автордың кітабын онлайн тегін оқу  За гранью эволюции

Татьяна Лев

Оглавление

От автора

Перед тем как вы нырнете с головой в эту историю, позвольте мне, как автору-дебютанту, сделать небольшое предупреждение. Обычно в начале книг пишут стандартные предупреждения — я решила не отступать от традиции, но добавить щепотку искренности.

Во-первых, прошу отнестись с пониманием к моему «первенцу». Да, я понимаю, что для пробы пера выбрала тему, которую иначе как «заумной и тяжелой» не назовешь. Но моя муза, знаете ли, любит хардкор, а кто я такая, чтобы спорить? Поэтому сразу оговорюсь: эта книга не претендует на медицинскую или технологическую достоверность. Это в первую очередь развлекательный контент, мой полет фантазии.

Во-вторых, небольшое оправдание за сам текст. Мой опыт общения с редакторами оказался тем ещё квестом, поэтому книга не прошла полноценную корректуру. Где-то я написала так, как чувствовала, а не так, как велит учебник русского языка. Надеюсь, вы простите мне эти маленькие, или не очень, вольности.

И в-третьих, в книге есть места, где герои выражаются нецензурно, и присутствуют сцены 18+. Предупреждаю сразу, чтобы потом не было неожиданности.

Пожалуй, на этом и остановлюсь, чтобы не отнимать у вас время и не портить первое впечатление. Приятного чтения!

Вступление

Чей-то шёпот, проник сквозь сон и коснулся самой глубины сознания. Холод всё ещё держал её в плену — но разум уже рвался наружу. Настойчивый Зов проникал в беспокойный сон. Он был холодным и опасным, как прикосновение лезвия к горлу. Веки, словно свинцовые, медленно поднялись, и перед глазами предстала размытая картина: стерильный металлический интерьер отсека, окутанный тусклым голубоватым светом, и холодные серые стены, покрытые инеем, будто космическая бездна на мгновение коснулась их своим дыханием.

Она не сразу поняла, где находится. Тело и сознание только пробуждались от долгого забвения. В мерцающем свете коридора мир вокруг казался зыбким и неустойчивым, как будто реальность только-только начала складываться из осколков сна, как пазл из миллиарда кусочков.

Звуки тоже появлялись постепенно. Сначала внутренние звуки организма, такие привычные, что их перестаешь чувствовать, а теперь заполнившие всё и настораживающие. Безмолвие стазиса вдруг заполнилось свистящим хрипом собственного дыхания, переплетающегося с прерывистой дробью сердечного ритма. Именно поэтому мозг не отреагировал на новые звуки: скрип металла был где-то вдали, словно нечто вонзило когти в обшивку корабля.

Придерживаясь за металлическую конструкцию, девушка выбралась из слегка накренённой криокапсулы и попыталась осмотреться. Пальцы дрожали, впиваясь в металл, а в груди будто кто-то бил кулаками изнутри нетерпеливо требуя выхода. Она старалась восстановить детали, объясняющие её присутствие здесь. Безуспешно. Ни имени, ни миссии — только леденящий ужас забвения, давящая тоска смутного ощущения — что-то забыто намеренно.

Мягкое нанофибровое полотенце легко опустилось на её плечи, вырывая из пучины навязчивых мыслей. Кто бы мог представить, что обычное полотенце взорвет её ледяную вселенную мириадами светлых тёплых ощущений, захлестнувших мозг волной счастья. Замерев, она вцепилась в ткань, как утопающий в спасательный круг… и вдруг тишину разрезал голос, наполненный тревогой:

— Эй, ты как? Ты меня слышишь?

Незнакомка аккуратно протянула руку помощи. В её глазах читалась невозмутимость, присущая тем, кто уже привык к этим бесконечным космическим путешествиям.

— Держись, — послышался рядом ровный голос, полный уверенности. Медленно и осторожно повернув голову, она увидела девушку, которая уже успела привести себя в порядок. Напротив стояла худощавая девушка с короткими черными волосами и глубоко посаженными, сосредоточенными тёмно-карими глазами, скрывающимися за тонкой стильной оправой. На первый взгляд радужка казалась почти чёрной, но взгляд не пугал, а завораживал. Азиатские черты лица гармонировали с униформой: светлый костюм переливался под светом галогенных ламп серебристо-молочными оттенками. Аккуратно вышитая эмблема с буквами «EG» на груди придавала её облику некую официальную строгость.

— Очнись же! — произнесла незнакомка.

Наконец-то девушке удалось выпрямиться, чувствуя как каждое движение отдаётся эхом боли в ослабленном теле. Звуки корабля — едва слышное урчание механизмов, — создавали иллюзию живого существа, дышащего в такт её пробуждению. Она всем телом чувствовала как стены отсека слегка пульсируют, будто под металлом бьется сердце сильного и опасного зверя. Взгляд, устремлённый вперёд, постепенно начинал воспринимать новый мир более чётко.

Девушка осторожно покачала головой из стороны в сторону, пытаясь собрать окружающую действительность в единую картину. И в этот момент тело, ослабленное долгим криосном, вдруг подало тревожный знак. Силы стремительно покидали её. Казалось, что гравитация резко усилилась и непреодолимо потянула вниз. Тошнота, как неумолимое напоминание о цене первого шага за пределы планеты, заполнила не только рот, но и всё сознание. Это заставило её признать: испытание оказалось не только психологическим, но и физическим. Губы обожгла горечь, все тело сотрясали конвульсии. Такой первичный отклик на безграничное космическое пространство, когда планетарные границы остались далеко позади, заставил её почувствовать себя ничтожной.

После того как мозг, повинуясь инстинкту, приказал организму очистить желудок, стало легче. На полу уже бесшумно и суетиливо перемещались дроны-уборщики. А её деликатно, но твёрдо направили в душевую кабину, где под мягким потоком тёплой воды удалось избавиться от остатков криогеля.

Форма, одетая после душа, была создана из специального дышащего мембранного материала, способного защитить от многих неблагоприятных факторов. Он был легким, очень удобным и приятным для тела. На груди, чуть выше сердца, располагалась эмблема «ExoGenesis». На ней красовался синий корабль с изящными обводами, переходящими в четкие буквы «EG».

Перед выходом из душевой она остановилась у зеркала и посмотрела на свое отражение. «Кассандра». Имя само всплыло на поверхность просыпающейся памяти. Измученное серое лицо будто не изменилось с того момента как она впервые зашла на борт. Те же зелёно-медовые глаза, высокие скулы и задорные веснушки. Русые волосы девушка связала в тугой короткий хвост, но две прядки на висках всё равно упрямо торчали. Её взгляд задержался на отражении, пытаясь понять, что она чувствует после стазиса, всё ли осталось прежним.

Вспыхнули обрывки детских воспоминаний. Одно из самых ярких — отец, полный благоговения перед безграничной вселенной, рассказывал ей о звёздных просторах в вечном океане тишины. «Мы тысячи лет восторженно смотрим на звёзды, и звёзды смотрят в ответ…», — говорил он, а его пальцы дрожали, будто вспоминал что-то, что хотел бы забыть. Каждая миссия была не только шансом открыть нечто новое, но и рискованным шагом в неизведанное, где могло произойти что угодно. Размышляя об этом, девушка невольно прожила свои мечты детства — слетать ко множеству далёких, но притягательных искорок на небе. Теперь же, оказавшись вдали от родной планеты среди холодного блеска металла и мерцающего света ламп корабля, она начала ощущать всю глубину своей судьбы. Столь отдалённой и, в то же время, неизбежно близкой.

Глава 1: Не по протоколу

Кассандра

Я вышла из душевой, дрожащими пальцами поправляя воротник комбинезона. Он был мне слишком свободным. Воздух впивался в кожу иглами холода, неся с собой стерильную резкость антисептика, привкус перегретой стали и отзвук чего-то прогорклого — будто время здесь начало портиться. Эхо шагов звенело в ушах, повторяясь в стенах коридоров, словно за мной шагал невидимый двойник…

Слишком пусто…

Слишком тихо…

Слишком… неправильно.

Проходя мимо рядов капсул, я прижала ладонь к груди, пытаясь заглушить холодок тревоги под рёбрами. Металлические панели мерцали тусклым синеватым светом. К горлу подступал горький ком — то ли от страха, то ли от привкуса криогенного геля.

Когда я вернулась в зону гибернации, сердце на мгновение остановилось. Передо мной, среди капсул и невысоких информационных панелей стояла девушка. Медик. Кажется, её звали Анна. Именно она помогала исследовательской группе отсека при погружении в гибернацию. Анна склонилась над мужчиной, только что вышедшим из стазиса. Он сидел, опираясь на край капсулы, и, несмотря на бледность, выглядел собранным… Лицо было спокойным. Слишком спокойным. Будто всё контролировал. Внезапно он дважды шумно втянул носом воздух, принюхиваясь, и спокойствие мгновенно сменилось напряженной решимостью. Он бросил быстрый взгляд на пол, потом на стены и потолок отсека, затем резко порывисто поднялся.

— Мы уже прибыли? — вдруг спросила я. Охрипший от долгого молчания голос предательски дрогнул. Слова прозвучали глухо, по-детски испуганно.

Анна слегка повернула голову. Свет ламп скользнул по её лицу, осветив высокие скулы, губы, поджатые в тонкую ниточку, и глаза… Чёрные, как космическая бездна, с золотистыми искорками в середине. Глубокие. Строгие. Словно холодные зеркала.

— Насколько мне известно, нет, — её голос звучал ровно, но уголки губ дрогнули. Что это? Улыбка? — система пробуждения активирована досрочно… и избирательно… отработала не по протоколу…

Я молча кивнула, пытаясь осмыслить сказанное. И вдруг — яркая вспышка — воспоминание. Отец. Его сильные тёплые руки, обнимающие меня перед сном. «Один из пяти полётов заканчивается катастрофой, Касс. Но мы летим — потому что не можем иначе. По другому не утолить всепоглощающую жажду познания…». Потом он рассказывал новую историю о мужестве простых исследователей, о героизме и внезапно появившемся лидере, от которого никто не ожидал такой силы и жажды жизни. О путешественниках, находивших решение любых задач. Герой, конечно же, всех спасал неимоверными усилиями и жертвами, иногда даже ценой собственной жизни. Я слушала эти истории, затаив дыхание, всматриваясь в загадочные созвездия сквозь купол нашего небольшого исследовательского городка. Тогда это казалось романтичным и я верила, что однажды тоже стану частью подобного Великого пути Человечества сквозь безграничные вселенные… Теперь же слова отца звенели в ушах тревожным напоминанием…

Стоя здесь, глядя на полумрак между капсулами и тусклый отсвет ламп на металлических панелях, острая догадка, как обратная молния пронзила меня от пяток до темечка — в мой первый же полёт всё пошло не так! А я даже не знаю что именно случилось…

Это из-за отца я влюбилась в Космос. Его голос, доносившийся по вечерам сквозь гул фильтров под куполом колонии, рассказывал мне о звёздах, что дышат за сотни световых лет от нас, о мирах, укрытых фиолетовыми джунглями и омываемых кристаллическими океанами. Он говорил так, будто сам побывал там — не как исследователь, а как мудрец, которому позволили прикоснуться к чуду. И мне казалось: если он смог — значит, смогу и я.

Именно этот интерес стал решающим, когда меня приняли в экипаж, без долгих проверок и отсрочек. Первый мой полёт стал частью экспедиции в ранее уже исследованный сектор. Там, по предварительным данным, в системе Новэлия, была планета, потенциально пригодная для колонизации. Предстояло собрать материалы и данные, проанализировать атмосферу, климат, состав почвы, гравитацию. Всё. Как он делал когда-то, до того странного происшествия.

О судьбе отца знали немногие. Мне рассказали обрывочно, как будто боялись сказать лишнее. Письмо, которое пришло нам, было коротким — два абзаца патетики про «миссию человечества» и «безбрежные просторы», а потом сухое и холодное «…погиб при исполнении…». Как и всем, кто терял кого-то в экспедициях компании, мне не объяснили ничего. Никаких подробностей, никакого права задавать вопросы. Только скупой текст, чек и пустота.

Годы обучения остались позади и вот я в рядах тех, кто работал на компанию. Внутри меня снова вспыхнула надежда.

Теперь я была среди тех, кто знал… кто мог знать. Я верила что найду ответ. Может, окажусь там, где отец был в своей последней экспедиции…

Просыпаться из гибернации мы должны были строго по порядку: сначала капитан и старший офицерский состав, затем руководители направлений, техники — и лишь после полной активации экипажа наступала очередь таких, как я. «Живой груз». Исследователи. Переселенцы.

Так что же пошло не так? Почему именно нас разбудили — и так рано?

Поразмышлять над этим времени не хватило. В отсек вошёл уже одетый мужчина в темно-сером комбинезоне — значит, он техник.

Как мне объясняли ещё на подготовке, цвета на корабле сразу показывают, кто за что отвечает: синий — управленцы, зелёный — военные, тёмно-серый — инженеры. А мой бело-серый — как у всех сотрудников лабораторий и медотсека.

Его шаги были уверенными, но в них явно сквозило раздражение. Плечи широкие, осанка прямая, будто он только что вышел из тренировочного комплекса, а не из анабиоза. Серые глаза под густыми, чуть нахмуренными бровями, оглядели пространство, оценивая. Взгляд цепкий, тяжелый. Лицо, с едва заметной щетиной, делало вошедшего старше его возраста. Где-то лет тридцать пять, но серый пепел во взгляде накидывал ему ещё добрый десяток лет.

— Я инженер… Адам Крайт, — как рубленный металл прогремел голос, заставивший меня вздрогнуть. Мужчина подошел, и сразу стало тесно. Фигура, будто грубо вытесанная из скалы, тени под глазами… Его взгляд скользнул по Анне, потом по мне, и по спине побежали предательские мурашки, как после внезапного вопроса преподавателя на экзамене. И с чего вдруг у меня мелькнула мысль об экзамене?

— Где мы сейчас? — спросил он.

Анна, всё такая же собранная, слегка качнула головой и поправила очки. Свет ламп отразился в стёклах, делая её взгляд отстраненным и почти безэмоциональным.

— Точно сказать не могу… Я Анна Джиу, врач. Проснулась первой, успела только переодеться, как началось спонтанное пробуждение. После выхода из гибернации моей основной задачей стало медицинское сопровождение. Десять человек уже проснулись и направились в сторону капитанского мостика по третьей галерее. Но связи с ними нет — сигнал не проходит… основные коридоры заблокированы, передвигаться можно только по техническим линиям.

Я смотрела на своих спутников — хмурого, небритого мужчину с тенью усталости под глазами и девушку с прямой спиной и взглядом, не терпящим сомнений. Моё тело ещё дрожало, пытаясь вспомнить, как дышать без криокамеры. А разум — впервые за долгое время — не находил опоры: всё, что я считала незыблемым, рассыпалось, как песок сквозь пальцы.

Неужели именно это значит быть в рядах исследователей новых миров? И если да, смогу ли я адаптироваться и дойти до того места, где был отец? Узнать правду?

Глава 2: Дыхание титана

Кассандра

Мы втроем ещё какое-то время стояли у криокамер, словно надеясь, что пробуждение продолжится. Напрасно. Десять открытых капсул зияли пустотой, словно скорлупки, покинутые птенцами. Остальные пассажиры корабля крепко спали. Не просто спали — их лица, бледные как лунный свет, застыли в безмятежности. Сон без снов. Ресницы не вздрагивали, губы не шевелились. Они парили в криогеле, словно фарфоровые куклы в объятиях ледяной вечности. Будто медленно растворялись в глухом безвременье. Жуткая красота, заставляющая сердце сжиматься от восхищения и страха.

Нужно было найти других проснувшихся. Мне не хотелось идти. Совсем. Ноги словно вросли в пол, а в животе комком ледяной ваты пульсировала неосознанная тревога. Подсознание шипело как змея, обвившаяся вокруг позвоночника: «Ты не должна была проснуться так рано. Не сейчас. Не здесь. Это ошибка». Словно кто-то вырвал страницу из учебника, оставив нас блуждать в поисках не только решения, но и самой задачи.

Личный коммуникатор молчал с того самого момента как я после душа установила его за правое ухо. Ни одного звука. Ни шороха, ни щелчка статики. Я даже дважды снимала его, выключала и включала с детской наивной надеждой на простой глюк электроники. Напрасно. Современная техника с тройным резервированием просто не могла сбоить. Мы попытались связаться с другими отсеками через бортовой терминал корабля, но голографический экран радовал только равномерным холодным голубым светом — система работала, хоть и в странном режиме.

— Этому должно быть логичное объяснение, — голос Анны дрогнул, выдавая трещину в броне рационализма. Она вцепилась в терминал, как хищная птица, её ногти с белыми перламутровыми полумесяцами — постукивали по экрану с нарочитой точностью. Маникюр в космическом полёте? — удивилась я своему случайному открытию. Даже в таких мелочах она смогла подчеркнуть, что в первую очередь является строгой, но привлекательной девушкой, а уже потом медиком и членом экипажа.

— Возможно, наш сектор получил повреждение, и корабль сам выбрал для кого начать цикл пробуждения для оптимального устранения проблемы?

— Ага, конечно же, а те, кто вышел до нас, просто решили совершить экскурсию по кораблю, не дойдя до капитанского мостика, — Адам бросил фразу через плечо, прохаживаясь по отсеку. Он скользил взглядом по панелям стен и потолка, словно ища подтверждение неким своим догадкам, и не находил.

Секция была рационально минималистичной. Холодный и стерильный, как операционный зал. Только криокамеры, информационные стойки и контрольный терминал. Функциональность — вот и всё, на что здесь опирались. Лишние эмоции и украшения были бы чужды этому месту. «Отсек гибернации», как его обозначали на схемах, не был предназначен для жизни. Только для сна без сновидений. Для паузы между «до» и «после».

Ещё раз проверив оставшиеся капсулы, убедившись, что все жизненные показатели стабильны, мы поняли — оставаться здесь бессмысленно. Нужно поискать тех, кто проснулся до нас. Возможно они уже знают что произошло. А может и нашли капитана. Или… не нашли.

Холод в технической галерее был не просто температурой — он въедался в кожу ледяными иглами. Годы прыжка корабль провёл в режиме жёсткой экономии: ни кислорода, ни тепла в пустых отсеках. Зачем согревать стены, если внутри — только спящие тела и молчаливые машины?

Теперь системам требовалось время, чтобы вывести температуру на комфортный для человека режим. Корабль начинал прогрев секторов только после активации пробуждения команды.

Лампы над головой вспыхивали по трое, робко предугадывая направление нашего движения. Их слабый дежурный свет едва царапал тьму, не в силах прогнать тени. Казалось, они становились только плотнее, словно настороженно следили за каждым нашим шагом.

Через пару минут и несколько гермодверей, открывшихся автоматически при нашем приближении, мы вышли в просторное помещение — столовую третьего отсека. Место, где должны были звучать смех, оживленные беседы и стук подносов с едой, теперь было холодным и неприветливым, как сцена заброшенного театра. Мебель стояла в привычном порядке: диваны, прикрепленные к полу, столы, стулья, терминалы заказа. Всё было на своих местах, но такое… безжизненное.

Я подошла к панорамному голографическому монитору и… весь остальной мир и растворился.

Передо мной был безбрежный Космос. Холодный, равнодушный, завораживающий. Он словно дышал. И я дышала с ним… не попадая в ритм. Пространство, которое не спрашивает кто ты, откуда и зачем. Тёмный, бескрайний простор, усыпанный алмазной крошкой звёзд, которые мерцали, словно удивлялись нашей смелости, как древние маяки, ведущие сквозь Вечность. Они дразнили, манили, напоминали о забытых мечтах.

Вдали по курсу мерцала планета. Почти неразличимая она казалась миражом, призраком. Но она несомненно была там. Незнакомая и загадочная, не похожая ни на один из тех миров о которых рассказывал мне в детстве отец. Её поверхность переливалась расплавленным перламутром, словно жемчужина в чёрной ладони. Стареющая звезда — желтый карлик, тёплый и стабильный, нежил планету в своих крепких объятьях. И всё же я чувствовала ошибочность происходящего, мы слишком близко к чему-то новому.

— Мы ведь должны были проснуться последними, — мой шёпот растворился в тишине.

Голос инструктора, который тогда сопровождал мой первый поход по кораблю, прозвучал в памяти ясно, будто говорил прямо в ухо через коммуникатор. Я не могла вспомнить его лицо, только этот ровный, поставленный голос, в котором смешались и заученная торжественность и личная уверенность.

Тогда я подумала, что корабль — квазиживой организм. Он работает, дышит, живет. Сам по себе. Сам принимает решения и сам же их исполняет. Теперь же корабль казался… раненым.

Третий отсек — мой временный дом. S3. Надпись хорошо выделялась на плечевых креплениях: серая, аккуратная, как знак принадлежности. Здесь располагались жилые модули, отсек гибернации, инженерные камеры и биофермы — всё, что обеспечивало питание и жизненный цикл корабля.

Второй отсек был сердцем науки и щитом корабля: лаборатории, анализаторы, биокапсулы, оружейные модули. Мы — последнее звено цепи. Те, кому предстояло начать исследования и подготовить почву для колонизации после прибытия. Помню, как мне впервые показали мою будущую лабораторию — компактную, но насыщенную технологиями. Проводя тогда ладонью по гладкой поверхности столов, я не верила, что совсем скоро всё это станет моей реальностью. Аппаратура казалась волшебной.

И, наконец, первый отсек — голова корабля. Капитанский мостик, энергетический центр, серверные хранилища вычислителя — эпицентр управления и принятия решений. Здесь жили те, кто вёл «Эос» сквозь Вселенную. У них были свои каюты, своё пространство — и, казалось, своя логика, в которую мы, из S3, не должны были вмешиваться.

Теперь же всё это было покрыто тишиной. Глухой, вязкой, навязчивой.

Наши шаги гулко отзывались в металле. Тусклый свет ламп дрожал. Я ощущала, как тяжёлое чувство неопределённости оседает внутри — будто мы пробирались не по коридорам корабля, а по телу спящего титана, не зная, когда он проснётся.

Глава 3: Право первого шага

Кассандра

Мы не стали задерживаться. Усталость тянула тело вниз, но тревожная неизвестность толкала вперёд. Примерно через двадцать минут движения по серой и холодной, будто застывшей в вечности технической галерее, мы добрались до второго блока. Как только пересекли порог шлюза, за нашими спинами с глухим металлическим стуком захлопнулась тяжёлая гермодверь.

Свет, прежде тусклый и холодный, вдруг вспыхнул новым сиянием, разливаясь по стенам, словно пробуждённая кровь по венам. Он не был ярким, но в нём появилось странное… тепло? Или это просто контраст с тем, что мы чувствовали до этого. В любом случае, он наполнял помещение неуловимой жизнью — будто корабль понял, что мы здесь, и начал реагировать.

Ещё один поворот, шаг в тень — и вот мы вышли во вторую гостиную. Здесь, в отличие от пустых отсеков, было теплее. Несколько человек уже собрались в помещении: мужчины, сидящие на массивном диване, были погружены в напряжённый разговор. Голоса звучали резко, отрывисто, как будто каждое слово поднималось на поверхность из-под ледяного слоя под высоким давлением.

— Я же сказал — это закрытая информация! — долетела до нас концовка фразы.

Наше появление вызвало не удивление, а скорее настороженность. Разговор сразу прервался, и в воздухе повисло напряженное молчание. Оно не рассеялось, даже когда мы подошли ближе и поздоровались — скорее, наоборот, обострилось.

— Ну, наконец-то, — произнёс один из мужчин в зеленом комбинезоне. Он резко встал, словно не мог больше сдерживаться, и направился к нам тяжёлыми, пружинистыми шагами. В его голосе слышалась нетерпеливая злость, как будто само наше опоздание стало для него чем-то личным.

— Кто-то умеет открывать двери? — добавил он уже с иронией, скрестив руки на груди. Это было не просто раздражение — потребность в контроле над ситуацией, которая ускользала, а он пытался удержать её.

— Я Джеймс, сержант десантной группы экспедиции, — представился солдат. Его форма была со множеством карманов и стандартным креплением для оружия, хотя само оружие отсутствовало — сразу выдавало принадлежность к космофлоту. Я быстро отметила детали: утилитарный материал, металлический знак на рукаве, несколько потёртостей в местах частого движения. Костюм не новый, но ухоженный.

Он был высоким, смуглым, с телосложением, которому впору поднимать грузовые модули голыми руками. Лицо — бритое, но с равномерной чёрной щетиной, придававшей его чертам суровость. На левой щеке — светлый, едва заметный шрам. Ничего примечательного, если бы не его глаза. Карие, живые, добрые — в странном диссонансе с остальной, напряжённой фигурой. Джеймс ощущался как сгусток энергии.

Рядом с ним стоял второй — мужчина в таком же костюме, как и у меня. Единственное отличие — пластиковый пропуск, свисающий на груди с тонкого шнура. «Дмитрий О. В. Старший лаборант» — гласила надпись. Он выглядел лет на сорок пять, может, чуть больше. Густая грива темных волос и седина, разливающаяся по вискам и затылку, придавала его образу некую породистость.

Лицо старшего лаборанта было испещрено морщинами — не столько возрастными, сколько мимическими, словно он привык жить в состоянии постоянной внутренней борьбы. Серые глаза — тускло-светящиеся, как металлические шарики под лампой, — неотрывно следили за нами. Тревога в них не была панической, скорее осознанной. Как у человека, который что-то знает. Больше, чем говорит. Гораздо больше.

Нам коротко объяснили ситуацию: никто из нашего отсека здесь не появлялся. Те, кто стоял перед нами, тоже проснулись совсем недавно и пока не смогли добраться до капитанского мостика — двери не реагировали ни на какие команды. Что-то явно пошло не так. По их словам, сбой в системе затронул и их криосектор: несколько капсул открылись раньше, но пробуждённых не нашли.

— У вас тоже случилось выборочное пробуждение? — первой задала вопрос Анна.

— Наш медик всё ещё в капсуле, но да, — кивнул Джеймс. — шесть проснувшихся.

Он кивнул в сторону хмурого мужчины, всё это время сидевшего в стороне. Тот только бросил короткий, тяжёлый взгляд в ответ.

— Получается, кто-то намеренно пробуждал по несколько человек из каждого сектора, — задумчиво произнесла Анна, переводя взгляд на металлическую закрытую дверь, у которой уже копошился Адам.

Тот не терял времени даром. Как только разговор перешёл к техническим вопросам, он уже оказался у терминала, сосредоточенно работая. Его пальцы уверенно скользили по экрану, словно по клавишам музыкального инструмента, исполняя знакомую мелодию. В коде он читал ответы, как в тексте старой книги. В гостиной нашлась сумка с инструментами, с которыми он обращался с точностью хирурга.

Я невольно посмотрела на Дмитрия. Он стоял в стороне от нас, словно статуя мыслителя. Его взгляд упирался в пустоту, и было в этом что-то молчаливо-зловещее.

Набравшись смелости я спросила:

— Почему двери заблокированы?

Ответ пришёл не от него, а от Адама, не отрывающего глаз от терминала:

— Кто-то заблокировал их изнутри. Не думаю, что смогу открыть замок, но обойти защиту — можно попытаться.

Сердце сжалось. Страх медленно, но настойчиво заползал под кожу, заставляя дыхание сбиться. Неосознанно я обхватила себя за плечи — будто могла так защититься от собственной догадки.

— Может, мы не должны туда идти?.. Если дверь закрыли — значит, на то была причина.

В следующую секунду Джеймс перебил меня — спокойно, без тени сомнения, с той уверенностью, которой обладают только люди, привыкшие действовать.

— Мы уже обсудили это с Дмитрием. Первым делом — оружейная. Без оружия идти слишком рискованно.

— А я повторяю: мне нужно в лабораторию, — Лаборант поднялся, голос у него был жёсткий, тяжёлый. Только сейчас он решил приблизиться к нам.

— Но лаборатория в другой стороне! — Джеймс раздражённо вскинул руки. — Разделяться сейчас — худшее, что мы можем сделать. А с оружием нам будет спокойнее!

— Мне. Нужно. В лабораторию, — отчеканил он, будто отрывая каждое слово.

Больше он ничего не объяснил. И, честно говоря, в его упорстве было что-то пугающее.

В этот момент по комнате пронёсся щелчок замка — резкий, как выстрел.

— Готово, — коротко бросил Адам.

Блокировка была снята, и теперь дверь держалась лишь за счет собственной тяжести. Гидравлика больше не удерживала её на замке, но чтобы сдвинуть массивную створку, требовалась немалая сила. Джеймс и Адам переглянулись, без слов понимая, что делать. Навалились плечами на металлическую конструкцию — и с хрипом, скрежетом, словно открывая врата в иное измерение, отодвинули дверь. Темнота в узком проёме будто звала нас.

И в эту паузу, прежде чем кто-то сделал шаг вперёд, мне показалось, что я почувствовала что-то чужое и пугающее.

Глава 4: Красное на белом

Кассандра

Когда все пробрались в образовавшийся проём, мы остановились на пересечении коридоров. Свет здесь горел так же ярко, как во втором секторе, и температура ощутимо повысилась. После полумрака галерей глаза болезненно реагировали на непривычную яркость — она отбрасывала резкие, вытянутые тени, которые будто цеплялись за стены. Тишина же была иной — слишком неправильной.

В левую сторону уходил перекрытый гермодверью коридор в оружейную. Точно такой же коридор по правой стороне, вёл в главную лабораторию. А прямо перед нами начинался длинный проём, ведущий к капитанскому мостику. Через первый отсек, где по плану, должны были находиться пилоты и бортовой компьютер.

— Полагаю, Дмитрий не прислушается к голосу разума и отправится в лабораторию один? — первым нарушил тишину Джеймс. Его голос прозвучал холодно. Даже не вопрос — скорее, констатация, за которой стояла явная неприязнь к упрямому лаборанту. Его пальцы сжались в кулаки, суставы побелели, но продолжить он не успел.

— А почему бы нам всем сразу не направиться к капитанскому мостику? — тихо предложила Анна, делая несколько шагов вперёд. Она указала рукой на прямой коридор. Её движение было резким, почти судорожным, выдавая напряжение, которое она пыталась скрыть за ровным голосом, — может, всё проще, чем кажется. Может, это всего лишь сбой системы?

— Если бы это был обычный сбой, дверь не заблокировали бы с этой стороны, — заметил Адам, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по стенам, по потолку, по лицам — будто он сканировал пространство, выискивая уязвимые точки.

— Лучше обзавестись весомым аргументом, — продолжил он. — Хроники первых исследовательских полётов меня кое-чему научили. Будь то бунт, клаустрофобия или вторжение — если ты без оружия, ты уже мертвец. А я выбираю быть живым.

В его голосе не было бравады — только холодная, многократно проверенная истина. От неё по коже пробежали мурашки.

Я понимала, что разумнее двигаться вместе — чем нас больше, тем спокойнее. Несмотря на то, что мои стрелковые навыки оставляли желать лучшего, я не была бы обузой для группы, ведь физическая подготовка была на достаточно хорошем уровне. Как и у большей части команды. Но… Вопреки здравому смыслу меня тянуло пойти с Дмитрием. Его стремление первым делом отправиться в лабораторию было не случайностью, и я была абсолютно уверена: он знает гораздо больше, чем говорит вслух. Отец… Он может знать про отца. Может знать, что произошло — горело в мозгу навязчивой искрой, сильнее разума.

Махнув рукой, лаборант развернулся к правой двери, приложил свой пропуск к замку и та легко беззвучно открылась. Дмитрий стремительно пошел по коридору, оставляя нас самих разбираться, кто куда направится. Его шаги были быстрыми, решительными, но в спине читалось напряжение пружины, готовой распрямиться в любой момент. Его фигура постепенно удалялась, пока не исчезла за поворотом, оставляя за собой лишь слабые отсветы автоматически включившихся ламп освещения. Тень Дмитрия на мгновение показалась мне неестественно длинной, изломанной, прежде чем раствориться во тьме коридора.

— Кас, ты идёшь? — спросила Анна, когда оставшаяся часть группы двинулась в противоположную сторону. Её голос прозвучал издалека, словно сквозь толщу воды.

В тот момент я не могла понять, что со мной происходит. Всё моё тело кричало, что мне нужно идти туда, куда идёт Дмитрий. Мышцы напряглись сами по себе, готовые к движению, вопреки воле. Казалось, он точно знает, что случилось с кораблём. Тело само, не советуясь с разумом шагнуло в проем.

Мир перед глазами вспыхнул — будто его пронзила молния изнутри. На одно короткое мгновение всё исчезло: коридор, шаги, свет ламп — всё растворилось, уступив место чему-то иному, пугающе яркому и болезненно живому. Резкий переход выбил почву из-под ног, оставив ощущение падения в бездонный колодец памяти или безумия.

Я стояла босиком в сердце безмолвной пустыни. Песок под ногами словно горел в собственной жажде. Он дышал, шевелился, охватывая ступни, утягивая вниз, будто пытался проглотить. Каждая песчинка жгла, как раскалённая игла. Боль пронзала ноги до костей, но в этом ощущении было что-то родное. Золотые зёрна сияли нестерпимо ярко, словно разбросанные по земле созвездия, но на ощупь — как шипы, вонзающиеся в кожу. Я чувствовала, как они впиваются, как кожа ноет от жара, будто я ступала по углям, хранящим боль тысяч сгоревших лет.

Дом… — прошелестело в сознании. И от этого слова стало ещё страшнее.

Небо было беспощадным. Ослепительно белое, бездонное, с гигантским, недвижимым солнцем в зените. Его свет подавлял. Он прижимал плечи вниз, выжигал мысли. Словно гигантское око, лишенное зрачка, оно слепило до боли, до слез, выжигая всё внутри, оставляя только пустоту и этот невыносимый Зов под кожей. Казалось, если я подниму взгляд, он пронзит меня насквозь, испепелит, оставив лишь прах.

Пустыня вокруг простиралась до горизонта, и там, вдали, как будто поднималась одна-единственная дюна — огромная, почти нереальная. Как спина спящего титана, покрытая пеплом. Она дышала. Медленно, почти неощутимо, но дышала, и этот ритм диссонировал с бешеным стуком сердца в груди. Никаких следов, никакого движения, только живая тишина. Инфернальная бездна, в которой не было ни начала, ни конца.

Я попыталась вздохнуть, но воздух был слишком плотным. Он давил как жидкость на большой глубине, наполняя грудь тяжестью. Каждый вдох обжигал легкие как кипяток — как будто в лёгкие врывался не кислород, а раскалённый пар. Горькая песчаная пыль скрипела на зубах. Не могу… Не могу дышать…

Сердце в груди билось с дикой, животной яростью. Словно зверь, запертый в железной клетке, оно металось из стороны в сторону, готовое разорвать меня изнутри. Удары отзывались в висках, в пальцах, в самой земле под ногами. Каждый удар был криком, сливающимся с беззвучным гулом пустыни. В каждом глухом эхе я слышала нечто — Зов. Голос песка, голос солнца, голос той гигантской дюны — древний, неумолимый, зовущий в небытие. Иди… Иди…

Я смотрела себе под ноги, и казалось я исчезаю. Мои ступни исчезали в песке, растворяясь в бесконечном Зове этой пустоши. Песок лизал лодыжки, цепкий и горячий, затягивая все глубже, превращая в часть этого золотого, жаждущего ада. Как будто песок звал меня домой. Да… Дом… — согласилась какая-то глубокая, первобытная часть души.

И вот тогда я впервые ощутила не просто тревогу. Нет. Нечто большее. Священный ужас. Ощущение, что я смотрю не на мираж, не на сон, а на древнюю память. На истину, спрятанную за пределами разума.

Резкий крик пронзил тишину — и я вздрогнула, будто в позвоночник вонзили иглу. Видение рассыпалось, оставив во рту привкус пепла и жгучую боль в ступнях. Тело замерло, словно вросло в холодный пол. Ноги не слушались, дыхание перехватило. Легкие судорожно ловили воздух корабля — холодный, стерильный, чуждый после раскаленного дыхания пустыни. Я стояла, как статуя. Остатки видения наложились на реальность, создавая жуткий калейдоскоп.

Реальность взорвалась хаосом — глухие звуки борьбы, грохот металла, прерывистые выкрики слились в какофонию ужаса, и каждый звук впивался в сознание ледяными когтями. Где-то вдалеке раздались выстрелы — негромкие, приглушённые, будто пули рвали не воздух, а саму ткань реальности. Этот глухой треск был страшнее любого грома, потому что не предупреждал — он констатировал: смерть уже работала, механично, без пауз, без жалости. Каждый выстрел ударял в грудную клетку, сбивая сердце с ритма, заставляя его дрожать где-то у диафрагмы, а в голове метались острые, как осколки, мысли: кто стрелял? Дмитрий? В кого?

Я рванулась вперед и оказалась в лабораторной секции. Освещение включилось не полностью — одни углы утопали в вязкой тьме, другие едва освещались мерцающими панелями, будто и они боялись взглянуть на то, что прячется здесь, а само мерцание напоминало агонию системы.

Поворачивая голову, я увидела Его…

На другой стороне лаборатории, прямо за заляпанными кровью окнами, стояло огромное нечто. Силуэт в красных разводах… Кровь — густая, свежая, алая в этом неверном освещении, — расползалась по стеклу и не скрывала, а подчёркивала его присутствие. Он смотрел сквозь неё. Не двигался. Просто… был там. Это осознание леденило душу.

Существо было словно ночной кошмар. Его облик почти человеческий, не поддавался логике. Тело, руки и ноги — бледные, слишком длинные и худые, будто были вытянуты пыткой или жуткой эволюцией. Длинные ладони и пальцы, оканчивающиеся тонкими, прямыми белыми когтями, судорожно подрагивали, готовые отреагировать на любое движение, будто чувствовали моё присутствие. За спиной были грозно полураскрыты два огромных чёрных крыла из широких перьев.

Лицо… если это вообще можно было назвать лицом, — белое, почти мраморное, с приплюснутым носом и без единого проблеска эмоций. Гладкая кожа, лишённая волос, лоснилась в полумраке, будто покрытая тонкой плёнкой влаги. По ней тянулись брызги крови, словно кисть безумца прошлась по камню. Красное на белом выглядело кощунственно, как знак жертвоприношения, как память о чужой боли. В воздухе стоял слабый металлический запах, и от него першило в горле. Всё это я уловила в одно дыхание, не успев понять, что вижу, — только завораживающий, бездонный взгляд успел сомкнуться на мне, холодный и всепоглощающий, как притяжение бездны.

Его глаза…

Они были чернее самой Вселенной. Они будто светились невозможным чёрным светом. Без белков или зрачков. Без отражений. Просто две бездонные черные дыры, втягивающие свет и смысл. Никакой жизни — только пустота. Они поглощали свет. Поглощали жизнь. Поглощали меня. Взгляд его был физическим давлением, гипнотическим крюком, впивающимся прямо в мозг, высасывающим волю.

На мгновение всё вокруг исчезло — только мы двое, разделённые бронестеклом с полосой крови. Существо смотрело прямо в меня, не на меня, а именно внутрь. Как будто читало мои мысли, видело мои страхи, знало, как я дышу, как стучит моё сердце…

«Он видит… Он все знает…» — тоненько выла в голове паническая мысль.

А потом он двинулся. В том что это именно он — самец, охотник, мужская особь, я была твёрдо убеждена.

Без рывков и лишних движений. Спокойно и плавно. Не разрывая магию взгляда. С агрессивной уверенностью хищника, который знает — тебе не убежать. Его ноги, слишком длинные, ступали по полу бесшумно. Светлый силуэт двинулся в мою сторону, и казалось сам воздух стал холоднее, тяжелее, гуще. Тени от крыльев за его спиной сгущались и шевелились, как живые.

Моё сердце пропустило удар. Затем другой. Оно замерло где-то в горле, крошечным, перепуганным зверьком. Я не чувствовала тело. Оно стало ватным, чужим. Только дикий, первобытный ужас, что медленно завладевал каждым нервом, парализуя, превращая в идеальную жертву.

Существо подошло к стеклу вплотную. Медленно подняло руку и коснулось поверхности пальцами. На мгновение воздух будто застыл, а потом — резкий белый всполох. Многослойное бронестекло, усиленное полимерной плёнкой, не выдержало. Ослепительно вспыхнуло мириадами искр, словно взорвалась звезда, и с глухим, вязким звуком осыпалось на пол, ковром из тысяч сверкающих кристаллов.

Я бы, наверное, так и стояла, заворожённо глядя на чудовище, если бы чья-то рука не сомкнулась на моих губах, приглушив вскрик, и не потащила в сторону. Меня рывком втянули в тень, в тесную кладовку, где пахло пластиком, металлом и чем-то кислым. В тот же миг мелькнула белая тень, скользнувшая по коридору, и воздух вокруг словно дрогнул, исказился, как будто само пространство не выдерживало её присутствия. Наступила тишина — плотная, настороженная, тишина зверя, затаившегося в ожидании.

Дмитрий, тяжело дыша, подвинул к захлопнутой двери тяжёлый металлический стол и навалился на него всем телом. Пот стекал по его вискам, дыхание свистело в пересохшем горле. Его глаза метались, будто искали спасение на пустых стенах. В них читался не просто страх, а паническое, животное отчаяние. Знание, которое он нес, стало невыносимой ношей перед лицом этого ужаса.

— Что же делать… что же… де-е-е-ла-а-ать… — простонал он, словно звук с трудом пробивался сквозь панику. Его голос дрожал и в нём читалась безысходность.

Моё горло сдавило ужасом, как в тисках. Колючий комок подступил так близко, что вот-вот вырвется рыданием или криком. Меня било мелкой дрожью, пальцы были ледяными. Я судорожно сжала их, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь ощутить хоть что-то реальное, но и они казались чужими. В голове — пустота и крик. Один сплошной, немой вопль ужаса. Что я только что видела? Это — не человек. Существо, как будто вырвавшееся из кошмара, который слишком реален. И он здесь.

Он убил кого-то. Я слышала… крики. Короткие, пронзительные, наполненные тем ужасом, от которого седеют волосы. Эхо этих криков всё еще звенело в ушах. А потом — выстрелы. Быстрые, панические. Следом — глухая тишина.

Я зажала рот руками, пытаясь унять всхлипывания, вырывающиеся из груди. Слёзы катились по щекам, горячие, отчаянные. Боль, страх и непонимание клубились внутри, как пламя, выжигающее последние остатки разума. Что здесь происходит?

Время в этом тёмном чулане растянулось. Каждая секунда была вечностью, наполненной свистом собственного дыхания, грохотом сердца в ушах и леденящим душу ожиданием.

Скрежет когтей по металлу, глухой удар в дверь… не очень сильный… проверочный?..

Ноги сами подогнулись и я заскользила спиной по стене. Подбородок уткнулся в колени, а руки обхватили голову в слабой попытке защитить себя. Рядом, в такой же позе оказался Дмитрий. Мы сидели там, затихшие, как мыши в логове чудовища. И только когда шум в коридоре затих, не сменившись новыми ужасами, а просто… прекратился, как будто чудовище насытилось нашим страхом или потеряло интерес, я решилась.

— Что это за… существо? — шёпот сорвался с моих губ. Я чувствовала, как голос дрожит. Слова казались чужими, опасными в этой тишине. Я машинально начала покусывать губы, как в детстве, когда боялась.

Дмитрий ответил не сразу. Его взгляд всё ещё был прикован к своему бейджу, сжатому в ладонях, как молитвенный камень. Пластик трещал под давлением его пальцев. Потом — тихо, едва слышно:

— Экзилиптерус Акус. Коротко — ЭкзА.

— Что, простите? — мой шепот сорвался, став чуть громче, и я тут же замерла, прислушиваясь к тишине за дверью. Ничего.

Он, наконец, повернул ко мне лицо. Тени под глазами, морщины — как трещины на высохшей земле. Видно было как Дмитрий мучительно борется с собой, решая что можно рассказать. Он заговорил сбивчиво, не громко, но в каждом слове чувствовалась отточенная до боли осторожность:

— Он не должен был проснуться раньше, чем мы доставим его на планету… Мы нарушили протокол… Разбудили Дьявола в пути…

Глубоко внутри меня что-то дрогнуло. Эти слова — они звучали не как слова ученого. И при этом в них было больше, чем просто информация. Слова несли в себе страх, сожаление… и вину. Тяжелую, гнетущую вину.

— В прошлой экспедиции, когда мы впервые обнаружили их вид, исследовательская группа попыталась установить контакт, к которому мы абсолютно не были готовы, — продолжал Дмитрий, голос его стал монотонным, как будто он произносил заученный доклад перед трибуналом, но дрожь в руках выдавала волнение, — они не проявляли агрессии, были осторожны и терпеливы, даже дружелюбны в своем роде… отвечали на попытки общения, но их язык, да и способ общения остались для нас загадкой…

Молчание. Только этот взгляд пустой и тревожный.

— И мы не нашли иного выхода, как поймать одного из них и ввести в анабиоз… для изучения, — продолжил он. — Мы доставили его в лабораторию корабля. Как образец. Как ответ на все наши вопросы.

Он устало потёр переносицу, пальцы дрожали. В его голосе чувствовалось, как он сам ненавидит то, что рассказывает. Ненавидит себя, корпорацию и всю эту авантюру.

— Первые разумные гуманоидного типа которых мы обнаружили. У нас на 95% совпадающие геномы. Но у наших цивилизаций абсолютно разные пути, мы развивали технологии, а они что-то иное. Мы хотели понять, сможем ли мы шагнуть за пределы нашей эволюции, выжить в тех же условиях, что и они. Мы искали путь… колонизации этого мира… адаптации человека к условиям этого места. Места, где мог бы жить человек. Но… — он замолчал, словно проглатывая последние слова. Было слышно как горло его сжал спазм, — на планете начался настоящий ад. Из той экспедиции почти никто не вернулся. Корабль стартовал без шаттлов… почти без подготовки… Записи оказались повреждены. «Повреждены» — очень удобное слово для корпорации… оно снимает все вопросы и решает все проблемы… почти все. — кривая улыбка, скорее даже извиняющаяся исказила его лицо.

— Так у нас оказался этот ЭкзА, и полная свобода действий, ведь о нем никто не знал… так начались два года напряженных исследований… пять научных групп работали в разных направлениях, проверяли самые смелые гипотезы, а результаты сводили в единую базу, которую обрабатывал корабельный вычислитель… но ответ нашел я! Не бездушная железяка, а я! — его голос постепенно становился всё громче, глаза лихорадочно блестели, а на щеках появился нездоровый румянец.

— Остался только я… вся группа лежит там, в лаборатории… Ты должна!.. Не верь никому!.. Не бросай эксперимент! — горячо затараторил Дмитрий развернувшись ко мне всем телом и хватая за левую руку, — корпорация всё знает, но не поможет. Нас уже стёрли, как и две предыдущие экспедиции. Планета наш шанс, а ЭкзА — пропуск. Без него не получится!.. что же делать?.. как вернуть?.. — его голос снова упал до едва различимого шепота, тело обмякло снова привалившись к стене, а глаза смотрели в пространство не моргая, — я один знаю… риск слишком велик… нужен резерв… — он резко повернулся ко мне всем корпусом, схватил за руку и затараторил скороговоркой, — мы погрузились на корабль когда все уже были в гибернации. Вычислитель корабля получил императив от корпорации прервать подготовку к прыжку и принять на борт дополнительный груз. Императив понимаешь. Наш эксперимент стал высшим приоритетом. ЭкзА погрузили прямо в лабораторию в его криокапсуле. Спящего. Части экипажа, заранее отобранным и проверенным на совместимость с препаратами из генома ЭкзА, мы ввели сыворотку… прямо через систему жизнеобеспечения криокапсул… подло, да, я знаю, знаю… а потом, прямо перед гибернацией, я ввел концентрат себе… Да! Нарушение всех правил, знаю, но я не мог поступить иначе! Понимаешь? — Дмитрий почти кричал, лицо его было искажено странной гримасой вины и ликования одновременно.

Я слушала его, затаив дыхание. Каждая фраза рассказа била по сознанию, как молот, выковывая ужасную картину. Дмитрий резко замолчал, глядя вверх и потрясывая сжатыми кулаками над головой. Я подумала что пришло время для главного вопроса. Вопроса, ради которого я и рвалась в эту тьму.

— А мой отец… — слова сорвались сами собой. Голос был тихим, но в нем звенела вся боль потери, вся надежда, вся леденящая душу догадка, — он был в той экспедиции?

Ответа не последовало. Тишина в кладовке стала густой, как смола. Дмитрий только опустил глаза, уклоняясь от взгляда и в этом молчании было больше правды, чем я была готова услышать.

Отец…