалось, от этого становилось неуютно.

«Я что-то натворила?» — подумала Стелла, как всегда убежденная, что сделала что-то не так. Поколебавшись несколько мгновений, она все же направилась к фиолетовому платью в витрине, миновав пеньюар с кружевной отделкой в эдвардианском стиле, расшитое стеклярусом платье и шелковую шаль теплого розового цвета. Она потянулась, чтобы коснуться платья.

— Стойте! — снова закричала женщина.

Стелла отпрянула и заложила руки за спину.

— Простите! — извинилась она.

С такого близкого расстояния она рассмотрела, что старинное платье было совсем ветхим.

— Мы ждали. — Эти слова прозвучали еще более укоризненно, почти зло.

— Простите? — На сей раз это был вопрос.

— Мы вас ждали, — повторила женщина громче и медленнее, как будто громкость могла компенсировать скудность словарного запаса.

Потом, смерив Стеллу презрительным взглядом — как будто считала ее непроходимой тупицей, — она нетерпеливо махнула рукой и скрылась в задней комнате. Собачонка осталась сидеть, дрожа всем телом, навострив уши. Она не сводила со Стеллы глаз, и под ее пристальным взглядом та стояла, боясь пошевелиться. Спустя целую вечность женщина вернулась, держа на вытянутых руках длинную плоскую коробку.

— Идем же! — Француженка властно взмахнула рукой.

Видя, что Стелла не двигается, она положила коробку на пол, схватила девушку за руку и потащила в отгороженный занавеской угол. Собачонка потрусила следом, носом двигая коробку в их сторону.

Ошеломленная, Стелла не сопротивлялась — что, если у парижских лавочников принято так себя вести?

— Ваше платье, — женщина затащила Стеллу в импровизированную примерочную и довольно грубо развернула к себе лицом, — из пятидесятых.

В помутневшем зеркале Стелла мельком увидела свое отражение. Худая мальчишеская фигура в аккуратно отглаженных джинсах, холодные серые глаза, прямые темно-русые волосы до плеч. Белая рубашка, твидовый пиджак. Старуха стащила со Стеллы джинсы, и девушка поспешно прикрыла руками оголившийся живот. С детства никто не позволял себе так бесцеремонно касаться ее, и она чувствовала, как от смущения вспыхнули щеки. Женщина неодобрительно покачала головой.

— Думаешь, я ни разу не видела голую женщину? Я, которая одевала великих моделей перед выходом на подиум?

Что-то бормоча себе под нос, женщина нагнулась, открыла коробку и принялась разворачивать слои тончайшей мягкой бумаги. Этот звук напоминал о Рождестве. Наконец она извлекла нежное облачко ткани и начала аккуратно, с точностью хирурга расстегивать мелкие пуговки на спинке платья.

— Я как раз работала у Диора в тот год, когда сшили это платье. — Удивленная и заинтригованная, Стелла подалась к ней, чтобы лучше разбирать слова. — Это был первый год, когда к нам пришел месье Сен-Лоран — всего двадцать один год ему был, но мы сразу поняли, что у него талант. Это был его первый фасон для дома Диор, и, когда я помогала великой vedette² Виктуар Дутрело надеть это платье, месье Сен-Лоран бегал вокруг, все поправлял ткань и был очень взволнован.

Женщина замолчала, глядя вдаль. Стелла ждала.

— Но когда Виктуар вышла на подиум, зал ахнул. Мы все это слышали. Месье Сен-Лоран улыбнулся — о, его улыбки, это была большая редкость. И мы сразу поняли, что это платье… — она замолчала, подбирая слово, — волшебное. Так что представьте мою радость, когда, спустя столько лет, именно это платье поступило в мой магазин. Ici, chez moi!³ — Она покачала головой, до сих пор не веря своему счастью, и сухие губы изобразили нечто, явно означавшее улыбку. — Я не видела его почти тридцать лет, но, когда открыла коробку, это было как встреча старых друзей.

Напевая что-то себе под нос, она набросила платье Стелле на голову, перекрыв свет. В темноте Стелла почувствовала аромат абрикосов и ванили, которым пропиталась ткань. У нее слегка закружилась голова, заставив вспомнить о Дороти в поле маков.

А женщина все говорила, говорила:

— Но я понимала, что это платье не для всех. И поэтому я упаковала его. И я ждала... — Посмотрев вниз, она обратилась к собачке: — Я очень терпеливая, правда, Заза? — Собака пожирала ее горящими черными глазками, насторожив уши в молчаливом согласии. — Я знала, что подходящая персона появится. И, когда вошли вы, мадемуазель, мое сердце дало сбой. Я поняла, mais tout de suite⁴, что это платье нашло свою судьбу.

Отличный маркетинговый ход, подумала Стелла. Интересно, она всем такое рассказывает? И кто-то на это клюет? Ей стало интересно, какую удивительную историю выдумает эта женщина в следующий раз.

— Вы же знаете, что и месье Диор, и месье Сен-Лоран иногда давали своим платьям имена. Pas toujours⁵, только любимым, особенным. Среди них были Артемиза, Земира, Лоретта. Но это платье было иным. После того как зал ахнул, в ателье влетел месье Диор, осмотрел платье, пощупал ткань и ходил, ходил вокруг модели. «Имя этого платья — Виктуар», — сказал он наконец, а сама Виктуар торжествующе улыбнулась нам. Это была редчайшая честь.

Мадам продолжала, не сводя со Стеллы глаз:

— Но месье Диор покачал головой и потрепал Виктуар по руке. «Но это только сейчас. Pardon ma chère⁶, но это платье переменчиво, как духи. Хамелеон. Оно будет выглядеть по-разному на каждой женщине. И потому оно всегда будет носить имя той, кто носит его».

— И платье называется Виктуар?

Старушка отрицательно помотала головой.

— Как вас зовут?

— Стелла.

— Как чудесно! Теперь это платье Стелла. — Она оборвала разговор.

Ее хрупкие пальцы легко, как бабочки, запорхали по спине Стеллы, застегивая пуговки. Но стоило Стелле попытаться развернуться к зеркалу, как пальцы изменились и сомкнулись, как железные прутья, удерживая девушку на месте.

— Еще рано!

Стелла была не против. По мере того как крохотные пуговки ныряли в петли, платье обнимало ее; материя мягко касалась кожи, теплая и уютная, как колыбельная. И Стелла целиком отдалась ощущениям.

— Теперь можете смотреть.

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Она не понимала, где оказалась.

Перед ней в зеркале была незнакомка. Куда подевалась щуплая, похожая на мальчишку Стелла? Ее место заняло какое-то неземное создание. Казалось, стоит ей открыть рот, как из него польется дивная ария — например Casta Diva. Преобразив все ее черты, платье превратило Стеллу в чувственную, привлекательную женщину. Ее лицо, всегда бледное и серьезное, сейчас казалось трогательным и зовущим. Она никогда не тратила время на макияж, но сейчас на губы так и просилась алая помада. Заурядные серые глаза стали дымчатыми, глубокими и таинственными, даже волосы мышиного оттенка внезапно обрели блеск. Стелла не могла отвести взгляд от этой женщины, совсем не похожей на нее.

— Et voilà! — торжествующе воскликнула маленькая хозяйка лавки. — Я же говорила, что это платье — ваше! Согласитесь, куда лучше быть такой красавицей, чем обычной серой мышкой, которая вошла в мой магазин?

— Сколько? — только и смогла выговорить Стелла. Всю жизнь она была гусеницей, а сейчас вдруг страстно захотела стать бабочкой.

— Пятьдесят тысяч франков, — резко бросила хозяйка. Она щелкнула пальцами прямо под носом у Стеллы. — В сущности, даром за это произведение искусства, за момент истории. — Она распахнула руки, как бы демонстрируя свое великодушие. — Но я готова на небольшую уступку. Если вы платите в долларах, я посчитаю по хорошему курсу. Банки предлагают семь с половиной франков, а я даю восемь.

Посматривая на женщину в зеркале, Стелла считала в уме. Шесть тысяч долларов? За платье? Деньги у нее были — деньги Селии, всё, что мать оставила ей, до единого пенни, — но истратить их на платье? Это совсем на нее не похоже. Она снова взглянула на красавицу в зеркале, отчаянно желая превратиться в нее. Но это было неправильно. Она, Стелла, не легкомысленная вертихвостка из тех, кто тратит деньги на тряпки. В последний раз бросив взгляд на свое отражение, она отвернулась от зеркала, стряхнув чары.

— Этому платью место в музее, — с трудом проговорила она.

— Никаким платьям не место в музее! — Старуха протянула руку и погладила ткань платья, как будто утешая обиженное существо. — Платья созданы, чтобы их носили. А это платье создано, чтобы его носили вы. — Отступив на шаг, она осмотрела девушку с головы до ног. — Этому платью суждено быть Стеллой.

И тогда Стелла услышала другой голос. Страстный, настойчивый. Даже неистовый. «Хоть раз в жизни, — шептала ей прямо в ухо мать, — сделай так, чтобы я тобой гордилась». Стелла стянула платье, желая, чтобы голос смолк. «Оправдай свое имя. Будь Стеллой». Призрак Селии продолжал бормотать, пока Стелла наблюдала, как платье, струясь, оседает на пол.

глава 2

Нью-Йорк, 1957

В год, когда Стелле исполнилось семь, ее матери повезло в любви, она сорвала джекпот. Селия была в расцвете — высокая, с великолепной фигурой, царственной осанкой и глубоким взглядом черных миндалевидных глаз. Властное лицо смягчали неожиданно пухлые губы с непременной ярко-красной помадой. Мужчины находили ее неотразимой, и она частенько приводила домой очередного «друга».

Но этот был не таким, как все. Каждый раз, появляясь у них в квартире, Мортимер приносил подарок для Стеллы, как будто приударял и за ней, а не только за ее мамой. По причине ей самой непонятной это страшно смущало девочку.

— Он очень богат, — хвасталась Селия друзьям, — но Мортимер не просто богатый бизнесмен… — Здесь она делала театральную паузу. — Настоящий Мортимер, тот, кого я полюбила, — он в душе художник.

И она рассказывала о его чудесной коллекции — «У него есть Ренуар!» — и о художественной студии в его пентхаусе, где он писал по выходным.

Сказочно богатый и безукоризненно элегантный, Мортимер Моррис был членом правления крупнейших культурных учреждений в городе, он водил Селию на премьеры опер и балетов, на гала-концерты в музеях. Он покупал ей украшения, возил в Гштаад⁷ кататься на лыжах и на Сен-Барт⁸ плавать на яхте.

— А еще он хочет учить тебя рисовать, — сказала мать Стелле в самом начале их романа. — Повезло же тебе, малышка, ты будешь проводить воскресенья в его студии.

Стелла насторожилась, но не сумела придумать веской причины, чтобы отказаться. В то первое воскресенье, когда Селия высадила ее у дома 930 по Пятой авеню, она заметила, что лифтер смотрит на нее как-то необычно. Очень странно, но у нее даже появилось чувство, что ему жалко ее. Когда они поднялись на восемнадцатый этаж, ей показалось, что лифтер медлит, не желая открывать дверь лифта, и она вышла робея, боясь того, что сейчас увидит.

Но там оказалось красиво! Ослепительно светило солнце, и Стелла подбежала к окну, любуясь видом на Центральный парк. Она рассмотрела Консерваторский пруд, лодочную станцию и памятник Гансу Христиану Андерсену, свой самый любимый. Мортимер подвел ее к длинному столу, на котором чего только не было — и печенье, и пирожные, и лимонад.

— Если ты еще чего-то хочешь, малышка, — он небрежно потрепал ее по щеке, — только скажи.

Взяв ее за руку, он подвел девочку к большому шкафу.

— Это для тебя. — Он указал на разные кисти. Стелла заколебалась, уж очень красивыми они были, страшно тронуть. — Ну же, смелее, — подбодрил Мортимер, вкладывая одну кисть ей в руку, — они твои.

Стела погладила пальцем светлое дерево и потрогала острый кончик кисти, который оказался таким мягким, что она, не раздумывая, провела им по щеке.

— Самые лучшие, какие можно купить, — сообщил великодушный хозяин. — Это настоящий колонок из Сибири.

Он показал, как подготовить холст, протянул ей палитру и указал на нетронутые тюбики с красками. Посмотрел с прищуром на вид из окна.

— А теперь просто рисуй то, что видишь.

Там было столько зеленого! Она выдавила на палитру изумрудную зелень и полюбовалась на яркую кляксу. Потом заколебалась, не решаясь окунуть чистую кисть в блестящий комок краски.

— Не стесняйся! — воскликнул Мортимер и, ткнув свою большую кисть в большую кляксу кармина, мазнул по холсту. Стелла подумала о крови. Но он указал на сидящую внизу женщину в красном свитере. — Это она. — Он выдавил на палитру каплю синей краски, провел по ней кистью, а потом шлепнул на холст. — А это вода.

Стелла молча смотрела на него. Ей вовсе не хотелось пачкать краской такой прекрасный чистый холст. То, что делал Мортимер, выглядело грубо, безвкусно. Уродливо. Она поглядела вниз на нянек, катящих перед собой коляски, на маленького мальчика, запускающего воздушного змея, на крошечные лодки на озере… Снова провела пальцами по мягкому меху кистей, не желая пачкать их густой, липкой краской.

Поджав губы, Мортимер повесил свой аристократический нос.

— Не очень-то ты похожа на свою мать, а? — спросил он.

— Нет, — прошептала Стелла. — Я на нее совсем не похожа.

Они были настолько разными, что ни у кого, а особенно у самой Селии, не укладывалось в голове, что они мать и дочь. Общительная Селия обожала знакомиться с новыми людьми — Стелла робела. Селия жаждала приключений — Стелла во всем предпочитала осторожность. И, конечно, Селия была красива; когда она шла по улице, люди оглядывались на нее, часто ее принимали за Марию Каллас. Стеллу никто никогда не замечал.

— Кстати о твоей матери… Что она скажет, если ты придешь домой вся в краске? Я думаю, тебе лучше снять платьице.

Стелла не хотела раздеваться.

— Помочь тебе, малышка?

Уставившись на свои новые лакированные туфельки, Стелла медленно покачала головой.

— Ну же, Стелла, — сказал он, — будь немного смелее.

Он сел, притянул ее к себе и стал расстегивать платье. Она медленно считала про себя, желая, чтобы пуговиц было побольше, но вот платье упало, растек­лось лужицей у ее ног.

— Наверное, остальное тоже лучше снять, как ты думаешь?

Он стянул с нее штанишки, и она осталась только в модных кожаных туфельках и кружевных белых носках. Сердце билось часто-часто.

— Вот теперь ты настоящий художник! — Он протянул ей кисть. — Давай, набросай краски на холст.

Голой Стелле было стыдно и страшно. Ей хотелось домой. И в туалет. Она не осмеливалась поднять глаза на Мортимера, поэтому взяла кисть, неохотно окунула в зеленую краску и вполсилы провела по холсту.

— Не так! Настоящий художник должен быть решительным и показать холсту, кто тут главный. А ну, давай я покажу тебе, как это делается.

Мортимер подошел к ней сзади, от него пахло скипидаром и дорогим одеколоном. Он взял ее руку, ту, что с кисточкой, в свою и провел по холсту, как будто это была рука безвольной куклы. Потом замахнулся ее рукой, так что краска полетела на холст. Она шлепнулась, громко чавкнув. Стелла вздрогнула, и Мортимер стал ее успокаивать. Он погладил ее по спине, потом по животу, везде. Потом он оттолкнул ее и велел идти в ванную, вымыться и одеться. Она послушалась, не проронив ни слова. В ванной с тяжелыми мраморными раковинами и блестящими зеркалами она пустила воду, отвернув краны до упора, и долго терла руки в обжигающе горячей воде. А закончив, наклонилась над унитазом, и ее вырвало. И еще раз вырвало. И еще, до тех пор, пока внутри ничего не осталось, кроме крохотного, но твердого комка отвращения к себе.

— Спасибо, милый, — прильнула Селия к Мортимеру, когда он привез Стеллу домой. Потом она посмотрела вниз, на дочь: — Ну как, тебе понравилось, милая?

Стелла почувствовала запах маминых духов с гарденией, и они напомнили о скипидаре. Она испугалась, что ее опять стошнит.

— Она настоящая маленькая художница, правда, малышка? — обратился к Стелле Мортимер. Его гладкое лицо было ласковым, но глаза потемнели и казались угрожающими.

Стелла сглотнула.

Селия испустила вздох.

— Что нужно сказать? — подтолкнула она девочку.

— Спасибо, Мортимер, — послушно выдавила та.

— Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать. — Он повернул свое большое лицо к Селии. — Приводи ее снова в следующий уик-энд. Сделаем из нее художницу.

— Договорились. — Селия улыбалась, улыбалась. — Няня уже здесь, а мы опаздываем на ужин, у нас же заказан столик. — И она опять повернулась к Стелле. — Завтра утром расскажешь, как прошел урок рисования.

Но следующим утром — и в другие утра — она ни о чем не спрашивала. Стелла была благодарна: если об этом не говорить, то можно притвориться, что ничего не было. К середине каждой недели ей даже удавалось убедить себя, что все это просто ее воображение. Потому что в глубине души она знала: если весь этот ужас по-настоящему, то во всем виновата только она.

Позже, когда все закончилось, но ее попытки заблокировать память ни к чему не привели, Стелла вспоминала одно и то же: волчий взгляд Мортимера, когда он смотрел на нее сверху вниз, неделю за неделей, и его слова: «Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать». И привкус рвоты во рту.

Сколько времени это тянулось? Год? Два? Пока однажды воскресным утром, когда они направлялись на Пятую авеню, 530, Селия небрежно, как бы невзначай, не спросила:

— Мортимер когда-нибудь делал с тобой что-то необычное?

Стелла кивнула.

— Хочешь, чтобы уроки рисования закончились?

Стелла снова кивнула, молясь про себя, чтобы мать ни о чем ее больше не спрашивала.

А она и не стала. Стелла больше никогда не видела Мортимера, хотя подозревала, что Селия продолжала встречаться с ним, потому что иногда чувствовала исходящий от одежды матери тошнотворный запах скипидара и одеколона. Она предполагала, что Селия не сумела устоять перед соблазном денег и престижа Мортимера, но, если Стеллу это и беспокоило, она не позволяла себе задумываться об этом.

Что до Селии, то она не задала ни одного вопроса.

Ни тогда. Ни потом.

глава 3

Нью-Йорк, 1983

В пятнадцать лет Констанца Винсенте внимательно поглядела на себя в зеркало и, рассмотрев длинные ресницы вокруг темных, с искорками глаз, большой подвижный рот и блестящие черные волосы, убедилась, что прекрасна. Взяв сумочку, она вышла из тесной родительской квартиры, оставив позади бруклинский акцент, шумных братьев и сестер и собственное имя. Шел 1930 год, и новоиспеченная Селия Сен-Венсан сумела устроиться продавщицей в отдел косметики элитного универмага «Бергдорф Гудман» на Пятой авеню. Там она скрупулезно изучала богатых покупательниц, с такой точностью копируя то, как они говорили, одевались и причесывались, что ее принимали за девушку из высшего общества, очередную жертву депрессии, пытающуюся свести концы с концами.

Она стала настолько искусным персональным консультантом, что самые богатые клиентки требовали, чтобы именно она уделила им внимание. Никто другой, утверждали они, так с этим не справится. Они входили в примерочную, сбрасывали одежду и открывали сердца. Как-то дождливым вечером супруга мэра, поплакав на плече у Селии, вытерла глаза и сказала: «Наверное, никто в городе не знает больше тебя обо всем, что тут на самом деле происходит».

— Хм-м, — уклончиво промурлыкала Селия. Эти слова навели ее на мысль.

Она взяла себе еще одно имя — Шарлотта Никербокер, — чтобы вести колонку в «Нью-Йорк геральд трибьюн». «Слыхали?» быстро стала предметом пересудов. Хотя в деньгах Селия теперь не нуждалась, она продолжала работать в «Бергдорфе», ведь ее клиентки, не подозревая, что у их обожаемой Селии появился псевдоним, продолжали болтать о своих заботах и горестях. Скажи им кто-нибудь, что именно она автор скандальной колонки, дамы не поверили бы. Селия, настоящий хамелеон, показывала людям именно то, что они хотели увидеть. Даже ее ближайшие подруги не подозревали, что на их восторги она отвечает ироничным презрением. В разговорах со Стеллой она называла их «приспешницами».

Мужчины тоже обожали Селию, но, хотя ее аппетиты были безграничны, Стелле казалось, что никому из любовников не удалось затронуть сердце матери. А в ответ на вопросы дочери об отце Селия всегда отвечала одно и то же: это был красивый мужчина, которого она встретила в баре. «Мы пили пиво “Стелла Артуа”, так что, можно считать, я назвала тебя в честь него. Ну, и еще, конечно, я надеялась, что ты станешь звездой». И она одаривала Стеллу одним из тех пренебрежительных взглядов, которые практически ежедневно напоминали девочке, какое она разочарование для матери.

Селия, разумеется, имела представление о том, как должна вести себя мать, но эта роль ее определенно не привлекала. В конце концов, материнство стало одной из немногих неудач в ее жизни — и уж точно не она была виновата в том, что дочь оказалась такой никудышной. Она дала Стелле дом, кормила ее и одевала. И что получила в награду? Неблагодарную девчонку, не приложившую ни малейших усилий, чтобы соответствовать ее стандартам.

Предоставленная в основном самой себе, Стелла жестко упорядочила свою жизнь. «Такое чувство, что рядом со мной живет монашка! — жаловалась Селия своим приспешницам. — Только колоколов не хватает». Она без устали насмехалась над календарем, который Стелла повесила у себя в комнате. В нем карандашом были тщательно, по часам, записаны дела и занятия на каждый день. Стелла ничего не оставляла на волю случая, так она чувствовала себя в большей безопасности. Если она не была в школе, то либо делала уроки, либо читала или посещала музеи.

Когда утренним встречам с Мортимером пришел конец, Селия предложила ей походить на занятия по искусствоведению в Метрополитен-музее. Стелла пошла без всякой охоты: к искусству она теперь относилась с опаской и понимала, что для Селии это просто способ сбыть дочь с рук на несколько часов по выходным.

Начались занятия скверно. В первое воскресенье она присоединилась к группе детей, которые, сжимая в руках красные резиновые коврики, тащились по просторным музейным залам за сотрудником музея — его называли куратором. Как только куратор останавливался, все расстилали крошащиеся коврики на холодном полу и сидели, пока он рассказывал, что именно они должны видеть в этом важном произведении искусства.

Он вел их мимо мраморных статуй, у которых не хватало разных частей тела. По залам, где средневековые латы издали грозили им боевыми топорами. Мимо египетских гробниц и наверх по массивной лестнице, в залы, полные золотых мадонн и бесконечных распятий. Наконец, он резко остановился перед портретом мальчика в ярко-красном костюмчике, с птицей на веревочке.

— Это, — объявил куратор, — очень известная картина Франсиско де Гойи, написанная в 1787 году. Дети, посмотрите внимательно. Что вы видите?

Стелла подняла руку.

— Да?

— Эти кошки хотят съесть птичку, которую он держит, — сказала она. — А мальчик не обращает внимания. Вот-вот беда случится.

— Нет-нет-нет. — Мужчина нахмурился. — Это ты невнимательна. Смотри еще.

Оказалось, что животные были ни при чем, куратор запланировал лекцию о том, что детство в прошлые века было совсем другим. Его раздосадовало, что она не удосужилась отметить роскошный красный костюм мальчика, его кружевной воротник, шелковые туфли и длинные волосы.

Экскурсия продолжалась, но Стелла раз за разом не могла рассмотреть то, что ей полагалось видеть. Она больше не поднимала руку, и в какой-то момент тихо отошла от группы и отправилась ходить по музею сама. Так же она поступила в следующее воскресенье, и в следующее. Селия ничего не знала. «Они там прекрасно знают свое дело, — напевала она приспешницам, — а обходится намного дешевле, чем приходящая няня».

В четвертое воскресенье Стелла уныло бродила по залам с высокими потолками. На картины она почти не смотрела — просто убивала время. А потом увидела девочку, примерно свою ровесницу, державшую за руку отца.

— Самое лучшее я приберег напоследок, — говорил он. Стелла взглянула на картину: мостик над прудом с кувшинками. — Правда, там красиво? Так спокойно.

Когда они отошли, Стелла осталась и всматривалась в картину до тех пор, пока не вообразила, что сама оказалась на холсте. Там правда было спокойно. Она полуприкрыла глаза, ощущая мягкую землю под ногами и легкий ветерок, вызывавший рябь на воде. До этого момента она не представляла, что живопись может вызывать такие чувства, но теперь с жадностью бросилась за новыми ощущениями.

Позже она так же мечтала у десятков разных картин, гуляя по незнакомым ландшафтам и знакомясь с давно умершими людьми, которые начинали казаться ей старыми друзьями. Еще долго — те детские уроки искусствоведения давно закончились — Стелла продолжала регулярно ходить в музей. В ее настенном календаре «Метрополитен-музей» был вписан карандашом чуть ли не ежедневно. Он стал ее убежищем, местом, где она могла быть одна с­реди толпы.

Там было намного лучше, чем сидеть одной в большой квартире на Мэдисон-авеню, где ее единственной компанией был темноволосый красивый человек на висевшем в гостиной портрете. Селия рассказывала, что купила картину в Париже, потому что ее привлек вид этого мужчины. Стелле казалось, что он похож на пирата, идущего по уличному базару с таким видом, будто ему принадлежит весь мир. Погружаясь в мечты у этой картины, Стелла чувствовала, как пахнут лимоны на одном прилавке, пробовала клубнику у другого, а потом подолгу разговаривала с тем человеком — конечно, не тогда, когда рядом была Селия. Но такое случалось нечасто: занятая карьерой, Селия мало времени проводила дома. Оказавшись в квартире, она или зарывалась в бумаги, работая над колонкой, или колдовала на кухне над одним из своих знаменитых небольших приемов. Готовить Селия научилась во Франции, и все рвались получить приглашение на ее шикарные суаре.

Стелла их ненавидела.

Когда она достаточно подросла, чтобы удержать поднос, Селия приставила ее к делу.

— Не забывай грассировать, — поучала она, протягивая дочери очередное блюдо, — обносить начинаешь слева, а забирать пустые — справа.

Гости умилялись, любуясь очаровательной девочкой, но, когда она выросла, ее перестали замечать, а к тому времени, как Стелла стала подростком, ее не отличали от нанятой прислуги.

— Это самый запущенный ребенок, какого я только видела, — прошептала как-то вечером одна из приспешниц подруге.

Стелла, которая чувствовала себя невидимкой, была потрясена и унижена. Она так не хотела, чтобы ее жалели, что на миг даже позволила себе почувствовать вспышку гнева. А потом, как всегда, закопала злость поглубже. Так было проще.

— Мне будет не хватать тебя на суаре, — сказала Селия, когда Стелла уезжала в колледж. И, вспомнив, что нужно проявить больше материнской заботы, поспешно добавила: — И вообще, тут без тебя будет пусто и одиноко.

— Спасибо.

На мгновение Стелла разрешила себе поверить, что Селия и правда станет скучать без нее. Может, думала она, теперь, когда она выросла, у них получится сблизиться.

Но спустя четыре года, когда Стелла, вернувшись из Вассарского колледжа, сообщила, что ее взяли на работу в маленькое издательство, Селия без обиняков спросила: «Где ты собираешься жить?»

Стелла смущенно спросила, нельзя ли занять одну из пустующих гостевых комнат (их в огромной арендованной квартире было несколько) — на время, пока будет искать жилье. Селия согласилась с явной неохотой.

— Ты нашла квартиру? — спрашивала она каждый день.

Когда Стелла наконец ответила утвердительно, Селия предложила помочь с переездом. Подняла один чемодан на пятый этаж, до маленькой студии, провела пальцем по пыльному подоконнику и поспешила уйти. После этого мать и дочь виделись редко. Когда встречаться приходилось — в праздники и дни рождения, — Селия почти не скрывала раздражения. Обе чувствовали облегчение, когда положенные несколько часов истекали и можно было разойтись в разные стороны.

Стелла была довольна, на свой тихий манер. Она любила работу в «Вэнгард Пресс», маленьком издательстве, которое возглавляла миниатюрная женщина по имени Эвелин Шрифт⁹, чуть ли не каждый день повторявшая, что Стелла лучший выпускающий редактор из всех, с кем она работала. Непривычная к похвалам и комплиментам, Стелла отогревалась душой.

Мисс Шрифт («никаких миссис, попрошу запомнить!») была легендой книжного мира. Она прославилась тем, что брала в работу рукописи начинающих авторов после того, как их отклоняли более престижные издательства. Их маленькая компания напечатала первую книгу Доктора Сьюза и первого Маршалла Маклюэна, приобрела ставшую бестселлером рукопись под названием «Тетушка Мейм» после того, как тридцать крупных издательств ответили автору отказом.

— Но, — со вздохом говорила мисс Шрифт Стелле в первый день ее работы, — со временем все они перебегают к крупным издателям, у которых больше авансы и лучше реклама. Не могу их за это осуждать. — И она пальцем погладила обложку «Страны чудес» Джойс Кэрол Оутс. — Вот Джойс поразительно верная. Я всегда знала, что ей придется уйти, но, прежде чем это случилось, мы опубликовали двадцать одну ее книгу.

Стелле хотелось подружиться с мисс Шрифт, но у нее никогда не было друзей и она не знала, как к этому подступиться. Один раз она, смущаясь, предложила вместе пообедать, и мисс Шрифт улыбнулась и ответила, что это было бы чудесно. Но потом это как-то забылось, а Стелла была слишком застенчива, чтобы напомнить.

До и после работы Стелла придерживалась распорядка, привычного с детства. Ставила будильник на шесть утра, готовила кофе, тост и варила яйцо, упаковывала сэндвич, чтобы взять с собой, и шла пешком пятнадцать кварталов до офиса. Ей особенно нравились ранние утренние часы, когда на работе никто не отвлекал и она могла полностью отдаться делу. Как-то раз она неделями напролет сидела над картами и рисунками аббатства Сент-Мари Мадлен в Везле, пока не удостоверилась, что в романе «Убийство в соборе» каждая деталь соответствует действительности.

В шесть часов Стелла надевала пальто и шла домой, где ее ждала простая еда — куриная грудка, рис, салат и иногда порция мороженого. Изысканные блюда Селии так отвратили ее от кулинарии, что ей и в голову не приходило, что еда может быть источником наслаждения. Наслаждения вообще не входили в ее программу. Изредка Стелла ходила в театр или на балет, но чаще оставалась дома и читала.

По выходным она отправлялась туда, где чувствовала себя наиболее комфортно: в Метрополитен-музей. Со временем она полюбила и Музей современного искусства, и другие музеи города. Особенно ее восхищала частная «Коллекция Фрика». Ее жизнь была не слишком яркой, но Стелле было

...