Оглавление

От автора

Это моя третья книга, «Перекрёстки». Но так — как я писал пролог для первой и втрой книги, то пролог для третей книги будет короткий. Я хотел писать свой роман с волнующими меня событиями, а они начинались до революционной России, до той России в которой жили мои родители. И эти события должны были закончиться сегодняшнем днём и, вместиться в три книги. Но я написал три книги и дошёл только до 1917-го года. Я увлёкся. Оно бы и ничего, но мне сейчас без четырёх месяцев 96 лет. Даст ли мне моя жизнь шанс закончит задуманное не знает никто, в том числе и я. Но я после издания третей, этой книги «Перекрёстки», продолжу писать четвёртую, а там как решит Бог и моё здоровье

Приятного прочтения — автор

Глава 1. Две стороны одной медали

Поезд километр за километром подвигался на Запад. Шёл медленно, но уверенно. Кочегар лопатой подсыпал уголь в его горячую топку. Он же на узловых станциях поил ненасытный тягач необходимой водой. Уголь и вода двигали эту махину на Западный фронт. Махина тянула двенадцать товарных вагонов битком набитых человеческими особями мужского пола. Это были, в основном, рекруты — необходимый материал, питающий ненасытного монстра, называемого Войной! Он пожирал всё! И так же как паровоз требующий для своего движения угля и воды, так же и тот монстр для своего существования требовал человеческой крови, человеческих костей и мяса. А иначе никак! Иначе он пропадёт, как говорится, во цвете лет! Только кто ж до этого допустит?! — Никто! Вот и тащит, так называемый поезд, на западный фронт его основную пищу — людей!

— Знаешь, я тебе так скажу — и Васька задумался. Потом как встрепенулся и продолжал. — Для завязки и чтоб… как по маслу шли наши тары-бары начну вот с чего. — Товарняк тянется со скоростью сорок километров в час. Но так как ему не нужна остановка, чтоб поесть овса и немного поспать, то он движется все двадцать четыре часа в сутки…

— Это ты к чему? — Спросил его собеседник.

— Не перебивай!.. А то оборвётся нить рассуждений. Дай построить логическую пирамиду…

— Тогда послушай, что тебе скажет знающий человек про логическую пирамиду. — Слово то какое придумал!

— Это ты что ли… знающий человек? — А слово литературное. Я человек читающий…

— Это я знающий человек, ты угадал. Твоя логическая пирамида летит к чёрту!.. Потому что в среднем товарняки сейчас ходят 16—18 километров в час. Вот и строй свою пирамиду на реальных километрах и фундаментальных основах, а не бреши не зная что, или бреши, но знай кому…

— А ты что замерял? — Нет же не замерял! … А я рассуждаю согласно параграфов технической литературы. Кузнецом работал… лошадей подковывал… и рекрутанули меня ради подковок!.. Лошадиных…

— Ладно гутарь дальше, а то на душе тошно … — Сказал Петро.

— Так вот, если выбросить ненужные для товарняка, но вынужденные остановки, чтоб пропустить более важные составы — получится в среднем километров по… хотя ты уже сказал — восемнадцать ежечасно… умножаем на двадцать четыре часа и вот вам — четыреста пятьдесят километров в сутки. Лошадьми, а тем более пеши такой путь не осилишь. —

Так рассуждал, свесивши ноги через дверь двигающегося товарного вагона, десятник Васька Нечипоренко. С ним сидел рядом и тоже свесил ноги через дверь наружу знакомый нам из двух книг, бывший сотник, а сейчас десятник, разжалованный полковником Дончаком — Петро Войцеховский. Поезд двигался на Запад. Если быть точным — на западный фронт. Шёл 1916-й год. И видимо убиенные там нужны были…

— Ну — четыреста пятьдесят… что дальше — ехидно спросил Петро. Мы помним — его полковник Дончак отправил на западный фронт.

— А дальше выводы будем делать в конце моего рассказа, или точнее — моих рассуждений…

Стояла тёплая донская осень. Медленно проплывали донские пейзажи заметно тронутые уже багрянцем. Петро ничего не ответил, а Васька продолжал рассуждать, или скорее повествовать. — Рассказывал мой дед — говорил Васька — что он прошёл Крымскую Операцию. Так он называл войну в тысяча восемьсот пятидесятых годах. Россия воевала против коалиции с разных стран — Англии, Франции, Турции… ну и другой шантрапы. — Петро молчал, а Васька, с безразличием повествовал. — Общим театром, как говорил дед, командовал Александр Сергеевич Меншиков, а уж защитником Севастополя был адмирал Корнилов … —

Здесь Петро в сердцах швырнул соломинку, что до этого молча жевал и выпалил —

— Ну и для чего ты мне всё это гутаришь?! Вот где мне все твои адмиралы и генералы! — И он торцом ладони провёл по шее. — Надоели!

Поезд шёл с небольшого уклона и набирал скорость явно больше восемнадцати километров в час. Ветер трепал их чубы.

— Да ты не кипятись! Ты же не знаешь, что я хочу рассказать дальше и… к чему я веду, — не угомонился Васька.

— Ну рассказывай … — сказал Петро, махнул безразлично рукой в знак согласия и отвернулся, давая понять, что рассказ Васьки ему до лампочки…

— Так вот слушай. — Запросил, вроде бы уже хворавший Меньшиков, у нашего батюшки Николки…

— У твоего, что ли батюшки… генерал запрашивал?!

— Ну ты даёшь! У Царя-Батюшки нашего — Николки Первого, запросил подмогу, да и деньжат на устройство фортификаций и дорог крымских для армии. А их строил, сказывают инженер-полковник Тотлебен… Фамилия какая то непонятная. Да там всё было непонятно — сказывал дед. Васька откашлялся плюнул и проследил куда ветер отнесёт его плевок. Потом расстегнул ворот гимнастёрки, подставил грудь ветру и продолжал —

— Ну и послал Николашка в Крым армию — Меншикову на подмогу. Говорили тысяч восемьдесят наберётся! Шли ровно год! Пеши! Пришло процентов двадцать без сапог и все ноги в ранах… Кумекаешь? — Куда делись остальные? — Не понятно… Продавали их по дороге… что ли? — Вот как ты думаешь?

— Да не продавали! — Уже заинтересовано вставил Петро. — Баб холостых-то много… вот и оставались примаками — всё лучше, чем гнить заживо в окопах.

— Вот — вот! А как же там полковник или капитан — ну что вёл их?

— Как?! — восемьдесят тысяч по дорогам! — Представляешь?! Все в грязюке, как чурки, да и растянулись наверно вёрст так — на сорок… попробуй уследи! — уже убедительно сказал Петро. Васька продолжал —

— То-то! Год гнали! — Можно и растеряться. А здесь четыреста пятьдесят километров в сутки… Десять — двенадцать дней… и окопы… Он почесал затылок, ещё раз с остервенением сплюнул и продолжал. — А Тотлебену на дороги и на фортификации вместо запрошенных пятидесяти тысяч золотом, Николашка дал двести пятьдесят рублей ассигнациями, и сказал «Всё равно разворуют!» — вот и воюй с такими царями! А как будет с нами — я не знаю… Поезд то привезёт быстро — не отстанем ведь… по дороге… глядишь через неделю — и… вшей кормить за будь здоров будешь, да сухари грызть, сказывают, и то не каждый день.

Петро почувствовал единомышленника, потёр себя по лбу и хотел что-то сказать, но не успел. Разговор перехватил есаул — командующий вагоном. Он всё это время стоял сзади и дал знать доверенным ему подорожным. Четыре человека мигом подскочили, обоих, ещё не сформировавшихся заговорщиков, втащили в вагон и закрыли проём двери металлической решёткой, специально изготовленной для перевозки рекрутов в таком типе вагонов.

Есаул понимал, что казаков, ехавших на войну, и, конечно, не по своей доброй воле, злить не нужно. Можно оказаться выброшенным из вагона и в пути его никто не защитит, поэтому он сделал всё возможное. Закрыл вагон решёткой и всё. На первой узловой станции он вызовет железнодорожный патруль и их высадят из вагона, а дальше, что будет с ними — забота уже не есаула. Поэтому он подошёл и сказал —

— Господа казаки, я лишь позаботился, чтоб предотвратить ваше случайное падение из вагона. Пока я отвечаю головой за ваши жизни. Так что не обижайтесь. Я сейчас как и вы человек подневольный… война… и не хочу быть вздёрнутым на виселице. Так что — вот так — И есаул отошёл в сумерки вагона.

— Подмазывается скотина! — Шёпотом процедил Петро. Его только что испечённый корыш ничего не ответил. Больше того, что он рассказал о Тотлебене уже говорить не хотелось. Пока не поймёшь кто враг, а кто друг. — Всё перемешалось. Может выпытывает, зараза, чтоб сдать за ни понюх табаку Я и так наговорил уже много. И он зевнул, растянулся на соломе, что служила мягкой подстилкой и отвернулся.

— Ну чего морду воротишь?! — Не унимался Петро. — Надо что-то делать, пока мы ещё живы.

— Чего пристал?! Я тебе затравочку дал… как в книжках написано… а там дело твоё… ты сам себе хозяин…

— Так ты что, сука! — Хотел спровоцировать меня, потом сдать куда следует?! — И Петро поднялся, огрел его лежачего сапогом носка в спину и отошёл. Его новоиспечённый попутчик вместо возмущения громко рассмеялся. Петро оглянулся, остановился и подумал: «Сумасшедший, что ли?». Но дальше не стал развивать свою мысль, свалился где стоял и стал безразлично изучать потолок вагона.

Так прошло полчаса. Через мерные отрезки времени колёса вагона проходили стыки рельс и пели свою подорожную песню — тук-тук, тук-тук! Петро задумался. Разве нельзя было придумать, чтобы между каждым концом рельса не было таких промежутков? И он начал в своей голове конструировать стыки… Конструкция как-то не клеилась, тем более подошёл Васька, получившим от него пинка в спину и конструкция совсем развалилась. Васька сел и сказал —

— Ты меня братишка долбанул в спину своим сапожищем, то с одной стороны это как-то не по-товарищески, а с другой стороны оно и ничего — потому, что ответочка за мной… И ты её получишь в нужное для меня время, и, нужной для меня валютой. Я не тороплюсь…

— Поэтому ты ехидно и засмеялся, шельма…

— Может быть и поэтому… Но дело-то в другом… чего я и хочу с тобой обсудить. Только шельмой называют представительниц женского пола… и если ты захочешь следующий раз меня оскорбить — покопайся в мужском словаре. Но опять дело не в этом.

— В чём же? — Буркнул Петро. Васька понизил голос до шёпота.

— Я-то буду подальше от того места, где снаряды рвутся… так примерно километра за три… лошадок подковывать… а ты будешь в самом пекле, где вши и осколки горячие. Поэтому тебе самый раз подумать о том, что я хочу предложить.

— Предлагай… покумекаю… Но учти, что это предложил ты.

— А ты ещё и трус… оказывается… а казак!

— Ладно, проехали… Говори.

— Короче говоря — нужно отсюда рвать когти! Вот о чём нужно кумекать.

Метра за два в тени вагона лежал на соломе деревенский салага. И хотя казаки говорили очень тихо, он их разговор услышал и подполз ближе —

— Господа казаки, возьмите меня собой. Мне страшно… на фронт.

— Куда тебя, сопля, взять? — Едем-то в одном направлении — считай, что тебя взяли — Сказал Петро.

— А вообще-то слушать чужие разговоры, считай что шпионить, не по мужицки. Жаль, что дверь с решёткой, а то я бы тебя так и вышвырнул! — Добавил Васька. — Чувствовалось, что паренёк съёжился…

— Не дрейфь, это он так шутит. — Поспешил успокоить его Петро.

Долго ли, коротко, но дотянулись до Жмеринки. Товарняк с рекрутами загнали в тупик. Мужики обрадовались, потому что знали — в этом случае подъезжает кухня и им выдают полтора килограмма черняжки, котелок варёной картошки пополам с мясом и грамм сто пятьдесят казёнки. В русской армии на тот час солдату полагалось 175 грамм мяса и 80 грамм водки. Но так как ежедневно не было возможности подвезти полевую кухню, то рекруты грызли сухарики. А потом, при возможности мясные продукты и спиртное условно суммировалось, учитывая те обстоятельство, что интендантские службы тоже желают со своими семьями хорошо питаться.

Но главное в том, что это была маленькая дорожная радость. Можно было выйти и походить рядом с вагоном, разминая косточки, да и по надобностям сходить не на дырку в вагоне, а свободно… за вагоном. На перрон, где были общие туалеты — не пускал конвой. Чтоб не заблудились… не дай Бог!

Но, решётчатую дверь нашего вагона почему-то не открывали. Уже слышался приятный запах варева, а решётка на замке. Началось возмущение, но длилось не долго.

Прибыли с воли солдаты в количестве четырёх человек и сержант с красной повязкой на рукаве. К ним вышел вагонный есаул. Он успел сойти раньше.

— Ну где они? — Спросил сержант у есаула.

— Рекруты будут выходить и я их покажу — ответил тот.

Он указал на нашу парочку. Её отсортировали, поставили возле вагона и объяснили им, что они арестованы за подозрение побега. — Поэтому набирайте полные котелки варева. Положенную казёнку выпейте здесь на месте, а пообедаете уже в каталажке.

— За что? — Спросил Петро.

— Не разговаривать! Там разберёмся! — Строго гаркнул сержант. — Против силы не попрёшь!

Когда они под конвоем отошли километра на два от вокзала и оказались на безлюдной дороге, сержант скомандовал: «Привал для отдыха!» И конвоиры и арестанты нашли какие-то кочки, разбрелись по дороге и сели. Сержант подошёл к арестованным и спросил закурить. Арестованные оказались некурящими.

— А ещё и казаки! — Пожурил их сержант. А потом заговорщически сообщил. — Понимаете, братва, время военное, каталажка военной комендатуры забита до отвала, трамбовать вас некуда, Гражданская каталажка вас не примет, да и не положено — рекруты вы всё таки, понимать надо. Поэтому по законам военного времени вам полагается каюк. — По патрону с горячей пулей на каждого! Их нам выдали … — Но!.. Я ж не какой нибудь кровопиец! — Так что выворачиваем ваши карманы, заберём всё лишнее — половину всего, что у вас имеется… а вас, чтоб через пять минут я не видел. Начнём стрелять вам в бег через десять минут! Старайтесь отбежать подальше! Кандалы из рук мы отцепим, вы их выбросите сами подальше. Ферштейн?!.. Ну я так и знал — золотые монеты зашиты в подштанники. Это первейшее, что проверяется. Учтите на будущее.

— А оно у нас будет? — Старался безразлично спросить Васька.

— Будет, будет! В зависимости от того, что я найду в карманах — ответил сержант стаскивая с Петра кальсоны. — Так — восемь золотых я вам оставляю, чтоб сбежали подальше!.. Ха!.. а у тебя, братишка, только ассигнации — сказал он Ваське. — Ну ладно пойдёт! Прицельная стрельба наших стрелков зависела только от содержимого ваших карманов. Так что ноги в руки!..

Когда уже парочка скрылась за поворотом дороги и за группой то ли верб то ли клёнов — (распознавать было некого), послышался один выстрел, но как-то глухо, как будто не родной… Рядовые конвоиры получили по золотому и по три рубля каждый. Сержант был не скупой и рассуждал здраво. — Весь калым забрать сам он не мог — опасно злить рядовых конвоиров. Такие дела…

Казацкий десятник Петро и его случайный подельник сразу получили статус дезертиров — гораздо раньше, чем они планировали. Попытка сдаться властям и рассказать как было на самом деле была зарезана на корню.

Куда податься сейчас — вопрос не стоял. Конечно в свои родные пенаты! — Там любой куст, любой сарай приютит своего земляка, а мирные крестьяне да и рабочие как-то патриотизмом, в те времена, не страдали. Если и страдали, то по-своему — патриотизм ведь понимается по-разному. Земляков властям не сдавать ни под каким соусом — тоже, ведь, патриотизм! Так что здесь была загвоздочка, которую нужно рассматривать в разных ракурсах. Погибнуть за Царя-Батюшку — конечно по царски патриотизм, но что ты сделал кроме того что погиб? — Чуть, чуть пострелял, а может и нет… но погиб! А вот если останешься живой, то сделаешь, может быть, много для семьи, для страны и для того же Царя-Батюшки, который в этот момент будет править балом! Так что здесь — бабка на двое гадала…

Сержант, начальник конвоя, деньги не все забрал, на дорогу им оставил. Он тоже был умный и лицо заинтересованное, чтоб они подальше отошли от места события. — Если их поймают то и вляпаться можно. Тем более, что его интересовали не только деньги, но и, так званое, революционное настроение масс. В эти массы он не вливался, но… присматривался. Гадал — за чью сторону поднимать гвалт…

Можно ли обвинить сержанта в чём-нибудь? В чём-нибудь — можно! А особенно в том, что он хотел жить и сейчас балансировал на перекладине, качающейся в разные стороны! Идейно не был подкован ни одной, ни другой стороной — скажет кто-то!

Таким образом благодаря безыдейности сержанта, и, в то же время, благодаря его не слишком большому стяжательству, казак Петро, и его подельник по побегу — казак Васька перешли из разряда рекрутов в разряд дезертиров. Нужно добираться теперь на родной Дон. А для этого нужно было поменять казацкие гимнастёрки на цивильный лапсердак. Что они и сделали на небольшом рыночке. Просто поменялись с мужиками одежонкой. А так как у казаков одежда была новая, а у торговцев гнилое рваньё, то доплачивать им не пришлось. По железной дороге на перекладных они и добрались до Новочеркасска.

Поэтому мы Петра и встретили в заброшенных винных подвалах полковника Дончака, намеревающегося убить Наташину мать — Ольгу. Слава Богу — не получилось… Не убил, хоть и идейно был настроен…

Глава 2. Спасительная ссылка

От Новочеркасска до Сальска по дороге — 213 километров, а по прямой — 151 километр. Но по прямой только птицы летают. Аглая Петровна не птица, поэтому до Сальска, куда её послали, или отпустили по доброте своей Ольга и полковник Дончак, пока не доехала. Пока она в пути. В пути только один день, но он показался ей вечностью.

Каждый километр удаления от усадьбы полковника Дончака казался дальше чем от Земли до Луны. Казалось — она покидает Землю, и самое родное место, где она прожила почти 30 лет, гоняясь за призрачным счастьем. Она хотела отобрать его у других. Но так и не отобрала! Чего-то не хватило. Самую маленькую частичку — то ли уменья, то ли везения. Так думалось ей.

Больше всего сейчас её душу терзало то, чему, как кажется, она должна была радоваться. Она избежала ареста и справедливого наказания — отправки на каторгу. Благодаря кому? — Благодаря человеку, которого она собственными руками с радостью обрекала на смерть. Благодаря Ольге… её вчерашней жертве и придуманной сопернице. Аглая Петровна толкнула её в подвал на верную погибель… а этот человек, эта самая Ольга, эта зараза спасла буквально через день её от ареста! И Аглая Петровна увидела разницу. Огромную разницу между собой и Ольгой. Такая разница сейчас ей не давала дышать и она схватилась за горло. Аглая Петровна увидела себя в строю человеческой градации — человеческого достоинства и подлости! Свое место она прочувствовала на самом дне! — Жёсткое, зловонное, мерзкое! Сознавать такое невыносимо. Лучше бы она его не видела или не осознала!

Но если это так — то будет так! Никуда не деться! — Тогда и мыслить она должна соответственно своей натуре. Если она является на самом деле тем монстром, которого в себе увидела сейчас, то и её дальнейшие действия должны быть самыми изощрёнными, по демонски передовыми, с соответствующим знаком. Всё должно быть по первому классу. Хватит тянуться в обозе! Она себя ещё покажет! На такой волне Аглая Петровна успокоилась и начала сочинять первый акт своей ещё не написанной, а соответственно и не сыгранной пьесы. Дальше она в полузакрытой карете ехала с закрытыми глазами и в её воображении всплывали картины из собственной жизни, такой однообразной и такой скучной.

«То пусть будет фундамент» — думала она… Однако она ехала в Сальск… мало обжитый до настоящего времени. А тем более не в город, а в Сальские степи и пока не понятно где она будет жить. Может в шалаше каком, или в кошаре для овец, где кроватью является просто охапка соломы… И Аглая Петровна глубоко вздохнула, а планы по новому покорять мир тут же рухнули.

— Останови возле кустов — попросила она рядом сидящего на жёсткой скамейке дорожной кареты будущего сальского старшего конюха, и её жениха.

— Ты что не видиш, что впереди ни кустика. Иди за карету — никто тебя не украдёт. Привыкай.

— Кошмар! — сказала в сердцах Аглая Петровна, сошла и, всё таки, нашла слева от дороги полянку высокой полыни, в ней и спряталась, прежде прогнав две перепёлки. Это её позабавило и в экипаж она уже возвращалась с улыбкой. Иван, так звали будущего старшего конюха, подал ей руку, но она отказалась и очень легко впорхнула в карету.

— Ты меня того… не стыдись… теперь ты моя баба. Если что… то это… Всякий раз… когда… ну сама понимаешь… Ему как-то непривычно было своё и её новое положение. — Оно уравнялось. Аглаю Петровну такое положение злило и ей захотелось кого — то укусить.

— Иван, а чего от тебя кобыльей мочой прёт? Ты что не моешься. Сейчас погода такая, что и в речке можно искупаться. Там куда мы едем есть речка?

— Может и прёт… я ж это… того… не чувствую. Да он и родной-то запах. Лошадиный. А мы же это вот…

— Я понимаю… работаете с лошадьми.

— Да, с родимыми… и он осмелел перед красивой женщиной и выпалил уже не заикаясь. — Ничего, принюхаешься. Буду как одеколоном пахнуть. — А потом к кучеру — вон там как в тумане селение на горизонте. Там и остановишься возле первого куреня.

По нормальному умозаключению Аглая своего попутчика вроде обидела, на счёт мочи. Но для него такая обида как укус комара. Да и не обида она. Он понимал, что каждая профессия имеет свои запахи. Пекарь пахнет только что испечёнными булочками. А косарь только что скошенными травами. Даже полковник Дончак, сойдя с лошади, какое-то время пахнет лошадиным потом. А ему и Бог велел. И он спросил —

— А чем ты пахнешь? — Я принюхивался к тебе еще в поместье полковника. И мне показалось, что ты ничем не пахнешь. Поэтому и не приставал к тебе… как другие… Как то не того было… Но… посмотрим. Хоть ты сейчас и моя баба. Но нужно ж чем-то пахнуть… для приманки.

— Я не приманиваю… пока…

— А когда начнёшь?

Аглая Петровна ничего не ответила, но подумала «А может и правда я ничем не пахну, поэтому и не заманила полковника себе в постель. Дура чертова!»

Изба, возле которой остановилась карета с Иваном и Аглаей, (будем какое-то время её так называть), была приземистая с маленькими окошками, очень обшарпанная, но обширная. Видно она строилась таким образом, чтоб под одной крышей было жилое помещение и сарай одновременно. Однако на просторном дворе, где ходили куры и лежало две овцы, уставившихся крупными глазами на подъехавшую карету, было ещё одно приземистое строение без окон — явно сарай.

Как только карета остановилась — на плетённом заборе повис мужик с двухнедельной щетиной, не определённого возраста. Можно было дать по виду и сорок и шестьдесят — худой и казалось замученный. Он заговорил первый.

— Если лошадей напоить то со своим ведром и по одному ведру на лошадь. — Вода медленно прибывает.

— Лошадей само собой, но нам бы и переночевать — сказал Иван.

— Что так? — Солнце ещё только над тополями. — И он показал на Солнце. Оно на самом деле ещё не задело верхушек, стоявших вдали тополей.

— Подустали мы. Передохнуть хочется.

— Оно то можно, но не в палати. — Баба хворает. А вот на сене под навесом и ночуйте… но на своих харчах… лошадиных тоже. Мало сена в этом году… а переспать — ладно. По двадцать копеек с человека и двадцать пять с лошади — итого один рубчик, десять копеек. Округлённо за рубль.

— Харч у нас свой… да и овёс для лошадей есть. А рублик мы тебе заплатим.

— Но так чтоб баба не видела. — Потом спохватившись спросил — А не из разбойников вы часом? По этому тракту много шляется. Он же столбовой уже. Это раньше вехи ставили, а их метели сдували. Не одна сотня замёрзла здесь. Ещё и косточки кое где валяются.

— Не трусь. Разбойники с бабами не ездят. Вот и жена моя. — В это время Аглая вылезала из кареты. На слове «жена» — её покоробило.

— Пока вы тут тары-бары, я пройду за сарай. — Сказала Аглая и удалилась.

— Осади лошадей я открою ворота — предложил хозяин и стал развязывать и разматывать верёвку — своеобразный скреп для ворот. Потом пояснил — не завяжи — овцы убегают. А баба твоя пусть и в хате заночует, может что моей посоветует.

— То оно ладно… повечеряем — а там будет видно. А что твоей бабе советовать? Сам ты что — не советчик? — Хозяин махнул рукой и ответил —

— Беда с этими бабами… пойди разберись … — и открыл со скрипом и с очертыханием тяжёлые ворота. — Вот если бы ворота на колёсиках были… но где найти такие колёсики?..

— Да сам бы и сделал из любого ствола дерева…

— Думал… но там же и ось нужна и чертовщина, что на ось упрётся… Это сказать легко. — И он вновь махнул рукой.

Из избы выбежали ребятишки. Их было четверо, примерно от десяти, до шести лет. Они вылетели со смехом, но увидев чужих замолчали и прижались к избе. Самый маленький ребёнок — явно была девочкой, потому, что одежонка отдалённо напоминала юбку. Глазёнки их с интересом и с опаской наблюдали за приезжими. В это время молодой возница прилаживал распряжённых коней к бричке и насыпал им овса в хептуг — лошадиную торбу, прикреплённую к морде лошади. Одновременно спросил сотника Ивана. Будущй старший конюх — имел казачье звание — сотника.

— Чем вы предпочитаете повечерять — свиным окороком, или копчёнными колбасами? — Что доставать из ларя? Хозяин двора услышал про окорок и колбасы, сразу поменял своё мнение и сказал —

— Вы можете и в хате повечерять. Баба картошки наварит. — Сотник Иван хотел ответит, но инициативу перехватила Аглая —

— Пусть ваша жена картошку варит, а повечеряем мы вместе с вами и вашими детишками на открытом воздухе. Вынесите только рядно, чтоб простелить под харчами.

Минут через сорок в объемистом чугунке дымилась ароматная картошка. Дети возле огорода нарвали лопухов, ополоснули их в корыте с давно застоявшейся водой, отчего они стали ещё грязней чем были, но… промытые. Хозяйка, очень тучная женщина, тяжело дыша, раскладывала на них как на тарелках картошку. Кучер, молодой казак, вынул копчённый окорок замотанный мешком и огромную макитру с колбасой залитой смальцем. Большим ножом он на разделочной доске, захваченной в поход, расправлялся с окороком и колбасой. Первым долгом положил по большому куску детям и подмигнул им улыбающимся глазом. Они почувствовали контакт и стали жадно уплетать, не дожидаясь хлеба. Видимо колбаса в этом доме водилась редко.

— Тащи вино — сказал Иван кучеру.

После первого насыщения желудков начались тары-бары. Разговор завёл хозяин —

— Вот это… вы ж видите что наши курени находятся на трассе. А трасса то главная — ведёт на Кавказ. Много кровушки он забрал… Кавказ-то… у нашего брата казака. Вот генерал Платов в каком-то году так и сказал Царю-Батюшке нашему, что нужно вдоль дороги форт-посты устроить… так они и назывались форт-посты. Слышал, что наш был первый … — В разговор вмешалась его жена

— Не наш! Сказывал дедуня когда я была маленькая, что Сальск был первым — возразила она.

— Цыць! — А то как врежу! — И он замахнулся на жену кулаком. — Она и не шелохнулась! Видно такая не исполненная угроза была не первой. И было смешно — как такой утленький мужичишка может ударить по сравнению с ним гору сала, костей и мяса.

— Не даст казаку слово сказать, зараза! — Я уже и забыл про что хотел.

— Про форт пост! — напомнил ему самый рослый, явно старший отпрыск.

— Да, про форт пост … — и он обратился к молодому казаку что нарезал колбасу — там что-то осталось в четверти? — Налей мне если есть, а то совсем с панталыку сбила. — Гриша, так звали молодого казака, сказал —

— Ещё есть маленько — и налил ему в глиняную кружку. Тот выпил и закрыл глаза. Жена его, не обращая внимания на мужиков и детей обратилась к Аглае —

— Отож, мой старый чёрт, так и будет спать сидя. — Родила я четверых, а опосля у него как отрезало! — Аглая поморщилась, а хозяйка продолжала — ну хотя бы что! Вот я и расползлась… Так бы ещё хотя бы двоих родить для профилактики бабского тела, а то ж никак! Поэтому у меня так и прёт всё из сарафана! Так и прёт!

Аглая, чтоб поменять тему спросила —

— Зажиточно ли живут казаки в станице? Вот у вас вижу овцы есть, курочки по двору ходят, коровки только не вижу.

— И коровка у нас есть, только она яловая, молоко пока не даёт, поэтому не каждый день её забираем из пастбища. А могли бы жить и зажиточней. Земли вокруг немеряно — сажай и собирай урожай. Но казак, как мой — он что? — Знай шашкой машет по траве высокой! Те что сами приехали на новые земли — работают. Винтовка у него за плечами, а он сено косит, или клин новый распахивает, чтоб если набег — тут же и бабахнуть. А которых прислали по принуждению — голодранцами ходят. Оно и верно. Кто ж хороших да работящих казаков отпустит. — У себя пригодятся.

— А твой то как — спросила Аглая. — Хозяйка махнула рукой и сказала —

— А! — Не хочу говорить даже. Бывает что и ничего. — В разговор вмешался самый взрослый мальчик, ему хотелось оправдать и поддержать отца —

— На прошлой недели батяня в пруду карасей наловил, так мамка жарила. —

— Какие там караси! — Рыбёшка в ладошке поместится. —

Послышалось за забором ржание лошади, а вслед за ржанием в чуть открытые ворота втиснулся и въехал верховой на серой кобыле — десятник Донского Казачьего Войска с карабином наперевес и с залихватски одетой папахой набекрень. —

— Откуда путь держите и кто такие? — Строго спросил он.

— Свои мы — ответил сотник и поднялся — тебе подорожную? — спросил он. Кагальницкий десятник увидел, что перед ним сотник родного войска, немного сконфузился и сказал.

— Нет, нет — не надо… а вот если есть чарка самогонки, то налейте. — Кучер налил ему глиняную кружку и подал. Тот выпил залпом, крякнул, вытерся рукавом и сказал —

— Ну бывайте … — Через минуту эхо от копыт его лошади растворилось в предвечерней дымке. Хозяйка обратилась к детям. —

— А вы уже идите спать, не торчите здесь! Кыш! — Вон Солнце зашло. Дайте взрослым поговорить. — Дети встали и направились к избе.

— Давно вы здесь живёте? — Спросила Аглая

— Я то со дня рождения, только вот точно не помню сколько мне лет — то ли тридцать девять, то ли сорок два. Запись не сохранилась. Рассказывал покойный дед, что наш род берёт начало от Трофима Короля. То ли от него самого, то ли от его украинского рода, что поселились здесь в камышах, где располагалось турецкое поселение «Когаль» А было это в середине восемнадцатого века. Поселенцы занимались рыбным промыслом, потом построили церковь. А где церковь — там и Бог помогает.

Сейчас рядом проходит и железная дорога. Раньше по ней ездили воевать с кавказцами, а сейчас наоборот — с западными басурманами.

— Как то зовут тебя?

— Текля! — Видно в роду кавказцы были. Но считаемся мы украинцами. Вот так и живём. Мужик мой, то ли ничего уже не может, то ли не хочет… казак ведь он. Старший сын Володька ещё не вырос а почти всё хозяйство на нём и держится… Смотри мужики все уснули, а тот молодой обнял карабин как молодуху… О! — здесь ещё не всё выпито. Давай мы с тобой по рюмашечке, а потом и пооткровенничаем. Это ж твой мужик, я полагаю … — и Текля показала пальцем на сотника.

— Вроде должен быть мой… но когда я подумаю, что мне придётся с ним — мурашки по коже ползают…

— Что так?

— Другого я хотела, и наверно влюблена была в него, а может так казалось, но девичью честь для него берегла.

Ой-ой-ой! Бедняжка… И как же рассталась с честью то?

— Да не рассталась я… до сих пор она со мной… и душу скребёт мне…

— Ай-ай-ай! Погибшая душа… И кто ж он такой, этот негодник, что отказался от твоей чести?

— По секрету тебе скажу, но ни-ни! Никому! — И она понизила голос и прошептала на ухо Текли — «Полковник Дончак»!

У Текли от неожиданности глаза вылезли из орбит! И она как замерла… Потом, когда пришла в себя спросила —

— Это тот, что недалеко от нашего посёлка у реки его огромный крааль с овчинным производством и виноградники с винокурней? — Аглая гордо ответила —

— Да!

Долго Текля молчала. Потом сказала —

— Кажется мне, подруга, что ты со своей девичьей честью не расстанешься никогда… Будешь сегодня спать на сеновале, или пойдёшь со мной в светлицу?

— На сеновале…

— Оно и верно…

Глава 3. Страх объединяет…

С каждым жизненным явлением происходят метаморфозы. Но если все они одного глобального проявления, то заключаются в трёх сакральных словах: Рождение, Жизнь и Смерть. — И никуда не деться! Что было до рождения мы не знаем, что будет после смерти мы тоже не знаем, хотя есть много ходульных версий. А вот что происходит между рождением и смертью, при желанию можем проследить. И все книги, что написаны, пишутся и будут писаться преимущественно о одном периоде. Он называется: Его Величество — Жизнь!

Населённый пункт, куда сейчас с серьёзными лицами направляется наша тройка родился вместе с Русско-Французской войной, где-то в 1812 году и назывался Юдичев. Это был очень крохотный посёлок и очень странно, что несмотря на совместное возникновение с войной 1812 года он ничего общего с ней не имеет. Какое то сакральное и странное совпадение! … А там кто его знает… Пути Господние неисповедимы!

В этих безводных и безбрежных степях селились крестьяне, бежавшие от помещиков из многих российских губерний и устраивали свои хутора. В одном из таких мест, свободные хуторяне в 1850 годах возвели церковь и село стало называться Воронцово-Николаевское. Почему так — знает история. Через небольшой промежуток времени в связи с Кавказскими военными событиями, так говорят, начали строить железную дорогу и железнодорожный посёлок примыкавший к Воронцово-Николаевске с железнодорожной станцией, и стал называться Торговый. Там, недалеко от посёлка и находились земельные владения полковника Дончака. Туда и ехала наша тройка.

Но сейчас тройка после первого ночлега перестроилась и ехала в другом порядке. Места видно на этой земле такие — думал каждый… странные, какие-то другие, заколдованные. Сотник Иван сидел на козлах, вместо кучера, с завязанным не очень чистой тряпкой половинным лицом, только глаза торчали на выкате. А кучер наоборот — в карете рядом с Аглаей. Ехали и молчали. У Аглаи и сотника в душе всё кипело, а молодой казак с интересом наблюдал и думал: «Не дай Бог мне такое, а этим пусть!».

А случилось вот что. — Как только на сеновале все хорошо пристроили бока свои, и приноровились к своеобразному лежбищу, чтоб сладко уснуть. Как только Месяц зашёл за малиновую пробегающую тучку и не стал пялить глазища на грешную Землю. А конкретно на тот двор, где нашли своё пристанище наши путешественники. В это время сотник Иван, уснувший чуть раньше других, проснулся, продрал глаза и вдруг вспомнил, для чего полковник Дончак принарядил к нему Аглаю. Да ещё и сказал: «Вернётесь с детишками»! А может сотник ещё и не засыпал, а ожидал, чтоб уснули другие. Но кто в этом признается!?

Сам факт состоит в том, что он решил наказ полковника исполнить немедленно, без всякой проволочки, как по приказу к конной атаке. Аглая похрапывала почти рядом, примерно за метр, полтора от него. Сотник Иван придвинулся и запустил руку к Аглае туда, куда, без малейшего согласия женщины, соваться не следует. Перепуганная Аглая вскрикнула, вскочила и влепила ему пощёчину так, что чуть сотницкий глаз не выскочил наружу. А когда до неё дошли настоящие сотницкие намерения, то уже стоя ударила ногой лежащего… в солнечное сплетение.

Иван застонал. Но тут же вспомнил, что он казак, да ещё имеет, хоть не высокое, но офицерское звание! Плюс, до сего случая, ни одна скотина женского рода не поступала с ним таким несправедливым образом! — И это вместо благодарности за его человеческое намерение! Он со всей мочи схватил её за ногу, повалил, хотел навалиться. Упали оба. Рядом с губами Аглаи оказался сотницкий нос. Она захватила его зубами, стиснула скулы, почувствовала привкус крови и закричала благим матом. Закричал и сотник. Проснулись все!

У хозяйки, что представлялась гостям немощной и несчастной женщиной, вдруг появилась сила и сработала женская солидарность. Она всем своим увесистым телом навалилась на сотника, схватила за руки, оттащила и как пёрышко вышвырнула из сеновала. Сон её мужа как корова языком слизала. Он про себя ехидно улыбнулся и подумал: «Казачка ведь!» потом спросил —

— А не остался ли там в четверти самогон для смягчения создавшихся обстоятельств? Молодой казак ответил —

— Нет не осталось, всю вылили объездному.

— Ладно, я сейчас принесу — сказал хозяин — встал и пошёл в избу. Минут через пять он принёс бутыль самогона. Сотник держался за нос. Остальные просто смотрели друг на друга, со сна решая, как быть дальше и что это было вообще.

Хозяйка сняла с себя короткий передник, намочила его в самогоне и сказала: «Пожертвую». Потом промыла самогонкой сотнику нос обмотала пол головы и добавила: «Через неделю будет как новенький. А теперь давайте пропустим по чарочке для завершения сделки перемирия и продолжим спать. Утро вечеря мудрей».

Утром взрослых разбудили дети. На улицу вышла девочка в застиранной майке на одном плечике, вся зарёванная и через всхлипывание пожаловалась матери, что старший брат заставляет её рвать возле забора траву и кормить ими овец. А она еще хочет спать и трава очень жёсткая, кусается за руки.

— Ладно — сказала мать — спи вот здесь на моём месте, а я пойду варить картошку на завтрак. Девочка легла и тут же уснула. Но зато сама разбудила всех.

Ночь и сон казалось стёрли все вчерашние неприятности. Все чувствовали себя как в своей тарелке. А что до ночного переполоха, то в каждой семье случается всякое. Только сейчас всех немного мутило от вчерашней самогонки и слегка болела голова. Эту небольшую неприятность напрочь сгладила рюмка другого самогона и горячая картошка с зелёным луком.

Ни Иван с перевязанным носом, ни Аглая, что своим верещанием разбудила ночью всех, не чувствовали себя виноватыми. Они даже представляли себя эдакими героями, внёсшими достойное разнообразие в течение такой постной повседневной жизни. А потом — мало ли казаки гоняли своих жён в минуты душевного расстройства? Бывало и наоборот! Но всегда приговаривали: «Стерпится-слюбится!».

Сидя на облучке с вожжами в руках Иван думал: «Вот зарастёт нос и ты у меня попляшешь, сука нетронутая — не таких обламывал… и все были как шёлковые! — Подумаешь краля нашлась!»

Аглая думала тоже о ночном переполохе. Оно было противно, но немного интересно. Первый раз она допустила так, чтоб кто-то посягнул на её неприкосновенность. Вспоминала рассказы замужних женщин. И что у некоторых семейств тоже были такие баталии, где только чудом оставались в живых. И как бы ничего — жизнь продолжалась. Но как только её мысли доходили до момента лично женской собственной свободы — её бросало в дрожь и тело покрывалось гусиной кожей. Казалось такого испыта