Оглавление

От автора: Любое сходство с реальными людьми, названиями и событиями является случайным.

Пролог

6556 лето от сотворения мира/1048 год от Рождества Христова/

Сегодня Игнатцу не клевало. Дед Гарай захотел ушицы и отправил его с раннего утра за свежей рыбкой. Мальчишке удить нравилось. Особенно бойких и хитрых хариусов. Просьбу деда он воспринял с радостью и, доев кашу, тут же поспешил на реку к его любимым перекатам. Однако в этот раз рыба не обращала на него никакого внимания. Чего он только не пробовал: и пригибался, чтобы его хариусы не видела, и наживки менял, и словинки-заговоры бабкины шептал. А теперь вот и вовсе в реку забрел, чтобы подальше уду забрасывать. Но хариусы клевать отказывались — ни единой поклевки. На дворе хотя и была середина лета, вода в перекате была все одно прохладная, и босые ноги мальчишки стали мерзнуть. Не выпуская удилище из рук, он залез на выступающий над водой валун. От нагретого на солнце камня ноги понемногу согрелись и настроение у Игнатца немного улучшилось.

Он подтянул к себе уду и с удивлением обнаружил, что наживки на ней нет. Невесть откуда взявшийся жирный овод, пристроившийся на мокрой рубахе, был им успешно пойман и ловко насажен на тонкий крючок. Уды он делал из тальника. Вырезал развилки куста и обрабатывал их так, чтобы получались заостренные крючки. Рыба с такой снасти частенько срывалась, но все одно без улова домой Игнатец никогда не возвращался.

Но и заброшенный в небольшую струю овод, ничем не привлек жирных равнодушных хариусов. Игнатец видел их в прозрачной реке. Толстые с огромными плавниками-парусами они прекрасно видели проплывающую рядом с ними насадку, но оставались безразличными к ней. И даже, когда уда плыла ему прямо в рот, тот игнорировал ее и отходил в сторону. Игнатец уже хотел выбираться на берег, как вдруг кто-то ухватился за другой конец лесы и сильно потянул ее в сторону. Мальчишка вздрогнул от неожиданности и, не удержав равновесие, свалился в воду и выпустил из руку удочку.

Когда он вынырнул из нее, то удилище уже было довольно далеко. Игнатец попытался его догнать, но быстрое течение подхватило березовый прут и увлекло за собой вниз по реке. Уды и прута Игнатцу было не жалко. Пусть бы себе плыло. А вот за потерянную жилку от деда обязательно достанется. Тот только вчера сплел ему новую нитку из конских волос, и вернуться домой без нее Игнатец не мог. Старый Гарай вместо вольной деревенской жизни вмиг отправит его до следующей седмицы на самую дальнюю пожню. А там радости немного. От надоедливых комаров, вездесущей мошки и прилипшего к потному телу колючего сена удовольствия мало. К тому же поиграть в битки или лапту там не с кем. С братьями, которые его в два раза старше, разве рюхи погоняешь.

Выбравшись из воды, Игнатец рванул было за уплывающим древком, но острые прибрежные камни быстро остудили его пыл. Пожалев, что не надел лапти, он насколько мог быстро заковылял вдоль берега. Погоня продолжалась недолго. Чуть ниже по течению река делала поворот, образовывая в излучине небольшой водоворот. В него и угодила удочка. Ее закрутило в омуте и стало медленно прибивать к берегу. Игнатец хорошо все рассчитал, и когда древко оказалось совсем рядом, забежал в воду и схватил прут.

— Потерял чего? — услышал он незнакомый голос и от неожиданности чуть снова не выронил удочку.

— Я? Я… это…, — пробормотал Игнатец, не зная толи в реке стоять, толи к берегу идти.

Он пытался разглядеть стоявшего на берегу человека, но слепящее из-за спины пришельца солнце сводило все его попытки на нет.

— Не здешний я. С миром иду к вам и с вестями важными, — произнес тот. — Испужался что ли меня?

— Не…, — протянул Игнатец, приходя в себя от неожиданной встречи.

Он прикрыл глаза рукой и только тогда смог хоть немного рассмотреть незнакомца. Судя по усталому выражению лица, путь тот проделал не малый. Да и потрепанная одежонка свидетельствовала о том же.

— Моё имя Окат. Окат Брод. Я — вестник от княже Тоемского Пуксы новости и указы разношу среди тоймичей, — произнес он и протянул мальчишке руку.

— Игнатец, — ответил мальчишка, выходя из воды.

Руку в ответ он не подал, памятуя наказ деда: «Руки и ноги в незнакомые места не ставь, а нос в чужой дом не суй».

— А в чьих людях проживаешь? Сколько зим тебе?

— Тоймичи мы. На этой реке живу десять зим, — настороженно ответил Игнатец.

— Что тоймичи, то я знаю, — сказал Окат и убрал отвергнутую в пожатии руку.

— А раз знаешь, чего спрашиваешь? — огрызнулся Игнатец.

— Ишь, какой ты не приветливый. В первый раз по вашей реке иду, от того и интересуюсь. Далеко ли ваше печище-селение и сколько душ в вашем печище живет?

— До него, — протянул мальчишка. — По берегу дальше в два раза, чем напрямик. А душ не знаю. А хозяйских изб, что у нас с тобой пальцев на руках и ногах. Много.

— А старейшина… глава вашего племени сейчас там?

Игнатец напрягся, не понимая, зачем незнакомцу потребовался его дед, но виду не подал, а лишь нахмурился и отступил от чужака. Не зла ли желает пришелец его деду: вон как пристал с расспросами.

— Там…, наверное, — осторожно ответил Игнатец.

— Покажешь короткий путь? Или все берегом идти?

Мальчишка хмыкнул и пожал плечами.

— Чего не показывать? Вон туда иди, — указал Игнатец в сторону леса. — Как озеро обогнешь, так дорожка на две разделиться. Ты иди по той, которая в угор пойдет. Там избушку увидишь. В ней наш сторожевик Курень живет. Он проведет по печищу к старейшине, — протараторил он.

— А у самого нет желания меня проводить? — спросил Окат.

Морщины на его лице чуть распрямились, и Игнатец заметил, что тот улыбается.

— Мне еще рыбы поймать нужно, — слукавил он.

— Ну, как знаешь.

Незнакомец подошел к реке и, зачерпнув пригоршню воды, выпил все разом. Потом умыл лицо, поправил на плече суму и отправился к указанной Игнатцем тропинке. Когда он скрылся за ближайшими деревьями, мальчишка смотал жилку на удилище и рванул в деревню дорогой, что шла вдоль берега реки. Не понравился ему пришелец. «И дедом зачем-то интересовался, — размышлял он на бегу. — Вдруг чего плохое замышляет, а я ему еще и дорогу указал короткую. Успею упредить. Путник устал, а я бегом. Хотя и вокруг, все одно раньше к деду успею. Скажу, что из-за него и рыбы не успел наловить. Тогда он точно не заругает и похвалит за то, что предупредил об этом Окате».

Две версты, что отделяли его от селения, он пробежал на одном духу. Не сбавляя ходу, вбежал на угор, проскочил мимо святого камня «Качима», и, обогнув соседские избы, оказался у своего дома.

— Откуда несешься, как угорелый? — окликнула его сидевшая на крыльце старуха.

— Ба…, где дед? — задыхаясь от бега, спросил Игнатец.

Бабка приложила руку ко лбу, будто пыталась получше разглядеть внука.

— С рады вернулся недавно…

— Так топере-то где?

— Ушел.

— К-куда! — пытаясь отдышаться, допытывался Игнатец.

— К сторожевику, к Куреню и ушел. А ты чего такой чумной? Случилось чего? Рыбы-то деду наловил или все с дружками пробродил?

Мальчишка хотел было что-то ответить бабке, но сдержался. Он приставил удочку к стене дома и пустился бежать к Куреню. Деда он заметил еще издали. Тот стоял у избы сельского сторожевика и о чем-то с ним говорил. «Успел! — подумал Игнатец и сбавил бег». В этот момент на другом конце дороги возникла уже знакомая ему фигура путника. Дед с Куренем тоже заметили пришлого мужика, и пошли ему навстречу. «Не успел, — чертыхнулся про себя Игнатец». Он еще какое-то время постоял в нерешительности и, заметив, как дед здоровается с Окатом за руку, повернул обратно к дому.

Дойдя до святого камня, склонил голову и тихонько зашептал:

— Прости меня, камень «Качим», что я бежал мимо и на тебя внимания не обратил. Торопился очень. Хотел деду помочь, а все одно опоздал. Не серчай на меня.

Игнатец погладил камень и пошел к дому. Дойдя до него, присел на крыльце рядом с бабкой Курьей.

— Ба, меня камень наказал. Я очень торопился и его не заметил. Пробежал мимо. Потому и не успел деду о незнакомце сказать. Камень долго будет на меня злиться?

Бабка погладила внука по голове и притянула к себе.

— Он уже тебя простил, раз ты о том мне говоришь.

— Ба, а почему у тебя такие некрасивые пальцы? — снова спросил Игнатец. — Сухие, костлявые.

— Ужо, внучок, доживешь до моих-то годов, так поймешь, — ответила та.

— Скорее бы понять.

— Не торопись, Игнатец. Зимы и лета сами побегут быстро, как сани и волокуши за конем. И чем дольше жить будешь, тем быстрее.

Мальчишка не понял, что сказала бабка, но все одно кивнул головой. Дед учил, что переспрашивать у старших плохо. Нужно слушать, что говорят, чтобы не спрашивать снова. Вот Игнатец и кивал головой. И когда понимал, что ему говорят, и когда не очень.

— Ба, а почему тятина слуда есть, а матушкиной нет?

— Не угомонишься ты никак со своими расспросами. Деду бы лучше помог. Все лучше, чем лясы точить со мной.

— Ну, ба! Почему? Скажи и я потом сразу к деду побегу!

Бабка недоверчиво посмотрела на внука.

— вот чудак ты, Игнатец. Место тамошнее не тятиной слудой зовется, а Тать слудой. Знаешь, кто такой тать?

— А-а-а, — протянул Игнатец, потом заморгал глазами и посмотрел на бабку. — Вор? А почему? Она, что таится от кого?

— Таится, таится, — передразнила Курья внука. — Много тайн она скрывает. Когда доведется тебе там быть, ты постой в тишине рядом с ней и послушай, как она с ветром лесным разговаривает, может и поймешь чего. Коли нет, то, значит еще пожить тебе нужно, да ума набраться.

— Понятно… и не понятно тоже…

— Чудно было бы, коли, все понятно было бы, — проворчала бабка.

— Ба, а почему святой камень, что на угоре лежит, «Качимом» зовут? — не унимался Игнатец.

Курья хотела было прикрикнуть на мальчонку, но промолчала. Она снова погладила надоедливого внука по черным густым волосам и едва заметно улыбнулась.

— В честь нашего бога Качима. Потому, как в нем его дух земли и добра живет. На нем его божий знак высечен.

— Травинка? Ага, видел. Такая, как у нас у реки растет.

— Да. Траву ту Качимом зовут… или Качемом? Не знаю, как правильно. Кто как зовет.

— А кто высек?

— То дело давнее. Кто его знает. Дед твой говаривал, что это сделали тоймичи, когда до нашей реки добрались. Нигде такой травы они не видели. Только в тех местах она росла, где они жили раньше и откуда сюда пришли. Долго они по земле нашей ходили, пока тут ее не увидели. То был знак от нашего бога, чтобы селиться здесь. Тогда и высекли на камне цветок в благодарность богу. С тех пор камень Качимом величают, а нас стали качимянами звать.

Игнатец хотел еще что-то спросить, но заметив возвращающегося деда, промолчал. Подойдя к ним, Гарай сказал:

— Беги, Игнатец, по всем избам нашего печища. Скажи всем, кого увидишь, чтобы к закату собрались на Току у святого камня. Родителя с маткой и девками с гумна не забудь позвать.

— Что случилось? — всполошилась бабка Курья.

— Не до того сейчас, — задумчиво проговорил Гарай. — После все узнаешь. Лучше сходи к Высокому полю. Скажи всем, кто там будет, чтобы домой шли, а до заката на Ток приходили.

Когда старуха с внуком ушли, он прошел в избу. Скользнув глазами по закопченным стенам, дед остановил взгляд на стоявшем в углу берестяном сундуке. Словно в почтении склонил перед ним голову и прошептал знакомые только ему слова. После этого Гарай прошел к сундуку и достал четыре разноцветных камня размером с куриное яйцо и с круглыми отверстиями посредине. Оттуда же извлек глиняную миску с жиром и толстым фитилем. Последним он достал кожаный ремешок с волчьими клыками и надел его на шею.

Камни дед разложил на столе. Там же поставил и миску. Прошло некоторое время, прежде чем фитиль в посудине заиграл широким коптящим пламенем. Гарай поочередно дотронулся до всех камней и, прикрыв глаза, зашептал:

— Да поможет нам дух солнца. Да окажет милость нам дух огня. Да не прогневается и защитит нас дух воды. Да, спасет нас от болезней и хвори дух ветра. Солнце, огонь, вода и ветер помогите нам от демонов спастись. Небесные силы благоволите! Да спасет нас бог земли и добра — Качим! Убережет своей силой каменной от иноземцев.

Солнце еще не коснулось верхушек леса, а на Току собралось почти все качимяне. Разве что немощные да младенцы не отсутствовали на главной площади печища. Женщины стояли отдельно и тихо переговаривались меж собой. Мужчины наоборот слишком громко обсуждали причину нынешнего собрания, сгрудившись у святого камня. Чуть в стороне сбилась в стайку ватага ребятишек. Они собрались вокруг Игнатца, который очень эмоционально и не без прикрас рассказывал о своей встрече с незнакомцем.

В этот момент за высокой грядой холмов, что конской гривой высились на другой стороне реки, послышались глухие раскаты грома. Толпа смолкла. Женщины прижались друг к другу. Мужики напряглись, вздымая глаза к небу. И только ребятня почти никак не отреагировала на небесный гнев. Разве что умолк Игнатец, пытаясь заглянуть за поросшие лесом холмы.

Гром повторился. Теперь небесные силы громыхали уже совсем рядом. Толпа зароптала. И в тот самый миг к Току подошел старейшина и главный жрец печища Гарай. Сразу стало тихо. Он прошел в середину площади и, остановившись у святого камня, поднял к небу руки. Невесть откуда взявшаяся маленькая тучка прикрыла присевшее над лесом солнце. Люди заволновались и сбились в кучу.

— Качимяне! — негромко произнес Гарай. — Беда пришла на наши земли, откуда не ждали. Сказывают, что в далеких краях новгородских люди предали своих богов. Отреклись от веры предков своих. Поклонились они чужому идолу. А нынче поставили ему и новое капище с куполами высокими. И на горе нам мало тому богу стало своих земель: велит идти и забирать наши земли. Грозит и нас заставить предать веру нашу. Отказаться от того, чем жили предки наши, и забыть нашего Бога Качима и его священных духов.

Он медленно опустил руки и обвел всех взглядом. Женщины от страха дружно прикрыли рот руками. Мужики от гнева сжали кулаки. И только ребятня стояла с открытыми от новостей ртами.

— Лучше нам померети, нежели остаться тут на поругание, — взвизгнула стоявшая ближе всех к Гараю старуха.

— Вечно ты, Мырка, торопишься со своим языком и страх нагоняешь, — оборвал ее старейшина.

— А что духи, Гарай, говорят? — уже спокойно спросила она. — Что им велит бог.

В этот момент солнце выглянуло из-за тучи. Оно заметно покраснело перед закатом, что не осталось незамеченным собравшимся людом. Старейшина вскинул руки и крикнул:

— Вот его ответ! — он указал на яркое, но уже не слепящее солнце. — Окат! Встань рядом со мной. Скажи людям весть!

От толпы отделился знакомый Игнатцу путник и подошел к деду Гараю.

— Я, Окат Брод — вестник с Гледенского берега. От главного жреца княже Тоемского Пуксы новости и указы разношу среди тоймичей. Принес вам весть от него. Неспокойные времена настают в нашей Полуночной стране. Дошли до нас сведения из того городка Новгород, что живущие там дикие люди новую веру приняли. А теперь хотят с ней идти на наши земли. Хотят идти к нам за нашими векшами и соболями. Беда еще в том, что воинов там столько, сколько деревьев вокруг вас.

Будут жечь они наши леса под свои пашни и селиться на наших землях. Раньше они ходили торговать к нам и вера наша им не мешала. Теперь они захотят, чтобы и мы их оберег иноземный целовали! Иноверцы придут с ним. Свергнут и столкнут в реки чистые и озера глубокие наших каменных идолов. Говорит наш княже Пукса: «Сберегите семьи свои и память о предках ваших. А как сберечь, решите сами».

Вестник замолчал и встал позади Гарая. Тот молча обвел притихших людей взглядом.

— Чего скажешь, Гарай? — снова подала голос бабка Мырка. — Не забоимся супостатов?

Гарай исподлобья глянул на нее и заговорил:

— Качимяне, княже Пукса велит сберечь семьи наши. А как их сохранить, коли супостатов будто комарья в лесу. Погибнем сами и детей своих погубим, коли останемся и воевать с ними надумаем. Уходить нужно. Места в лесах глухих всем хватит.

Он вскинул руки к небу, но громовых раскатов не последовало.

— Вот и бог небесный в согласии и молчит, — продолжил он говорить. — Уйдем на Выю реку. Там места много, и не дойдет туда вражья нога.

— А может, на Пинегу в Кергу, где наши братья живут? — подал голос сторожевик Курень. — Туда иноземцы большим числом не дойдут. А коли придут, то будем с ними тогда воевать за ту землю.

— А может сразу к пермякам или за Каменный Пояс! — подал голос щупленький мужичок.

— На Выю идти надо, — вторил ему другой.

— На Выю! — закричали из толпы.

— К Дышащему морю!

— В Кергу!

Толпа гудела, обсуждая сказанное главным жрецом. Солнце еще больше потускнело и наполовину скрылось за горизонтом. Наконец все смолкли.

— Твое решение, старейшина, примем. Скажи, что нам делать? — проговорил Курень.

Гарай дотронулся до святого камня и провел ладонью по нацарапанному на нем цветку.

— Он останется здесь вместо нас, — произнес он. — Все избы и строения сжечь, а пепел по ветру пустить, чтобы ничего не досталось иноверцам. На месте нашего печища деревья посадить, чтобы нюх на нас супостат тут потерял. Идем на Выю. По пути на Тойме реке у Татиной слуды дорогие вещи похороним. Богатства этой земле принадлежат, потому уносить их с собой отсюда нельзя. Останки предков из покойных изб заберем с собой, потому как некому тут о них будет заботиться. Лихолетье пройдет все одно когда-нибудь. Придут сюда другие люди. И если возродится у нашего камня Качима жизнь, то не так важно, кто это будет. У доброго камня злые люди не поселяться.

Глава первая

6886 лето от сотворения мира/1378 год от Рождества Христова/

Самая настоящая зима вернулась в Великий Новгород посреди ночи. Аккурат между канувшим в лету последним зимним месяцем и стоявшим на пороге первым весенним днем. Соскучился по теплу городской и посадский люд. Уж и Громница давно прошла, а Леля все никак не окрепнет и не вступит хозяйкой на землю. Все ждет, когда в Комоедицу Морена сама уйдет. Ждал с нетерпением весны и любви народ. Думал, надеялся, что раз февраль ушел, то с ним и все невзгоды позади. Никто не верил, что вернется зимушка. Да и с чего бы ей взяться в канун Новолетия, когда сегодня ни ветра и тем более снега нет и по всему не должно быть и в помине.

Внутри нет-нет, да и зародится у кого-то сомнение, что Морена еще напомнит о себе. Еще повоюет зима за свои права и облизнет их своим ледяным языком. Но верить этому не желали. Помнили, помнили, а все одно думали о том, чего больше всего хотелось. Уж больно суровыми выдались последние месяцы. А потому весеннего солнышка и тепла желали все: и богатые, и черные люди, и холопы. И застоявшаяся в хлевах скотина, и залежавшееся в норах зверье и всякая другая живность, что притаилась и замерла после лютой стужи, тоже от обогрева не отказались бы.

С наступлением темноты огневые холопы святой Софии как обычно в снежное время зажгли осветительные костры. Безветрие на улице было полное. Нигде ветка не качнется и не слетит с тесовой крыши невесомая снежинка. Из дровяных шалашей, окруженных подтаявшими и изрядно осевшими сугробами, не встречая сопротивления, пламя быстро вырвалось наружу. Город, еще недавно казавшийся мрачным и серым, снова ожил. Кострищ на этот раз было много. Больше обычного. Все-таки Новое лето завтра. Да к тому же, и последний день седмицы. Или неделя, как зовут его старики. Или воскресенье, как называет его ученая молодежь.

Дровяные фонари загорелись в Детинце, на главных уличных перекрестках и по обе стороны от Великого моста. Ну и, конечно же, на торговой площади зажглось их тоже немало. Праздник наступил. Прошло немного времени, и у Торга собралась внушительная толпа народу. Будто и не было хоть и привычного, но такого тяжелого трудового дня. Все в приподнятом настроении Что-то обсуждали, смеялись и балагурили. Тут же резвилась в редкий случай предоставленная сама себе и местная ребятня. Играли детишки в снежки. Благо подтаявшего снега кругом было в изобилии.

Мальчишки нет-нет, да и завозятся промеж собой на потеху подружкам. Парни, что постарше, мерялись силой и удалью на глазах смешливых девчат. Ближе к часовне Параскевы Пятницы те, кто посноровистее и изворотливее, в лапту играют. Гоняют на потеху публике деревянными битами войлочные мячи. Тут места для трусов и увальней нет. Бьют, бегают, и каждая играющая сторона уверена в своей победе. Чуть в сторонке у стен Бориса и Глеба мужики, кто хладнокровнее и поухватистее городки битами сбивают. Да не просто деревяшки разбивают, а так, чтобы еще и сопернику досадить. Стараются ударить, чтобы кругляши как можно дальше под угор к Волхову улетали. А пока противная сторона у реки их собирает, со смеху потешаются над ними.

А на самом Торгу в такой день никто никаких речей с высокой вечевой Степени не произносил. Да и вообще из боярского роду в это время, как правило, никого не было. Разве что сынки их вместе с остальной ребятней повозиться да побалагурить придут. Отдыхает народ от хозяйского пригляда. Поговорит и обсудит, как угодно душе, не боясь, что его услышит боярское ухо.

Другое дело следующий день. Придет зимобор и по давней традиции в первый весенний день горожане соберутся у Ярослава дворища. Сойдутся не по воле чье-то, а по своему желанию. Придут, чтобы послушать праздничную речь степенного посадника. Великого князя Дмитрия Донского с ярлыком от великого хана Золотой Орды не будет. Да не велика для Новгородца в том беда. Ордынский выход уплачен, а остальное, что нужно, сами решат и примут. Колокола Софийского собора и Никольского храма на Ярославовом дворище разорвут тишину на обоих берегах Волхова и известят о наступлении новолетия. Если повезет и здоровье Архиепископа не подведет, то и его выступление услышит каждый, кто придет к Торгу.

Не часто простому люду доводится видеть и слышать своего Владыку. И на Степень Торговой стороны его Преосвященство взбирался и вовсе только в этот день. А потому народу к тому часу там соберется много. Помимо бояр и купцов будут на Торге и охочие люди. Придут туда люди черные и житьи. С разрешения хозяев своих постоят в сторонке холопы. Вместе с православными подтянутся и инородцы. И хотя во всем они равны, не всем им по нраву были здешние порядки и не все Новгородскую Правду приняли. Относились к ней как неизбежной данности. А на лицах татар, корел, ижорцов, вепсов и многих других малолюдцев в такие минуты проступало и непонимание, и почтение, и зависть одновременно.

Ну, а сегодня горожане на площади долго не пробудут. Прогорят первые костры и взрослое население разойдутся по домам. Хоть и последний день седмицы подступил, дел и забот меньше не станет. Ребятня вездесущая на площади же останется. Но и тоже ненадолго. Огневые подкинут сушняка, и пламя возьмется снова. А когда прогорит, то и молодежь потянется по своим дворам. Следующие топки будут освещать город лишь для припозднившихся гостей или недавно освободившемуся от труда люду. Часам к четырем ночи и они догорят. Огневые присыплют снежком головешки, и город окончательно погрузится в сон.

Вот завтра, когда неделя закончится, соберутся все с домочадцами кто за дубовым столом, кто у липовой столешницы. Хозяйки заставят их тем, чем богаты, что в закромах и погребах припасено. Не без удовольствия отведают те, кто постарше годами бражки из ячменного солода или медовухи забористой. У тех, кто побогаче ставленая медовуха на такой случай имеется, а другие и вареной настойкой обойдутся. Благо прошлый год для бортников был удачным. Медовых сот и патоки они запасли с лихвой. И всяк, кто желал, могли купить или выменять ее у торгашей. А младшие в этот день наедятся досыта, что есть из сладкого. Наверняка родители побалуют своих чад пирогами с ягодой и пряниками все из того же меда пчелиного. Встретят новолетие застольем праздничным. Пожелают здоровья Владыке своему и друг дружке. На том и день тот закончится.

Солнце зашло, и почти сразу с первого часа ночи яркие звезды вместе с ленивой луной появились над городом и рассыпались по безоблачному небу. Старики, глядя на беспечно дремлющих собак, и сами в этот день легли спать уверенные, что такая погода простоит денек-другой. Кости накануне не ломило, спина не ныла — по всему выходило, что в первую весеннюю ночь будет спаться крепко и не тревожно. Завтра будет новый день. И хорошо, что он начнется с приятного яркого солнышка.

А ненастье подкралось незаметно. Неожиданно подступила к стенам новгородским непогода. В самый что ни на есть сон. Ночные костры, еще недавно освещавшие вместе с луной городские концы, давно прогорели и потухли. Софийские кресты вместе с куполами скрылись толи в ночной темноте, толи в незнамо откуда взявшихся на небе тучах. Стало еще тише. Где-то на Славенском конце залаяла не дремлющая собака. Ее услышала за рекой в Людином другая и тоже негромко тявкнула. И снова город растворился в наступившей тишине.

Сначала осторожно, словно крадучись, легким дуновением метелица неспешной поземкой бесшумно перевалила через стены окольного города, что у Княжеского зверинца и сразу же уткнулась в большую усадьбу. Слегка присыпав снежком огороженные высоким тыном владения, она, неспешно осматривая каждый закуток, потянулась по узким улочкам Неревского конца. Не встретив на пути серьезных препятствий, незваная гостья почувствовала свободу и по-хозяйски кинулась в сторону Загородской стороны, на ходу превращаясь из метелицы-скромницы в настоящую пургу.

Оставляя после себя белые морозные переметы, она с громким воем закружилась вокруг погрузившихся во мрак домов и церквей. Света в окнах не было. В этом конце было много боярских теремов. Пользовался Неревский хорошей славой у них. Большой спрос был на эти земли. Впрочем, все они стояли в большей части вдоль Великой улицы вплоть до самого Детинца. Хозяева города уже давно погасили огни в шандалах и вместе со своими домочадцами во сне дожидались прихода нового дня. Свечи из пчелиного воска были дорогим удовольствием, позволительным только для состоятельных горожан. Но те не хуже других знали цену деньгам и без особой надобности их не жгли. А вот севернее их проживало немало черных людей, которым засиживаться до поздна было никак нельзя. С рассветом кузнецам и плотникам, кожевникам и ювелирам, всем на работу собираться.

Не забыла ночная гостья заглянуть и в дымники и трубы. Правда, деревянные волока, а тем более каменные трубы встречались не часто, но те, что попадались ей на пути, законопачены снегом были прилично. Жил простой люд в курных избах, а дым выпускал, кто как придумает. Лишь у тех, что побогаче печной дым уходил через осиновый или другой лиственный дымник на тесовой крыше. Каменные же дымоходы и вовсе могли позволить себе лишь состоятельные граждане.

На Загородском печные трубы стали попадаться все чаще и работы у полуночницы изрядно прибавилось. Наконец, когда все здешние постройки были продуты и присыпаны, метель притихла. Толи переводя дух и набираясь сил, толи не зная, что ей делать дальше, она закружилась вокруг церкви Михаила Архангела, что на Прусской улице. Но легкое оцепенение было недолгим и вскоре прошло. Она быстро миновала ухоженные и несколько вычурные дома Загородском конца. Житьи люди, что в большинстве своем проживали здесь, в это время суток ничем не отличались от других жителей этого конца. А стеклянные окна их богатых домов сейчас выглядели так же, как слюдяные или затянутые бычьим пузырем окольницы: все было черно. Дворы в два десятка саженей в одну сторону выглядели безлюдными и безжизненными. Только днем они были самыми дорогими новгородскими усадьбами, а ночью мало чем отличались от изб городской бедноты. По крайней мере, перед метелицей все они были равны.

Снежная королева оставила в покое центр Софийской стороны и принялась одевать в морозные наряды избы южного Людиного конца. Убедившись, что ворота на Псков и Поозерье закрыты, она отвернула на восток. Перемахнуть через глубокий ручей ей не составило труда. Но тут дорогу гостье преградил вековой Детинец. Его высокие стены встретили ее неприветливо. Лишь там, где пустые клети и бревенчатую ограду еще не успели заменить каменными стенами, метель смогла пробраться внутрь Кремля. Первым на пути попался Владычный двор. Разукрасив основателя Детинца, метель развесила снежные кудри на Святой Софии и прогулялась по оттаявшей кое-где деревянной мостовой соборной площади.

Места в Кремле ей показалось мало. Припорошив оставшиеся строения, она выскользнула наружу и понеслась вдоль его крепостной стены. Метелица попыталась было накрыть и их своим заиндевевшим одеялом, но каменный Кремль оказался ей не по зубам. Снег никак не хотел держаться на его отвесных стенах. Белое веретено снова закружилось в ночном танце и, поднимая вокруг себя снежные вихри, двинулось дальше. В суете оно обхватило стены-хранители белесыми руками, и, обогнув его, расплылось по притаившемуся подо льдом Волхову.

Ну а тут зимней егозе было уж самое раздолье. Хоть вместе с полуночником отправляйся, хоть на юг стели свою мутную поволоку. Но ночной хозяйке этого показалось мало. Погуляв по Софийскому берегу, она, не ступая на Великий мост через Волхов, вбежала по другому берегу на Торговую площадь. Разметав по нему свои снежные подарки и желая досадить не ждавшему ее люду, метелица вернулась к реке. Она со свистом пронеслась обратно по мосту, превращая в сугробы стоявшие на нем базарные прилавки. Но и на этом полуночница не успокоилась и с высоты переправы, будто низвержение виновного преступника, полетело вниз все, что оказалось ей под силу столкнуть.

Добежав до края, снежная круговерть ненадолго спряталась под мостом, а потом как ни в чем не бывало, вернулась на берег Торговой стороны. Тут она долго тоже не задержалось. Ненастье рассыпалось, разбрелось по мелким улочкам Славенского конца. Здесь в исходящем от окон свете ночную гостью кое-где уже можно было рассмотреть. Было видно, что горели свечи в церквях у Торга. Не спали в усадьбах, что расположились по обе стороны от Виткова переулка. По всей видимости, у проживавших здесь знатных бояр были серьезные причины, чтобы жечь в тяжелых многогнездовых шандалах дорогие восковые свечи.

Но ночную гостью это никак не смутило. Вероятно, восточная часть города снежной разбойнице чем-то особо не приглянулась и в отместку она высыпала на нее столько снега, сколько не принес сюда весь февраль. Не забыла она и об иноземных гостях, коих за чужую речь всех здесь немцами зовут: и что недавно в город пожаловали с кипами дорогого сукна из Фландрии, и тех, что с мешками соли из-за Варяжского моря приехали. Не со странным вкусом солью морянкой, что из Заволочья повадились привозить молодые люди. И не с промыслов бояр, что под близкой к Новгороду Русой находятся, а с далекого немецкого городка с завораживающим славянское ухо названием Любице.

Несмотря на высокий частокол и хорошую охрану Ганзейских купцов, не пожалела своего добра белокрылая метелица и на Святого Петра, покрывая им немецкую церковь и готское подворье. Потом, словно вспомнив о чем-то важном и забытом, проказница вернулась к Ярославовому дворищу, откуда шла глубокая канава к Славной улице. Уложенные в ней деревянные трубы стали очередной ее мишенью. Прошло немного времени и уже ничто не напоминало о строящемся городском водопроводе. Вскоре были тщательно занесены и все дренажные канавы, после чего городские улицы стали не только белехонькими, но и ровными, как Илмерьский лед.

Ненадолго замешкавшись, взвилась завируха над Ильина улицей, пронеслась над ней до самого конца и, уткнувшись в городскую стену, повернула обратно. Словно желая получше разглядеть церковь святого Спаса, покружила она снежным вихрем вокруг стен ее каменных. Замела, залепила метелица святой храм с фресками знатного мастера Грека. Досталось и стоящей через дорогу церкви Знамения Богородицы. Да еще как досталось. Минута, другая и не видно стало стен ее бревенчатых. Прикрыла снежными ставнями узкие глазки-окольницы и, только тут успокоилась.

Больше ей здесь делать было нечего. Перемахнув через не широкую протоку, метель устремилась в Плотницкий конец. Это была последняя городская земля, где снежная круговерть еще не навела свои порядки. Сначала небольшие приземистые избы встречались там на ее пути. Затем хозяйские дворы стали побольше, а заборы повыше. Света в окольницах и здесь не было. Народ спал. По крайней мере, на улице ни души не было видно. Собаки и те по клетям да в будках попрятались. Если кого и настигла нужда среди ночи, то к ветру никто не бегал. У каждого добротного хозяина к отхожему месту проход был из сеней. Ну а у кого нет, тем и на назем к скотине сходить не зазорно будет.

Так и не поняв, кого здесь проживает больше, богатых или бедных, уличная хозяйка домчалась-таки и до Ефимьевского монастыря. Не заметив, что самый маленький колокольчик едва держится на веревке, она с разбегу ударила в звонницу. Закрутила, завертела ее в снежных объятьях. Не удержала тонкая нить колокол. До беды было совсем рядом. Но словно почувствовала метель свою оплошность, махнула снежным крылом с такой силой, что тот полетел в самый сугроб и благодаря этому остался цел.

Тут можно было ей снова на реку выбраться и отправиться, откуда пришла. Но свернула ночная разбойница в другую сторону и пошла вдоль восточной стены. Наконец, оставив у нее свои силы, пурга ослабла, устало перевалила через вал и поплыла в новгородские дали. В городе снова стало тихо. Даже тише, чем было до метели. И если бы не снежное одеяло, коим оказался покрыт город, ничто сейчас не напоминало о том, что еще совсем недавно тут господствовала снежная буря. Абсолютная ночная тишина накрыла Новгород.

Прошла минута. Затем другая. Где-то за тыном усадьбы, что прямиком примкнула к немецкому подворью, покой притихшего города нарушил скрип открывшейся двери. И тут же на ее пороге показалась женская фигура. Затянув на голове шаль, она быстрым шагом, перепрыгивая через переметы, направилась к дому напротив. Свежевыпавший снег был мягок и совсем не скрипел в наспех надетых поршнях. Подойдя к входной двери, она ногой распахала лежащий у нее сугроб и вошла в дом. Не замечая сидевшего чуть сбоку на лавке молодого мужчину в яркой цветастой рубахе, женщина перекрестилась.

— Ну, что? — спросил тот и поднялся.

Вставая, он ненароком стянул с лавки мягкий ворсистый ковер и тот упал на пол.

— Ой! — женщина вздрогнула от неожиданности и замерла.

— Ну? — уже настойчивее спросил мужчина, заметно повышая голос.

— Разродилась, слава Богу, Маремьяна наша. Слава Богу, боярин, — повернувшись на голос, ответила та.

— Кто? — разражено спросил тот.

— Так Маремьяна, жонка ваша…

— Дура! — перебил ее хозяин. — Родился кто?

Солка, как звали молодую женщину, растерялась и заморгала глазами. На вид ей было лет двадцать пять. Невысокого роста с ни чем не примечательным девичьим смуглым лицом она уже несколько лет прислуживала жене молодого боярина. Как ни пыталась Солка, но так и не могла привыкнуть к его не по годам суровости. Наконец, сообразив, чего он от нее добивается, она уставилась куда-то поверх хозяйской головы и громко выпалила:

— Малец, слава Богу, Юрий Дмитриевич. Сын у вас младшой народился. Радость всеобщая у нас.

— Так несите с мыльни, чего думаете?

— Скоро, скоро уже! Обмывают девки. Куикка боярыню настоем отпаивает…

— А что с ней? — снова перебил ее хозяин.

— Слава Богу, справилась. Маленько покровило токо. Куикка поможет, так потом Маремьяну принесут в дом.

Боярин молча кивнул и взялся за дверь, что вела в спальню отца. С минуту постоял молча, потом повернулся и сказал:

— Ты Куикку к тяте Дмитрию Поромановичу сейчас же отправь. Есть там кому с Маремьяной обряжаться. А тятеньке что-то совсем худенько стало.

— А к дьяку? Боярыня сказывала вчера, что сразу записать нужно робеночка будет.

— Дура ты, Солка. Темень кругом. Куда пойдешь? Да и спит он. Завтра все сладим. А тятя не ровен час помрет. Ступай за Куиккой! Поняла?

Женщина быстро-быстро закивала головой, и хотела было уже уходить, но услышав стук калиточного кольца, остановилась. Наружная дверь тут же отворилась, и в сени ввалился запыхавшийся мужичок. Он был весь в снегу и с раскрасневшимся от легкого морозца лицом. Увидев боярина, мужчина стянул шапку, и устало произнес:

— Юрий Дмитриевич, доброй ночи тебе!

— Проходи, сосед! — вместо приветствия ответил хозяин дома.

— Юрий Дмитриевич, помоги ради бога! Вели Куикку вашу к моей Домине послать. Уж сколько лежит жонка и никак разродиться не может! Мои бабы суетятся возле нее да все без толку. Помоги ради бога!

Он вытер шапкой пот с лица и, заметив, что не обмел ноги от снега, попятился к выходу.

— Я сейчас, ужо охлапаюсь. Как назло снегу навалило: чуть через улицу перешел, — приговаривал сосед, глядя на прилипший к сапогам снег.

— Оставь, Исайя Василич. Снег не грязь, сама уйдет, — произнес хозяин дома.

— Так-то оно так…

— Ну, чего стоишь! Не слышала, что сказано? — обращаясь уже к Солке, прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Женщина недоуменно посмотрела сначала на хозяина, потом перевела взгляд на соседа.

— К Фотиевым, к Исайе пусть Куикка сначала сходит! — глядя на растерявшуюся женщину, прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Солка, не дожидаясь, что еще скажет хозяин, тут же выскочила на улицу и тихонько прикрыла за собой дверь.

— А Марьяна твоя не собирается пока? — спросил Фотиев.- Домина моя сказывала, что тоже уж где-то должна на днях разродиться.

— Уже, Исайя Василич! Вот только что Солка приходила и о том сказала! — ответил Юрий Дмитриевич. — Опять парень, — добавил он уже не без гордости.

— Это хорошо, что парень. Воин. защитник, наследник, — попытался пофилософствовать Исайя. — Имя-то придумал, али от святой Софии ждешь пожелания?

— Саввой назову. Тятя мой сказывал, что предок наш у Ижоры когда-то геройски воевал. Того тоже Саввой звали. Сказывал тятя, что коли в честь него назовем, то и наш Савва на многие лета прославится, как тот Савва при Ижоре.

— А мы, если малец родится, Борисом назовем.

— Борисом? А что так именно?

Исайя пожал плечами и ответил.

— Дорина хочет. Пойду я, пожалуй. Мало ли что.

— Да, ступай, Исайя Василич. Помоги вам Бог!

Юрий Дмитриевич дождался, когда за соседом закроется дверь и пошел к отцу.

Ближе к рассвету на улице снова поднялся ветер и пошел снег. Он стал крупнее и гуще, а ветер сильнее и порывистее. Унялась непогодь лишь к началу следующего дня, когда очапные колокола на Ярославовом дворище и в Детинце ознаменовали своим боем наступление Новолетия.

Глава вторая

6905 лето от сотворения мира/1397 год от Рождества Христова/

По всей новгородской округе от южных волостей и до Онего озера снега все еще не было. Ноябрь уж с декабрем встретились, и солнце днем высоко над лесом не поднимается, а холодов все не было и в помине. От дневного тепла и дождей грибы в лесах не переводятся. Появились сережки на тальнике. Уж который раз распустились желтыми панамками одуванчики, и зацвел багульник с ветреницей дубравной. Весна, да и только. «Толи снова капусту сеять, толи огурцы сажать, — шутил простой люд, глядя на погодные перипетии».

И лишь сегодня в Русе подморозило. Да и хорошо прихватило. К рассвету забереги в Порусье были такие, что к стоявшим на ней соймам и ушкуям мужики свободно ходили по льду. У Емецкого конца лодки стояли в нескольких саженях от берега. Хоть и не велика у них осадка, но пологий берег не позволял в этом месте подойти к нему ближе.

Построенный для этой цели вымол изрядно обветшал. Настил недавно разобрали, а новый не настелили. Не ждали сейгот по воде уже никого. Хозяин солеварен, когда последний раз приезжал соляные ванны принять, сам товар увозил. А напоследок сказал, что в следующий раз за солью уж по морозу обоз отправит. Зимой причал не нужен, потому и не торопились. Досок и плах еще не заготовили. До весны далеко и обновить время еще будет.

Узка в этом месте Порусья. Суденышки не велики размерами — в длину не больше семи сажень. Но и река не широка. Потому корма ушкуй, которые к берегу приткнутся, почти до ее середины доходит. Тесно. Для погрузки место не совсем пригодно. Особенно в сухое лето. В такие дни весь груз за Емецким болотом хранят у самого устья. Там Полисть уже много полноводнее.

Но не в том основная беда солеварен тамошних. Топит их весной каждый год. Там, где Княжий ручей в Порусью впадает, река петлю делает пока до Полистьи дойдет. Вот из-за нее и заторы случаются. Льду у ручья Войе, что впадает в реку недалеко от устья, набьется столько, что вода в Полисть через Емецкий конец идет. А с половодьем сплавляли лес по ней. Дров на варницы уходило много. Да и на постройки его шло не мало. Последние годы солепроводы деревянные прокладывали. На трубы тоже лес требовался. И застревали в извилистых поворотах Порусьи бревна. Забивали порой русло так, что весенняя вода в реке снова поднималась, доставляя рушанам много хлопот.

Убытков с того много было. Не раз бояре на вече поднимали вопрос, чтобы русло в том месте спрямить. Но время шло, Русу каждую весну топило, а дело так с места и не двигалось. А все с того, что хозяев в Русе много было. Тут и монастыри солеварни имели, и Василий Дмитриевич, князь московский казенные солеварни имел. А у бояр, что с Новгорода, да с самой Русы, тут не меньше десятка производств было.

Но самые большие промыслы держал посадник Славенского конца Юрий Петембуровец. Добрую половину, а то и больше от всех, что тут были. И с каждым годом свое присутствие тут расширял. Сам он был родом из Новгорода. Потомственный боярин, он единственный из детей, кто остался жив не тронутый бродившими по новгородской земле болезнями и не сложивший голову в многочисленных междоусобных войнах. Унаследовав нажитое за многие десятилетия родовое состояние, Юрий Дмитриевич, достойно вел боярское дело, став одним из самых авторитетных правителей не только своего Славенского конца, но и города.

А вот предок Юрия Дмитриевича Жирослав был родом из Русы. Немного сведений о нем сохранилось до нынешних дней. Родился он в бедной деревенской семье и так же как отец и все его многочисленные братья работал у хозяина на соляном промысле. Парнем Жирослав оказался трудолюбивым и что не маловажно предприимчивым. Как исхитрился деревенский парень из «черных людей» два века назад отрыть свою семейную солеварню, неизвестно. Известно, что с самого детства отличался он от своих сверстником умом и сообразительность. Видать смекнул, что соль скоро станет товаром дорогим, а прибыль от продажи значительной. Вот и нашел возможность добывать соль самостоятельно.

Дело и впрямь приносило хороший доход. Жирослав расширял производство и вскоре сколотил приличное состояние. Слух о нем быстро докатился до Новгородских властей. С их позволенья получил он от князя должность в Новгороде. В делах городских Жирослав значительно преуспел и к концу жизни получил в качестве награды высший служебный чин. Став боярином, получил кроме других привилегий по Духовной грамоте еще и земли хороший надел. Фамилии боярин тогда не имел, и звали его до поры до времени Жирославом, что из Русы. По месту, откуда родом был и где доход свой основной имел.

Вскоре из Неревского конца перебрался он поближе к Торговой площади. Усадьбой обзавелся между Ильина улицей и Славной. Немного времени прошло после его обоснования и немецкие купцы-гости, что торговать хотели с боярами тамошними, рядом с ним факторию образовали, и церковь свою возвели. Пришлось Жирославу даже главный выезд из усадьбы своей изменить и в Витков переулок сделать. Сначала свою территорию сами немцы Петергофом величали. А когда высоким тыном его обнесли, стала она больше на крепость походить, чем на городской двор. После этого территорию, что храм святого Петра окружает, все чаще Бургом стали звать. Народ новгородский за словом в карман никогда не лез. Быстро смекнули люди и связали святого Петра с Бургом, обозвав немецкую усадьбу подворьем Петербургским. Самого же Жирослава за близость к немецкому двору обозвали Петербургским.

По указу княжескому ему, как боярину, фамилию иметь надлежало. И вскоре записал его дьяк в Духовной грамоте как Жирослав Петембуровец. Толи буквы попутал невзначай и править на бересте не стал, толи на слух по своему прозвище Жирослава понимал, но с того времени фамилия у их рода такая и повелась.

Многие улицы в городе по именам проживавших там бояр названы, а те, что их усадьбу окружали, так и остались с прежними названиями. Предлагал Юрию Дмитриевичу зять Исайя Фотиев фамилию поменять на Русскую, да тот не захотел. «Мне зла от нынешней никакого нет, а по миру мы давно с ней живем. И знают нас как Петембуровцы, — ответил он на предложение Исайи».

***

Его младшему сыну Савве такая фамилия была по душе. И вроде с иноземной схожа, и в то же время какая-то своя, славянская. Улицу, что рядом с Детинцем Добрыней зовут. А все почему? Да потому как на ней посадник Людиного конца Тимофей Юрьевич Добрыня живет. А они живут на Славной, и фамилия у них славная. В Духовной Юрий Дмитриевич завещал после смерти своей присудить солеварни младшему Савве, оставив старшему Твердославу земли в Водской пятине, что у Онего озера. Других сыновей у боярина больше не было. Вернее не было в живых. Средние сыновья погибли. Мстислава не было уже пять лет. Двадцати лет от роду он по собственной воле ушел на ушкуях вместе с ватагой людей молодых по Волге. Да там и голову сложил.

Другой из них, Любомир, не много больше прожил. Двадцать два стукнуло страстному охотнику, когда и его не стало. В прошлом году, лишь только установились морозы, пошел Любомир с дружками на медведя. Несмотря на возраст, опыт был у парня в том деле хороший. Силой обладал не дюжинной. Но и как всякий охотник любил удаль свою показать и прихвастнуть был охоч. Вот и вызвался в одиночку медведицу из берлоги на рогатину взять.

Потревоженный зверь из берлоги выскочил и, сотрясая накопленным жировым горбом, на всех четырех лапах на охотников пошел. Любомир тогда знак дал другим, чтобы назад отступили, а сам вперед выступил и рогатину зверю в бок всадил. Медведь взвился на дыбы. Не удержал Любомир древко. Зверь от боли ударил лапой по рогатине и металлический наконечник на древке обломился. Охотник топор из-за пояса выхватил, но медведь в тот раз оказался сильнее и проворнее. Ударили они вместе. Зверь саданул лапой парню по лицу, а сам получил острием по голове. И тут же был свален впившимися с другой стороны рогатинами дружков Любомира. Три дня он пролежал в монастырской лечебнице под должным приглядом, но справится с травмой не смог. Уж больно серьезным оказалось ранение.

Старший Твердослав уже несколько лет жил в небольшом северном городке Орлец, что стоит на Двине реке. Новгородцы те края называли Заволочьем, потому как по одной воде туда было не попасть. Приходилось кое-где лодки тащить волоком. Местное же население земли свои, что протянулись от Онеги до Печоры, называли Поморьем. Заволочьем же считали лишь окрестности вдоль реки Емца и Вага, куда без волока и впрямь было не добраться.

Неожиданно для многих, Твердослав отказался от управления родовыми землями близ Онего и принял духовный чин. По ходатайству вече послал епископ Твердослава служить в Орлец. Направил не в наказ или испытание ему. Был в том умысел и не малый для Великого Новгорода.

Московское княжество, уже давно имело намерения расширить свои владения путем присоединения северных угодий. За счет земель, которые уже на протяжении многих лет находились под влиянием Новгорода. Однако непростые взаимоотношения с Ордой в последние годы не позволяли ей этого сделать. И когда из-за внутренних распрей ханская хватка ослабла, а выплата дани прекратилась, московский князь снова обратил свое внимание на далекое Заволочье.

На этот раз воевать с достойным противником он не планировал, надеясь использовать навыки, приобретенные во взаимоотношениях с Ордой. Обман, лицемерие и подкуп был не меньшей силой, чем меч и копье. Строительство каменных стен в Орлеце мастерами московских бояр взамен деревянных было частью плана великого князя. Новгородцам был хорошо известен своевольный характер двинского воеводы, а потому такой укрепленный пост на Двине стал вызывать у них серьезные опасения. Беспокоились они за будущее своей вотчины. Вот и послали Твердослава приглядывать за тем, что вокруг Орлеца происходит.

Город с полувековой историей стоял в удобном со всех сторон месте. Русло Двины в окружении обрывистых берегов тут делало крутой изгиб, вдобавок заметно сужаясь в своем течении. Пройти здесь без ведома хозяев крепости не представлялось возможным. До ближайших островных Колмогор было не далеко и не близко: тридцать с лишним верст. Обнесенный земляным валом и с детинцем из белого камня, он стал главным форпостом на Двинской земле, куда свозилась чудская дань. Тамошняя церковь была не велика и не располагала местом для проживания и ночлега, а потому обосновался Твердослав по уговору со старшим Петембуровцем при дворе самого двинского воеводы Ивана Никитича. Твердослав в делах ему мирских помогал, а в другое время грамоте двинян обучал и в христианскую веру язычников местных обращал.

Не нарадовался на него двинской воевода. Сведения, что от Твердослава поступали, были лаконичны, но важны. Доволен им был и архиепископ Новгородский. Обдумывал владыка о переводе Твердослава поближе к Святой Софии — в Новгородский детинец. Не последнюю роль в том сыграл и Юрий Дмитриевич, всячески способствовавший возвращению сына домой. И тот вернулся. Только возращение его было не совсем таким, каким виделось старшему Петембуровцу.

В этом году, лишь осень наступила, изрядно похудевший и обессиленный Твердослав вместе с дюжиной жителей Орлеца вернулся в Новгород. То, что он рассказал, когда немного пришел в себя, заставило посадников городских и епископа Иоанна призадуматься. Весть, которую принес Твердослав с Двинской земли, подтвердила появившиеся в городе слухи и не сулила ничего хорошего.

В начале лета московский князь подчинил себе новгородские земли вместе с городами Торжок, Вологдой, Волоком Ламским и другими. И вот теперь из рассказа Твердослава стало известно, что и Заволочье не миновало такой участи. На Орлец бояре московские со свитой и дружиной своей пришли в конце июля и, воспользовавшись предательством двинских бояр, взяли его и другие погосты без войны. Посаженый на двинские земли князь Ростовский вместе с великокняжеским боярином Андреем Замоскворецким показали грамоту от князя Московского Василия Дмитриевича. Пообещали боярам двинским и новгородским большие послабления и многие земли в Заволочье. Воевода двинской Иван Никитич со своими дружками поддержали посланцев княжеских и уговорили двинян пойти против Великого Новгорода.

Тревожно было на душе у степенного посадника Тимофея Юрьевича Добрыни. Опасался он за судьбу не только Двинских, но и Важских земель. Боязно ему стало за своих людей, что там управляли. Помнил он и об Исайе Фотиеве, что с сыном в тех краях сейчас. Знал, что тысяцкий Неревского конца Михаил Прошкич со своей семьей нынче на Вели и Емце дела правит. Не забыл он о них. Поинтересовался посадник у Твердослава, что он знает, иль слышал об их судьбах. На что тот дал обнадеживающий ответ.

Слышал он от людей пришлых с боярами московскими, что когда княжеская дружина шла к Орлецу, ни по Ваге, ни по Емце, да и вообще ни какие другие реки они не заходили. Торопились в главном форпосте свои порядки узаконить. Рассказал он и о том, что хотя там свою власть москвичи не установили, все погосты и земли тамошние посланцы княжеские пообещали двинским боярам. А те не устояли от такого соблазна, и перешли под власть московского великого князя Василия Дмитриевич. А кто не согласен был, того казнили тут же на городской площади или пленили.

Хоть и мягок был характером старший сын Петембуровца, а не склонил голову перед княжескими посланниками и не отказался от власти новгородской. Лишь чудом ему и еще немногим удалось спастись от наказания. Кто-то дверь в темнице, где они содержались в ожидании суда, толи специально, толи нет, но оставил открытой. Вместе с другими не согласными с новой властью, той же ночью угнали они насаду московскую и ушли через волок на Новгород.

После этого случая взял Твердослава к себе в окружение владыка Иоанн. А когда осенью митрополит прислал ему приглашение приехать в Москву по служебной надобности, отправился на встречу, взяв с собой и Твердослава. Используя такую возможность, поехали вместе с ними и новгородские послы. Чтобы избежать войны, наделило архиепископа вече возможностью просить князя московского пойти на уступки по отобранным землям.

А вот о дочерях Петембуровец не особо беспокоился. О них, по его мнению, мужья будущие пусть думают. Правда, запас гривен и рублей серебряных на всякий случай имел. Мало ли что случится может с мужем. А неровен тот час, что и в девках по какой-то причине кто-то может остаться. Хотя двойняшки Марфа с Февроньей, да и София, что постарше их на два года, росли девками дородными и привлекательными, но кто знает, кроме Бога, как у них жизнь сложится.

***

Лишь в этом году посадник Юрий Петембуровец со своим зятем взялись за свой счет спрямлять русло. Зимой народу всякого нагнали много. После ледохода еще холопов добавилось. В общей сложности местный дьяк сто лодей насчитал, которыми работников и инструмент разный по воде завозили. Дела шли неплохо. Особенно зимой, когда грунтовые воды поджало, и они не досаждали при работах. Летом копать было сложнее. Приходилось отводить появляющуюся в котловане воду. Досаждал гнус. Но несмотря ни на что, за три месяца прокопали почти полверсты. Но на том все и закончилось. По крайней мере, на этот год. Из-за начавшегося мора, работы свернули. Эпидемия выкосила почти весь работоспособный люд. И к осени кроме черных людей, что заняты были на солеварнях, никого в Русе не осталось.

Нынешняя теплая осень надолго продлила навигацию, и не воспользоваться такой возможностью боярин Юрий Дмитриевич Петембуровец не мог. Обычно соль вывозили обозами по установившимся зимникам. Летом парили соли много. Зимой труднее тем промыслом заниматься. Но перевозки летом значительно дешевле обходились, чем по зимнику. Лодок же для груза требуется меньше, чем лошадей. И на корм расходов нет никаких. Вместо десятка сойм лошадей потребуется раза в четыре больше. То, если без ситуаций разных. А если что случится с ними зимней дорогой? За лошадь серебром платят раза в три, а то и больше, чем за ушкуй. И времени при перевозке по воде требуется намного меньше. Выгода лодками возить видна со всех сторон.

Была опасность в пути застрять при морозах, но и доход от такого риска солидный. Потому как спрос в это время на соль была высокой. Рыба в Нево и Илмере ловилась хорошо, а в лесах грибов на соленье все еще дивно водилось. И капусты присолить еще вряд ли кто был против. Как говорили новгородцы: «Была бы соль, а что солить мы найдем».

Но, главное, что побудило Петембуровца отправить лодки за солью, это пушнина. Зима задержалась, а зверушки шкурки уж сменили. Обманула их погода. Белки сейгот много в лесу. Уже давно в шкурках серых по деревьям скачут. Зайцев в лесу в одночасье, словно больше стало. Будто народились заново. Пока русый, да серый не видно его. А теперь весь как на ладони. Глаз охотничий его далеко определит. Заискрились в чернолесье белоснежные веверицы. Того и гляди с северных краев вернутся повольники, а с дальних волостей пожалуют даньники с песцами и соболями.

Купцы псковские шкуры беличьи с голубым отливом уже бочками продают. Всю соль, что была припасена, бояре новгородские расторговали на то, чтобы к своим товарам и других прикупить. А Петембуровец умен и хитер. Шкурки, что у купцов свободными остались, выпросил под честное слово. И уже их на иноземный товар выменял. Немцы готовы скупить все, что есть предложить. В прошлую зиму Тевтонскому ордену больше двадцати тысяч шкурок продал, да выменял на сукно из Фландрии. Купцам же за шкурки соли пообещал. Вот и решил он рискнуть и вывезти свою соль с Русы, не дожидаясь зимника. Если замерзнут суденышки на дальних подступах к Новгороду, то и не велика от них потеря. Соль-то спасут. На тот случай и ходят не напрямик, чтобы в случае опасности, успеть ее выгрузить на берег. Зато, если товар привезет, то и долг отдаст и наперед всех остальных задел для зимней торговли сделает. Думал сейгот Петембуровец из Ливонии лошадей прикупить. Кони те рабочие, грузу много тянут. Имел он планы большие на Заволочье, а без хороших лошадей там не особо развернешься. Потому и шкуры сколько мог покупать стал для тех целей.

Соль местная особо ценится. А за большую значимость солеварени русским промыслом прозвали. Хоть и не бела собой от примесей разных, лучше европейской считается. Толочь ее надобности никакой не было. Сама таяла без остатка, только в воду опусти. И по цене и затратам выходила меньше, чем привозная из Любице или морянка со Студеного моря. Потому и большой интерес вызывала у бояр новгородских.

Сходни, что лежали на берегу, оказались коротки и до лодок не доставали. Холопы, было, примерили их, да и бросили за ненадобностью. Под тяжестью переносимых мешков, припай потрескивал. Но присматривающий за погрузкой Савка ждать полудня, когда солнце пригреет и растопит перволедье, судя по всему, не желал.

— К ночи в Зваде должны быть. Если худо ходить станет, жердей накидайте на лед. Ждать тепла некогда. Иначе завтра можем совсем из Порусье не выйти. Тут до зимы останемся на хлебе и воде, — скомандовал он.

За один день до Новгорода на груженых соймах от Русы не дойти. Тем более в дни, когда день во много раз короче ночи. Потому и ходили походом с ночлегом в Зваде. Погост находился на одном из многочисленных островов в самом устье Ловати. Место со всех сторон выгодное. Оттуда прямиком или вдоль берега все одно за день до Новгорода дойти можно. И от непогоды есть где лодки укрыть, и самим обогреться.

Грузчики семенили ногами, стараясь не упасть, с трудом переваливали через борт поклажу и облегченно вздыхая, возвращались обратно. В каждом мешке было не менее пяти с половиной пудов соли, и носить такую тяжесть было не всякому под силу. Хорошо, что в займище воды не было, и крепкие пузатые мешки, укрытые от дождя рогожей, лежали у самой реки.

Через два часа после восхода солнца с погрузкой было закончено и уставшие мужики повалились на расстеленные тут же на берегу рогожи.

— Отдыхайте недолго, перекусите, чтобы дорой не стоять, и отходим, — произнес Савва и, поднявшись наверх берега, поспешил в сторону самой дальней солеварни.

Она, как и многие другие, располагалась вдоль Емецкой улицы в единственном обнесенном невысокой оградой дворе. В нескольких шагах от нее, рядом с болотом и начали рыть спрямленное русло Поруси. Отец просил его посмотреть, в каком состоянии находится выкопанный летом участок.

Вчера было не до того. В Русу пришли уж когда стемнело, и что-то разглядеть в такую пору было невозможно. Савва весь день провел за кормовым веслом и к концу дня изрядно устал. Несмотря на свое положение, он не гнушался в походах обыденного труда. Садился, когда нужно и сам за весла. Вместе со всеми тащил за ремни ушкуй через волок. Одевался не броско. Незнающий человек, глядя на него за работой, вряд ли мог узнать в нем боярского сынка.

Невеселые мысли, что его сейчас одолевали, он пытался гнать прочь. Что теперь от того толку. Теперь только удача им в помощь будет. А как чувствовал, что приморозит и идти в Русу плохая у отца задумка. И Куикка о скорой зиме предупреждала. Но разве старому Петембуровцу бабкины виденья указ? Назвав отца старым, Савва остановился. Он попытался посчитать его возраст и оттого забавно сгибал пальцы. Сосчитал раз. Потом еще раз для проверки. По всему выходило, что отцу всего пять десятков. Савка сравнил его со старцем Игнатием, что при Святой Софии дьяком служил, и разница вышла большая. В пользу священнослужителя.

Мужики какое-то время лежали молча. Потом один из них, рыжий коренастый детина, приподнялся на локтях и поглядел по сторонам.

— Суров сынок-то боярский. Старый-то Петембуровец помягче с народом. Не придется нынче ему в Зваде поохотиться. Торопиться, чтобы не вмерзнуть где, — произнес он.

— А вы с Саввой-то похожи, — проговорил другой с огромным, идущим через все лицо шрамом, лысоватый холоп. — Я тебе, верно, не первый говорю?

— Ну, ты Лука, сравнил, — усмехнулся рыжий.

— А что? — подключился к разговору худющий, с больным выражением лица мужичок. — Плечи у вас, как воротина в тыне. Шире не бывает. Годков-то сколько тебе?

— Осенесь два десятка стукнуло. Хотя нет, год лишний прибавил. В следующем двадцать-то будет, — недоверчиво ответил начавший разговор парень. — А тебе зачем?

— Так и боярину столько. Оба, как медведи вразвалочку ходите. Вот только спесив ты. Боярин супротив тебя ягненком блеет, — заметил худощавый.

— Ты, Горнило, чего такое говоришь? Три десятка годов тебе, а городишь невесть что. Посмотри на мои волосы. Нос. Чего тут сходного? А что нравом не складным, так житье-то у меня сам видишь. Не мед все одно, — вскинулся рыжий крепыш.

— Что волосы? У боярина чернявые против твоих кудрей не устоят. Лицо-то тоже как и твое — лопатой. Уши в растопырку, — не унимался сухощавый.

— Одно лицо, — прыснул лысый, обнажив гнилые желтые зубы.

— Да, уймитесь вы! — буркнул на балагуров мужичок в старой, видавшей виды черной свите, — На весла так будете напрягать, как языком чешете.

— А чего ими махать. Ветерок нам в помощь, — Горнило покосился на говорившего и, подложив руку под голову, прикрыл глаза.

Угомонился и лысый Лука. Он лежал с краю и, повернувшись ко всем спиной, прикрыл голову полой вотолы.

— Никодим, а чего они! Меня с боярином сравнивают! — не унимался рыжий. — Он и не боярин совсем. Сынок боярский и только.

— Савва Юрьевич, хотя боярином еще не стал, но все к тому идет. Думаю, недолго ждать осталось княжеского в том жалования. Но по делам он давно им стал. Так что зовите боярином и не ошибетесь.

— Все одно не хочу никакого с ним сравнения! — стоял на своем рыжий.

— Ты, Прошка, или дурак или себя давно не видел. Слушай, что говорят. Люди зря не скажут. Если тебе это надо, то скажу так. Коли в черный цвет смолой волосы твои накрасить, да рядом с боярином поставить, то вряд ли издали отличишь. В этом ни плохого, ни хорошего нет. Чего обижаться? Нас в ватаге сколько народу? Коли каждый друг на дружку обиду держать будет, то нашей ватаге цена с воробьиный клюв. А нам не один волок вместе ходить и жилы на веслах рвать. И не один раз друг дружке спину от врага иль зверя прикрывать, — главный по-отечески похлопал парня, встал и пошел вслед за ушедшим Савкой. — Хватить разлеживаться. Пригревает. Если припай не отойдет, выколачивайте носы у сойм. И поешьте лучше, чем языками молоть. Морена ленивых и голодных в дороге не любит.

Он хотел напомнить о недавнем случае, что прошлой зимой приключился. Тогда сразу несколько человек замерзли по своей же глупости. Но видя, что ватага зашевелилась, промолчал.

Пройдя всю улицу до конца, Савка с удивлением обнаружил, что теперь все дворы обнесены не высоким частоколом. Раньше тыном была огорожена их старая усадьба, да еще несколько богатых дворов. Теперь же не осталось ни одного двора без ограды. Дом в усадьбе Петембуровцев по словам Юрия Дмитриевича еще Жирослав ставил. Лиственницу на Фундамент за Онего корелы рубили и сюда приплавили. Стены рубили из кело. Сухостойную сосну брали тоже из-за Онего. За почти два века дому особо ничего не сделалось. Заменили лишь самые уязвимые в доме места — простенки меж окон, да под входное крыльцо новый сруб подвели. Лонись весной был Савка с отцом тут на охоте. С неделю жили то в Зваде, то вверх по Ловати ходили. Так заодно и кровлю новую в то время настелили. Работали, конечно, холопы, но кое-что боярин с Савкой и своими руками сделали. Тот же охлупень из кокоры с вырезанной на конце головой коня Петембуровцы с Новгорода привезли. Сами и на крыше установили.

В самом конце улицы новеньким забором обнесена и небольшая часовня. Он не был здесь с прошлой зимы, и произошедшие перемены сразу бросались в глаза. Дверь в часовню оказалась закрытой и Савка, обойдя ее, оказался у края большой широкой реки. Правда, у реки этой ни истока, ни устья заметно не было. Длинное с полверсты узкое озеро. Он сразу понял, что это и есть то самый прямой участок новой Порусьи. «Саженей двадцать будет, — прикинул он его ширину. — Надо же будет как-то воду убирать, чтобы дальше копать». Повсюду валялись брошенные орудия труда. Кирки, лопаты, тачки и прочие приспособления лежали повсеместно. Тут же вдоль берега стояли телеги, на которых вывозили землю. «Надо бы тут навести порядок, и прибрать, — подумал Савка. — Зимой потребуется».

У самого забора церквушки, почти на краю обрыва будущей новой реки стояла небольшая лавчонка, и Савка, подоткнув под себя подол прикрывавшего сверху суконный кафтан свиты, присел. От свежих еще не просохших древков, из которых была сделана ограда, исходил приятный запах еловой смолы. Откинувшись к стене частокола, он обвел взглядом округу. Глядя на еще не заросшие земляные валы, что чернели по обе стороны искусственного канала, он на мгновенье представил, как в летнюю жару в окружении полчищ комаров и мошкары, работали тут люди.

— Да, уж, — только и вымолвил он, не удержавшись, толи от восхищения, толи от сострадания.

Его внимание привлекли торчавшие далеко за руслом невысокие совсем свежие кресты. Их было так много, что, последние скрывались аж за самым горизонтом. От увиденной картины ему стало не по себе. Савка сразу догадался, что это не что иное, как кладбище тех, кого забрала с собой эпидемия. «Боров вернется с Заволочья, так расскажу, — вспомнил он о своем двоюродном брате».

Не только погода занимала сейчас Савкины мысли. Отец все чаще и чаще стал заводить разговор о возможной женитьбе младшего сына. «Хорошо Борьке. Уехал в Заволочье. Живет, поди, там себе в удовольствие и никто ему против воли невест не навязывает. А тятя не первый раз про Фёклу разговор заводил. Что он в ней нашел? Лицом конопата, а в ширь — один не охватишь. Ну и что, что дочка посадская. Сам-то вон маменьку взял не из рода боярского. С далекого севера привез. Не раз хвастал, когда медовуха в голову ударяла, что лучше чудинок жонок нет. Особенно северных, что за Нево и Онего живут, — рассуждал он, глядя на стайку плавающих и припозднившихся с осенним перелетом уток. — Сам-то вдругорядь не женится, небось. Старший брат Твердослав бобылем ходит и ничего, а меня вот обязательно женить надо. Сдались тяте мои внуки! А Борька? Вечно этот Боров в стороне отсиживается, когда меня в оборот берут».

Отец рассказывал, что они с Борисом родились в одну ночь. Мать Бориса, тетка Домина, приходилась родной сестрой матери Савки Маремьяне. Они были не славянских корней и взяты в жены друзьями Юрием Петембуровцом и Исайей Фотиевым во время похода по северным волостям. Девушки были дочерьми одного из тамошних местных старейшин. Они сразу приглянулись боярам. Вопроса кому и какая по душе, у них не стояло. Как-то сразу выяснилось, что Исайе по нраву старшая слегка полноватая Муча, а Юрию приглянулась черноглазая Сима. По приезду в Новгород сестер крестили и дали новые имена. С того времени мать у Савки стали звать Маремьяной, а Борьки — Доминой. Обе славянского языка не знали и стали говорить на нем лишь много времени спустя. Писать же они так и не научились. Местный писарь-дьяк сказал, что женщин чудинок учить этому бесполезно. Они к тому не приспособлены. Настаивать никто и не стал. По дому управлялись исправно, а что еще хорошему хозяину нужно?

Домина после нескольких лет бездетности, наконец, забеременела. Но рожала тяжело. Долго ребеночек появиться не мог. От того и померла, едва младенец заявил о своем появлении на свет. Бориса, как потом его нарекли, принесли в дом Петембурцев, где к тому времени Маремьяна в первый раз кормила недавно обмытого сына. Отец не говорил Савке, почему с тех пор Борис все время жил у них, и лишь время от времени Исайя брал его к себе. Фотиев вскоре после смерти Домины женился снова, но детей они с новой женой так до сих пор и не завели.

Ну, а Савка и не спрашивал, отчего Борька с ними живет, а не с Исайей. Живет, да и пусть живет, думал он. Вдвоем веселее. Со старшими братьями не больно наиграешь. Скучно с ними. Твердослав его на целых десять лет старше, Мстислав — на шесть: как с ними поиграешь? Все у них какие-то дела и заботы. Лишь Любомир, который всего на два года его раньше родился, единственный, кто с ним и с Борькой возился. Как они горевали с Борисом, когда узнали о его смерти.

Еще он знал, что в ту ночь, когда родился, умер его дед Дмитрий Пороманович Петембуровец. О нем ему мало что родители рассказывали. Мать совсем ничего не говорила, а отец каждый раз, когда Савка о том интересовался, коротко отвечал: «Работал». Единственное, что ему удалось узнать, так то, что дед перед тем как умереть, все справлялся, не появился ли кто на свет. А когда узнал о рождении внука, довольно покачал головой, прикрыл глаза и больше их не открывал.

***

Тут Савка заметил на пожухшей траве чье-то кресало. Хотел сначала отпихнуть его сапогом, но передумал и нагнулся, чтобы поднять. «Кто-то видать выронил, — подумал он, пытаясь поднять огниво». В этот момент из ворота рубахи вместе с нательным крестиком выскользнула фигурка костяной рыбки. Тонкие, но прочные нити надежно удерживали их от случайной потери. Он одной рукой ухватил находку, а другой сгреб в кулак крестик с рыбкой. Поцеловав каждый отдельно, сунул их обратно за пазуху.

— Хранители вы мои, — прошептал Савка и погладил сквозь рубаху обереги.

В крестике ничего необычного не было. Обычный серебряный крестик на черном шнурке-гайтане, какие одевали боярским сынкам при крещении. У дочек боярских крестики были чуть поменьше, но миниатюрнее и поизящнее. И обязательно на цветастых тесемочках. Правда потом от греха подальше крестик у тех и у других снимали, и висели они или лежали где-то у родителей до поры до времени. А вернее, пока чадо их смышленым не станет и по глупости или другой причине тот крестик в рот совать не станет.

А вот с рыбкой, что уж второй десяток лет висела на груди вместе с крестиком, история была давняя. Даже древняя. Но такая, что сказалась на судьбе Савкиной и не только его. И во многом предопределила всю его дальнейшую жизнь. И вспоминал он о том каждый раз, когда дотрагивался до своего необычного оберега.

Весной, когда Савке исполнилось семь лет, мать сняла висевший над его кроватью небольшой серебряный крестик на тоненьком витом шнурке и подошла к сыну.

— Теперь носи его не снимая, теперь береги его, а он будет беречь тебя.

С этими словами она повесила его на шею сыну и перекрестила. Савка воспринял блестящую вещицу не больше, чем забавную игрушку. Согласно кивнув головой, он повертел крестик в руках и забыл про него. Все-таки вызволить кота из-под печи, которого сам туда и загнал, было намного интереснее, чем маленькая игрушка на шнурке.

К огромному его разочарованию кота удалось вызволить довольно быстро. Не успел Савка придумать, чем бы ему заняться, как пришла Солка и сказала, что в горнице его ждет отец. С отцом не с котом — шутки плохи и Савка, бегом вбежав по лестнице на второй этаж, распахнул дверь в горницу. Шагнув внутрь комнаты, посмотрел на отца.

Тот сидел у стола, держа в руках небольшую берестяную коробочку. Юрий Дмитриевич подозвал Савву к себе и достал из шкатулки две маленькие костяные рыбки. Те были связаны меж собой металлическими колечками и походили на маленькие сухие листочки.

— Подойди ближе, что-то скажу, — проговорил боярин.

Он достал из той же коробки шнурок, продернул сквозь колечки и крепко связал узлом ее концы.

— Листочки маленькие, тятя, — подойдя к отцу, произнес Савка. — Я их у тебя видел на шее.

— Мать крестик повязала? — не обращая внимания на замечание сына, спросил тот.

— Ага, вот, — Савка вспомнил о подарке и попытался вытащить крестик наружу.

— Ладно, ладно, — боярин махнул рукой, прерывая затею сына. — Вот это тоже вместе с ним носи. Будешь снимать, когда в мыльню пойдешь.

— А у Борьки тятя мыльню баней зовет. Говорит, что так правильно.

— Пусть Фотиев ее как хочет, зовет, а я с малых лет в мыльню ходил, в ней меня и намоете, когда помру! — повысил голос Петембуровец. — Понял ли?

Савка кивнул. Отец одной рукой притянул сына к себе, а другой накинул веревку с рыбками на шею.

— Увижу, что снимаешь…, — он строго посмотрел на сына. — Лучше тебе не знать, что будет.

Савка, не зная как быть и что говорить, только пожал плечами.

— Ладно. Слушай что скажу — Юрий Дмитриевич приподнял сына и усадил на колени. — Это маленькие костяные рыбки. Наш родовой оберег. Знаешь что такое оберег?

Савка покачал головой.

— Ладно, потом узнаешь. Он будет тебя оберегать от беды вообщем носить его нужно, чтобы не болеть и не помереть.

Боярину показалось забавным такое объяснение, он погладил густую бороду и слегка улыбнулся.

— Эти рыбки носил твой давний, давний дед. Его звали тоже Савва, и он был настоящим воином. Оберег спасал его в боях с врагами, оберегал в лесу от дикого зверя и злых болезней. Тебя назвали в честь него. Не срами имя и род наш. А оберег этот я носил, отец мой носил, его отец носил. Все наши предки носили. Дед твой Дмитрий Поромонович перед смертью сказал, что имя твое оберег будет охранять много веков, и память о тебе будет жить вместе с ним.

Савка ничего не понял из того, что отец сказал о памяти, а потому спросил о том, что было для него само собой разумеющемся.

— Тять, а ты чего не стал носить? А как же Мирек и Мстиша? А Славушка? Они как без оберега?

— С ними все будет хорошо, — проговорил Юрий Дмитриевич. — О том не беспокойся. Оберег один и его должен носить самый младший сын, когда ему исполняется семь лет. Так он будет и других оберегать.

— А Борька?

— Что Борька?

— Его кто будет оберегать? — не унимался Савка.

— Ты, — спокойно ответил отец.

— Я? Но как? Я еще маленький.

— А ты ему одну рыбку отдай, — Петембуровец хитро посмотрел на сына. — Вы же считай вместе и родились. Значит, оба одинаково младшие.

Савка замялся, не зная, как поступить. Отдать одну? Но рыбки такие красивые. А может тятя хитрит и смеется над ним? А если нет. Мысли у мальчишки путались, никак не выстраиваясь в понятное для него объяснение. А если он отдаст, и отец его накажет? Он же сказал, что оберег должен носить младший сын. И если он его снимет, то…

— Я отдам, тятя. Пусть и у него будет. А он когда от дяди Исайи вернется?

Савка с тревогой посмотрел на отца: вдруг сказал, не то, что нужно.

— Молодец! — похвалил Петембуровец сына, искренне обрадовавшись его решению.

Он принял бы и другой решение, но не так. Глаза у отца блеснули. Было заметно, что ему еще что-то хочется сказать, но никак не решается. Петембуровец глубоко вздохнул, потрепал мальчишку по голове и сказал совершенно не то, о чем бы хотелось.

— На том закончим разговор. Стоян выдаст тебе лук со стрелами. Теперь ты сын боярский. Теперь военному делу учиться будешь. Стоян тебя обучать станет стрелять и с конем управляться.

— И Борю?

— И Борю. Ну, когда увидитесь.

Непредсказуем был Юрий Дмитриевич в поведении. То суров и сух в общении, то вдруг мягок и добродушен. И неважно дома ли среди своих находится или с другими горожанами общается. А к сыновьям относился со всей строгостью. Суров и требователен был с ними. Скупой в речах на похвалу. А вот дочерей баловал. Зато когда житейскими премудростями делился, словно оттаивал и становился мягок и терпелив. Времени на ту науку не жалел. Один случай запомнился Савке на всю жизнь. Ему пятилетнему мальцу отец о кокоре рассказывал. И не забавы ради, а как опытный ремесленник своему ученику. Он и про то, как ее в судостроении используют, говорил, и даже не поленился и сводил его к мастерам, где тот смог все увидеть воочию. Ходил он с братом старшим Твердославом к мастерам, что прялки делают. Тоже из комлевой части дерева. На потеху другим боярам Юрий Дмитриевич ползал на крышу своего дома. Откуда громко на всю улицу рассказывал Савке про массивное бревно «охлупень», которое тоже из кокоры делали. И вот однажды Савка указал отцу на курьи-ножки амбара, что стоял у них в углу двора, заявив, что тот тоже из кокоры. Отец остался доволен и побаловал сына медовым пряником.

Не забыл Савка об обещании. И при первом удобном случае вручил Борьке одну рыбку. Сам на шнурок ее одел. Сам и на шею ему повесил. А тот носил оберег с гордостью. Особенно радовало его то, что у них с Савкой рыбки одинаковые. Были у мальчишки иногда мысли в отношении их равенства с Савкой. Думал иной раз, что он младшему Петембуровцу не ровня. Но теперь все сомнения рассеялись. Раз обереги одинаковые, значит и они равные во всем.

Боря в детстве был крупным, даже излишне пухлым ребенком. Оттого и звал его Савка Боровом, сравнивая его с бычками, которые время от времени появлялись у них хлеву. Савка же наоборот, был худеньким и самым маленьким среди сверстников. Но годам к шестнадцати все переменилось. Под семь вершков вымахал. Чуть погрузнел, раздался в плечах. «Словно гриб боровик у нас живет, — любя говорила Маремьяна о сыне, подмечая, что тот все больше стал походить на ее покойного отца».

Большой с горбинкой нос, черные волосы, спадающие на широкий прямой лоб. Та же коренастая стать. И руки: крепкие, с широкими ладонями, но в то же время мягкие и ласковые. Да и взгляд, как у его старого деда. Не такой, как у Юрия Дмитриевича недоверчивый и настороженный. Хоть и мал еще Савка, а глазами своими карими смотрит с легким прищуром пристально, будто все твое нутро хочет рассмотреть. Ложь от правды отделяет не задумываясь.

Борька же похудел и вытянулся. Став на голову выше Савки, постройневший подросток с темно-русыми волосами и темно-зелеными глазами тоже обличьем стал к отцу своему ближе. Такие же слегка выпученные глаза на бледном широком лице и круглые чуть оттопыренные уши. Хотя определенное сходство было у него и со старшим Петембуровцем. Не зря народ подметил, что они с Исайей на братьев похожи. А кто не знал, так думал, они и есть родные братья. Исайя, зная о том, лишь балагурил да посмеивался. Юрий Дмитриевич таких разговоров не принимал и всячески старался о том не говорить.

— А может, Юрка и впрямь у нас тятенька один? — иной раз потешался Фотиев. — Как думаешь, твой или мой общий-то? — забавлялся он.

Петембуровец его не поддерживал.

— Ты бы лучше волость проведал, чем лясы точить, — так или примерно так отмахивался он от надоедливого соседа.

— Прав ты, верно, — соглашался обычно Исайя, и на том разговор о родстве у них заканчивался.

Свою мать Савка не очень хорошо помнил. Так, отдельные случаи какие-то связанные с ней. Порой, казалось ему, что и о том ему кто-то рассказал, а не сам помнит. Вот как крестик ему на шею она повесила, хорошо помнил. Как чудскому языку своему терпеливо и настойчиво учила их с Борькой, тоже не забыл. На нем он после того частенько с Солкой да и другими не местными ребятишками разговаривал. Кто только не проживал в Новгороде: и корелы, и вепсы, и води. И даже родные матери тоймичи и те в посаде жили. Да и другие жили свободно между Новгородцами не только в Новгородских волостях, но и в самом Новгороде. И считались они также Новгородцами наравне со Славянами.

Ему едва исполнилось десять, когда мать умерла. Сейчас и не помнил он толком, что и как случилось. Осталось лишь в памяти, что в те летние дни все в черном ходили. На улицу никого не пускали. А те, что дома сидели, все про мор какой-то говорили и много хорошего о матери его Маремьяне рассказывали. Потом много позже Солка ему сказала, что болезнь тогда свирепствовала и унесла много народу новгородского. Все, что сейчас напоминало Савке о матери, был простенький кожаный ремешок.

Когда младшему Петембуровцу пошел тринадцатый год, Солка отозвала его в сторонку и сказала:

— Ты стал теперь уже взрослый. Когда мать твоя Маремьяна умерла, я сняла с ее руки ремешок, который она с детских лет носила. Маремьяна рассказывала, что такие пояски одевали матери своим детям. Храни его как память о матери и ее предках. На нем помимо ее имени вырезаны и имена ее родителей.

— У Борьки нет такого.

— Так, когда Домина померла, никто о том видно и не подумал. Похоронили вместе с пояском. Я его у нее при жизни на руке-то видела.

С тех пор и носил Савка на руке среди других украшений кожаный ремешок матери.

***

Раздавшиеся позади шаги вывели Савку из задумчивости. Он повернулся и увидел старшего своей ватаги. Никодиму, как звали холопа, было чуть за сорок. Фамилии у него толи не было, толи он ее не называл, а потому все знали его по необычному прозвищу — Подкова. Крепко сбитый почти без шеи и с огромными кулаками мужчина оправдывал его в полной мере. Силы мужик был большой. Ему ничего не стоило загнуть металлический прут и не вспотеть при этом. Не все время он в холопах был. Хозяйство когда-то имел свое. Бортничал не плохо. Мед и воск Петембуровцам поставлял. Но в какой-то момент не смог с податью справится. Неурожайный год был у пчел. Вот его хозяйство и пошло в счет налогов. А самого Никодима на вече в холопы к Петембуровцам определили. С тех пор он, как и многие другие в работниках у Петембуровцев состоят.

Не первый раз он с Савкой ходил вместе в походы. Много чему научился боярский сынок у него. Не раз доводилось ему бывать в сложных ситуациях. И каждый раз, когда Никодим был рядом, то приходил ему на помощь. Он и лесину Савке подал, когда тот в болотину угодил. И из Нево его вытаскивал, когда волной ушкуй в прошлом году накрыло. А сколько дельных советов Никодим дал своему хозяину, уж и не сосчитать.

Нравился Никодим Савке. Не раз заводил он с отцом разговор, чтоб тот бывшему бортнику вольную дал. Боярин поначалу отмахивался от совета жалостливого сына, но все-таки не выдержал. «Как двадцать годков тебе стукнет, так Подкове твоему вольную дам и надел земли выделю. И больше разговор о том не заводи до того времени, — в какой-то момент уступил натиску сына старший Петембуровец».

Никодим слегка наклонил голову и стянул с головы суконную шапку.

— Нарыли тут дивно, — он кивнул в сторону залитого водой нового русла. — Я за тобой, Савва Дмитриевич. Готовы мы. Можно отчаливать. И припай отпустил аккурат.

— Мешки надежно закрепили? — на всякий случай поинтересовался Савка.

Он прекрасно знал, что Никодим в том деле разумеет побольше его. Знает и без него, что с неправильно уложенным грузом лучше от берега не отчаливать. Чуть что и полетят все мешки на один борт. А там и до беды недалеко. Но вопрос такой задал. Хорошо помнил слова отца, который при любом удобном случае повторял:

— Жизнь долгую прожить проще коли в каждую житейскую дыру сам будешь влезать.

И при надобности всегда добавлял о том, что каждый человек силен умом, да вот только с делами мирскими не каждый ум совладает.

— Все, как положено, Савва Юрьевич. В десяти ушкуях двадцать дюжин мешков — по две в каждой лодке. В соймах тридцать дюжин — по три в каждой. И в которой мы пойдем, две.

— Одна сойма получается свободная? — спросил Савка.

— Все верно, боярин. Мало ли что случится, так переложить груз будет куда.

— Хорошо, — Савва поднялся и похлопал себя по плечам.

— Сидеть-то нынче хуже, чем робить, — подметил Никодим, обратив внимание на замерзшего хозяина.

— Да, не совсем. Присел и прикемарил маленько, — слукавил парень.

— Не удивительно. Ночью-то видел, что все ты ворочался.

— А ты чего все шапку ломаешь? Я же тебе говорил, что не люблю этого.

— Не могу отвыкнуть, боярин.

— Отвыкай скорее. До потемок до Звады дойдем, как думаешь? — поинтересовался Савка.

Никодим поднял голову. Глядя на плывущие свинцовые облака, удовлетворенно покачал головой.

— Обедник нам в помощь. Лишь бы не сменился. Должны управится боярин, — рассудил старшой. — В Зваде охотиться будешь?

Савка покачал головой.

— Некогда нынче. Тятя велел не задерживаться. Дело у него какое-то есть. Срочное или нет того не знаю. Сказал, после скажет. Да и погода сам видишь. Куды с утками этими. Теперь уж до весны. Сейгот, кабыть охотку сбил. А если ветер сменится… Вообщем еще до рассвета в Илмерь уйти должны.

Говорил так Савка больше по привычке. Знал, что с Никодимом в походах надежно. Вряд ли бы отец другого к нему приставил.

— Сделаем, боярин. В Зваде посмотрим. Если что, так в устье уйдем. Там в избушке у Барского отдохнешь ночь.

Савка подошел к старшому совсем близко. Взял у него из рук колпак и надел ему на голову.

— Так-то лучше будет, — заметил он удовлетворенно. — И вот, что скажу еще. Мне следующей весной двадцать годков отмерено будет, так тятя тебе тогда вольную даст.

У Никодима заблестели глаза и едва дрогнули губы. Он чуть отвернул в сторону лицо и перекрестился.

— Благодарствую, боярин. Дай Бог тебе здоровья, — взяв себя в руки промолвил Никодим. — Вот жонка-то обрадуется.

Про надел Савка говорить не стал. Всему свое время. А то мало ли у отца что-то изменится, а он обнадежит холопа. Не хорошо тогда выйдет.

— Ладно, пошли, что ли. Пора возвращаться домой.

Не прошло и получаса, как ватага погрузилась в лодки и отправилась в обратный путь.

***

Борис Фотиев с начала нового лета вместе с отцом жил в Заволочье. Обзавелся Исайя Василич прошлой осенью землей вдоль тамошней реки Ваги. Не пожалел денег. Для себя и для Бориса у чудских старейшин от самой Двины и до важских верховьев на серебро выменял. А как в прошлом году прикупил он погост на Вели у новгородского боярина Игнатца Пурыша, так и отправился правление там свое налаживать. Воды весенней дожидаться не стал. Не терпелось ему на свои новые земли добраться — отправился туда по зимнику, как только представилась первая возможность. Волок на Вель за морозные месяцы намят был хороший, а для походов по Ваге соймы и ушкуи на Вели имелись. Раньше весны все одно туда не добраться. А там лодки завсегда были. Их после каждого похода на Вели оставляли, потому, как обратно в Новгород по воде редко ходили. С данью и товаром возвращались, как правило, в конце зимы, по последнему насту.

Вот с конями в Заволочье было не густо. Их для таких целей двиняне разводили и боярам новгородским продавали. Но все одно тягловой силы там было недостаточно. Поэтому Исайя три дюжины добротных тяжеловозов со своим обозом увел. Про запас, да и для разведения их в Заволочье порода вполне подходила. У немецких гостей-купцов Фотиев специально для этих целей выменял. К зимам суровым те кони были приспособлены. К тому же сена потребляют немного, а на силу тяглую очень выносливы. Ну и на всякий случай. Мало ли там что, а свои-то лошади всегда надежнее. Знал Исайя, что оброк в Заволочье хороший собрать может, а тех лошадок, на которых сами поедут, может для обратной дороги из-за груза и не хватить.

Задолго до того, как с Волхова сошел лед, ушли они обозом в Заволочье и к концу февраля добрались до места. Зимник был хороший. До Водлы реки так вообще ухожен был не хуже, чем на Торжок или Псков. И не удивительно. В деревнях, что стояли по всему пути, селяне на том деле хорошо зарабатывали. Летом лошадей у волоков держали, чтобы лодки таскать между реками. Накат из бревен в исправности содержали и гать, где нужно обновляли. Зимой после метелей и снегопадов дорогу мяли, чтобы проезжая была. Да избы для обогрева путников содержали.

Путь в чудские края открыт был уже давно. Правда, в том, что именно новгородцы первыми дошли до двинской реки и Студеного моря не все среди них были уверены. То и дело, то в одном, то в другом конце города возникали споры. Одни рьяно стояли на том, что именно новгородцы нашли первыми и обустроили выходы на Заволочье. В подтверждение тому рассказывали невероятные истории о похождениях туда своих предков. Другие не менее убедительно рассказывали тем свои былины, уверяя их совершенно в обратном. Они искренне верили, что не новгородские повольники в поисках новых земель первыми оказались у Онеги реки. Не сапог из конской кожи новгородского охотника вперед всех вступил на тамошние земли, а чудские племена по разным причинам сами пожаловали в новгородские края. То были те самые богатыри и чародеи из мифических легенд, о которых мать Маремьяна Борьке с Савкой в детстве рассказывала. Именно они в поисках земного конца на Онего озере оказались. Или, по крайней мере, чудские охотники, что заблудились в черных лесах и в поисках дороги домой, по случайности на новгородские земли вышли.

И Бориса с Савкой те разговоры не миновали. И они спорили когда-то о том меж собой или со сверстниками. Приводили друг дружке услышанные где-то или придуманные в богатых на воображение мальчишеских головах веские доводы. В одном сходились они и были едины. В том, что обязательно стоит в тех дальних краях побывать. И не просто за оброком сходить или за компанию с ватагой ушкуйников поозорничать. А так провести там дни жизненные, чтобы память и обязательно добрая о них осталась. И не забавы ради такие мысли юные умы Савки Борьки занимали. Тем выводам они опять же матери Маремьяне обязаны. Предков своих она чтила и уважала. Поминала их добрым словом часто и не только по праздникам. И о своем детстве время от времени Маремьяна вспоминала и мальчишкам рассказывала.

Вот и запомнили братья-приятели, что их матери Маремьяна и Домина родились совсем не там, где Исайя с Петембуровцем впервые их встретили. На Вель их отец вместе с дочками перебрался с Борка, что на Двине реке стоит, когда старшей из сестер исполнилось десять лет. Дома же в Борке осталась его жонка с двумя маленькими сыновьями. Причины, почему так поступили родители, Маремьяна не знала: ничего о том не говорил отец. Звали его Лихо Оськич. Сказывал отец, что родом он из Тоймичей был. Племя то древнее и в тех краях народ его с незапамятных времен проживает.

Но не только тем запомнились Борьке рассказы Маремьяны. Не укрылось от детского ума то, с какой гордостью и теплотой говорила она о тамошних местах и деревнях. Причина оказалась и не такой замысловатой. «Много лет пройдет, а погосты те останутся. И будто жив будет мой прапрадед, имя которого носит одна из Борецких деревень. И с потомками нашими навеки останется. Счастливый он — не зря жил, — каждый раз заканчивала она те разговоры». Ребятишки не раз говорили ей, что они тоже хотят, чтобы о них знали, на что Маремьяна добродушно улыбалась и отвечала: «Обязательно так и будет».

Нынче дорог, что вели в подвинье и к Студеному морю, новгородцы знали уже много. И все они схожи меж собой были тем, что путь в те края был не простой и не легкий. Ни зимой, когда обозом шли, ни позднее, когда реки и озера ледяные панцири сбрасывали. Только по одной воде дорогу туда не одолеть. Соймы и ушкуи в междуречье приходилось тащить волоком через леса и болота, а зимой морозы и метели всю легкость обозную притупляли. Жара и полчища гнуса летом, голодные волки зимой и круглый год враждебно настроенные чудские племена только усложняли путникам и без того нелегкий путь.

Слабому телом, а еще хуже того духом, путь-дороженька туда закрыта. Много народу у тех волоков похоронено. Но немало и тех, кто бесследно исчез в озерах и реках. Кто пропал среди глубоких снегов, и от кого зверье лютое даже следа никакого не оставило. Частенько лихие люди, что прослыли такими в городках своих, в тех дорогах терялись и пропадали.

Другая в тех походах нужна смелость, другие силы на то требуются. Без тяжелого труда и душевных испытаний к богатствам северным не добраться. Но никто в дороге не злорадствовал и не смеялся над слабыми. Уж лучше пусть они обратно к семьям своим вернутся живыми, коли надумают, чем в пути будут сами мучиться и другим лишние хлопоты доставлять. И Борис обо всем этом знал. Не пугала его неизвестность, не страшила его дорога дальняя. Верил в то, что сдюжит в походе том. Знал, что справится с препятствиями жизненными.

Почти шесть сотен верст, что до реки Водлы, прошли за три недели. Лишь раз за все время на берегах Свири метель пережидали. Дальше по волокам до самого Кенозера тоже без особых проблем добрались. А вот на Онеге лед кое-где лошадей не держал. В перекатах и вовсе вода уже повсюду свободная была. Приходилось много обходить, потому ход у обоза спал. Когда до Вельской волости дошли, идти стало легче. Дорога стала ровнее и переметы уже не досаждали. Она шла в основном через лес, срезая мысы извилистой Вели. Для основного обоза путь впереди теперь почти не топтали. Правда, волки стали досаждать: приходилось по ночам лошадей в круг сбивать, а сани с ездоками по периметру ставить.

Проводники путь знали и вели обоз уверенно. На матку-звезду они часто поглядывали, когда по Нево и Онего шли. Когда от берега отходили, все вокруг перед глазами сливалось. Белым бело кругом: окружнешься не думая о последствиях, и куда идти уж, не поймешь. В лесу там направление справить много легче, а на открытом и ровном месте совсем по-другому. Тут без звезд ночью никак. Свезло в этот раз обозу Исайи Василича с погодой: небо ясное было. Звезды ночью как на ладони, а днем солнце не давало сплоховать. Ну, а если непогода, то лучше тогда на месте стоять, чтобы с пути не сбиться. Провожатые подобрались опытные. Когда озера пересекали, с берегом ни разу не ошиблись. В сторону почти не отклонялись и дальнейший путь не теряли, когда к берегу выходили.

Остановились в погосте на Вели. Там и жили, пока ледоход по Ваге не прошел. За то время вместе с местными мужиками охотились и в капканы да ловушки зверя пушного добыли не мало. А когда река ото льда вскрылась, соймы в Вель спустили и до Ваги дошли. Течение сильное. До нее как на крыльях летели. И по ней потом к Двине тоже по большой воде шли ходко. По пути новые места для пашен присматривали, и свой рабочий люд среди местной чуди распределяли. В начале июля до устья Ваги добрались.

Сам Важский погост находился в шести верстах от впадения Ваги в Двину. Ближе к Двине у небольшой речушки Шидровка стояло несколько деревянных изб. В засушливые годы в устье Ваги уровень воды значительно понижался, обнажая широкие песчаные косы. К тому же на Двине прямо напротив устья Ваги стал появляться остров. Еще лет двадцать назад его и в помине не было, а сейчас песчаные берега острова стали хорошо заметны. Плавание в таких условиях в устье Ваги становилось не простым и идущие по Двине суда все чаще стали останавливаться, не поднимаясь к Важскому погосту. Чтобы не ходить пешком шесть верст, двиняне построили близ Шидровки два десятка изб. Завели хозяйство. Деревню назвали Шидровкой и именно в ней, а не в погосте остановились Борисом с отцом.

Исайя прожил тут несколько дней. Вместе с Важским священнослужителем установили поклонный крест, где впоследствии собирался Фотиев поставить часовню в честь великомученика Георгия Победоносца. Здесь же вблизи Двины наметил он места будущих строений. И лишь после этого отправился Исайя Василич обратно на Вель, где дел у него было много больше. Борис с дюжиной плотников остался у Двины, собираясь до осени срубить большой постоялый двор с клетями и амбарами. На все про все ему с ватагой отводилось несколько месяцев, потому как до ледостава он должен был вернуться к отцу в Вельский погост.

Лес для строительства по приказу бывшего волостителя был заготовлен еще позапрошлой зимой, но до дела у двинян руки не доходили. Вернее их не хватало. Местные мужики сеяли, пахали, охотились — занимались всем, но только не строительством. Подсохшие сосновые бревна лежали в штабелях и уже стали приобретать серый оттенок. «Двинян, что из наших новгородских к работе привлекайте. А коли успевать не станете, то и чудь на наряд берите, — сказал Исайя напоследок Борису, перед отъездом на Вель». Там он намеревался провести зиму, собирая дань и расселяя своих людей на приданных ему территориях. Ну, а ближе к весне вместе с Борькой и собранным оброком вернуться в Новгород.

Сам Борька большого желания перебираться в Заволочье не изъявлял. Не раз пытался отговориться у отца от этой поездки. На выручку Савву и все семейство Петембуровцев призывал, но тщетно. Старший Фотиев был настойчив и не преклонен. Ради этого Исайя Василич даже пошел на хитрость. Какую челобитную он князю московскому отправил, никто не знал, но жаловал тот вскорости Борису боярство без возражений. После этого уговорить сына на поездку в Заволочье стало легче. «Пора уж тебе, как боярину, делом настоящим обзавестись, а не с Петембуровским сынком хлеб дармовой есть, — настаивал отец». Надеялся Исайя Василич сына хозяином в Важской волости сделать. Помимо добычи зверя, думал и смолокурением там заняться. Спрос на смолу был большой. Особенно у заморских купцов. Да и у новгородцев потребность в ней с каждым годом росла. Борька и этому поначалу противился, но не устоял перед уговорами отца и, в конце концов, согласился. «Съездить-то можно, а там, как говорится, видно будет, — решил новоиспеченный молодой боярин».

Жену с собой Исайя брать не стал. По его разумению жонка в походе дальнем только обуза. Да и без пригляда усадьбу новгородскую оставлять не хотел. Хоть Петембуровцы жили через проулок и предлагали за хозяйством его и холопами присматривать, но старший Фотиев слабины не дал. «Детей нет своих, так пусть за работниками присматривает. Все ей занятие, а мне польза, — сказал Фотиев Юрию Дмитриевичу о жене Марфе».

Детей у Исайи кроме Борьки не было. Через год после смерти Домины женился он снова на девятнадцатилетней Марфе. Жили они с ней сначала в любви и согласии, но постепенно охладел к ней Исайя. А причиной тому стало то, что детей никак совместных завести они не могли. И всю вину за это сложил он на молодую жену. «У меня от Домины Борька народился, значит не во мне дело. Значит, ты худо хочешь, — выговаривал Исайя Марфе». Прошел год, потом другой, и стал с того Исайя погуливать на стороне. То с девкой холопа своего свяжется, то где-то в походе дальнем с кем полюбуется. Так и жили они последнее время, пока Фотиев в Заволочье не собрался.

Борька все это время пропадал у Петембуровцев. Да и что ему в пустом доме Фотиевых делать. Хоть и лаской от Марфы он не обижен был, но с ребятишками, пусть и чужими, все лучше жить. Когда совсем малой был, так Маремьяна вместе с Савкой грудью их вместе кормила. Он так привязался к ней, что мамкой стал ее звать, как только заговорил. Уж потом, когда постарше стал, рассказал ему Исайя Василич о его настоящей матери. Выслушал Борька, что отец сказал, недолго подумал о чем-то и произнес: «Тятя, ты не ругайся, но я все одно мамкой Марьяну звать буду». И когда той не стало, то больше всех об ее смерти горевал именно десятилетний Боря.

Вместе с Савкой они и грамоте обучались. Вместе военному делу и охотничьему ремеслу с опытными ратниками у Петембуровцев осваивали. Так и стал для Борьки дом Петембуровцев родным домом. Нет, у Исайи он тоже жил. Но то случалось редко и то, когда старший Фотиев на том настаивал. Со временем же, когда тот стал много времени в разъездах и походах проводить, так вообще появлялся там только, когда тот возвращался.

Прошло два дня, как отбыл Исайя на Вель. За это время работники раскатили и рассортировали лес по постройкам, намереваясь с завтрашнего дня приступить к основным работам. Белые северные ночи и установившиеся погожие деньки тому были в помощь. Да и досаждавший на Ваге гнус, здесь у Двины хватку ослабил. Днем в жару он вообще носу не показывал.

— Завтра, Борис Исаевич, первые венцы на дворе срубим, а на главный амбар лиственницы нет на основу. Придется свежей рубить, чтобы на низ класть, — подойдя к Борису, проговорил старший среди плотников десятник Тимоха.

— Коли нужно, значит нужно, — согласился Борька, щурясь от клонившегося к закату солнца.

Он сидел у Двины реки на большом валуне, опустив до колен в нее босые ноги. День выдался жаркий и от сапог они неприятно гудели. Борька и купался среди дня несколько раз, и босиком по траве ходил, но стоило обуться, как спустя какое-то время жара снова нагревала кожаные чеботы. От того к концу дня ноги опухли и противно ныли.

Прошло немного времени и от прохладной водицы ступни остудились, а припухлость на них полностью сошла. Однако Борис не торопился вынимать ноги из реки, с интересом наблюдая, как возле них суетятся мелкие рыбешки и приятно пощипывают за кожу. Одну из них явно заинтересовал свежий рубец на Борькиной голени. Когда по Ваге шли, он ногу вередил. Еще удачно, что не сломал. Месяц назад, когда вода в Ваге прогрелась, решил Борис искупаться в дороге и спрыгнул с соймы в воду. Думал, что мелко, а оказалось, речные водоросли под водой острые камни прикрывали. Вот и угодил одной ногой между ними и рассек ногу.

Глядя на едва зажившую рану, Борис улыбнулся: точно такой же рубец был и у Савки. Удивился он не столько шраму. Их у мужиков было немало, а тому, что рана у него была в том же месте и вдобавок такой же формы и размера, что и у Савки. Теперь не только обереги одинаковые у нас, но и шрамы, — подумал Борька и губы снова расплылись в довольной улыбке».

Саве с Борисом в том году четырнадцать исполнилось. Месяцем позже прихватили они луки со стрелами и отправились на ток, что в прошлом году им Твердослав показал. Тогда петушков, как звали местные охотники тетеревов, им подстрелить не удалось. И целились хорошо, и стрелу с тетивы отпускали плавно и в нужный момент. Вообщем, делали все, как учил их когда-то охотник Стоян. А пущенные стрелы никак не летели в цель: то недолетали до птиц, то перелетали их. И ничего тогда они поделать не смогли. Хорошо хоть Твердослав не сплоховал, потому домой вернулись хоть не с пустыми руками.

В этот раз охота закончилась даже не начавшись. Они и до тока не добрались. Как таковой тропинки до болотца, которое обосновали для своих боев тетерева, не было. Порой приходилось идти в нужном направлении лишь по едва заметным отметкам на деревьях. В какой момент они сбились с пути, ребята не заметили. Судя по всему, до места оставалось совсем немного и Савка, чтобы осмотреться, решил взобраться на высокую сосну. Они так часто поступали, когда теряли дорогу.

Он скинул снаряжение и вскоре оказался на самом верху дерева. Знакомое болотце Савка заметил сразу. Указав Борьке направление, куда следует идти, он стал спускаться вниз. Ему оставалось до земли не больше сажени, когда ветка под его ногой обломилась, и он полетел вниз. Когда Савка пришел в себя, то оказалось, что падение не прошло бесследно. Внизу у дерева лежало небольшое гнилое бревно, на торчащий сук которого Савка и упал. Рана на ноге оказалась серьезная. Как не сопротивлялся Савка, Борис уговорил его вернуться домой.

— Завтра ведро будет, Борис Исаевич. Солнце не уймется. Может, лучше у Койды лапти возьмешь? Все холопы в них ходят. Не так жарко. Наряжаться особо тут не перед кем. Ноги уходишь, меня Исайя Василич со свету сживет. Давай принесу, — предложил десятник.

— Слышь, Тимоха. А Койда чего одна живет, без мужика? — проигнорировав слова десятника, спросил Борька.

— Мужик был, говорят, да сплыл. В самом том смысле. Несколько лет назад поехал он по Двине на лодке по хозяйственной надобности в Отмине и пропал. Может, утонул, может еще чего, но с тех пор Койда одна двух дочерей поднимает.

— Да, уж, — задумчиво протянул Борька.

— Такие вот дела, Борис Исаевич, такие дела…, — вторил ему десятник.

— Ты Тимоха, зови меня просто Борисом. До отчества я еще делами и летами не дорос. Не будешь боярином величать, тоже не обижусь. Сам знаю, что чин такой получил не заслугам ради, а по тятиной воле. Но, надеюсь, что оправдаю со временем сей задаток. То, во-первых. А про лапти верно сказал. Обую их обязательно. Сапоги по привычке ношу, а не красоты ради, — оборвал плотника Фотиев. — А тебя-то как на самом деле кличут? А то все Тимоха и Тимоха. Вон у двинян два Тимохи. Не ровен час попутаю.

— Тимоха я, Молотковский, — пояснил тот.

— А чего так? Молотком хорошо владеешь? — заинтересовался Борька.

— Так на улице такой живем, Борис…, — Тимоха едва удержался, чтобы по привычке не произнести отчество боярина. — У нас там всякого так зовут. Скажут, где так, то знамо, что он нашенский. А тятю, коли интересно, Василием звали.

— А-а-а, — протянул Фотиев. — Ну, да, да. Я чего-то не подумал о том.

Этот тридцатилетний невысокого роста простоватого вида мужичок все больше и больше нравился Борьке. До поездки сюда он ни разу не встречал его. Вот холопов и работников Петембуровцев, что проживали в городе, знал почти всех. И это не удивительно, потому, как жил он в их семье. Может и видел когда на улицах города, но не запомнил. Много и других горожан встречалось ему на пути, а спроси про кого, вряд ли теперь вспомнит.

— Так то, Борис, не само главное.

— Говоришь, завтра ведро будет? — задумчиво произнес Борька. — На восходе солнца, может поудить сходить, как считаешь?

— Так чего не сходить, сходи. Видел я у реки жонки у красной рыбы черева вымали. А на веревках под щепяными крышами вялится белорыбица. С две дюжины хвостов висит, и не меньше аршина размером. Рыбы тут много всякой. Интерес справишь.

— А ты за лиственницей тоже пойдешь или в деревне останешься? — поинтересовался Борька. — Может со мной?

— В лесу делать мне нечего. Степку Гриву отправлю за ней с кем-нибудь из двинян, что лес знают. За заботу спасибо, но с утра…

В этот момент ниже по течению в месте, где Вага впадала в Двину, послышались девичьи голоса и Тимоха замолчал. Борис повернулся в их сторону. В полусотне саженей от них три девицы в белых рубахах стояли у самой кромки воды. Одна из них потрогала ногой воду и вошла в реку. Присев по самую грудь, она громко засмеялась и стала махать руками, приглашая других девушек последовать ее примеру.

Тимоха тоже повернулся и слегка сощурившись, попытался их разглядеть. Те, что все еще стояли на берегу, тоже заметили их и с веселым криком бросились в воду.

— А ты говорил не перед кем наряжаться, — усмехнулся Борис — Не знаешь, кто такие?

— А-а, так то, верно, Койдины девки. По крайней мере, две из них ее. Видно недавно с пожни вернулись. Она говорила, что на сенокосе дочки ее. А третья, может, подружка их с погоста, — махнул рукой в сторону купальщиц Тимоха и отвел от них взгляд.

Девчата какое-то время плескались в реке, а Борис, забыв про свои уставшие ноги, с интересом наблюдал за ними. Тимоха же стоял рядом, в ожидании, когда боярину надоест это занятие, и они смогут закончить разговор. Солнце уже почти скрылось за лесом, когда одна из подружек прервала девичьи забавы и стала что-то кричать, указывая рукой в их сторону. Другие девушки тоже повернулись к ним и тоже стали что-то громко кричать.

— Нас что ли обсуждают? — произнес Борька и тоже помахал им рукой.

Что-то в поведении девушек Тимохе не понравилось. Он прислушался к тому, что они кричали, но из-за шелеста листвы разобрать что-либо не смог. С каждой секундой тревога внутри его усиливалась. Наконец десятник обернулся и посмотрел вдаль.

Двина в том месте, сколько глаз хватало, шла ровно без изгибов и поворотом. На пять верст было видно, что на ней делается. Тимоха сразу и не заметил, но присмотревшись, понял причину такого поведения девушек. А не обратил он внимание потому, как весь горизонт между берегами сливался с ними в одно целое. И причиной тому была вовсе не матушка-природа. По Двине на расстоянии от них чуть меньше версты шли лодьи. И было их так много, что последние сливались воедино с речными берегами.

Он тронул Бориса за плечо, заставив того обернуться.

— Чует мое сердце, от гостей ничего хорошего ждать нам не следует, — проговорил Тимоха.

— Ого! — воскликнул Борька. — А это кто такие?

— Лучше бы нам, боярин, отсюда убраться. Не нашенские то идут. Лодьи княжеские по виду.

— Ты о том отсюда видишь? — удивился Борька, но вытащил ноги из воды и стал обуваться.

— Скорее, боярин. Идут ходко. Вон с края три лодки отделились и в нашу сторону кабыть направляются, — вглядываясь вдаль, произнес Тимоха. — Да, Москва пожаловала, али кто из них. Может Владимировские или суздальские. Хотя нам все едино: все они под Московским князем нынче ходят.

Тем временем солнце полностью скрылось за лесом. Борька оторвал взгляд от потемневшей флотилии и оглянулся. Там, где еще недавно купались девушки, никого не было видно. Натянув сапоги на сырые ноги, он посмотрел на десятника.

— Что делать будем, Тимоха?

— Думаю, что нас уже заметили. Пошли, Борис. Нужно людей предупредить. Поди, уж спать все легли.

Однако, вся ватага была уже в сборе. Прибежавшие в деревню, хозяйские дочки, сказали Койде об увиденных на реке лодках, и та тут же подняла всех на ноги.

— Я, старшой, Глика в погост за подмогой отправил. Там наших дюжины две. Двинян поднимут, — произнес встретившийся им на пути запыхавшийся мужичок. — Может, пронесет?

Тимоха отрицательно покачал головой.

— Может, конечно, дружина московская и с миром идет. А, может, и нет, — задумчиво проговорил он.

Заметив Койду, Тимоха окликнул ее, а когда женщина подошла, тронул ее за плечо и поинтересовался, где девушки. Почти все, что сказала Койда, Борису было понятно, хотя и говорила она на своем языке. Как не хотелось ему в детстве учить чужеземные слова. Савке такое ученье нравилось, а он внимал уроки Маремьяны с трудом и ленцой. И как был благодарен ей, когда попал в Заволочье, где мало кто говорил на славянском. Вот и сейчас из уст Койды звучали слова, которые он выучил когда-то одними из первых. Луда, кулига, яморина, туес, пестерь, вада, пучка, курья — то и дело слетали с ее языка. Она и имя свое не раз назвала. Но знал Борис, что «койда» в данном случае означает не имя, а выбранный ушедшими в лес девушками путь. Не понял только, причем тут трава пучка и ловушка для рыбы — вада.

Не удержался Борис и спросил. Оказалось, что Пучкой и Вадой зовут ее дочерей. Ту, что постарше — Вада, а младшая дочь- Пучка. То, с какой быстротой они собрались и ушли в лес при малейшей опасности, вызвало у Борьки удивление.

— Привыкли они к разного рода гостям. Бог знает, чего от них ожидать, вот и прячутся. Мы, когда пришли, помнишь? Так девки тоже два дня в лесу отсиживались, пока их мать в деревню не вернула, — пояснил Тимоха, заметив недоумение на лице боярина.

— Может, боярин, тебе тоже укрыться? — предложил Тимоха. — Койда спрячет. А мы встретим их. Может, и обойдется еще все. Если мимо нас идут, то вряд ли сейчас мечи достанут.

Стемнело. Хоть и коротка ночь в это время, но все одно на какое-то время она берет свое. Правда, не темная и непроглядная, но все равно видно в такое время не так как днем. За каждой избой, вооружившись луками и секирами, притаились ратники Тимохи. Совсем рядом ухнул филин — знак дозора о приближении неприятеля услышали все. Глаза защитников впились в то место, где тропинка от Двины растворялась в деревенской кулиге. Ждать долго не пришлось. Вскоре на освещенной луной поляне возникли две дюжины вооруженных людей. Оказавшись на открытом месте, они какое-то время стояли, внимательно вслушиваясь в ночные звуки. Потом один из них в добротной кольчуге с короткими рукавами и блестящей в лунном свете пластиной на груди что-то сказал стоящему рядом воину. Тот кивнул, повернулся к воину, что стоял позади, и тоже что-то сказал. Воин кивнул и скрылся в лесу. «Москвичи, — определил Тимоха и пошел им на встречу».

— Кто такие и зачем на нашу землю пришли? — выйдя из под пятра амбара, произнес он

В одной руке десятник держал короткий меч, а в другой небольшой округлой формы щит.

— Воевода дружины княжеской, боярин Гаврила Пятич. А ты кто? Если вы вооружены, сложите оружие или все погибнете, — выкрикнул воин с пластиной на груди и вытащил из ножен меч.

— Старший ратник боярина новгородского и волостителя Вельского Исайи Фотиева.

— А где он сам?

— Я за него буду! — неожиданно для всех крикнул Борис и вышел из укрытия.

Тимоха посмотрел на боярина и про себя выругался. Они договаривались, что Борис без особой надобности на рожон лезть не будет. И вот на тебе — вышел, забыв о всех договоренностях. А про себя порадовался Тимоха за Бориса: не стал отсиживаться за спинами ватаги, не испугался не прошеных гостей.

Пятич шагнул ближе к новгородцам. Следом ступили и его воины. Тот сделал им знак и они остановились. Подошел ближе к гостям и Борис. Какое-то время все стояли молча, стараясь в серой полутьме разглядеть друг друга. Глаза постепенно привыкли, и Борька увидел перед собой если не ровесника, то не намного его старше мужчину со смешно вздернутым носом. Смотрелся тот довольно несуразно для своего громкого чина. Кольчужные рукавицы были явно ему велики и от того руки выглядели непомерно длинными. Поддоспешник же свисал из-под кольчуги непомерно низко и ноги воеводы, казалось, начинались от колен.

— Ты кто? — спросил Гаврила, разглядывая стоявшего напротив Борьку.

— Сын здешнего волостителя. Сам он сейчас в отъезде. Зачем пожаловали?

— Что-то плохо ты похож на боярского отпрыска, — произнес воевода, подмечая невзрачный вид Борьки.

— А мы тут не красоваться ради собрались. От дел плотницких вы нас отвлекли, — с достоинством ответил Фотиев. — Так, зачем пожаловали? С миром, али как?

— Не по ваши души нынче люди князя сюда пришли. Идем ходом в нижнее подвинье. С посаженным в эти края князем Федором Ростовским и великокняжеским боярином Андреем Замоскворецким. Имеют они уставную грамоту, где значительные послабления всем двинянам прописаны. Можете торговать беспошлинно во всех владения великого князя. И защиту от него иметь. Предложено вам передать от имени князя Василия Дмитриевича, чтобы переходили на его сторону и отказались от Великого Новгорода. Коли двинские бояре и жители подвинья будут целовать ему крест, тогда блага и послабления они все получат.

— А коли нет?

— А коли нет, тогда все пожжем и силой пригнем крест целовать, — в голосе нескладного воеводы послышались металлические нотки.

— И сколько времени есть думать о том? — поинтересовался Борька на всякий случай.

— Ну, смотрите! Ваши головы в ваших руках. Мы сейчас уйдем, но вернемся. И тогда ответ в одночасье давать будете. Иначе не обессудьте. Так и передай своему батюшке. К зиме ждите и готовьте ответ, — заключил воевода.

— А чего так торопитесь в низовья Двины? Даже времени на нас сейчас нет…

— Как говорит великий князь, много ответов не всегда голове нужны. А вот за лишние вопросы можно ее лишиться, — ответил Гаврила.

Не желая дальше продолжать разговор, он ударил мечом по кольчуге и, повернувшись, пошел к ожидавшим его воинам. «Еще и косолапит, — усмехнулся Борька ему в след. — Этакий медвежонок в доспехах… скоморох».

— Ну чего, боярин посудили? — поинтересовался Тимоха, когда Борис вернулся.

Он прекрасно слышал весь разговор и в тот час снова порадовался за Борьку. Хорошим переговорщиком оказался молодой боярин. Знает себе цену и Новгород Великий почитает. Узнал, зачем пожаловали и на погибель их не обрек. В том, что им по силам устоять перед княжеской ратью, Тимоха в душе сомневался. И тот факт, что ушли незваные гости, не пролив ни свою, ни их кровь, поставил в заслугу младшему Фотиеву.

— Ушли с миром. Но не думаю, что навсегда. Сейчас им несподручно время терять на Двинских и Важских погостах. Но, как управятся там…, — Борька махнул рукой в сторону сияющей в небе звезды-матки. — Вернуться сюда. Все Заволочье великий князь хочет подчинить.

— Нужно Исайю Василича предупредить. Пусть ратников сюда приведет. Да чудь поважскую, что Великому Новгороду благоволит, поднимет. Вернутся сюда бояре московские, а мы им встречу-то стрелами, да секирами и организуем.

— Может, тятя в Новгород сообщит и от святой Ольги воины придут. Тогда точно не отдадим земли наши князю, — согласился Борька.

Тимоха повернулся и поискал кого-то глазами. Заметив сидевшего на корточках мужичка, позвал того к себе.

— Кузьма! — крикнул он ему.

Тот встал и вразвалочку подошел к ним.

— Чего хотел, старшой?

— Скажи, Кузьма, кто из ваших людей места здешние знает? Надо бы на Вель сходить. Лодку дадим.

Кузьма отчего-то поморщился, почесал костлявой пятерней давно не мытые волосы и ответил:

— Так то дело не хитро. Любой сможет. Да хоть я.

— Не, Кузьма. Ты мне тут нужен, — заметил Тимоха.

Крестьянин покрутил головой и громко крикнул:

— Андрийко! Подь сюды!

Из-за штабеля бревен показался щупленький мужичок и подошел к ним. Это был вполне взрослый мужчина лет сорока. Все в нем было на взгляд Бориса обычным кроме одного. Заячий колпак на его голове в теплую июльскую ночь был одет явно не по погоде. Кузьма заметил недоумение на Борькином лице.

— Да, он такой этот Андрийко. Летом в зимней шапке ходит, а зимой без рукавиц робит. Да, Андрийко? — дружелюбно произнес Кузьма.

— Всяко бывает, — с заметным местным акцентом ответил тот. — Телу не прикажешь. То тепла в жару хотце. То холоду в стужу.

— Здешний он. Места до самого погоста на Вели хорошо знает. Так, Андрийко? — произнес Кузьма.

Тот кивнул и повернулся к исходящему от луны свету. Борька увидел его глаза. Борьке показалось, что о прежней жизни этого мужика напоминало лишь его веселое имя Андрийко. Много, не много, но глаза он видел всякие. Но у этого важанина они были особенные. Да, взгляд у мамы Маремьяны был ласковый и участливый. Его он часто видел по ночам. Скучал по нему. Но в глазах Андрийко было все: доброта и участие, готовность прийти на помощь и пожертвовать собой ради чьего-то блага. И боль. Боль от утраты близких и несбывшихся надежд не могли скрыть его глаза.

— Семья есть? — осторожно спросил Борька.

— Один я, боярин, — ответил тот.

— Ты вот что, Андрийко. Бери самый ходовой наш ушкуй, собери с важского погоста ватагу и идите на Вель к Исайе Василичу. Весточку ему от меня передадите.

— Соли бы нам, — вместо ответа проговорил Андрийко и подтянул съехавшие холщевые порты.

Борька посмотрел на Тимоху.

— Да, боярин, соли уж давно нет, а пора осенних запасов наступает, — пояснил тот.

— Отдай, что есть. А тяте я напишу, чтобы с Вельского погоста мешок выделил. Пять пудов хватит? — уже обращаясь к Андрийко, спросил Борька.

— Да, куды стоко-то. Мы и меньшим обошлись бы. К зиме со Студеного моря Проня Косой вернется, так оживет погост, — спокойно, с чувством собственного достоинства и уважения к себе, произнес Андрийко.

— То награда тебе будет за поручение. И на том все, — произнес Борька.

Андрийко пошел было, но тут же остановился.

— А что передать-то боярину на Вели? — спросил он.

— Ты иди. Боярин напишет все и тебе грамоту отдаст. Передашь ее и обратно сюда езжайте. Ответ от боярина не забудь у него взять и привезти в сохранности, — наказывал Тимоха.

Прошла неделя после того, как Андрийко и полдюжины гребцов отправились в верховья Ваги. Дни стояли погожие. Даже жаркие. Река из-за отсутствия дождей сильно обмелела. Многочисленные песчаные косы устремились к противоположному берегу, создавая дополнительные трудности идущей по ней лодке. Там, где еще совсем недавно можно было идти, срезая речные изгибы, теперь приходилось чаще менять курс, чтобы не сесть на мель.

Однако избежать этого не всегда получалось, и лодка время от времени наезжала на подводные препятствия. Наконец Андрийко надоело вилять по реке, и он повел ушкуй ближе к правому берегу. Путь несколько удлинялся, но зато вероятность сесть на мель была значительно меньше. Здесь у крутых берегов было достаточно глубоко, и можно было идти, не боясь наскочить на мель.

Встреча с подводными камнями не прошла для лодки бесследно, и спустя какое-то время сквозь ее обшивку стала просачиваться вода. Поначалу она не доставляла каких-то проблем. Но постепенно трещина становилась все больше, и приходилось все чаще и чаще вычерпывать из ушкуя воду. Хотел Андрийко еще в Шенкурье засмолить трещину, но передумал. Уж больно неприветливыми оказались тамошние мужички. Даже знакомство Андрийко с некоторыми из них на настроение местных жителей не повлияло. Отчего-то сразу совет с ними не забрал. Как узнали, что к боярину Фотиеву ватага идет, так и говорить с ними перестали.

Пытался Андрийко им про княжескую дружину сказать, так те и слушать не захотели. Живем, мол, тут ни в чьи дела не вмешиваемся, никого не трогаем и нас никто не тронет. Нашелся среди них один посговорчивее из старых знакомых Андрийко и рассказал ему, что боярин Фотиев тут свои порядки хотел установить и высоким оброком обложить. Ненамного, но все-таки больше, чем до него был. Хотя и договорились миром, местный люд новым наместником недоволен остался. Вообщем понял Андрийко, что зря думал здесь на день-другой остановиться, чтобы гребцы передохнули, да заодно и лодку закропать. Решил, что лучше от здешних неприветливых хозяев держаться подальше.

От устья Ваги отошли после Петрова дня. И тут же дующий до того попутный ветер стих. День на веслах гребли в надежде, что потянет он вдоль реки. И неважно откуда. Парус бы подстроили под любой — не впервой. Ан нет. Пять дней, вплоть до самого Шенкурского погоста так и шли на веслах. И только тут погода изменилась. Поднявшийся ветер, уставшие гребцы никак упускать не хотели. Вот и шли под парусом, пока могли. Пока вода не стала сочиться сквозь обшивку ручьем.

В конце седьмого дня пришлось пристать у пологого берега в устье неизвестной речушки. Гребцы устали настолько, что вытащив на берег ушкуй, даже не перекусив, тут же завалились спать. Устал и Андрийко. «Надо бы кого караулить оставить, — подумал он, но сил сопротивляться усталости уже не было». Прошла минута, и храп ватаги был слышен далеко от стоящего на берегу ушкуя.

На следующий день первым проснулся Андрийко. Приподнявшись, он оглянулся по сторонам. Солнце уже изрядно оторвалось от макушек леса, добавляя красок теплому летнему дню. Обедник теребил спокойную Вагу, по пути разгоняя вездесущих комаров.

Он уже ходил по Ваге и неплохо знал здешние места. До погоста у Вели оставалось дней пять пути. Для тех, кто к волокам привычный это считай рядом. Если, конечно, в пути ничего не случиться. А произойти может всякое. И Андрийко о том прекрасно знал. Речной порог, охотничьи ловушки, лесной зверь — немало опасностей подстерегает путника в лесу и на воде. Но больше всего в таких походах Андрийко опасался людей из незнакомых чудских общин. Не жаловали они пришельцев на своей земле и частенько нападали на них.

Он снова посмотрел по сторонам, вслушиваясь в лесные звуки. Взгляд его задержался на топоре, который он вчера воткнул в изломанный молнией ствол старой сосны. Он хорошо помнил это дерево: немного в стороне от него проходил зимник. По хорошему насту зимой идти много лучше, да и быстрее будет. Только смотреть надобно, чтобы в болото не угодить, желая спрямить дорогу. Тогда себе дороже встанет: можно и не выбраться из него. Андрийко оторвался от мыслей, нащупал за пазухой берестяную грамоту от молодого боярина и стал подниматься. «Обошлось. Кабыть никто не увязался за нами. И хорошо, что не поленились лодку на берег вытащить. Сейчас пришлось бы долго воду вычерпывать, — подумал он».

В тальнике хрустнула ветка. Андрийко замер. Хруст повторился, заставив его обернуться на звук. В этот момент пущенная кем-то стрела впилась ему в грудь. «Чудь дикая, — мелькнуло у него в голове». Он схватился за тонкое древко, тихо застонал и повалился на землю. Аккуратно ступая, из леса вышли полдюжины мужиков, и с топорами наготове направилась к спящим гребцам.

Глава третья

Перед тем, как войти в дельту Волхова, растянувшиеся по озеру и шедшие без строя лодки стали подтягиваться и выстраиваться друг за другом. Более юркие и легкие ушкуи выдвинулись вперед, оставляя позади себя дюжину груженых сойм. Когда лодки заняли свои места, флотилия двинулась дальше. Попутный ветерок мощно напрягал паруса, и вскоре вся плавучая вереница, оставив позади озеро Илмерь, вошла в главный рукав дельты Волхова.

Еле заметное сквозь нависшие облака солнце клонилось к закату, напоминая всем, что день близится к концу. До города оставалось совсем ничего. Лица слегка замерзших лодочников просветлели. Они подбадривали друг дружку незамысловатыми шутками, от души радуясь тому, что в кои-то пору весь путь от солеварен до Волхова прошли без приключений. Бодрое речное течение, словно только и ждало путников, тут же подхватило суденышки и увлекло за собой. Еще полчаса легкого ходу и шесть верст, что отделяли караван от города, останутся позади.

Однако дующий своенравный шелоник вдруг стих, а еще недавно отдающая небесным блеском речная гладь, насколько хватало глаз, впереди оказалась забита шугой. Налетевший северяк тут же укротил прыть юрких ушкуев и шедших за ними груженых сойм. Снег не пошел и не повалил, а одним плотным одеялом буквально накрыл землю. И сразу стало темно. Передние лодки остановились так резко, что идущие следом в кильватере суда, чтобы избежать меж собой столкновений, едва успели сбавить ход. Течение Волхова не помогало, а только мешало. Лодки сгрудились, упираясь в образовавшийся снежный затор. Мешая друг дружке, гребцы старались снова выровнять строй, но простой маневр дался непросто. Наконец, ушкуи расставились, а соймы вытянулись вереницей за ними в русле реки.

Передние легкие лодки попытались идти галсами, ловя в паруса больше мешающий, чем помогающий ветер. Однако тяжелое снежное месиво сводило все попытки на нет. Пришлось припозднившимся с навигацией лодочникам спустить паруса и что есть мочи налечь на весла. Караван с трудом, но тронулся с места. Расталкивая сжимающие борта снежную кашу, лодки сначала медленно, но с каждым взмахом весел, все быстрее набирали ход. Словно сошедший с места остров из снега и кораблей двинулся по реке.

Прошла минута, другая. Кормщики, отбросив ставшие ненужные рули, громко, что есть мочи, скандировали извечное: «Хоп! Хоп! Хоп! Хоп!» Сидящие за веслами, засучив рукава, мощно и дружно упирали их древки в неприветливо встретившие воды родной реки. Еще недавно раскрасневшиеся от мороза лица, теперь стали бурыми от жара разгоряченных работой тел. Пот проступил сквозь дубовую кожу. Вспухли на руках жилы, вздулись на бугристых шеях вены. Казалось, вот-вот они взорвутся от нечеловеческого напряжения. Широко раскрытые рты хватали морозный воздух, согревая его в себе, взамен выпуская клубы белого пара. Гребцы словно живые маятники, дружно качались взад и вперед вместе с обледеневшими веслами.

И не было сейчас среди них вторых или первых. Не было ни старших и малых, ни увальней или слабых духом. Весельчаки и душою ранимые остались позади у Илмера. Здесь остался не уступчивый, взбивающий тяжелым веслом водное месиво, Прошка. Тут мощно гребут жилистый Горнило и отважный Лука. А рулевые уже не могут сидеть. Войдя в раж, они стоят на ногах. От возбуждения, как и большинство гребцов, управленцы сбросили шапки и машут в такт веслам руками. «Хоп! Хоп!» — уже разрывают округу их охрипшие голоса. И нет в тех ушкуях и соймах ни у кого сомнения, что стихия сможет их остановить.

Остров из лодок и снега превратился в настоящий таран, разбивающий все на своем пути. Над ним в свете лучей заходящего солнца повисло облако пара. И чем дальше двигалась флотилия, тем оно становилось все больше и плотнее. Шесть верст отмахали на одном духу. Шесть верст, как ни бывало. И вот уже впереди виден мост, что соединяет новгородские берега.

Савка не первый раз ходил в поход. Не первый раз был свидетелем того, как в минуты опасности люди объединялись, становились одним целым. Но в этот раз увиденное его потрясло. Такого яростного желания жить, и во имя этого победить любую стихию, ему видеть не доводилось. Он и сам не сидел, сложа руки. Так же, как и другие рулевые, стоял лицом к ветру и громко кричал: «Хоп! Хоп! Хоп!»

Когда караван причалил у Торга, Никодим, видя состояние молодого боярина, похлопал его по плечу и, глядя куда-то вдаль, так же как несколько дней назад в Русе, сказал:

— Сидеть-то нынче хуже, чем робить.

Савка посмотрел на него и, встретившись взглядом, понял, что тоже не сплоховал в походе.

Следующий день ничем не напоминал предыдущий. Будто и не было вчерашней непогоды. Словно ярко раскрасившее с утра городские улочки приветливое солнце было не тем, что вчера бросило Савку с ватагой на растерзание снежной буре. Скрылось светило где-то за Варяжским морем, оставив людей на воде во власти тьмы и Морены. А с новым днем вернулось, как ни в чем не бывало, не извиняясь и не прячась за тяжелыми тучами. Взошло над теми, кто накануне одолел стихию. Пригрело тех, кто остался вчера без тепла и света. Отблагодарило за стойкость и отвагу тех, кто сегодня нуждался в тепле больше, чем кто-то другой.

Солнечный луч скользнул по покатому бревну стены и опустился чуть ниже. На строганном боку соснового венца он тоже задержался недолго и скатился чуть ниже. Здесь на его пути оказалась черноволосая голова. Яркий свет залил небритое лицо спящего человека. Тот поморщился и машинально отвел голову в сторону. Но не тут-то было. Солнце чуть выше поднялось над горизонтом, и его свет последовал за спящим. Желтое пятно скользнуло по подушке и вскоре снова его потревожило.

Савка открыл глаза, но ослепленный солнечным светом, тут же прикрыл их рукой. «Вот так бы вчера светило, а то…, — в сердцах подумал он». Его мысли прервал голос старшего брата Твердослава.

— Ну, что проснулся? — спросил тот.

Он зашел к Савке с минуту назад и с удовольствием наблюдал как тот пытается уклониться от вездесущего солнечного света.

— Нет, — ответил тот, не убирая руки со лба. — Сплю еще, — иронично добавил он.

Твердослав прошел к лавке, присел и обвел взглядом избу брата. Он уже и не помнил, когда в последний раз сюда заходил. До сегодняшнего утра надобности в том не было. Его изба в родовой усадьбе располагалась на первом ярусе. На втором ему делать было нечего, да и хозяйственные дела не приводили его сюда. Чаще всех тут бывала Маремьяна. Она частенько засиживалась здесь, разговаривая с младшим сыном. Но после ее смерти тут редко кто бывал. Рядом с Савкиной светелкой располагалась комната работницы Солки. Следующая изба пустовала. В ней раньше жили средние братья и после их смерти тут так никто больше не поселился.

Изба у Савки была светлой. В стене, что выходила на юг, было два небольших окна. Занавески на них отсутствовали, и сквозь стекла внутрь помещения легко проникал дневной свет. Кроме стоящей у противоположно стены широкой кровати, в комнате был еще дубовый стол. Он стоял у одного из окон и служил Савке в основном в качестве подставки под шандал. Тут же лежала кучка восковых свечей. Рядом со столом стояли два стула. На спинке одного из них лежала небрежно брошенная одежда. Несколько вбитых в стену гвоздей заменяли Савке вешалку. Но кроме шубного кафтана, другой одежды на них не было. Рядом на подставке стояло большое зеркало. Еще одно, чуть меньше размера висело прямо на входной двери. Тут же у двери проходил каменный дымоход от печи, что стояла на первом ярусе. Исходящего от него тепла явно не хватало в зимнее время, и Савка обычно в такие дни перебирался в избу, что осталась от деда на первом ярусе дома. От окна, у которого стоял стол, вдоль стены до самой кровати располагалась широкая лавка. На ней, как и на других лавках усадьбы, лежали мягкие красивые шкуры. У самой кровати на ней стоял стеклянный кубок с водой.

— Ты чего тут высматриваешь? — спросил Савка.

Наконец солнечный луч миновал Савкину кровать и тот лежал с открытыми газами, наблюдая за старшим братом. Твердослав потрепал свои длинные темно-русые волосы, взглянул на брата и усмехнулся.

— Ничего тут у тебя не меняется, — промолвил он. — Ты на зиму вниз думаешь перебираться? От трубы немного тепла. Или как в прошлую зиму, тут мерзнуть будешь или бегать в дедкину? Гляжу, бородку отпустил. Жидковата только, но со временем, дума, окладистая будет.

— Ну, хоть не такая козья, как у тебя, — хмыкнул Савка. — Ты чего пришел? — снова спросил он, присел на кровати и свесил ноги.

— Тятя тебя звал, — ответил Твердослав, поглаживая свою жиденькую бородку. — Заутреню ты проспал.

— А где он?

— В усадьбе. С Совета пришел. Задумчивый какой-то…

И только тут Савка понял, что не видел брата с тех пор, как тот вместе с епископом и городскими послами уехал в Москву.

— Ты когда вернулся? Слава Богу, живой, а то тут бедовые головы уж чего только не навыдумывали.

Твердослав пожал плечами.

— Скоро думы думаются, а…

— Знаю, знаю, — прервал его Савка. — Да не скоро в леднике мыши заводятся.

Твердослав снова пожал плечами.

— Помнишь, что матушка говорила?

— Так ты когда вернулся? — снова поинтересовался Савка.

— Одевайся и спускайся вниз. Там и поговорим. А то не хватало, чтобы тятя сам за тобой пришел. Шуму не оберешься. Заутреню проспал, так не хватало еще, чтобы обедню пропустил.

— Ла-а-дно, — широко зевая, согласился Савка, и стал натягивать порты. — Вот заладил: проспал, да проспал. А сам-то до того, как в церковь податься, таким безгрешным, поди, был. Все по божьей правде жил? Час-то хоть какой сейчас?

Твердослав кивнул на стену, на которой вовсю хозяйничало солнце. Бревна над лавкой были тонко исчерчены писалом. Рядом с замысловатыми линиями стояли цифры и знаки. Такие солнечные часы были устроены во всех избах, в которых были кровати. Если на улице было солнце, то по его следу на стене, можно было всегда узнать который час дня.

Савка повернулся и нашел линию, рядом с которой была надпись «Декабрь». Солнечный след пересекал ее в том месте, где стояла отметка часа.

— Да, — словно читая мысли младшего брата, проговорил Твердослав. — Три часа уж как солнце встало, а ты спишь. Говорю, что тятя зовет. Скоро уж снова за стол садиться будем, а он про время спрашивает.

— Да, ладно тебе! Ты чего не видел, когда я лег? — возмутился Савка.

Твердослав покачал головой и произнес:

— Я видел, как Подкова три часа назад коня запрягал.

Савка понял намек брата и пошел к двери.

Он спустился вниз, вошел в трапезную, и, подняв глаза к образам, перекрестился. В доме, кроме усевшегося в углу под божницей Твердослава, суетились Солка с сестрами-двойняшками Марфой и Февроньей. Они были в сарафанах из льняной пестряди. Девчонки — в ярких клетчатых, одетых поверх светлых рубах, а работница во всем сером.

— А где, тятя? — с недоумением спросил он, удивленный отсутствием отца.

Солка, услышав вопрос молодого боярина, на полпути к столу остановилась.

— В огороде он. Даньслава Росича пошел встречать.

Женщина дошла до стола и поставила большую миску с кусками отварной рыбы.

— У нас пир намечается? — усмехнулся Савка. — Думаю, что по случаю моего счастливого возвращения? А Марфа?

— Доброго утречка, братец, — хихикнула та и скрылась за перегородкой у печи.

Савка обхватил за плечи проходившую мимо Февронью.

— По какому случаю стол едой завалили? А, Фешка?

— Отвяжись, Савка! Не до тебя. Тятя ничего не сказывал, — девушка выпростала руку из объятий брата и пошла дальше.

— Не знал я, что Росич у тятеньки стал лучшим другом и в честь него такое угощенье затеял. Не праздник, кабыть, — продолжал удивляться Савка.

Женская половина, словно и не слышала его слов, продолжая носить на стол закуски.

— Ты спрашивал, когда я вернулся? — подал голос Твердослав, без особого интереса наблюдавший за происходящим в избе.

Савка взглянул на иконы, что стояли на божнице и присел рядом с братом.

— Шкур соболиных на лавках зачем-то настелили, — недоуменно заметил он, поглаживая мягкий ворс. — Солка, а куда бобровые-то дели?

— Тятя в зимнюю избу вынес, — ответил Твердослав вместо работницы.

Заметив вопрос в глазах Савки, в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

— Так, когда вернулся? С хорошими ли вестями? Или о том тоже никто не знает? — усмехнулся Савка.

В этот момент на улице послышалось лошадиное ржанье. Твердослав приподнялся, нагнулся через стол и посмотрел в окно.

— И в самом деле, Даньслав Лукич пожаловал, — рассматривая происходящее на улице, проговорил он.

— О, ну тогда не скоро, значит, придут. Пока они снова все свои дела обсудят, я успел бы еще подремать. Ну, так, как съездил, брат дьяк?

— Все ты, Савка, будто посмеиваешься. Уж, слава Богу, лет-то тебе немало, а все как мальчишка.

Улыбка сошла с Савкиного лица. Он вытащил из стоящей рядом на столе миски соленый рыжик и, повертев в руке, хотел было сунуть в рот.

— Савка! — раздался голос Марфы. — Потерпеть что ли не можешь? Оголодал спросонья-то?!

Савка положил гриб обратно и показал сестре язык.

— С плохими вестями, брат, мы вернулись. Отказал князь в челобитной. Не услышал нас Бог. Долго ждали решение. Отказал. Не хочет миром с нами жить. Не хочет подвинье вернуть.

— Как так? — Савка не смог скрыть удивление. — Митрополит сам боярина прислал к нашему владыке. Сам просил приехать в Москву!

Твердослав привычно погладив свою неказистую бородку, встал и повернулся к божнице. Перекрестившись, опустился на лавку.

— А ты в святом наряде, будто старше стал. Не замечал раньше. А сейчас, как встал, так вижу… Будто мужик настоящий, — заметил Савка.

— На все воля божья, брат. Ты вон тоже не молодеешь. Помазал бы руки жиром. Мороза хватанули видать. Слышал, как Никодим тяте вчера рассказывал. Чудом дошли. Бог вам помог. Три года назад Волхов ватагу прибрал таких отчаянных.

— И Бог не помог? — съязвил Савка.

— Уймись богохульник!

Твердослав уже в который раз встал с места и перекрестился на иконостас.

— Ты о себе говори, Славка. Мы неделю всего в Русу ходили, а вы, сколько месяцев в пути были! И, небось, не мед московские бояре пить предлагали? Зубами-то они поскрипывали?

— Савка, ты бы сходил за тятей, а то у нас все готово. Ругаться будет, коли остынет, — проговорила выглянувшая из-за заборки Марфа.

Савка махнул рукой.

— Коли хочешь тятю позлить и голодом остаться, так сама сходи, — ответил он и повернулся к брату. — И чего теперь? Сами же москвичи позвали. Позвали, чтобы отказать? Так получается? Странно как-то.

— Позвали по святительским делам. Совет лишь приурочил своих послов к тому. Митрополит Киприян Иоанна хорошо принял. Обо всем договорились. Теперь святой Софии много легче будет. Потом наш владыка у князя был. Просил о мире. Послы с челобитной к князю ходили. Напрасно все оказалось. Не уступил ни пяди своего решения. Много я пережил за исход того дела. Много душевных сил там оставил. Не хотелось вражды с князем. Молился денно и нощно. От того видно потемнел лицом, — вздохнул Твердослав. — И еще одна весть худая. Владыка обратной дорогой застудился. Как он в речной воде оказался, никто не заметил. Хорошо хоть спасли. Два дня в избе согревали. А по приезду в жар бросило. Вчера только оклемался.

— Вернулись-то когда?

— Я не сказал разве? Так на другой день после того как ты в Русу за солью ушел.

— Что теперь? Воевать с Москвой будем?

— Не знаю. Как вече решит.

— И что, день его проведения уже определен?

— Не назначен. Много неясного еще.

В сенях послышался хриплый кашель и громкие мужские голоса. Дверь в избу распахнулась, и на пороге показался раскрасневшийся на морозце Юрий Дмитриевич.

— Проходи, Даньслав Лукич. Отведаем по такому случаю, чего бог послал, — проговорил он, приглашая гостя.

Однако на приглашение первой в избу вошла дочка Даньслава Лукича Росича. Она быстро обвела ее взглядом и отошла в сторону от двери, уступая дорогу отцу. Тот откашлялся, вошел внутрь избы и притворил за собой дверь. К вошедшим тут же подскочила Солка. Взяла у мужчин и развесила на вешалках шубы. Затем подала чистые полотенца и указала рукой на рукомойник. Ульяна, как звали младшую дочь Росича, сама скинула с себя меховую накидку и повесила на гвоздь.

Савка с удивлением смотрел на Ульяну. Они были ровесниками и хотя жили в разных концах города, в детстве частенько играли вместе. Шло время и детские игры заменили подростковые забавы. Ульяна ни в чем не уступала мальчишкам. Вместе с ними играла в лапту и гоняла рюхи, на зависть многим прыгала по льдинам во время ледохода и на спор забиралась через ограду в немецкое подворье. Последние два года они виделись редко. Так, где-нибудь на городских праздниках встречались. Поздороваются и не больше. И вот сейчас она появилась в их доме.

Первое, что пришло Савке в голову это то, что, а не захотел ли отец его женить? Потом подумал о брате. Может ему невесту Росич привел? Но в таких случаях обычно не идут в дом жениха, а идут к родителям девушки. А может, просто с отцом вместе пришла? Но зачем? Какие общие дела у нее с двумя новгородскими посадниками?

— Проходи, Уля, — произнес Юрий Дмитриевич окинув взглядом присутствующих в доме. — Да вот хоть подле Савки и присядь.

Когда девушка устроилась рядом с ничего не понимающим Савкой, старший Петембуровец усадил за столом Даньслава Лукича и позвал дочек с женской части избы. Те вышли из-за заборки и, прислонившись друг к дружке, с неприкрытым интересом уставились на отца.

— Ну, вот, все в сборе. Хочу огласить свое решение. Отныне дочь уважаемого посадника Неревского конца боярина новгородского Даньслава Лукича Росича моя законная жена.

Он машинально повертел на руке большой серебряный перстень, обвел взглядом удивленных детей и крикнул Солку.

— Звали, боярин? — оторвалась та от печи.

— Солка, покажи жене моей дом. В санях во дворе ее кое какие пожитки лежат. Все занесите. Что надобно новое, купите. Денег не жалейте.

Закончив говорить, Петембуровец повернулся к Ульяне и кивнул головой. Та тут же поднялась и подошла к работнице. Солка что-то негромко сказала ей и они вместе вышли из комнаты. Сестры переглянулись и поспешили за ними.

— Савка у тебя молодец. В такую непогодь с грузом пришел и ни одной лодки не утопил. А то вчера собаки выли, я уж думал, что с кем-то случилось чего, — подал голос Росич. — Я чего-то, Юрий Дмитриевич, старшую дочь твою не вижу. Не захворала ли?

Петембуровец, наконец, присел к столу и взялся за кувшин с медовухой. Аккуратно, не пролив ни капли, налил в кубки новоиспеченному тестю и себе.

— А вы чего? — спросил он у сыновей.

Твердослав потянулся было к своей кружке, но тут же остановился.

— Мне на службу еще, тятя.

Отец посмотрел на Савку. Тот пожал плечами.

— С утра чего-то…

— Ну, как хотите, — оборвал Петембуровец сына и повернулся к Росичу.

— Так что со старшей-то? А, Юрий Дмитриевич? — снова поинтересовался Даньслав Лукич.

— Софью же еще лонись выдал. С мужем живет. За Мишкой Ганичем она. Внуков со дня на день жду.

Росич согласно кивнул головой: ему явно было по душе такое родство.

— Ну, теперь и сыновьям твоим грех от тяти отставать, — произнес он и отхлебнул со своего кубка медовухи. — А тебе, Юрий Дмитриевич, долгих лет и в совместной жизни с Улькой греха не нажить.

— Да, и в самом деле, что думаете? — поинтересовался Петембуровец.

Савка с Твердославом переглянулись.

— По какому случаю, тятя? — не понял Савка.

— С тобой ясно. Ты что? — кивнул отец Твердославу.

Тот смутился, но тут же взял себя в руки. Стараясь не выдать волнения, произнес:

— Я, тятя, о том хотел с вами говорить со дня на день. Коли благословишь, то я…, — замялся он.

— Ну, чего тянешь. Говори, а то еще дел сегодня много, — повысил голос Юрий Дмитриевич.

— Мы с Феклой, дочкой тысяцкого Загородского конца и главного городского тысяцкого Василия Борисовича Зеленца вместе хотели бы жить.

Услышав это, Савка чуть не бросился обнимать брата. Так и хотелось закричать: «Конечно, братец, женись, а то тятя меня на этой конопатой толстухе женит! Брат настоящий оказался. Выручил».

— А что, Юрий Дмитриевич, ты смотри, какой у нас совет образуется, коли Твердослав дочку Зеленца в жены возьмет. У него… Ладно, раньше времени считать не будем. Давай вместе к нему заедем, переговорим. Или я могу сам, коли тебе не сподручно.

Старший Петембуровец призадумался. Свидетельством тому служила его привычка в такие минуты приглаживать свою окладистую бороду.

— Хорошо. Коли так решил, отговаривать не буду, — после затянувшегося молчания произнес он. — Жить где собираетесь? А то у нас усадьба большая. Избы свободные есть.

— Хочу свой дом ставить. Ты уж не обессудь, тятя. На Загородском, где У святой Софии амбары. Так рядом с ними. Я уж и с владыкой говорил, когда из Москвы возвращались.

— Ладно, о том поговорим еще. А пока можете крайнюю избу занимать. Печь там хорошая. Греку скажи, пусть на всякий случай трубу посмотрит. Давно не топлена: чтобы пожару не случилось.

Грека с женой много лет назад привез с собой в Новгород псковский купец. Тот приезжал по делам торговым к Петембуровцу, да заболел чем-то и вскорости скоропостижно скончался. Детьми они с женой не обзавелись. Жалостливая Солка, прознав об оставшейся без хозяина семье, замолвила перед Юрием Дмитриевичем за них словечко. Тот противиться не стал и приютил иноземцев на своем дворе. Грек оказался родом из Константинополя. В раннем детстве оказался с родителями в Пскове, да так там и остался. Имя у него было на слух малопонятным, потому и прозвали его Петембуровцы Греком. Когда мор в город пришел, забрала болезнь у него жену. С тех пор он и живет один при дворе Петембуровцев. Мужиком он оказался мастеровитым. Где опыта не хватало, так смекалкой берет и трудолюбием. Потому за какое бы дело не брался сорокалетний иноземец, всегда с ним справлялся.

— Про Фотиевых слышно чего? — прервал Савка возникшую за столом паузу.

Старший Петембуровец отложил ложку.

— Ты сходи за девками сперва. Пусть щей горячих подадут. Тогды и поговорим. Да наказывал баранью ногу запечь. Запаха что-то не чую. Уж не ослушались ли? И куда все ушли? Распустились, гляжу без хозяйки. Ну, то ничего. Ульяна, надеюсь, за порядком присмотрит.

— Строг ты, Юрий Дмитриевич. Дома-то уж поблажку можно дать. Дочки малы еще. И годами и умом. Согласен, что теперь хозяйка в доме будет, так всем проще обряжаться станет, — промокнув губы полотенцем, произнес Росич.

Не успел он договорить, как в избу вошли сестры. Девчонки так были похожи, что Савка порой путал их меж собой.

— Тятя, когда щей наливать? — прощебетала Февронья.

Отец хотел было вскипеть, но хитрец Росич, упредил его.

— Смотри, какие расторопные девки-то у тебя растут. Хорошие хозяйки кому-то достанутся.

Он исподлобья обвел взглядом двойняшек.

— Да наливайте уж! — не утерпел Петембуровец. — С Вели волоком от Исайи Василича ходоки пришли. Ты разве не знал? Осенью еще, — повернувшись к Савке, произнес он.

Тот округлил глаза и отрицательно помотал головой.

— Все там у них тихо. О боярах княжеских они ничего не слышали. Видно токмо по Двине прошли до Орлеца. Сам Исайя в погосте на Вели. Борьку на Ваге оставил. Там на Двине двор хотят ставить. Будет ждать его. Зимой обозом придут с оброком.

— Слава Богу, — перекрестился Твердослав.

— Ты, когда бога-то поминаешь, хоть бы зад свой от лавки оторвал, — зыркнул на старшего сына отец.

Твердослав потупил взгляд и слегка покраснел.

— Неловко вставать-то. Стол мешает, — проворчал он.

— Тогды и бога не поминай. И давайте поедим. Гость за столом. Проявите уважение, — выпалил Юрий Дмитриевич и застучал ложкой по миске, пытаясь подцепить кусок мяса.

Спустя полчаса Петембуровец, отложил ложку, обтер рот и руки и отвалился к спинке стула. Росич последовал его примеру. Развалившись на диване, Даньслав погладил себя по животу и произнес:

— Хороший барашка.

Девчонки тут же выскочили со своей половины и стали убирать со стола. Вернулись Солка с Ульяной и тоже забрякали посудой, складывая ее в таз для мытья. Когда стол был убран от посуды, Твердослав подтолкнул Савку, чтобы тот дал возможность ему выбраться из-за стола.

— Пойду я, — промолвил он, глядя на отца.

Петембуровец в знак согласия едва заметно кивнул головой. Когда за старшим сыном закрылась дверь, Юрий Дмитриевич громко произнес:

— Девки, вы бы тоже шли отсюда. Нешто других дел нет? Или мне их найти?

По тону отца Савка почувствовал, что разговор коснется его и мысленно стал перебирать возможные темы.

— Как съездил, Савва Юрьевич? Слышал не без трудностей? — неожиданно спросил Росич.

Он хоть и был младше старшего Петембуровца на два года, выглядел того много старше. Изрезанное морщинистое лицо и глухой голос заметно добавляли ему лет. И кашель. Сколько Савка знал его, столько тот и кашлял. Как старец Никон. Но старцу уж семь десятков, а Росичу и пяти нет. Но вот глаза. Они никак не соответствовали облику боярина. Живые, цепкие, постоянно что-то подмечали, все время были в движении. Черные зрачки, будто щупальцы впивались во всякого, с кем тот встречался.

Имя Даньслав вполне соответствовало тому, чем занимался Росич. Его родители, словно знали, чем тот будет зарабатывать себе и не только себе на жизнь, когда вырастет. Природный цепкий ум и деловая хватка Даньслава не остались не замеченными Господином Великим Новгородом, и вот уже почти два десятка лет боярин Росич занимается сбором дани. И делает это вполне успешно. Умел он, кому надо, отсрочку дать, кого нужно убедить, а кого и приструнить или припугнуть, если тот от подати задумает отлынивать.

Сначала ходил Росич с ватагой близ Нево озера. Не раз доводилось ему бывать в Перми и Югре. Последние же годы Даньслав Лукич все больше проводил в Заволочье. Знал там многих и уд в курсе того, что в тех краях происходит. На Двине и Ваге его знали все, кто на погостах дань копил в амбарах. По справедливости все вопросы Росич решал. Последнее никогда не забирал и по миру не пускал. Но и спуску лодырям и обманщикам не давал.

Семья у него была большая. С первой женой он прожил несколько лет, но так детьми и не обзавелся. Хоть и не винил Даньслав жену, но та от бабьего отчаяния в один из дней с Великого моста в Волхов спрыгнула. Река тогда только вскрылась и тело нашли уж, когда вода спала. Со второй жонкой, которую Людиной звали, с детьми сразу заладилось. Девчонок ему жена исправно рожала, а вот с сыновьями не получалось. Лишь после восьмой дочки Людина сына Даньславу Лукичу принесла. Маленькому Радмиру сейгот только шесть лет исполнилось. Ульяна же была самой старшей, хотя и не первой из тех, кого он уже замуж выдал.

— Хорошо съездили, Даньслав Лукич. Все, что было наварено, привезли. Холопы все целы. Ушкуи и соймы тоже. Тятя, кабыть, доволен. По крайней мере худого слова от него не слышал. Может, чем теперь отблагодарит сына своего… путевого, — улыбнулся Савка, и глянул на отца.

— Хорошего парня вырастил, Юрий Дмитриевич. И делами красен и словом богат. Может, подремлем после сытного обеда? Потом о делах поговорим. Кто нам указ? — спросил разомлевший Росич и демонстративно зевнул.

Петембуровец молчал. Баранья ножка и в самом деле давала о себе знать. Дремота подступила не хуже ночной. К тому же за окном потемнело. Небо заволокло тучами, и повалил снег. Он подумал, что Росич прав: часок-другой можно позволить себе понежиться. К тому же жена молодая где-то рядом, но вслух произнес иное.

— В другой раз, Лукич. Нынче день — не успел глаза открыть, а уже ночь. Одних свечей не напасешься, — взял себя в руки Петембуровец. — А Савка… так нечто не моя кровь? Вот только вчера с реки ушел, а ватага без него лодки на зиму вытаскивала. Это не правильно сделал. Тут маленько не дотерпел. Но молод еще. Мы с тобой помнишь, какими были?

Петембуровец поднялся из-за стола, прошелся по комнате и ушел за заборку. Слышно было, как он наливает квасу и жадно пьет.

— Квасу, Даньслав Лукич? — крикнул он. — Солка хороший настаивает. Не хуже медовухи бодрит.

— Нет, Юрий Дмитриевич. С него пучит токмо. За угощение благодарствую.

— Ну, как знаешь.

Петембуровец вернулся в комнату и посмотрел в окно.

— Да, метет хорошо, — протянул он. — А ты, Савка, вот что. Дело большое Великий Новгород и я хотим тебе поручить.

Он вернулся к столу и присел.

— Лукич, объясни, что и как. Ты на слова скор и понятен.

Росич выпрямился, потер лицо рукой, пригладил бороду и заговорил.

— Верно тятя твой говорит. Большое дело на тебе будет. Судили и рядили мы вчера с Юрием Дмитриевичем допоздна. Когда узнали, что ты с ватагой в такую непогодь с Русы пришел, все сомнения в одночасье отпали. Время нынче не спокойное, кто знает, как повернется оно завтра. А у тебя должно получиться. Можешь кнутом, а можешь и пряником людей делом увлечь, — умничал Росич.

В это время в дверь постучали и он замолчал.

— Кого там? — крикнул хозяин дома.

Дверь отворилась и на пороге появилась Солка с двумя шандалами в руках. В одном из них горела свеча.

— Боярин, может свет зажечь? Стемнеет уж скоро. Чего глаза-то вам портить? — спросила она, зная, что ее самовольный приход может боярину не понравиться.

Но тот на удивление отнесся к ее приходу спокойно.

— Давай. Как-никак женился сегодня. И тесть в гостях.

Солка быстро прошла в избу, подсветила горевшей свечой остальные и, поставив подсвечники, быстро удалилась.

— Так вот, — продолжил Росич, рассматривая красивые держатели свечей. — Так вот. Князь хоть ныне на Двине озорничает, но мы спуску не дадим. Зря он не принял от нас челобитную. Придется место указать боярам. Но на то воля божья. Владыка, надеемся, благословенье свое даст.

— Я вот думаю, тятя… С тех пор, как Твердослав с Орлеца пришел. Думаю, почему Великий Новгород Орлец своим считает? Помню, в Уставе для святой Софии за нами князь Святослав Ольгович его не прописал. Потому, как не было его, когда он распоряжение дал. А раз не прописал, значит, не наш Орлец?

— Не по годам мудро судишь, Савва Юрьевич, — усмехнулся Росич. — Молодец. Но не совсем. Та крепость на нашем веку строилась и меж нашими селениями, а значит, под нами должна и быть. Наши люди ее поставили, значит, наша она и земли, что вокруг нее.

— Ты, дело, Лукич говори. Про Орлец потом судить будем. Пусть Иоанн сначала оправиться как следует, — не утерпел Петембуровец и прервал рассуждения гостя.

Тот хмыкнул, но раздражения своего не показал.

— Так вот, Савва Юрьевич. Надлежит тебе в путь дальний вскорости отправиться.

Сказав это, он замолчал и посмотрел на парня. А Савка унял, всколыхнувшееся было сердце, и ничем не выдал своего нетерпенья.

— Нужно о бедующем нашем думать. А оно и в землях Заволоцких тоже. И чем больше мы там своих погостов и волоков определим, тем крепче власть наша новгородская будет. Тем меньше князь недругов наших туда отправлять будет, — после паузы продолжил говорить Росич.

Савка слушал, плохо понимая, что новый родственник хочет сказать. Нет, о том, что ему в Заволочье ехать в скором времени, он догадался. А вот что делать там конкретно, пока понять не мог. Уж любит отец вокруг да около ходить. Любит значимости напустить.

— Открою с позволенья тятеньки твоего весть хорошую.

Росич поднял с пола кожаную сумку, достал из нее берестяной свиток и протянул Савке.

— Почитай.

Тот развернул берестяной лист грамоты и стал читать. «6905 лето. Ноябрь, Седьмой день. Духовная грамота Саввы Юрьевича и Юрия Дмитриевича Петембуровцев. Земли от погоста Тойма до Борка…, — читал Савка. — Земли те передаются по Двине до реки Пинега Савве Юрьевичу… с благословения архиепископа Новгородского и Псковского Иоанна, жаловать боярство Савве Петембуровцу сыну Юрия Дмитриевича…». Далее в грамоте подробно описывалось, сколько и чего передается в далеком Заволочье молодому боярину и прочие законные премудрости, в которых Савка был не силен. «… А писал грамоту дьяк святой Софии Еремей. А кто сие рукописание преступит, судится со мною пред боrом в день страшного суда, — дочитал Савва и вернул берестяное письмо».

— Ну, что? — поинтересовался Росич.

Савка пожал плечами. Ему было, конечно, радостно от такого известия. Новость о том, что Борису зимой жаловано боярство, слегка задело его самолюбие. Во всех делах среди них первым считал он себя. Первому, по его мнению, ему и боярство должно было быть пожаловано. А получилось, что братец его стал боярином раньше его. В чине том он Бориса не видел. Тот уже был в Заволочье, когда Савка об этом узнал. Только то и успокаивало его до сегодняшнего дня.

— А чего не на пергамене или на бумаге? — спросил Савка.

Такой уж характер был у младшего Петембуровца. Мог ради забавы и поперек сказать или покапризничать на ровном месте.

— Чем берестяная-то тебе не нравится?

— Красивше и мягче они. Бориске Фотиеву вон фрязинскую паперь льняную дали.

— Чтоб сгнила твоя грамота быстро? — удивился Росич Савкиной недальновидности.

— В святой Софии все одно отметка у дьяка есть в его книге, — не унимался Савка.

Росич промолчал и покачал головой.

— И что мне с того теперь? — продолжал балагурить Савка, всячески удерживая радость от нежданной новости.

— Боярином стал законным. Степенный посадник своей печатью грамоту скрепил, — Росич покачал в руке прикрепленный шнурком свинцовый слиток. — Теперь, Савва Юрьевич, не просто сын боярский, а…. — он попытался подобрать нужные регалии, но ничего не придумав, просто развел руками.

Савка снова пожал плечами.

— Надо ехать, сын, земли те осваивать. Деревни и погосты новые ставить. А главное: новый короткий путь на Пинегу найти с Двины. Если такое место найдешь. То ставь там погост для обслуги его. Выгодное дело для нас будет и для всего Великого Новгорода. Кому по волоку на Пинегу понадобиться, те нам в казну серебром будут класть. Коли будет волок туда, то нам будет выгода со всех сторон, — вступил в разговор старший Петембуровец. — Помимо того владыка поручение дал. Вместе со священником чудь белоглазую в нашу веру надобно обращать. Будешь создавать оплот нашей власти в том северном конце. Еремея дьяка Софии возьмешь с собой, да детей боярских Федора Тропича и Семена Василича. Они толк в том деле знают. Быстро порядок среди язычников наведут.

— Савва, на Пинеге погост стоит. Кегрелем обзывается. Его в числе многих селений по сбору десятины для святой Софии за нами князь Святослав Ольгович когда-то закрепил. Если уж для тебя так это важно. Так вот на тот погост, судя по разговорам тоймичей поганых, есть короткий путь. К середине Пинеги можно выйти по ее притоку и прямо в Кегрель упереться. Тогда кругами ходить не нужно будет. Много дней пути выгадаем. А каждый день нам не дешево обходиться, — проговорил Росич.

— А тоймичи, то кто?

— Мать твоя из той породы будет. Забыл что ли? — заметил Петембуровец. — Рассказывала же вам с Борькой…

— Да, запамятовал, тятя…

— То, Савва, народ, что в тех краях проживает. Племя чудское. Вокруг погоста Тоймы и вниз по Двине до самого Пыраса. И дальше к Перми Великой. Чудь поганая. Но и среди них отчаянные есть воины.

— А «поганые» почему?

— Потому как язычники они. Не нашей они веры, не христиане. Вот их крестить их надо в первую очередь.

— А как я там разберусь? Я же…

Петембуровец поднял руку и Савка умолк.

— С Даньславом Лукичом и поедешь. Он там все знает и расскажет по дороге. На первых порах. А там уж ты сам, — произнес он. — Дьяка с собой возьмешь. Он не только по христианским делам, но и вместо писаря будет. Не тебе же учетные дела вести. Опытный дьяк порой дюжины гридней стоит. Тамошние места плохо исхожены. Нужно все пометить. А как без писаря? А коли дьяк, так с ним еще лучше.

— Вместе пойдем. Я со своей свитой в нижнее подвинье за зимними податями. Путь там один — по Двине. Есть в тех местах люди верные. Из числа чуди и тоймичей. Со всеми сведу и познакомлю. Ивашку Землепроходца себе в помощь возьмешь. Мужик он толковый и не старый еще. Года к пятидесяти идут, а молодым еще ни в чем не уступит. Он и в других делах тоже многое понимает. По незнакомому лесу ходит, как ты по своей усадьбе. Звезды, солнце и луна — его лучшие друзья, — рассмеялся Росич своей шутке.

Многое Савве из сказанного было понятно. Но еще больше нет. Хотелось то одно спросить, то другое. Видя смятение на лице сына, Петембуровец улыбнулся и произнес:

— Ты, коли чего не знаешь или не понятно сразу говори. Там не у кого будет спросить.

— Вы про короткий путь в среднее течение Пинеги говорите. А с какого места Двины реки? Она же большая, — спросил Савка.

Даньслав Лукич достал из сумки еще один свиток, развернул и прищурился, вглядываясь в Исчерченный писалом лист.

— Глаза худы стали, — он вытащил из кармана небольшое стеклышко и приложил к листу. — Наши стекловары не хуже иноземных стали делать стеклянные глаза. Вот тут смотри, — Росич ткнул пальцем в сплетение начерченных линий.

Савка придвинулся ближе и склонился над берестой.

— Дьяк Тихон со мной когда-то ходил по Заволочью и много пометок о тех местах сделал. Мне теперь добрую службу служат. Ты тоже в свой путь дьяка возьми. Вот это Двина река, — Даньслав провел пальцем по толстой извилистой линии. — А это те реки, что в нее впадат. Вот тут Вага. Тут Вель. Тут Пинега, — он водил по листу пальцем, указывая на линии.

— Я такой лист видел в святой Софии. Мне Твердослав показывал. Только там город наш со всеми концами начерчен и река Волхов с мостом, — проявил осведомленность Савка.

— Ты не перебивай, а слушай. Мало кто про Заволочье тебе столько расскажет, — прикрикнул на сына Петембуровец. — А ты, Даньслав Лукич, распорядись и к Савке Еремея приставь.

— Помню, помню. Ну так вот. Тут деревня из трех домов. Без названия, так я ее для себя Другой Тоймой зову. Рядом с ней речка в Двину впадает. Приток ее получается. Речка хорошая. Идти под парусом по ней можно. Говорят полторы сотни верст от истока до Двины, не меньше. Волхов-батюшка подольше будет, но не намного. С нее и нужно путь искать на Кегрель, что на Пинеге. Там на ней приток есть. Названия не знаю. Обзовете, как сочтете нужным, коли чудь местная не скажет. Течет она меж лесов и болот в сторону Пинеги. Вот на нее и справлять путь надобно. Мне так по крайне мере думается.

— И откуда ты все знаешь? — удивился Савка.

— Поживешь и ты много чего узнаешь, коли интерес к знаниям проявлять станешь. Стары люди, когда говорят, так слушать нужно и запоминать. Так вот… На этом путеводителе ее нет. Никто в те места не хаживал. Нет там деревень. Только у Двины тоймичи живут, — продолжил свой рассказ Росич. — Хотя, может, кто и хаживал и даже жил, только мне о том не известно.

— Так вот же погост Тойма. Верно? — Савка осторожно указал в крестик рядом с линией Двины реки. — Чего отсюда на Пинегу не ходить? Рядом же совсем. А, Даньслав Лукич? Или вот погост Борок. Тут тоже совсем близко.

— Это, Савва Юрьевич, тут рядом. На бересте. А на самом деле далеко будет. С погоста Тойма в верховья Пинеги тракт есть в девяносто верст. До погоста Керга. А по воде там не близко. Да и мелкие они и порогов много. Если и дойдешь до Пинеги через них, то до Кегреля не близко будет. Пинега там большой крюк делает.

— А с Борку? — не унимался Савка.

— А с Борку… Там волок тоже не маленький будет.

— А вот это тоже река? — Савка указала на линию недалеко от надписи «Отмине».

— Ишь, какой глазастый у тебя сын, Юрий Дмитриевич! С таким дела пойдут, — произнес Росич. — То, Савва, тоже река. Ваеньгой зовется. Тут не написано, но я по памяти скажу. Река длинная, извилистая, вся на петли изошла. В нашем деле мало пригодна. На соймах по ней толком не пройдешь: пороги и перекаты. Легче волоком по лесу, чем по каменьям лодки бить. С нее до Пинеги, правда, не далеко в верховьях. Но до того места, откуда волок делать, идти по ней одна мука. Узка, мелка. Люди много там хаживали и смотрели, где путь сделать. Сказывают, что чем там волок делать, легче через устье Пинеги водой ходить. Реки того двинского берега все порожисты. Семга там шеймуса роет охотно. А птицы сколько! А белки да куницы там не счесть! Но волок нужно отсюда смотреть, — Росич снова показал на пересечение Двины с притоком у деревни из трех домов. — Река та почти прямая. И судя по рассказам тоймичей, с нее на Пинегу раньше хорошо ходили.

— А как эта река зовется?

— Я же тебе говорю, что не знаю. Но вот тамошние язычники Тоймой зовут, — ответил Росич.

— А погост Тойма на какой реке? Тут же рядом с ним Тойма река написана.

— Ну, да, — согласился боярин.

— Тут Тойма и тут тоже Тойма? — не унимался Савка.

Старшего Петембуровца заинтересовал данный факт и он тоже склонился над берестяным листом.

— Две реки с одним названием? И рядом совсем? — удивился он. — Ох уж эти… как их там?

— Тоймичи, — подсказал Росич.

— Чудь, одним словом. Велик ли упряг тут меж ними?

Росич призадумался. Потом посмотрел через стекло на то место, где прорисованы речки и ответил:

— За день на сойме дойти можно.

— Для дела худо. Много путаницы может быть потом. Пусть дьяк с названиями порядок наведет. На худой конец одну Северной, другую Южной назовет. И все пропишет. Слышишь, Савка? Все пусть подробно пропишет, чтобы в Великом Новгороде понятно было. И на Двине, откуда новый волок на Пинегу пойдет, обязательно погост поставьте. С названием сам определишься. Коли дело пойдет, то в нем работных людей поселим. Плотников, конопатчиков, вообщем тех, кто по лодкам мастера. Там будем соймы и ушкуи строить да ремонтировать, а не отсюда таскать. Доход с того тоже будет хороший.

— Так там, Юрий Дмитриевич, у тоймичей деревня из трех домов и стоит, — заметил Росич.

— У тоймичей твоих пусть все так и остается. А мы наших холопов должны в своей деревне поселить. А погост там можно и общий сделать.

— Пожалуй, верно говоришь, Юрий Дмитриевич…

— И вот еще чего спросить хотел, — перебил Даньслава Лукича Савка. — А коли там никто не был, как дьяк реки тут нацарапал? — спросил Савка.

Росич опять призадумался. Даже бороду свою на палец стал накручивать.

— А вот ты у него сам и спросишь. Не дай бог своевольничает и сам выдумывает. В монастырь отправлю паршивца. Грамоту с рисунком себе возьми. У меня такая же есть. Да я и на память все помню уж, — и уже обращаясь к Юрию Дмитриевичу, добавил: — Будет толк из Саввы твоего. Вон как все подмечает. А я и не сообразил про то. Надоть будет этого дьяка контролировать. А то тут нам такого начертит. Савка, вижу, той грамоте разумеет. Справится.

Петембуровец поднялся, всем своим видом показывая, что на сегодня с этим можно заканчивать.

— Тятя, а когда туда пойдем? — поинтересовался Савка.

— Вот вернется Исайя Василич, тогда и решим. Ты собирайся, а время придет само, — ответил тот.

— Никодима с его ватагой возьму. И ты ему вольную обещал, — произнес Савка.

— Лапичу? — переспросил отец.

— Какому Лапичу? — не понял Савка.

— Ну, сын, ты меня удивляешь! Вольную просишь холопу, а то, что у него фамиль имеется, не знаешь, — усмехнулся Петембуровец.

— Лапич Никодим? он же — Подкова? — не уверенно спросил Савка.

— Он самый. Там на полице ларец с грамотами на холопов. Почитай, коли сомневаешься.

— Ну, тятя, умеешь ты удивить. А чего Никодим молчал столько времени?

— Так холопу фамиль иметь не полагается. Вольную получит и фамиль вернется.

— Ну, хорошо. Не забудь про обещание.

— Если обещал, значит будет. Вольным с тобой пойдет в Заволочье, — твердо произнес Петембуровец, заканчивая разговор.

Глава четвертая

6906 лето от сотворения мира/1398 год от Рождества Христова/

О походе к тоемским землям Савка с отцом судили всю зиму. Была мысль уйти туда по снежным и ледяным дорогам конным обозом хотя бы до Вели сначала. Там после ледохода спуститься по Ваге на Двину. Порядили, посчитали и получилось, что уж очень много лошадей для того потребовалось бы. Кроме того была явная неопределенность относительного того, какая ситуация во всем подвинье и на Ваге после прошлогодних событий в Орлеце. Точных сведений о том, что князь Московский подчинил все Заволочье, не было. Пойдешь туда малыми силами, а встретиться рать московская, что тогда? Коли в Орлеце люди князя заседают, то кто даст гарантию, что по морозу они в другие места не наведаются. Если идти зимой, то ватагу большую нужно собирать. А где столько коней взять? Решили, что по воде сподручнее, да и немаловажно, что дешевле путь обойдется.

Была надежда, что с приходом зимы с Ваги и подвинья придут точные сведения о людях князя. Но время шло, а ничего нового узнать не удавалось. Обозы с пушниной приходили с тех краев регулярно и весточки от тамошних наместников тоже поступали. От Исайи Фотиева регулярно известия приходили, но о людях князя никто не сообщал. Будто и не было их в тех краях. Писал Исайя, что ждет с устья Ваги сына Бориса. А как дождется, так после этого и пойдут в Новгород. И лишь, когда январь закончился стали приходить вести с Ваги, что в низовьях Двины двинские бояре присягнули Московскому князю и собирают дань в тех местах. Известия о том ничего нового не добавили, потому как, то, что двинские бояре перешли на службу к князю, в Новгороде знали и раньше.

Однако вести вестями, и пока они идут, за то время всякое случиться может. Путь с Ваги до Новгорода не близкий: месяц с лишним пути зимними дорогами, если еще с погодой повезет. Сегодня весточка хорошая в Новгород пришла, а там, откуда она вышла, может уже все и поменяться. Потому после долгих раздумий и отложили поход до весны. Вскроются реки, тогда на лодьях по воде и пойдут. К тому же среди руководства Господина Великого Новгорода зрело решение идти войной на Орлец.

В этом году Пасхальная неделя в Великом Новгороде проходила не так, как в прошлые годы. И дело не в ранней и теплой весне. Не получилось в эти дни отрешиться от мирской суеты и забот. Хоть и переполняли души радостью о воскресшем Господе, тревоги были тут же. Как и прежде каждый день Светлой седмицы до самой недели Фоминой звонили колокола на всех звонницах. Все так же, как раньше ворота церквей и храмов были открыты с самого утра и до ночи. Но не светлели лица людей как в былые лета, а в глазах прихожан нет-нет, да и блеснут слезы. И пасхальное приветствие «Христос Воскресе!» в те дни звучало с радостью и надеждой, что Бог им поможет справиться со всеми тревогами. А в звучавших ответах: «Воистину Воскресе!» люди слышали и что он обязательно поможет.

Каждый день собирался народ у святой Софии. Судили и рядили, что делать и как поступить. Ответить ли на притеснения князя московского или попуститься. С прошлого года сидели занозой в сердцах новгородцев те вопросы. И с приближением новой весны, разговоры такие стали вестись все чаще и чаще. Скоро сойдет лед с Волхова, растопит солнце оковы озер Нево и Онего. Доступно станет Варяжское море. Потекут северные реки в Студеное море, и откроется путь к землям двинским. А если потребуется, то иди по Волге или в Пермь Великую.

Вот и будет тогда возможность пойти войной на князя московского и мечом вернуть честь и славу Господину Великому Новгороду. Или не ходить и снести унижение данное архиепископу Новгородскому Московским князем, что отказал владыке в мирных переговорах. Позволить Москве уверовать в правоту того, что отнятые в прошлом году у новгородцев земли Торжка и Волока Ламского принадлежат ей? Смириться с тем, что за отобранный Бежецкий Верх и взятую Вологду с их волостями расплачиваться не нужно? Простить измену двинским воеводам в Орлеце и дать укрепиться в Заволочье мощи княжеской?

Прошел Велиц день. Весеннее солнце согрело людские тела и лица, но лед негодования и обид от творений и дел княжеских в их душах растопить не смог. И вот в канун Фоминой недели грянул особым звоном вечевой колокол в Детинце. Разлетелся набат по всем новгородским концам. Понятен его бой был жителям на обоих берегах могучего Волхова, потому как старались накануне городские глашатаи, оповещая людей о предстоящем событии.

Потянулись к стенам Кремля горожане Торговой стороны. Шли на звон жители Софийской. Торопились к Детинцу посадские люди. И никого не удивляло, что молчал нынче вечевой колокол на Ярославовом дворище: не его сегодня право звать к Никольскому собору. Особый случай сегодня у Господина Великого Новгорода. Большой поход у него намечается. Постоять за все Новгородские земли созывала белокаменная новгородская святыня. А потому к своим стенам всех собирает и своим колоколом вечевым о том извещает.

И часа не прошло, как у святой Софии собралось народное вече. И когда там от тел людских земли не стало видно, взошел на вечевую трибуну степенный посадник Великого Новгорода Тимофей Юрьевич Добрыня. Одетый на нем добротный, до самой земли заморский шубный кафтан скрывал под его полами не менее дорогие красные сафьяновые сапоги. В наряде из ярко алого сукна, расписанного серебряными и золотыми нитями, боярин заметно выделялся среди всего собравшегося люда. Его огромная шапка ярко красного цвета с тульей из черного меха горой нависала над головой боярина.

Встал по правую руку Добрыни посадник Славенского конца и его заместитель Юрий Дмитриевич Петембуровец. С другой стороны придвинулся глава торгового суда тысяцкий Василий Борисович Зеленец. Оба были в немецких свободного кроя легких шубах до икр из черного соболя и в высоких черного сукна шапках. Обулись они тоже одинаково: черные сафьяновые сапоги-ичиги заметно отдавали ярким блеском. Вся трое с похожими окладистыми с легкой проседью бородами держали по резному дубовому посоху. На выставленных вперед руках городских начальников были хорошо заметны красивые кожаные обручи. У степенного посадника их было несколько и все покрыты серебряными и золотыми лентами. У Петембуровца и Зеленца их тоже было не по одному. Украшенные цветными стеклянными бусами браслеты выглядели не менее богато.

Зашумела толпа в приветствии уважаемых бояр. Поднял руку в приветствии и обвел взглядом Добрыня собравшихся на вече людей. Чуть склонил голову в приветствии, встречаясь взглядом с сидевшими на лавках в первых рядах старыми посадниками и старшинами городских концов. Прикрыл глаза в знак благодарности, когда те в ответ закивали головами покрытыми дорогими шапками. Поклонился при виде стоявших у стен собора служивых архиепископа софьян. Поприветствовал Тимофей Юрьевич находившихся чуть позади знатных и не очень бояр и детей боярских. Отметил взглядом стоявших за ними житьих людей и купцов. Дал знак, что видит и приглашенных на суд своеземцев. Не обошел вниманием черных и молодых людей. Отдельно поклонился калекам и убогим, что стояли у стен самых Детинца.

Когда народ несколько успокоился и на площади установилась относительная тишина, Добрыня сделал шаг по помосту и зычно крикнул:

— Христос Воскресе!

— Воистину Воскресе! — отозвалась толпа.

— Христос Воскресе! — снова приветствовал степенный посадник.

— Воистину Воскресе! — снова отозвалась площадь.

Младший Петембуровец к началу вече едва не опоздал, хотя и знал от отца о том заранее. Проспал почти до заутренней. Накануне вещи в дорогу складывал до середины ночи. Всю зиму готовился, а как узнал, что скоро в поход, так оказалось, что ничего у него толком и не собрано. Два мешка одной одежды вчера сложил. Большой сундук с личными вещами и инструментом получился. Да еще не все влезло, что хотел.

Сегодня из дома вышел сразу, как зазвонил вечевой колокол. Вспомнил, как отец рассказывал, что когда-то вместо нынешней звонницы был бочонок, обтянутый кожей. Вот по нему и били, созывая народ на собрание. «С таким бы боем наверняка опоздал, — подумал Савка. — Железный-то едва слышу».

До собора святой Софии через мост ему не дольше, чем один раз в мыльне попариться. Да вот незадача — лопнул пояс, коим порты подвязал. Пока домой вернулся да поясок другой сыскал, время и упустил. Когда бежал к Детинцу, вспомнил мать Маремьяну, которая в таких случаях частенько говорила, что у глупого Савушки в голове вместо ума камушки. «Хорошо хоть они есть, — подумал он, миновав мост через Волхов».

Савка пришел к Детинцу, когда вся площадь перед главной городской трибуной была занята людьми. Те, кому тут места не хватило, стояли снаружи ворот Кремля. Он едва протиснулся через них сквозь собравшуюся толпу. Пробираться в передние ряды публики он не стал, а чтобы было лучше видно и слышно, буквально просочился сквозь плотные ряды людей к сложенным у стен святой Софии подмостям и ловко забрался на них.

Леса убрали из храма перед самой Пасхой за ненадобностью после того, как закончили оформление иконостаса. По велению владыки старую алтарную преграду убрали, а на место нее установили новое тябло. Византийские иконы обтерли и поставили заново. Только теперь иконостас начинался с «Апостолов Петра и Павла», а не с «Корсунской богоматери». Ее и «Спас» Златая риза» поставили посредине. А симметрично апостолам установили «Архангела Михаила».

Савка лично участвовал в обновлении собора. Твердослав позвал, а он к удивлению всего семейства Петембуровцев согласился. И деревянные подмости, на которые он влез сейчас, сам же в первый день марта из собора вынес и у стен его сложил. Отсюда хорошо просматривалась вся площадь перед собором. Савка даже подмигнул отцу, когда тот пристально рассматривал собравшихся на площади людей. Он даже представил, как Юрий Дмитриевич, заметив его на помосте, сжал под полой соболиной, крытой атласом шубы, предназначенный ему кулак. «На улице теплынь, а они в соболях вырядились, — подметил Савка и невольно усмехнулся.

Как вскоре выяснилось, место на подмостях приглянулось не одному Савке. Спустя некоторое время рядом с ним пристроились два мужичка в одинаковых старых затертых овчинных тулупах. Одному из них видимо стало жарко, и он распахнул полы одежды.

— Говорил жонке, что на улице тепло, так заладила свое: «Оденься, да оденься. Погода обманчивая». Теперь вот стой на самом солнце, жарься. Слышишь, Тит, кажись, скоро поход хороший намечается, а куда толком никто не знает. Все скрывает воевода: хочет князя обмануть, — донесся до Савки хриплый голос одного из них.

— Не один ты так вырядился. Полгорода в тулупах и шубах, — ответил второй. — Поход давно намечается. Ты, все, как не тут живешь. Все давно уж готовятся. А какая разница куда? Сейчас на вече все и выяснится. Вот в походе свою удаль и покажешь, коли возьмет кто, — хмыкнул он.

— А что? Я стрелой любого за пояс заткну. Вороне влет глаз вышибу.

— Ну, о том никто не спорит. Только не с воронами, чует мое сердце, воевать придется. Смотри, сколько нынче народишку кругом собралось.

«Из повольников, видно, мужички — подумал Савка, не поворачивая головы».

— В нашем конце говорят, что на Пермь пойдем. Хорошо бы коли так. Там места богатые. А в Плотницком про Заволочье судачат. Говорят, что тамошние бояре Иван с братом Айфалом к князю переметнулись, и земли наши в Заволочье прибрали. Вот и пойдет Господин Великий Новгород двинян от смуты спасать. Как думаешь, куда все-таки двинут? — чуть понизив голос, произнес мужичок с хриплым голосом. — Надо бы нам в ватагу к кому-нибудь примкнуть. Косточки на чужбине размять, да тамошней чуди свою удаль показать. Глядишь, чем и разживемся. Не как в прошлый раз с голым пузом пришли.

— Все-то ты знаешь, Большой. Только вот о том, что на вече сегодня решат, нет, — ответил Тит.

— А чего знать, коли с лета только о том и толкуют. Я думаю, что на Двину пойдем. А этот Иван-то с братом из наших родом будут, из новгородских. Брат-то ихнего деда был сынком нашего посадника в Новгороде.

— Лука покойный, — Тит перекрестился.

— Ага. С вольными людьми туда ушел и город с Детинцем там поставил. О…

— Орлец, — подсказал Тит

— Верно, он самый. Белокаменный, говорят. На самом угоре стоит. На реке тамошней. Д-д…

— На Двине.

— Ну, да. На ней. Говорят, там рыбы… черным черно от спин. Через реку по ним пройти можно и ноги не промочить.

О чем дальше говорили ушкуйники, Савка слушать не стал. Вернее не слышал. Городской шум стал много громче и заглушил их голоса. На площади становилось все интереснее. Глядя по сторонам, Савке показалось, что это не посадники, а он стоит на трибуне. Даже на минуту представил, как сейчас толпа развернется к нему, и он помашет всем рукой. Возглас Добрыни заставил его отойти от своих фантазий. Он видел, как взбодрился народ после приветствия. Почувствовал в нем силу и мощь, против которой устоять не каждый сможет. А когда Добрыня в третий раз воскликнул: «Христос Воскресе!», Савке показалось, что вместе с ответом толпа сорвется и прямо сейчас пойдет к далекому Орлецу.

Гудел людской улей. Народ крутил головами в надежде увидеть своего владыку: вече собралось, а его все нет. А Добрыня поднял руку и стоял так, пока на площади не станет тихо. В этот момент снаружи Кремля послышался треск ломающегося на Волхове льда. Грохот постепенно усиливался, тем самым давая понять, что затор на реке прорвало, и подпираемый с Илмера лед тронулся. Какое-то время все, словно завороженные, прислушивались к происходящему за стеной Детинца. «Волхов тронулся, — донесся до Савки чей-то возглас». И тут же, громко, что есть мочи, закричал Добрыня:

— Вот и Волхов наш тронулся! Не пора ли и нам, уважаемые горожане, сделать то же самое! Не будем ждать, пока потечет он на взводье! Не станем верить, что все само собой разрешится! Не дадим князю…, — тут он сделал паузу, и на площади стало совсем тихо.

Все замерли: вот сейчас они узнают, куда скоро отправится войско. Где князю Московскому предстоит ответ держать за свои грехи пред Новгородом.

— Не дадим князю в Заволочье нашими землями распоряжаться! — наконец, выкрикнул главный воевода.

Толпа ожила и загудела.

— Пора! — донеслось с одного конца. — В Заволочье идем!

— Давно пора! Не будем ждать! — закричал кто-то рядом с Саввой. — Дадим отпор в Орлеце!

— Не станем терпеть притеснений княжеских! — неслось со всех сторон.

Людское море вздрогнуло, ожило, забурлило. Запестрела площадь разноцветными красками атласных одеяний. Всколыхнулись волны из разномастных шапок, шуб, свит и полушубков.

— Решать надо! — истошно кричал какой-то мужичок, размахивая по сторонам маленькими кулачками.

— Не можем больше терпеть! — пробасил из первых рядов пышный боярин в большой куньей шапке. — Не станем платить черный сбор!

— Заберем наши земли у князя! — взвизгнул прямо под ногами Савки старичок с лысой головой.

Он размахивал валяной шапкой и в сердцах бросил ее в толпу. И тут Добрыня снова поднял руку, прося собравшихся на площади людей утихнуть.

— Обращаюсь к вам уважаемые горожане! — дождавшись, когда все успокоились, произнес он. — Прошу дать мне слово сказать и прошение сделать владыке нашему архиепископу Иоанну. Совет решил просить у него благословения на войну против князя за земли двинские. Наказать предателей и отомстить за обиды наши. Указать место, которое заслуживают вероломные московские бояре. Что на то скажете, горожане?

Снова ожила толпа. Снова заголосила. Савка едва успевал крутить головой, чтобы разглядеть тех, кто кричал о согласии со степенным посадником.

Тут шум стал стихать и вскоре голоса смолкли совсем. Еще мгновенье назад бурлящая людскими телами и кипящая их голосами площадь замерла. Все повернулись в сторону ворот святой Софии.

— Владыка! — пронеслось средь толпы. — Архиепископ идет!

Савка тоже заметил хранителя казны республики. Тот в праздничном облачении с белым коблуком на голове направлялся к вечевой трибуне. За ним едва поспевая, поторапливалась его свита. Шел владыка так быстро, что люди едва успевали расступиться перед ним, освобождая дорогу. «А брат говорил, что он хворает, — подумал Савка». Епископ без посторонней помощи взошел на степень и, повернувшись к святой Софии, перекрестился. Тимофей Добрыня шагнул к нему и поклонился.

— Высокопреосвященнейший владыка! Дозволь слово сказать. Позволь о людских чаяньях поведать, — произнес он.

Архиепископ заметно кивнул и что-то неслышно прошептал.

— Не станем за великого князя московского молиться. Мы люди свободные. Не хотим терпеть обиду и насилие от него. Он отнял у нас Торжок, Волок Ламский и Вологду с их землями. Отвоевал Бежецкий верх с волостями. Прислал разметные грамоты и скинул крестное целование! «Взяв себе Господа в помощь, иду на тебя и хочу стоять, как Богу будет угодно, а крестное целование с себя слагаю, — вот что он в грамоте написал!» Теперь вот на земли святой Софии в Заволочье позарился.

Мы хотим вернуть вотчины наши двинские. Хотим возвратить земли, которыми владели наши предки. Мы верим в заступничество святой Софии. Она защитила нас от татар. Не позволила басурманам до города дойти. Она помогла устоять против страшного мора и еще много раз спасала Великий Новгород. Она поможет нам предателей двинских с земель наших согнать. Благослови, владыка, вернуть земли святой Софии! Или свои головы сложим за святую Софию и своего господина, Великий Новгород! — на одном духу проговорил степенной посадник.

Выслушал Иоанн слова Тимофея Юрьевича. Стихла толпа в ожидании решения. Подошел владыка к самому краю вечевой степени и негромко, но твердо произнес:

— Благословляю! Всякого, живущего здесь и в городских пригородах: богатого и милостыню просящего, хозяина и холопа его, славянина и иной веры, всякого, кому дороги свобода и земли святой Софии. Пойдите, во имя Господа и святой Софии и волости новгородские верните. И храни вас господь!

Архиепископ осенил крестным знамением собравшихся горожан и отступил назад. Затем достал из-под фелони наперсный крест и чуть приподнял его. Бояре Добрыня, Петембуровец и Зеленец поочередно подошли к владыке и поцеловали его.

— Кабыть то сынок боярский. Нашего Петембуровца. Помнишь? Ну-ко спросись, может, ватагу будет набирать? — сквозь людской гвалт услышал Савка уже знакомый хриплый голос. — На Двину тоже хорошо. Там черных соболей пропасть. А белок, говорят, можно шапкой на деревьях ловить.

— Вот сам и спроси. Чего меня везде подталкиваешь, — ответил ему Тит. — Лучше Подкову найдем и у него спросим. Но ты же хотел к Копытнику податься. Может, с его молодыми людьми удачи в двинских краях поискать?

— Не-е. Копытник нынче не тот стал. Много говорит, а сам… Давай-ка с Никодимом кружечку пропустим немецкого пива и обсудим.

— Так он нынче не потребляет. Вольным стал. Я его встретил в прошлом месяце, так он сказывает, что Грамоту от Петембуровца получил. С нового года свободным стал. У него и фамиль оказывается была. А мы все Подкова кликали. Толи Сатич, толи Катич его…

— Лапич.

— Ну, да он самый. Никодим Лапич.

Со степенной трибуны спустился архиепископ. Следом сошли бояре и вместе со свитой владыки направились к собору. Тут же семенил и дьяк Еремей. Ему следовало в присутствии глав города уже в палатах святого отца писалом закрепить случившееся на площади. Стали расходиться и те, кто пришел на площадь. Вече было закончено.

Савка, перед тем как слезать с импровизированной трибуны, из любопытства повернулся. Позади него стояли два крепких мужичка. На вид одному было лет тридцать. Другой с жидкой бородкой выглядел старше. Он узнал их. То были одни из тех, с кем в прошлом году он ходил в Русу за солью. Мужики не торопились покидать удобное для наблюдения место и оказались почти лицом к лицу с Савкой.

— Доброго здравьица, боярин, — растерянно произнес тот, что помоложе. — Сейчас, погодь-ка, мы дорогу уступим. Может помочь спуститься-то? Не ровен час еще полой за доску зачалиться и увечье получить. Скольжина тут кругом.

— Не вы ли в переднем ушкуе были, когда из Русы шли? — спросил Савка.

Он помнил, как Никодим отозвался о тех, кто шел в головной лодке. «Отчаянные люди, — остались в голове его слова. — Такие не то что шугу, лед коли нужно будет, растолкают. Одна беда — гордые. Незаслуженно обидишь — считай, нет у тебя больше верного человека».

— Кто из вас будет Тит? — спросил Савка.

Мужики настороженно переглянулись. Может, что не так сказали и боярин все слышал. Тогда уж лучше бежать скорее, а то мало не будет.

— Да я с миром, — видя недоверие на их лицах, произнес он. — Намерения у меня житейские.

— Тогда я Тит, — ответил младший из них.

— Я Филя Большой, — представился сиплый.

— В ватагу мою пойдете? — спросил Савка.

Мужички переглянулись и оживились. Тот, который Тит, выступил чуть вперед, оттесняя дружка.

— С князем воевать? — спросил он. — Слышали про то. Подготовка вовсю идет. Когда соймы и ушкуи к реке свозят сотнями, а кузнецы наконечники к стрелам тысячами куют, значит, будет поход скоро.

— Да, так и есть. А про поход… Не совсем воевать. В Заволочье, это да. Вместе со всеми воинами пойдем, это да. Но не воевать. Заволоцкие земли осваивать. Дел много будет, — пояснил Савка.

Дружки опять переглянулись.

— Осваивать… Жить что ли там? — отодвигая приятеля на узком помосте, спросил Большой.

Он и на самом деле был высок ростом и широк в плечах. Его Савка еще в Русе приметил, когда соль грузили. Все идут и гнутся под тяжестью мешка, а этот в полный рост вышагивает, будто не соли пять пудов на плече, а сена беремя.

— Ладно, мне тут долго лясы точить нет времени. Коли надумаете, скажете Никодиму. Кстати, а вас, если что, так где сыскать?

— Так это… Никодим знает, — ответил Большой. — Ну, а так нас найти можно у кружала. В конце каждого дня.

— Где? — не понял Савка.

— То так питейное заведение у святого Петра прозывается. Немецкое-то пиво из их пивоварни хорошо зараза. Забористо и не мутит с него назавтра.

«Кружала, — Савка усмехнулся в очередной раз, поражаясь народной смекалке. — Все кругом они подмечают, да правильным и понятным словом обзывают». Мужики спрыгнули с подмостей. Их примеру последовал и Савка. Народ с площади почти разошелся. Только у ворот, что вели к Волхову, стояла небольшая группа людей. Они рьяно спорили, то и дело размахивая руками. Некоторых из них Савка знал. То были дети бояр. Правда из детского возраста они давно вышли, но боярами по разным причинам не стали.

— Нужно сначала на Вологду и Устюг идти. Пожечь там все у князя. А потом уж вниз по Двине и на Орлец! — распалялся один.

— Нет, сначала по Онеге на Двину и Орлец нагнуть надобно. Потом уж на Устюг! — возражал другой.

— У нас столько гридней и ратников наберется, что можно и на Устюг и на Орлец разом идти, — перечил им третий.

Савка чуть было замедлил шаг, стараясь услышать, что говорят дети боярские, но передумал. «Отец скажет, как будет, когда домой вернется, — решил он и вышел за ворота Кремля». Пока возвращался, пожалел, что нет Борьки рядом. Ну, во-первых, он теперь тоже боярин, как и он. Можно и прихвастнуть. А во-вторых, обязательно уговорил бы его вместе в подвинье ехать. Вдвоем-то веселее, да и в лесу он ориентируется не хуже охотника. В детстве играли в «блудки». Завязывали глаза кому-либо и в лес отводили. Потом тому глаза открывали и смотрели, как на дорогу будет выбираться. То же самое проделывали с другим участником игры. Кто раньше всех дорогу обратно находил, тот и признавался победителем. Так Борька редко, кому уступал в том состязании. Ну и самое главное. Нужен был ему помощник и друг в Заволоцких делах. Понимал Савка, что одному ему справиться со всеми заботами будет не просто. Особенно с теми, что неожиданно образовались после недавнего разговора с отцом.

***

Незадолго до Пасхи сразу после трапезы в конце дня Петембуровец выпроводил домочадцев из избы, оставив за столом только младшего сына. Так он поступал каждый раз, когда хотел поговорить с кем-то с глазу на глаз. Юрий Дмитриевич не пытался сделать это более или менее тактично, уединившись с собеседником и не доставляя остальным домочадцам каких-то неудобств. Нет, он о том не думал и просто просил, а из его уст это звучало, как приказ, всех удалиться из помещения, в котором тот находился.

— Ты знаешь, что скоро важный поход нам предстоит. После Пасхи вече соберется, и будет у владыки просить благословения на Орлец идти, — начал разговор старший Петембуровец.

— Вече? А зачем, коли весь город всю зиму готовится к войне с князем? — поинтересовался Савка.

— Для порядку и законности. Так наша Правда требует. И люди должны узнать, куда они идут. А то кто в Пермь собрался, кто на Волгу.

— То верно, конечно. А если владыка откажет? — не унимался Савка.

— Не откажет, — твердо сказал отец.

— Точно?

Юрий Дмитриевич строго глянул на сына. В этот момент за дверью послышались какие-то звуки и Петембуровец насторожился.

— Сходи-ка посмотри, кого там носит нечистая? Скажи, чтобы по углам сидели, и нос не казали.

Савка взял со стола шандал со свечами и вышел в сени. Сам же Петембуровец прошелся по комнате, заглянул за заборку и плотнее сдвинул занавески на окнах.

— Ты чего тут бродишь в потемках? — завидев у шкафа Ульяну, спросил Савка.

Девушка не ожидала его появления и от неожиданности вздрогнула. Она и в самом деле была без свечей и, как показалось Савке, соврала и ответила первое, что пришло в голову:

— Да я квасу холодного захотела. Так вот вышла и случайно батог задела. Он и упал.

Савка незаметно обвел сени взглядом, но никакой палки не заметил.

— Ты, иди к себе в опочивальню. Отец велел. И сидите по комнатам, не выкуркивайте.

— И в уборную нельзя? — усмехнулась девушка.

— Нельзя, — сухо заметил Савка.

За то, время, что Ульяна жила здесь, он так до конца и не свыкся с тем, что она жена его отца. Встречаясь с ней, ему казалось, что та забежала ненадолго по какой-то надобности и скоро уйдет. Но со временем к этому чувству добавилось другое, менее приятное ощущение. Ему казалось, что Ульяна не совсем искренна не только с ним или другими домочадцами, но и с отцом. Нет, повода она никакого не давала. Наоборот старалась всем помочь и угодить с домашними делами. Но от этого подозрений у Савки меньше не становились. Он пытался найти хоть какое-то объяснение своим чувствам, но ничего разумного в голову не приходило. Решив, что это у него некая ревность по отношению к отцу, в конце концов, перестал об этом думать.

Улыбка пропала с лица девушки и она, покорно кивнув, направилась в сторону спальни.

— Ты квасу, вроде, хотела, — заметил Савка.

— Да, ладно, не помру, раз такое дело. Чего лишний раз мужа расстраивать.

Когда она прикрыла за собой дверь, он снова осмотрел сени. Не увидев батога, подошел к ларю и откинул крышку. Ушатик, в котором хранился квас, был пуст.

— Ты где пропал? — недовольно спросил Юрий Дмитриевич, когда Савка вернулся. — Кто там бродит?

— Ульяна за квасом выходила.

— Сама? Чего девок не отправила? Я же говорил ей, чтобы не выскакивала на холод. Еще не хватало простыть.

Савка понимал, к чему клонит отец, но промолчал. В том, что Петембуровец мечтал еще о сыне, особой тайной не было. Не было секрета и в том, что после перенесенной им несколько лет назад болезни, детей у него быть не могло. Все кроме Ульяны знали о том и помалкивали. «Пусть все идет, как идет, а там видно будет. Не наше это дело. Сами разберутся, коли потребуется, — сказал Твердослав, узнав об отцовских проблемах, и предложил остальным домочадцам о том перед женой Петембуровца не распространяться». Ни Солка, ни Савва с сестрами с тем спорить не стали и бабке Куикке о хозяйском недуге говорить отцу тоже запретили.

— Бабы, чего с них взять, — ответил Савка, присаживаясь напротив отца.

— Что-то не нравится мне. Как-то все не так, — вздохнул Петембуровец.

— Ты про что это, тятя?

— Говорю, что словно уши худые в нашем доме завелись. Что ни скажу, а в городе уж о том знают.

— То у тебя от подозрительности излишней, — произнес Савка. — Трудишься много.

— Может и так. А может, и нет. Неделю назад за столом сказал, что собираюсь Сенькино болото продать.

— Так там же железная земля есть…

— Есть, но мало. Толку с того всего ничего, — задумчиво проговорил Юрий Дмитриевич. — Никто о том кроме меня не знает. А сегодня встречаю Росича. Тот спрашивает о болоте. Я, кабыть, никому не говорил. А ты?

— А мне-то зачем? Может, девки разболтали по дурости?

— Не знаю… Раньше такого не было. И с месяц назад…, — начал было Петембуровец, но остановился. — Ладно, слушай, чего скажу, — он понизил голос.

Савка придвинулся к столу вплотную.

— О разговорах наших никому не сказывай. Не нужно, чтобы о них знал кто-либо кроме нас с тобой. По крайней мере, сейчас, — Петембуровец пристально посмотрел на сына и замолчал, прислушиваясь к идущим из-под пола звукам. — Будешь держать язык за зубами, дольше проживешь.

— То коты под полом мышей гоняют.

— Коты говоришь? Ладно. Поздно уже. Спать пошли. Завтра поговорим, — проговорил Петембуровец и встал из-за стола.

Поднялся и Савка. Он не удивился такому поведению отца и лишь согласно кивнул головой. «Захочет, расскажет, — подумал он и отправился к себе».

Следующий день, как и предполагал Савка, снова не обошелся без неожиданностей. Как и накануне Петембуровец выпроводил всех из трапезной комнаты, оставшись только с Савкой наедине.

— Вчера мы не договорили, — широко зевнув, начал разговор боярин. — Много воды на мельницу лить, можно и колесо у нее сломать, — он посмотрел на сына и довольно улыбнулся.

Любил Юрий Дмитриевич поговорки да шутки-прибаутки, кои сам же зачастую и придумывал. Для значимости так сказать. Как говорил он: «Любая присказка слову веса добавляет». А еще Петембуровец любил песни. Особенно, когда настроение хорошее. «Задорную песню даже забористая медовуха не даст забыть, — говорил он иной раз, перед тем как начать петь».

— Ты, тятя, меня удивляешь. То неделями со мной не говорим, то разговорам твоим, как у Нево озера, конца нет, — произнес Савка.

— О них молчи и не болтай никому. А коли потребуется для того соврать, то и обмануть не грех. Не спокойно нынче в городе. Лазутчики князя оживились. Подкупом и обманом хотят нас в грех ввести, чтобы заставить отступиться от наших праведных намерений.

В этот момент в дверь постучали.

— Входи, коли пришел! — крикнул Петембуровец.

Дверь отворилась и на пороге появилась Ульяна.

— То ты? Чего тебе? — недовольно произнес Петембуровец.

По всему было видно, что он явно ожидал увидеть не жену, а кого-то другого.

— Рудознатец Чичуй пришел. Говорит, что ты его звал, — протараторила девушка и вопросительно уставилась на мужа.

Боярин хлопнул себя по лбу, изображая забывчивость. Но Савка неплохо изучил отца и частенько угадывал, когда тот лукавит, а когда нет.

— Ну, да! Зови, конечно, — махнул он жене рукой, и та скрылась за дверью.

Савка так и не понял, зачем отцу нужно было скрывать, что он ждет гостя. Да и думать над тем сейчас не особо и хотелось. Знал, что коли так случилось, значит, так нужно было для дела. Его больше удивило то, что во время их разговора снова появилась Ульяна. «И как она узнала, что рудознатец пришел? Из ее комнаты окно во двор не видно. Опять „за квасом“ ходила? — пронеслось у Савки в голове».

В сенях раздался характерный мужской кашель. Дверь отворилась, и сильно согнувшись, в избу вошел мужчина лет сорока или чуть меньше. Он был высокого роста. По меркам Новгорода — даже очень. «Выше Борьки будет. Вершков десять, поди, — прикинул Савка». Шапку он держал в руках, вероятно сняв ее в сенях, от того соломенные волосы рассыпались по его узким плечам. Мужчина в отличие от большинства новгородцев был гладко выбрит. В его ясных зеленых глазах отражались настороженность и тревога. Гость склонил голову в приветствии и негромко сказал:

— Достатка и доброго здравия тебе и твоему семейству, боярин.

— Проходи, Чичуй, — Петембуровец кивнул в ответ и указал рукой на лавку напротив Красного угла. — Можешь не разоболокаться.

Мужчина распахнул полы свиты и направился к лавке. Прежде, чем присесть, перекрестился на иконостас. Встретившись с Савкой глазами, слегка поклонился и только после этого опустился на лавку. Следующим объектом его внимания стали промокшие сапоги. Он посмотрел на оставленные на полу следы и сунул ноги под лавку.

— Ты, коли ноги сыры, так скидывай сапоги. Потом в сенях сухие возьмешь. Скоро в дорогу, не хватало, чтобы ты еще захворал, — заботливо произнес Петембуровец.

Савка с удивлением посмотрел на отца. Как он и предполагал, отцовские сюрпризы не закончились. Тот не каждого боярина на переднюю лавку усаживал, а тут обыкновенный рудознатец. И такая честь. Еще и сухие сапоги предложил.

— Благодарю, боярин, — ответил Чичуй, с трудом стаскивая кожаную обувку. — Погода такая, что мажь не мажь, все одно к концу дня мокнут.

— То сын мой. Савва Юрьевич. Тоже боярин. С ним пойдешь. Ему служить будешь, как самому Господу.

— Здравия желаю, боярин, — повернувшись к Савке, произнес гость. — Видеть тебя раньше не доводилось. Видно не теми дорогами хожу…

— Ладно, не умничай, — оборвал его Петембуровец.- А это…, — протянул Петембуровец.

Он поднялся из-за стола, подошел к Чичую и слегка хлопнул его по плечу.

— Это наш главный рудознатец, — наконец удалось закончить ему представление гостя. — И кузнечного дела тоже мастер. И многих других. Умен, шельмец, и обучен наукам разным.

— В смущение меня вводишь, боярин. Какой я главный, — словно оправдываясь, проговорил Чичуй.

— Ладно, не прибедняйся. А кто у нас еще, кроме тебя у немцев грамоте рудной обучался? Три года, между прочим, у немцев жил. Учился уму разуму. Не наше болотное железо искать, но и другое.

— Так, боярин, коли не ты, разве бы я смог? Знаю, что немало товару им за то отдал, — произнес рудознатец.

— Товар — дело наживное, — задумчиво проговорил Петембуровец. — Люди для меня, Чичуй, важнее. Особенно у кого руки с того места растут, с какого надо. И чтобы голова у них не ради шапки была. Пока помню, ты какие нужно кузнечные свои вещицы, с собой возьми. Там и кузня потребуется.

— Наковальня, боярин, не легка в перевозке…

— И ее бери, и клещи, и бородки. Все, что надобно в том деле. Чай, не на себе нести, — перебил его Петембуровец. — Отдельный ушкуй под утварь всякую дам.

— Приготовлю. Все новое излажу, — согласился Чичуй.

— Все никак не спрошу, а уж хочется очень. Тебя, чего так зовут? — сменил тему разговора Петембуровец.

— Чичуем?

— Им самым.

— Я же из людиков буду. Племя корелов такое есть за Нево озером. А в христианской вере я сызмальства. Крестили, правда, позднее, чем именем нарекли. У людиков, да и всех язычников есть поверье, что коли родители, хотят отвратить злых духов от ребенка нужно имя ему дать соответствующее. Чичереть — у нас так болезнь зовется. Вот и назвали Чичуем, чтобы наоборот здоровым рос. А так у меня и христианское имя есть. Андреем зовут нынче. Но Чичуй, как-то лучше. Андреек вон их сколько, а Чичуй один, — рассудил рудознатец.

— Долго как объясняешь. Знаю я о ваших обычаях. Так, ладно, давайте к делу, — заключил Петембуровец.

Он вернулся к столу, присел и повернулся к Савке.

— Вчера не договорили. Мне когда-то вот это добро в руки попало.

Петембуровец снова поднялся, подошел к божнице и вытащил оттуда небольшой кожаный мешочек.

— Смотри, — он протянул мешочек сыну.

Савка открыл его и удивленно посмотрел на отца.

— Земля?

— Она самая. Но не просто земля. То пробник. Вернее часть от пробника. Я в маленький мешочек отсыпал, чтобы тебе показать. Росич из Заволочья привез.

— Землю? Зачем?

— Не перебивай. Слушай, что скажу, — твердо проговорил Петембуровец. — Владыка, когда только стал архиепископом Новгородским и Псковским ему поручение дал. Просил привезти с разных мест из Заволочья землю. Он хотел узнать, есть ли там железо. Даньслав Лукич привез две дюжины мешков с подвинья и Ваги. Ее наши рудознатцы проверили, и железа не нашли. Про ту историю забыли, пока в клетях собора порядок не стали наводить. А занялся этим нынешней зимой наш Твердослав. Он тогда только-только Феклу из усадьбы Зеленца к нам привел. Вот так же, как с тобой сидели с ним толковали. Он дом в те дни стал строить. Но как-то разговор сам зашел о том, что ему дано поручение в порядок клети в Детинце привести и лишний хлам выбросить. Толи места под оброк не хватает, толи еще зачем. Я сначала внимания не обратил. Ну, хочет собор от хлама ненужного избавиться, так не в первый раз. День, другой прошел, я Чичуя встретил и тут мне в голову мысль пришла. А не показать ли ту землю ему? Он все-таки пограмотнее тех, кто десять лет назад железо в ней искал. Помнишь, я тебя за мешками к Твердославу отправлял?

— Так он сказал, что выбросил их у Волхова на берегу, — ответил Савка.

— Ага. Но я тогда сам к нему пошел и просил показать, куда выбросили мешки с землей. Оказалось, что часть Волховом смыто, а часть на берегу еще лежала. Ну, я мешки оставшиеся забрал и ему вот отвез, — Петембуровец кивнул на Чичуя.

— И? — заинтересовался Савка.

— А этот шельмец поколдовал над ними и обнаружил все-таки.

— Железо? В Заволочье? — не удержался Савка.

— Ага, только не железо. Глянь-ка в сени — нет ли кого, — сказал Петембуровец и замолчал.

Савка взял один из шандалов и вышел в сени. Никого не заметив, он вернулся обратно.

— Тихо все.

— Так вот… Серебро с медью в одном мешке было. Мелкие примеси в земле Чичуй различил! — понизив голос, произнес боярин. — И земля та с наших, вернее твоих волостей. Вот так вот.

«Час от часу не легче, — подумал Савка. — Ну, никак без неожиданностей отец не может».

— На всех мешках, которые Росич привез тогда, были надписи погостов, рядом с которыми землю копали. Помню там и с Ракулы был мешок, и с Ваги, и с Вели, и с Отмине. Отовсюду. А на нашем написано: «Меж Борку и Тоймой». В нем Чичуй и обнаружил медь с серебром.

Петембуровец посмотрел на Савку, потом на молчавшего рудознатца. Потом снова перевел взгляд на Савку.

— Может, случайно там что-то попало? А Чичуй? — спросил Савка.

— Все может быть, боярин. Не узнать, пока не проверишь, — со знанием дела ответил тот. — Следы серебра и меди незначительные совсем. Но все зависит, в каком месте копали. Если в нужном копнуть, то… Ну, я же говорил, что в любом случае такие крохи на мешок, тоже результат хороший. Я к чехам ездил, так у них не больше этого серебра в руде. А копачи ихние в итоге немало имеют.

— Может, тятя, и в других мешках было?

— Я тоже о том подумал. У меня список есть, откуда мешки были привезены. Но сначала на нашей земле поищем, а потом и в других перепроверим, — опять перешел на заговорщицкий тон Петембуровец. — Об этом, Савка, молчок. Чичуй с тобой поедет. Тоже молчать будет, как рыба. Да, Чичуй?

— Уговор, боярин, у нас с тобой, чего поминать о том лишний раз, — ответил неразговорчивый рудознатец. — Да и болтать о том, чего пока нет, и вовсе нет никакого смысла. Уговор, боярин. Ты только о детях моих побеспокойся и без пригляда не оставь. Без мамки-то им ныне худо совсем.

У рудознатца стали мерзнуть босые ноги, отчего он то и дело разминал их руками.

— Наверни сухие онучи. У печи должны висеть. А свои к порогу брось. Девки уберут. Не дай Бог занедужишь пред походом! А о сыновьях не беспокойся. Присмотрим мы за твоими Мишкой и Фомой. Не ко времени твоя Галея представилась, но что уж теперь поделаешь.

— Благодарствую, Юрий Дмитриевич.

— Савка, я ему…, — Петембуровец кивнул на Чичуя. — Я ему за год вперед заплатил черными соболями. За то, чтобы бросил все свои дела и с тобой отправился. Там, чтобы все как следует изучил и проверил. Чтобы все свои знания и умение на тот положил. Ты ему холопов в помощь дашь, если потребуется. Представляешь, коли найдет. руду? Там и плавить ее можно будет на месте. Нынче серебра совсем мало ганзейские купцы продают. И Тевтонский орден почти не везет его. Так что надобность в нем огромная. У нас еще никто руду такую не находил. Вот, Савка, дела какие.

— А чего ты мне раньше только про то, что волок искать нужно говорил, а об этом мочал? — спросил Савка, глядя, как Чичуй наворачивает сухие портянки.

В его голосе Юрию Дмитриевичу послышались обиженные нотки.

— А ты сам-то не догадываешься? — хитро посмотрел он на сына.

— Ну, мало ли…

— Вот и я думал, что мало ли… А вижу, что в самый раз.

***

Ледяной панцирь на Илмере сейгот зашевелился еще в конце марта-зимобора. Потемнел от теплых деньков, оторвался от берегов и «загулял» по озеру, постепенно тая и разрушаясь. Волхов в зимнем одеянии постоял чуть дольше. Но и на нем лед не выдержал натиска тепла, и к середине месяца река освободилась от него полностью. Оставшийся в живых озерный лед не отставал от речного и вместе с ним ушел в Нево. Пришедшие оттуда гонцы сообщили, что прибрежная полоса озера в четверть версты свободна ото льда, и уже можно открывать навигацию.

Лодки к ней готовить стали еще зимой. Собрали те, что были и посчитали. Их для похода в Заволочье требовалось больше трех сотен. Одних воинов нужно было по подсчетам степенного посадника тысяч восемь разместить. А еще провизия, оружие и прочее, необходимое в походе и бою имущество. Всю зиму недостающие лодки строили. А как теплые деньки настали, загорели костры вдоль Волхова. Смолу в больших баках плавили и обшивку сойм и ушкуев ею мастера красили. Все стыки и щели просмолили и на клетях дожидаться своего часа лежать оставили. Лодки специальными знаками пронумеровали, а воинов к ним прикрепили, чтобы те всегда знали, где их место. Управились со сборами люди и стали ждать, когда лед с реки сойдет, чтобы лодки на воду спустить.

Все воины, включая повольников, были распределены по сотням и тысячам. От желающих ватагой идти на княжеские вотчины отбоя не было. Только пригороды отправили в новгородскую дружину две тысячи человек. Много было желающих, но только восемь тысяч счастливчиков в воины взяли. Остальным же отказывали, пообещав в следующий раз обязательно предоставить такую возможность. Командирами назначили самых отважных и зарекомендовавших в прежних походах тысяцких. Возглавил войско сам степенный посадник Тимофей Юрьевич Добрыня. Руководство первой тысячей взял на себя Юрий Дмитриевич Петембуровец. Командовать второй тысячей взялся тысяцкий Василий Зеленец. А тысяцкому Плотницкого конца, где Даньслав Росич был посадником, Михаилу Третьяку выпала честь вести за собой третью тысячу воинов. Остальные тысячи возглавили также знатные бояре и храбрые воины — посадники и тысяцкие концов Новгорода.

Не знали только воины из нового войска, куда конкретно они пойдут воевать и каким путем пойдут туда. Знали о том лишь первые лица Великого Новгорода. И была в том причина объяснимая: не хотели воеводы новгородские, чтобы об их планах узнал князь Василий Дмитриевич. Знали, что люди его повсюду есть. А не они, так от кого другого прознают в Москве, что Новгород войско собирает.

Потому разговоры в округе ходили всякие. Кто Торжок и Волок Ламский поминал, которых в прошлом году Новгород лишился. Кто Устюг и Вологду хотел отбить у князя. Кому-то интереснее было походом на Волгу сходить, да там страху на бояр московских навести. Или Пермь Великую с Югрой от московской зависимости избавить. Говорили и об Орлеце. Но с сомнением большим, потому как для одного городка и половины собираемого войска было много. И разговоры такие степенному посаднику Добрыне и его подручным были на руку. Не так князь силен был, чтобы во всех концах своих владений отпор дать. А собрать войско для битвы, не зная, куда направляется враг, не так просто. А когда на вече будет сказано, куда пойдут воевать, то времени у князя на то, чтобы принять действенные меры не останется. Пока весть до него дойдет, да войско в строй поставит, времени пройдет немало. А к тому дню новгородская ватага уже будет на месте. Не зря решили выдвигаться сразу после ледохода. Половодье в таком деле только в помощь.

Вот и собирались новгородцы зимой спокойно и без спешки. Все тщательно рассчитывали, готовили снаряжение и приводили в порядок оружие. Из лучших черных людей собрали хозяйскую сотню. Ей предстоит кормить, мыть, ремонтировать и заниматься прочими тыловыми делами. Грамотных лекарей вместе со священнослужителем объединили в другую сотню. Еще одну сотню составили из плотников: в дальних походах умелые люди не менее важны, чем воины и должны быть всегда под рукой. Полтысячи боярских детей составили оплот войска. Именно они возглавили главные боевые сотни новгородского войска. Не отказался старший воевода и от повольников. Из молодых людей были составлены ватаги первых трех тысяч. Именно их и возглавили Петембуровец, Зеленец и тысяцкий Плотницкого конца боярин Михаил Третьяк.

Савка со своей ватагой попал в последнюю восьмую тысячу, которой руководил Даньслав Росич. Это был резерв воеводы. В бой без крайней надобности они вступать не должны. Разве что помочь в тыловых делах. Будь то устройство волоков или возведение временного жилья для командиров войска. Обычные же ватажники ничем подобным в походах не обзаводились: отдыхали в лодках или на берегу, выбирая для этого подходящие места.

Ватага младшего Петембуровца, коей предстояло идти к его двинской волости, насчитывала две сотни человек. Кого только в ней не было. Большинство, конечно же, составляли черные люди и холопы. Все-таки идут на чужбину, где никто их не ждет и хозяйством с первого колышка обзаводиться придется. Были среди них и плотники, а по совету отца набрал Савка и три дюжины повольников. Молодые и отчаянные они как никто другой в случае необходимости могли пригодиться для усмирения местного населения или при другой опасности. Военный опыт в таких походах никогда лишним не будет. Ну а если военная подмога не потребуется, то крепкие мужики и в других делах всегда нужны будут.

Опять же по подсказке отца взял Савка в свою ватагу сына боярина Андрея Жидяты пятнадцатилетнего Исаака. Сам Андрей последний год сильно болел, но очень хотел, чтобы его отпрыск в Заволочье побывал, и места тамошние посмотрел. Исаак был не по годам смышленым в торговых операциях и к нынешней весне почти в одиночку управлялся с делами отца. В отличие от своих сверстников еврейский сынок все свободное время проводил за изучением иноземных языков. В двенадцать он уже вовсю говорил с немцами. К пятнадцати без него уже не обходились в переговорах с купцами из Лифляндских городов. В суды новгородских бояр со шведами обязательно звали смышленого мальчишку. Он первым в Новгороде предложил торговать с иностранцами выделанными, а не сушеными или солеными шкурами. С этой целью из Лифляндского Ридзене привезли для обучения своих черных людей толковых кожевенников. По всему было видно, что Исаак Андреевич превзойдет своего отца в торговых и других делах.

Закончилась Фомина неделя. Прошло еще три дня, и подготовка к походу была закончена. На следующий день еще до восхода солнца все новгородское войско стало грузиться на лодки. Не было ни суеты, ни беготни. Во всем этом людском водовороте чувствовался порядок и дисциплина. Все понимали, зачем они здесь. Каждый знал, где его лодка и место в ней. Ни у кого не было сомнений в том, что он делает. Выпитая накануне медовуха забыта. Сказанные родным и близким слова остались в прошлом. Сомнения и волнения отброшены прочь. Глаза у ватажников просветлели. Грусть от разлуки уступила место надежде и вере в удачу.

Готовые к походу соймы и ушкуи растянулись вдоль всего Детинца по обоим берегам Волхова. Дул легкий ветерок. Больше трех сотен лодок уткнувшись в берег, покачивались на воде. То тут, то там брякали о береговую гальку сброшенные ходовые трапы. Кричали десятники и сотники, отдавая последние наставления. Галдели над Волховом обезумевшие от людского нашествия цеицы-чайки. Вдоль берегов стояли толпы провожающих. Ревели дети, прощаясь с отцами. Беззвучно плакали жены, расставаясь с мужьями. Молча крестились старики, провожая своих внуков и сыновей.

Из набежавшей тучи заморосил дождик. И тут же по всей реке пронесся радостный вздох.

— Будет удача в дороге! — заговорили молчавшие до того старожилы.

— Лодкам божья вода в помощь! — радовались дождю уже сидящие за веслами гребцы.

В эту минуту из ворот в сопровождении свиты вышел владыка и направился к Великому мосту.

— Владыка! — пронеслось над рекой, и людской гвалт постепенно утих.

Стоявшие на мосту зеваки сторонились, пропуская процессию архиепископа. Пройдя по нему несколько шагов, он остановился и обвел взором всех, кто находился внизу.

— Братья и сестры! — воскликнул главный священнослужитель. — Вот и пришел этот день! Уходят наши мужья! Покидают родной край сыны и братья. Отправляются в поход наши отцы и деды. И пусть легкой будет у них дорога! Пусть хранит их Господь в делах ратных. Пусть героем станет всякий, кому дороги свобода и земли святой Софии. Пойдите с Господом в сердцах и святой Софией в душе и верните ее волости. И храни вас Бог!

Он перекрестил всех, кто был по обе стороны моста и вскоре скрылся за воротами Кремля. И тут же дождик прекратился, а над Торговой стороной показалось солнце.

— Поше-е-ел! — слова степенного посадника и старшего воеводы Добрыни разорвали стоявшую над рекой тишину.

И тут же забурлила река весельными всплесками. Заревели среди провожатых те, кто до сей минуты сдерживался. Белокрылые чайки закричали еще громче, кружась над ожившими лодками.

— Хоп! — послышался возглас с головной соймы.

— Хоп! Хоп! — понеслось следом.

Тронулись вниз по течению первые соймы. За ними в строгом порядке пристраивались ушкуи.

— Хоп! Хоп! Хоп! — уже неслось с нескольких десятков набирающих ход лодок.

Не прошло и полчаса, как три с половиной сотни отливающих на солнце смоляной чернотой лодок двумя параллельными вереницами вытянулись в речном фарватере.

— Хоп! Хоп! Хоп! — уже неслось по всей реке.

Вскоре на мачтах головных лодок запестрели паруса с хорошо заметными издалека кругами и крестами в них. Постепенно ходовые полотнища взвились и над остальными лодками. Но невероятное по красоте зрелище из надутых на ветру белых парусов длилось недолго. Сразу за городом Волхов делал поворот, и вскоре вся флотилия уже скрылись за ним.

Ватага Савки разместилась на десяти легких ушкуях в самом конце каравана. За ними шли лишь две караульные лодки с повольниками, в обязанность которых входил контроль над тем, что происходило позади флотилии. Конечно, мало кто решится напасть на такую армаду из лодок с вооруженными людьми. Но опытные воеводы без группы прикрытия своих тылов в путь никогда не отправлялись. Это на Волхове или широких озерах идти можно было спокойно. А на извилистых лесных речках произойти может всякое.

Савка как обычно в роли кормчего сидел за рулевым веслом. Ушкуй младшего Петембуровца в соответствии с боевым порядком шел позади его ватаги перед караульными лодками. В носу расположился Даньслав Росич со своей небольшой свитой, а в середине ушкуя и на корме за веслами сидели ратники, коих Савка отбирал в поход самолично. Ближе всех к нему сидел Никодим Лапич по прозвищу подкова. Куда же без верного человека. С ним Савка везде и всюду последние годы. Месяц назад тот от старшего Петембуровца вольную получил на всю семью. С женой и детьми снова хотят бортничеством заняться. Только теперь на новых землях. Договорились с Петембуровцем, что тот в Заволочье всю волость ему под то занятие отдаст. Сначала сам там устроится, а уж потом семью туда увезет.

На одной лавке рядом с Лапичем занял место пятнадцатилетний Жидята. «Исаак Андреевич, — представлялся он, когда знакомился с командой ушкуя». Толи потехи ради, толи из уважения к необычному мальчишке, так и стали звать паренька по имени отчеству. Дальше сидели неразлучные приятели Тит и Большой Филя. Рассмешил их Исаак Андреевич, когда назвал лавки в лодке банками. Посмеялись тогда они над боярским сынком. Когда же потом узнали, что так ганзейские купцы называют скамьи в ладьях, стали и сами именовать свою лавку в ушкуе на иноземный манер банкой. После этого к пареньку стали относится без смеха и с должным уважением.

Впереди молодых людей места достались рыжебородому Фролке Цеице и рудознатцу Чичую. Скамья, на которой они сидели, была самая низкая в лодке, благодаря чему высоченному Чичую удавалось не задевать веслом свои колени. Зачем отец наказал ему взять Фролку, Савка не знал. Как не ведал и чем толком тот себе на жизнь зарабатывает. Ну, захотел отец и захотел. Не спрашивать же у него о каждом ватажнике. Будет нужда, сам расскажет, а нет, так чего о том думать. Помнил Савка лишь, что накануне похода тот просил беречь Чичуя и Фролку пуще других, чтобы те живыми и здоровыми до места добрались. А коли такая забота о мужике, значит, нужен Цеица зачем-то отцу. Потому и посадил их на одну банку, чтобы приглядывать было легче.

Место подле мачты заняли неразговорчивый Ивашка Землепроходец и дьяк Еремей. Ивашка с парусом управлялся не хуже, чем по лесу ходил. Еремей же до того, как в собор святой Софии уйти, тоже немало рек исходил, и с веслом управляться ему было не в новинку. Впереди них упирали весла в Волхов дети боярские весельчак Федор Тропич и прямая ему противоположность, угрюмый Семен Василич. О них Савка тоже мало, что знал, да и не особо стремился к тому. Решил, что коли дьяк в своих делах без них обходиться не может, то пусть он о них и думает.

Рядом с людьми Даньслава Лукича сидели широкоплечий рыжий детина Прошка и мастер на все руки работник Петембуровцев Грек. Его Савка брать в ватагу не хотел. Грек казался ему не приспособленным к далеким походам. Уж больно мягок характером тот был и добр душой. Однако, иноземец к удивлению Савки, оказался настойчив. Даже уговорил старшего Петембуровца замолвить за него словечко, чтобы взяли его в ватагу. И имя у него оказалось есть. Не то заморское и плохо произносимое, а обычное славянское. Он и в ватаге, когда знакомился со всеми, представился как Герасим. Когда грек им обзавелся Савка не знал. Все собирался поинтересоваться у него о том, но так до сих пор и не спросил.

На лавке, что между ними и детьми боярскими, устроились лысый Лука с глубоким шрамом на лице вместе со своим дружком болезненного вида Горнилом. Последний, как оказалось, всю зиму врачевал при Евфимиевском монастыре. Лечец он был знающий и свободное от походов время занимался приготовлением лекарств и лечением в приютах и странноприимных домах.

Помимо разного инвентаря вез Савка с собой и поклонный крест. Благословение на его установку в новом месте дьяк Еремей получил от самого владыки Иоанна. Имел священник и грамоту на постройку в том месте часовни. Восьмиконечный с голубцем сверху крест был не слишком большого размера в высоту: все-таки путь был не близкий и не только по воде. Громоздкий везти не удобно, да и лишняя тяжесть в дороге тоже ни к чему. Полторы сажени крепкого дуба в высоту, по мнению Еремея, было маловато для этого, но настаивать на обычном, в две с лишним сажени длины, он не стал. Знал, что перечить Юрию Дмитриевичу, по чьему указу и был изготовлен крест, было себе дороже.

Крест лежал в лодке вместе с провиантом и необходимым в далеких краях инструментом и приспособлениями. Там лежали пилы и топоры, различный хозяйственный инвентарь и предметы домашней утвари. Тут же находился и кузнечный инструмент Чичуя. Сундук с замысловатым оборудованием рудознатца был погружен тоже в эту лодку. Он в отличие от лежащих там других ларей и ящиков запирался на замок, а привязанный к тесемке ключ Андрей Чичуй держал на шее. О том, что там никто кроме него и Савки не знал. Уговорись они, что за время пути присмотрится Чичуй к своим ватажникам и отберет из них себе помощников из несловоохотливых.

Среди всего прочего скарба была у дьяка Еремея и небольшая икона святого Николая. Не пожалел владыка ради такого дела любимый образ. Передал он его лик Еремею, чтобы тот защищал Савкину ватагу от бед, болезней и злых людей. Наказал епископ Еремею, чтобы держал тот икону всегда при себе и тогда поможет она им в поисках правильного пути на Пинегу.

В сундуке Исаака Андреевича к большому удивлению ватаги находились гусли-псалтирь и гудки. Выяснилось, что помимо всех его других достоинств и знаний, он еще хорошо играл на них. Помимо музыкальных инструментов Жидята прихватил с собой и шахматы. Однако, умеющих в них играть к огорчению парня, среди ближайшего его окружения никого не оказалось.

— Не переживай, — сказал Савка расстроившемуся парню. — Научишь меня. Будем вместе играть, когда время будет. — Я, кстати, «мельницу» взял с собой. В Ладоге стоянка будет долгая, тогда в нее и сыграем. А в шахматы уж позже обучишь.

До городка Ладога дошли меньше, чем за неделю. Да и не мудрено. Идти вниз по реке все одно легче, чем против него. Тем более, весной. Вода с каждым днем прибывала, и течение в Волхове только усиливалось. Весеннее половодье скрыло крутые пороги и мелководные перекаты. Спрятались под воду торчавшие из воды валуны. Однако путь от этого не стал легче и безопаснее. Немало лодок терпели крушение на них от беспечности гребцов. Водная гладь лишь слегка прикрыла некоторые из них, создавая лишь видимость беспрепятственного прохода. На самом деле такие каменные гряды становились серьезной проблемой при проходе лодок в таких местах.

Особенно опасен был путь недалеко от самого городка. Причем с той и другой стороны от него. В тех местах река протекает меж крутых отвесных берегов. Здесь ухо держать нужно особенно востро. Чуть отвлекся, понадеялся на авось и стихия не простит оплошности. Вынесет быстрое течение к берегу беспечных гребцов и врежутся они на своем суденышке в скалу. Ну, а там дай бог, сами живы останутся.

Отдых, если и был у ватаги до этого, то в этом месте заканчивался. Парус сбивают и чтобы снизить ход лодки, гребцы упирают весла против течения реки. Тут и у кормщика работы прибавляется. Нужно направлять судно строго по течению, не давая ему встать поперек русла. Сделать это на быстрине не так просто. Руки у кормового после такого занятия долго отходят. От гребцов помощи в управлении не много. Им бы дай Бог лодку на стремнине удержать и не дать ей разогнаться. Те, кто неопытен или опасается идти в порогах, из лодок в таких местах выходят и на канатах сплавляют их вдоль берега.

Летом, когда спадет вода, идти в порогах будет не лучше. Перекаты обмелеют. Бывает и тащить по мели лодки приходится. В порогах обнажаются невидимые прежде камни. Тут уже слаженность гребцов приобретает ключевую роль. То чуть напрячься, то дать веслам посохнуть немного, чтобы мимо валуна пройти и не задеть. Здесь и парус иной раз не в помощь. Дунет ветерок чуть сильнее, не успеют его во время повернуть или спустить, и вот уже сойма или ушкуй наваливается на каменную гряду.

Вот и в этот раз без происшествия не обошлось. Верст за девять до Ладоги течение стало настолько сильным, что гребцам, дабы справится с ним, пришлось трудиться до самого погоста. Но, несмотря на это одной из лодок все-таки не повезло. Сойма ударилась об огромный прибрежный валун и перевернулась. Такие происшествия на реке случались и раньше, потому никакой паники на воде не случилось. Выбравшихся на берег горемык подобрали идущие следом лодки, а ушкуй с дырой в борту так и оставили лежать на мели. Через некоторое время вода в реке поднимется еще выше, и несчастное судно унесет в объятия Нево озера.

Флотилия у Ладожской крепости вся не разместилась, и полсотни лодок, в которых шел и войсковой резерв, пришвартовались на стоянку у правого берега Волхова. Даньслав Росич, сойдя на берег от души потянулся и, глядя за реку, произнес:

— Сколько тут хожу, а на Обонежской пятине ни разу не ночевал.

— Можно было ниже встать, — проговорил Савка.

— Нельзя. Там течение нарастает снова, и не дай Бог сорвет на стоянке от берега. Тогда…

— Понятно. А там, чья земля? — поинтересовался Савка, указывая на каменную крепость Ладоги.

— То, Савва, все Водская пятина. Волхов-батюшка вместо межи меж ними течет.

— Тяти земли здесь?

— Да, и Юрия Дмитриевича земля тут. Брату твоему Твердославу принадлежала. А как в священники подался, так отписал он снова все Юрию Дмитриевичу.

Росич посмотрел на клонившееся к закату солнце и, поманив своего помощника, отправил того собирать сотников.

— До захода управляйтесь. Через час после рассвета отходим, — скомандовал он окруживших его командиров.

— До Свири пойдем ходом, али как? — поинтересовался один из них.

— Эко ты хватил, до Свири. Да еще и ходом, — усмехнулся Росич. — Первый раз идешь тут?

Тот кивнул.

— Завтра до Нево перегон. Потом вдоль берега озера верст пять. А там коли лед к берегу не принесло, то до Кривой бухты дойдем и на ночевку встанем. Все, закончили разговор, — заключил Росич.

Когда люди разошлись, Росич придержал собравшегося уходить Петембуровца.

— Савва Юрьевич, давай сегодня в моем шатре отдохнем. Переход был не простой. Завтра еще немало гиблых мест до Онего будут. Кормчему нужно отдохнуть как следует, а с храпящими гребцами не выспишься.

— Я привыкший, — ответил Савка.

— Я и не сомневаюсь, но все же. Да и отец просил, чтобы… Ну, что?

— Ладно, — не стал сопротивляться Савка.

Шатер у главы восьмой тысячи был небольшой, но удобный и хорошо скроен. Верх и низ его сшит из тонких промасленных от воды козьих шкур. Боковины же, как и у обычных пологов, коими пользовались рядовые ратники, были скроены из льняной ткани. Постелью в укрытии служили легкие тонкие суконные матрацы, набитые птичьим пухом. На них они и разместились, не забыв перед тем хорошенько перекусить.

— Ты, наверное, думаешь, что я не просто так тебя позвал ночевать в своем шатре? — спросил Росич. — Думаешь, какие-то разговоры умные буду с тобой вести?

— Да, я ничего не думаю, — признался Савка, хотя о причине догадаться было не сложно.

Даньслав уже не первый раз заводил разговор с Савкой о своих дочках. Все пытался их выдать замуж. Только вот женихов подходящих на его взгляд кроме младшего Петембуровца не видел. Он и с Юрием Дмитриевичем говорил на эту тему, но тот только отмахивался, отправляя его с разговорами к Савке. «Отговорюсь, если что — подумал Савка, устраиваясь поудобнее на своем матраце».

— Думаешь, что опять Параскеву за тебя сватать буду?

— Не, дядька Даньслав, не думаю, — вытягиваясь на постели, ответил Савка.

— Сватать-то хочу, только вот не за тебя. Я вот подумал, а чего мне все на боярских сынков смотреть. Они все больше за мамкины подолы держатся. Таких молодцов как ты мало. Думаю, может за мастерового хорошего отдать. Вот, например, за того же рудознатца Чичуя. Он мужик с головой и руками. Остальным помогу. Со временем и боярский чин можно пожаловать. Ты как считаешь?

А Савка не считал никак. По крайней мере, сейчас. Он устал за день и хотел как можно быстрее закончить разговор и уснуть.

— Хорошая мысль, считаю, — слукавил он.

— Ты думаешь?

— Ну, да. Он лучший в своем промысле, — ответил Савка, радуясь, что разговор касается не его.

— Ну, да. Ну, да, — протянул Росич. — А вот этот Чичуй… Каков он… как человек? Что в своем промысле соображает лучше всех, то мне известно. А вот в житейском плане, не знаю. Я с ним не знаком. Дел с ним не было. А тут увидел в твоей ватаге. Подумал, что ты неваровых людей не будешь с собой брать. Ты его чего взял-то? Или Юрий Дмитриевич посоветовал?

Савке очень хотелось спать, но он пересилил себя, приподнялся и посмотрел на Росича. Тот лежал на спине, уставившись в кожаный потолок.

— Ты чего спишь что ли? — поинтересовался Росич.

— Нет. А людей в ватагу набирал Никодим Подкова. Говорит, Чичуй надежный… ну, в таких делах. К тому же сам изъявил желание за святую Софию постоять. Он же кузнец хороший. А мастер мне в Заволочье нужен будет.

— Все так, все так, — протянул Росич. — И Фролку?

— Чего Фролку?

— Фролку Цеицу тоже Никодим взял?

— Я уж не помню. Верно, и его тоже, — соврал Савка. — На такое дело вон сколько желающих было! В соседней сойме кошкарь с плевальщиком и бондарем едут. А Фролка, что должен за спинами отсиживаться, когда такое дело?

Он не мог сообразить, что интересуют Росича: женихи или разговор тот завел по иной причине. Но как бы то ни было, Савка помнил разговор с отцом и с кем либо делиться их тайнами не собирался. Росич тем временем стал говорить что-то о своих дочерях, но Савка слушал недолго. Усталость прошедшего дня давала о себе знать все больше и больше, и он, сколько не силился, все же уснул.

От Ладоги флотилия двинулась в кильватерном строю. Волхов в том месте был не широк, а течение ничуть не тише, чем накануне. Лодки на быстрине растянулись на несколько верст, и когда первые из них к середине дня достигли речного устья, последние еще были далеко от него. Прошло не меньше часа, прежде, чем вся флотилия собралась вместе в бухте озера.

Нево здесь было спокойное, и степенный посадник Добрыня решил здесь не задерживаться и идти дальше. До мыса, что перед Кривой бухтой дошли, когда солнце уже коснулось горизонта. Передние лодки, не заходя за береговой выступ, ткнулись в берег. Следом последовали и остальные.

— Завтра май месяц уж разменяем. Скоро всю ночь светло будет. Путнику то в помощь, — произнес Никодим, когда ватага высыпала на берег. — Если ветер не подведет, то завтра уж в Свирской губе на ночлег и встанем.

Однако, к полуночи ветер сменился на восточный и с рассветом из-за мыса понесло льдины. Пришвартованным с подветренно стороны лодкам они не угрожали, но вот обогнуть берег и свернуть в Свирскую губу в такой ситуации было не просто и рискованно. Дрейфующие в западном направлении льдины появляются неожиданно, и встреча с ними не сулит для путников ничего хорошего.

— Остатки припая оторвало от Салминского берега, — глядя на плывущие льдины, произнес Росич. — Дня два теперь тут стоять придется. Так что ждем.

— Что за берег такой Салминский? — поинтересовался Савка. — Восточный что ли?

— Верно, восточный. Там погост стоит Салми Водской пятины. Отца твоего погост. Он его про себя Соломенным зовет. Не знаю почему. Я туда за рыбой когда-то приворачивал.

Как и предполагал Даньслав, льдины несло два дня. Ватажники жгли костры, ловили у берега рыбу и просто коротали время в разговорах. Лед постепенно прошел мимо них и воины стали собираться в дорогу. Но как говорится, беда не приходит одна. Ветер стал усиливаться, а надвигающая на флотилию небесная чернота не сулила ничего хорошего. Ратники не стали дожидаться пока стихия разойдется, и вытащили свои лодки подальше от воды. Благо берега в том месте были пологие. Впрочем, у отвесных скал никто из здравомыслящих путников и не останавливался.

А волна на Нево все усиливалась и усиливалась. И вот уже их гребни вздымались выше сажени. Вскоре и вовсе заштормило. Кто-то из ратников укрылся в прибрежных зарослях, но большая часть спряталась за своими лодками. Не заставил себя ждать и дождь.

— Я какой-то год вот так просидел почти неделю. Правда, это было в Онего озере. Но было, — проговорил Росич, прикрывая себя и Савку от дождя кожаной накидкой. — Дождь лил так, что полные соймы набежало. Потом отчерпывали не один час.

Непогодь простояла еще два дня. На третьи сутки стихия все же отступила. Ветер, казалось, угнавший к Варяжскому морю все какие были тучи, наконец, угомонился. Выглянуло потерявшееся в сплошных облаках солнце. Заблестела чистая озерная гладь. Будто и не было совсем недавно двухсаженевых волн. Стало припекать, а прятавшиеся от непогоды вездесущие чайки вновь появились над Нево, разразившись громким пронзительным криком. Уставшие за эти дни от воды и ветра ватажники разулись и, развесив сырую одежду сушиться на солнце, завалились спать. Они проспали весь день и продолжили путь уже с рассветом следующего дня. Словно в награду за выпавшие испытания подул попутный ветерок, и флотилия без приключений к концу дня вошла в устье реки Свирь.

Перед заходом солнца их ватагу навестил Петембуровец. Юрий Дмитриевич несколько спал с лица, а короткий кафтан выглядел на нем будто с другого плеча. Даже его округлый живот и тот не выпячивался, словно его никогда и не было.

— Юрий Дмитриевич, ты не заболел ли часом? Лица на тебе нет, — обеспокоился Росич, увидев боярина.

— До седых волос я дожил, Даньслав Лукич, а ума не прибавляется. Еще когда по Волхову шли, у Салманова порога воды напился сырой. Так прихватило, что еле оклемался. Три дня полоскало. Ни есть, ни пить не мог.

— Вот ведь нелегкая.

— Да, уж. Знаешь, где упасть можешь, а постелить обязательно забудешь. Савка-то мой, где? — поинтересовался Петембуровец.

— Да тут где-то был.

— Как он?

— Парень толковой, так чего с ним случиться. В корме у него порядок. С рулем управляется, будто только тем и занимался до этого. Да, вот же он и сам, легок на помине, — проговорил Росич, завидев подошедшего к ним Савку.

А тот увидел отца много раньше, когда Петембуровец шел по берегу в их сторону, однако не захотел прерывать начатую с Исааком игру в шахматы. Он, как и обещал мальчишке, старался научиться в нее играть и часть свободного времени в пути проводил за этим занятием.

— Ну, ты где ходишь? Отец пришел, а сына нет, — улыбнулся Росич.

— С Исааком Андреевичем в шахматы играл.

— То дело хорошее, — согласился Петембуровец. — А я тут приболел маленько.

— Да, тятя, видно, что ты схуднул. Что случилось?

— О том чего сейчас говорить. Я чего пришел-то. Сколько, Даньслав, до Онего будет?

— А чего у Мишки Дутика не спросил? Он же в вашей сойме идет, — удивился Росич. — Не нужно было бы сюда идти.

— У Мишки я спрошу, коли надоть мне будет. Я от тебя хочу услышать, — начал раздражаться Петембуровец.

— Ладно, не кипятись. Так, коли без задержек особых по Свири пойдем, так… до Пиркинского погоста дня за два дойдем, потом в Важинах ночевку сделаем…, потом на Плотижне встанем…

— В Важинах? Что-то не припомню.

— Да, Важины. там дальше погост с таким названием будет. Ты там обычно сам, когда бывал, наверное, ходом проходил. Вообщем, от него до Онего верст сто, ну или немного больше. Там еще дня четыре-пять уйдет. Вообщем, с неделю пути будет. Против весенней воды скоро не пойдем. А чего о том спрашиваешь? Нешто план какой имеешь?

— А до Водлы сколько? — гнул свое Петембуровец.

— Коли напрямик, то за три дня дойдем. А берегом дольше пройдем. Дней пять. А чего?

Петембуровец что-то посчитал в уме и довольно хмыкнул.

— В сроки идем, Юрий Дмитриевич. Не переживай. С Водлы пойдем по самой большой воде. Так что много сил не положим. И паводок нынче затяжной, думаю, будет. Большая вода на Онеге реке до середины июня стоять будет. А может и до конца месяца продержится, коли дожди пойдут, — произнес Росич.

— А по Водле долго ли пройдем?

— С Онего в Водлу, потом на ее приток Мышьи Черевы до деревни Заволочье. Оттуда волоком до деревни Яблонь-Горка. Верст шесть, да Даньслав Лукич? — вступил в разговор Савка.

— Ишь, какой прыткий сынок у тебя, боярин. Изучил путь наизусть.

— А чего тут учить? В Новгороде улиц больше, чем тут деревень, — усмехнулся Савка. — Потом в озеро попадем.

— Волоцкое, — подсказал Росич.

— Да, в него. По речке Волошка в Почозеро. Потом из него по речке… забыл название, в Кенозеро…

— Ладно, ладно, — замахал руками Петембуровец. — Все одно не запомню. За месяц дойдем и хорошо.

— Должны. Семь сотен верст будет. Но все по течению и большой воде. Емецкий волок хороший. Свежий накат уложен. Там холопы с деревни мигом конями лодки перетаскают.

— Много ли коней у них?

— С полсотни будет. А может, ныне еще больше. Я там последний раз позапрошлой весной был.

— Сколько, говоришь до Пиркинского погоста?

— Через два дня там будем.

— Добро, — заключил Петембуровец.

До Пиркинского погоста, как и говорил Росич, дошли за два дня. Деревня Пиркиничи насчитывала пять жилых дворов и находилась в излучине Свири. Кроме них был выстроен большой, из четырех трехсаженных клетей и в два яруса высотой двор для временных постояльцев. Как и большинство приозерских селян, жители Пиркиничей обработкой земли занимались мало. Держали в хозяйстве кой-какую скотину, но большую часть времени занимались рыбалкой и охотой, да в силу возможностей обихаживали путников.

Речной изгиб у погоста был не меньше трех верст, и все лодки без труда разместились вдоль деревенского берега. Было еще светло, когда ватага ступила на берег. Солнце зависло над горизонтом, не решаясь нырнуть на несколько часов за горизонт. Местный староста при встрече с воеводами представился главой деревни Сверь.

— Мой отец в Свери родился. Дед в Свери. А мы в Пиркиничах живем отчего-то. И кто удумал такое?

— Ты, Хряпа, тут смуту не наводи. Свери уж лет сто как нет. И была твоя Сверь вон там, — Росич указал рукой на противоположный берег реки. — А Пиркиничи тут всегда и были.

Он хорошо знал старика и уже привык к его непростому характеру.

Хряпа попытался что-то возразить, но воевода Добрыня подошел к нему, дружески похлопал по плечу и сказал:

— Мы тут стоять сутки будем. Двор для постоя протопим сами. Коли красная рыба свежая есть, неси. Взамен соли дадим. И на этом все.

Староста как-то сразу сник. Покорно кивнув, он засеменил в сторону своего двора. Степенный же посадник дал еще ряд распоряжений и только тогда утих.

— Как думаешь, Даньслав Лукич, от Свири прямо через озеро пойдем, али подле берег потянемся? — поинтересовался Петембуровец.

— Для начала завтра в Важины нужно попасть. Ну, а так, прямо пойдем и срежем путь маленько. Тут шторма через день не бывают. Их на Нево переждали, так теперь по всей округе тихо долго будет. На Онего есть изгиб вдоль берега небольшой. Если что с погодой, так успеем к берегу уйти и укрыться.

Воеводы обсудили еще кое-какие дела и, пожелав друг другу крепкого сна, разошлись.

Занятый хозяйственными делами Савка не сразу обратил внимание на идущую по реке сойму. Она миновала флотилии и направилась в обратном направлении. На самом верху ее мачты была привязана черная тряпка.

— Беглые домой пошли, — заметив удивленный взгляд боярина, произнес стоящий рядом Никодим Лапич.

— Что за беглые? — не понял Савка.

— Те, что передумали с ватагой идти и больные.

— Передумали? — удивился Савка. — А как же… Так они же сами хотели.

— Так бывает. То, скорее всего, повольники. Из молодых. Люди свободные. Хотят, идут. Хотят, нет. Но в следующий раз их уже никто не возьмет.

— Из-за них других не взяли. Желающих много было, — недоумевал Савка.

— Воеводы знают о том. Так бывает. Пока до волока дойдем, так еще кто-нибудь надумает вернуться. Человек тридцать я насчитал. Может лежачие есть, но из-за бортов не видно.

Савка проводил взглядом лодку, пока та не скрылась за изгибом реки.

— Савва Юрьевич, нужно бы за веревками в хозсотню сходить. Привяжем к уключинами концы заранее, — произнес подошедший к ним Ивашка. — Если в Онего стоять будем, то свяжемся быстро.

Савка знал эту путевую хитрость. Когда флотилия встает на стоянку посреди озера, то все лодки связываются меж собой. Таким образом, одиночные суденышки превращаются в единый плот, который более устойчив на волне. Крайние лодки опускают якоря, дабы за ночь флотилию не унесло ветром в ненужном направлении. Единственное условие для такой стоянки — выбрать неглубокое место, чтобы бросить якоря. Но с этим опытные гребцы-глубомеры справляются неплохо и заранее выбирают нужный маршрут. Савке и самому доводилось на Илмере ночевать ватагой. Но, то озеро мелкое и встать на якоря можно в любом месте.

Отпустив Ивашку, Савка принялся за установку шатра для ночлега. Не успел он расстелить в нем мягкую подстилку из медвежьей шкуры, как снаружи его громко позвали.

— Савва Юрьевич! — услышал он голос Никодима. — Боярин, выйди, сказать надобно срочную весть.

Савка выглянул из шатра и посмотрел на Лапича.

— Ну?

— Юрий Дмитриевич человека прислал. Просит срочно к нему бежать.

— А что случилось?

— Не знаю, боярин. Только говорит, что сверху реки две ладьи пришли. В них люди, но не из нашей ватаги.

— Сейчас сапоги натяну и схожу, — ответил Савка, и стал обуваться.

Он еще издали заметил незнакомые лодки. Они в отличие от их флотилии, с выкрашенными бортами в черный цвет, новизной явно не отличались. Рядом на сухом берегу у костра сидела кучка мужичков. Савка подошел к ним поближе. Те были явно не из их войска. Исхудавшие, с изможденными и обветренными лицами в зимних оборванных полушубках больше похожих на лохмотья, они сидели молча и смотрели толи на горящие поленья, толи на висевший над огнем котел. В нем явно что-то готовилось. Судя по идущему от него запаху, Савка сообразил, что там варится большой кусок мяса.

Пройти мимо них Савка не смог: любопытство взяло вверх и он подошел к костру. Окинув сидевших людей взглядом, негромко спросил:

— Вы откуда такие? Что-то не похожи на наших ратников.

Мужики будто и не слышали вопроса. Они как сидели неподвижно, так и продолжали сидеть. Может никто говорить не хотел, а может каждый думал, что ответить должен кто угодно только не он. Савка пересчитал их по головам. «Восемь душ, — подытожил он».

— Вы еще и немые что ли? — в следующем вопросе Савка был уже более настойчив. — Старший-то у вас есть?

Только после этого один из мужиков поднял голову и посмотрел на Савку.

— Там он с воеводами толкует, — после небольшой паузы ответил тот и указал в сторону главного шатра.

Савка понял, что чего-то большего здесь он вряд ли добьется и зашагал к шатру степенного посадника. У входа в полевое укрытие сидели двое здоровенных воинов из числа свиты боярина Добрыни. Они взглянули на Савку и молча кивнули в приветствии. Савка откинул полог и шагнул внутрь.

Бояре сидели вокруг небольшого стола. Они о чем-то громко спорили и не обратили внимание на пришедшего Савку. Лишь старший Петембуровец, завидев сына, дал ему знак, чтобы тот немного подождал. Савка отошел от входа и стал рассматривать собравшихся за столом воевод, не очень прислушиваясь к тому, о чем они говорят. Во главе стола, как и полагается на Совете воевод, сидел старший всего войска Тимофей Добрыня. По обе руки вдоль стола расположились главы всех восьми тысяч. С одной стороны: Петембуровец, Зеленец, Росич и Третьяк. По другую сторону стола сидели знакомые Савке знатные воеводы посадник Неревского конца Братуш Русый, посадник Загородского конца Своеземцев Василий Андреевич и еще двое бояр. Их Савка видел в Новгороде частенько, но как зовут, не помнил.

А вот сидящего к нему спиной человека он разглядеть, а тем более узнать не смог. Тот сидел неподвижно, втянув голову в плечи и молча слушал о чем говорили за столом. В какой-то момент незнакомец шевельнулся, поднял руку и почесал явно давно немытую голову. Савка уже намеревался немного сдвинуться вдоль шатра, чтобы разглядеть неизвестного, но явно достойного совета воевод гостя, но тот повернулся сам.