Рамиз Мехтиев

Азербайджанское просветительское движение в контексте эволюции, преемственности и исторической оценки

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94:008(479.24)

ББК 63.3(5)-7(5Азе)

М55

Автор:

Мехтиев Р. Э., доктор философских наук, профессор, иностранный член Российской академии наук, действительный член Национальной академии наук Азербайджана.

Книга академика Р. Э. Мехтиева является очередным примером исторического и политического осмысления уникального идейного вклада азербайджанских просветителей в создание независимой азербайджанской государственности.

Автор впервые в научной литературе Азербайджана рассматривает проблемы исторической и социально-политической преемственной связи идей просветительского движения XIX–XX вв., АДР и современного независимого Азербайджанского государства.

Настоящая книга – это источник исторического и научного осмысления эволюции просветительского движения в Азербайджане, проводимых реформ и преобразований, непримиримой борьбы представителей азербайджанской интеллигенции за политическую свободу и государственную независимость. Это редкий образец научного анализа политического, интеллектуального и духовного наследия азербайджанских просветителей XIX – начала ХХ в., руководителей АДР, которое позже было продолжено общенациональным лидером Гейдаром Алиевым и его политическим преемником Президентом Азербайджанской Республики Ильхамом Алиевым в формировании теоретических и практических основ создания независимого Азербайджанского государства.

Книга адресуется широкому кругу читателей, интересующихся мировоззренческими проблемами азербайджанского просветительского движения.

УДК 94:008(479.24)

ББК 63.3(5)-7(5Азе)

© Мехтиев Р. Э., 2023

© ООО «Проспект», 2023

Предисловие, или связь времен

В 1875 году в Баку Гасан бей Зардаби выпускает первую на азербайджанском языке тюркско-­мусульманскую газету «Экинчи» («Пахарь»). Просветительские идеи Мирзы Фатали на страницах этой газеты находят своих приверженцев. Если у Мирзы Фатали и его последователей до «Экинчи» эти идеи проповедовались отвлеченно, без определенной политической тенденции, то у первого публициста Азербайджана — Г. Зардаби — они служили уже конкретной политической цели: азербайджанцы должны достичь плодов современной цивилизации и приобщиться к европейской культуре, в противном же случае обречены на вечное порабощение.

Азербайджанская литература начинает постепенно склоняться к западным ценностям и критически относиться к жизненным явлениям. Формируется поколение либеральных поэтов, писателей и драматургов, представители которого определили своей целью просвещать народ, приобщать его к европейским понятиям.

Идея самоопределения азербайджанского народа, отразившаяся в возрожденной национальной литературе, поддерживалась различными общественно-­политическими организациями и течениями и получила конкретную политическую формулировку в программе общественно-­политических организаций. Она превратилась в общенациональное требование и была воплощена в жизнь 28 мая 1918 года, когда Азербайджанский Национальный Совет волей народа объявил о создании Азербайджанской Демократической Республики.

В 2018 году Азербайджан праздновал 100-летие образования первой парламентской республики в истории азербайджанского народа — Азербайджанской Демократической Республики, ставшей первым образцом демократического, правового и светского государства на всем мусульманском Востоке, в том числе и в тюркско-­исламском мире.

Статьи и монографии, посвященные АДР, часто ограничиваются историческим освещением периода существования самой республики, в лучшем случае описанием политических событий, имеющих место в канун создания азербайджанского демократического государства. Появление АДР на исторической сцене является закономерным и справедливым исходом сложнейшего общественно-­политического и культурологического движения. Начавшийся с 30–40-х годов XIX века и достигший своего апогея в канун начала Первой мировой войны, этот процесс известен как азербайджанское просветительское движение, состоящее из нескольких взаимосвязанных этапов1.

Истоки пробуждения народных масс своими корнями уходят к середине XIX столетия, когда национальная элита в лице видных просветителей вступила на долгий путь культурного и политического просвещения народа. Изучение этого исторического опыта весьма важно для восстановления исторической памяти народа и выбора его идеологического ориентира будущего развития. Моя цель состоит в том, чтобы показать историческое значение, которое сыграло просветительское движение в пробуждении и объединении народных масс, формировании национальной идеи и осуществлении политических задач.

Иначе говоря, начиная от формы правления и характера политического режима, принятых законов и их реализации, Азербайджанская Демократическая Республика по содержанию и намерениям являлась воплощением идей представителей азербайджанского просветительства и национального движения. Эти идеи символизировали самоотверженность, патриотизм, прогрессивность и свободолюбие азербайджанского народа, его внутреннюю тягу к развитию цивилизованности. Создание АДР было подготовлено нашими великими просветителями и передовой интеллигенцией, которые в непростых условиях политического режима царской России своими произведениями и практической деятельностью призывали народ к пробуждению и просвещению. Поэтому без обстоятельного и всестороннего осмысления азербайджанского просветительства невозможно дать объективную историческую оценку созданию и деятельности Азербайджанской Демократической Республики, понять значение достижений и увидеть ошибки, допущенные ее руководителями в процессе государственного и общественного строительства. Глубокий и всесторонний анализ имеющегося фактологического материала, а также исторических и социальных процессов означенного времени дает право оценивать два важнейших феномена азербайджанской истории — просветительское движение и образование АДР — как взаимозависимые, взаимосвязанные и взаимообусловленные явления, которые должны быть учтены исследователями, занимающимися вопросами отечественной истории и политической мысли указанного периода.

Подписание Туркменчайского мирного договора в 1828 году завершило процесс раздела исторических азербайджанских земель между Российской империей и государством Каджаров, ознаменовало начало новой исторической эпохи в судьбе азербайджанского народа, который в результате русско-­иранских войн лишился единства. Азербайджанцев, проживающих на землях севернее Аракса и оказавшихся в составе Российской империи, по сравнению с их собратьями на юге, ожидали более тяжелые испытания и упорная борьба за общественно-­политические и культурные права.

Исследователи характеризуют XIX век как век прогресса, время удачного воплощения просветительского проекта. В Азербайджане просветительское движение берет свое начало после присоединения Северного Азербайджана к Российской империи. По-­разному можно оценить это событие в жизни народа. Несмотря на это, история Азербайджана продолжает оставаться как некое целое, основываясь на исторической и социально-­политической по своей сути преемственности, которая выступает важным, я бы сказал, необходимым инструментом поступательного развития страны. В частности, преемственная политика, которую проводит Президент Ильхам Алиев, основана на синтезе прежних идей с практикой и опытом государственного управления в современных условиях. В этой связи Карл Ясперс отмечает: «Можно по-­разному относиться к нашему историческому прошлому. Мы черпаем силы в том, что было, что определило наше становление, что является для нас образцом. Совершенно безразлично, когда жил великий человек. Все располагается как бы на одной, вневременной плоскости значимого. Исторические данные воспринимаются тогда нами как нечто не историческое, а непосредственно присутствующее в нашей жизни»2.

Стоит заметить, что историческое прошлое — наиболее насыщенный период нашей жизни, в котором осталось много дорогих воспоминаний и ярких событий. Оно может многому научить нас, помочь в будущем. Историческое прошлое должно рассматриваться как значимый период в контексте с настоящим, как ценный источник опыта.

Вся богатейшая история Азербайджана до мая 1918 года в той или иной степени повлияла на историю создания азербайджанской государственности. Хотя интерпретация сущности исторического сознания стала проявляться с момента объявления АДР. Этот момент национальной истории оценивается как реализация национальной идеи, как итог борьбы азербайджанских просветителей, передовой интеллигенции и политических организаций.

Американский историк Тадеуш Свентоховский считает, что азербайджанская идея родилась как идея нации на пересечении позднего, завершающего этапа азербайджанского просвещения и вновь зарождающегося либерально-­демократического движения3.

Основными признаками существования народа как единого национального организма, воплощения деятельного национального духа являются историческая память, историческое сознание и самосознание, национальная воля. Историческая память — это заветы старины, предания отцов, чувство единородства, это есть ощущение своей приобщенности к духовной миссии народа и Отечества. Известно, что историческая память осуществляет связь времен, в то время как беспамятство разрывает историческое время, в лоне которого складывается судьба народа4.

Что же касается сознания человека, то оно всегда историческое. Историческое сознание — это сознание времени, принимающее ту или иную форму, обусловленную как степенью зрелости самого этого сознания, так и его насущными социальными задачами. Историческое знание предстает как ближайший продукт работы исторического сознания во многих его отношениях — от теории до разнообразных практических форм. Социологический подход к историческому сознанию дает определение, суть которого в следующем: «Историческое сознание представляет собой совокупность идей, взглядов, представлений, чувств, настроений, отражающих восприятие и оценку прошлого во всем его многообразии, присущем и характерном как для общества в целом, так и для различных социально-­демографических, социально-­профессиональных и этносоциальных групп, а также отдельных людей»5.

Определенный интерес в этой связи представляет также мнение Н. А. Бердяева. В частности, он пишет: «Национальное сознание консервативно не потому, что оно враждебно творчеству, а потому, что оно сохраняет подлинную жизнь, ценную жизнь от смертоносных истреблений грядущего; оно признает наших отцов и дедов, наших предков столь же живыми, как и нас самих, как грядущих потомков наших. Жизнь наций, национальная жизнь — есть неразрывная связь с предками и почитание их заветов»6.

Российский историк М. А. Берг рассматривает исто­рическое сознание как структурный элемент культуры. Вместе с тем он подчеркивает, что «стержнем исторического сознания является историческое настоящее, сущее»… По его образному выражению, историческое сознание представляет собой «духовный мост, переброшенный через пропасть времени»… «прежде чем создать систему ценностей, человек должен связать себя с историей, то есть исторически себя идентифицировать»7.

Иначе говоря, историческое сознание является важнейшим условием формирования идентичности, в то время как национальная идея является продуктом сознания. Национальная идея и историческое сознание — понятия, органически взаимосвязанные явления.

Начало пробуждения исторического сознания у азербайджанцев связано с периодом присоединения Северного Азербайджана к составу Российской империи, когда люди обрели возможность сопоставить Отечественную историю с историей и населением Российской империи, когда территория Северного Азербайджана стала заселяться представителями других народов.

Царское правительство утвердило первый законодательный акт о заселении русскими переселенцами Южного Кавказа. Согласно постановлению Госсовета (1833 г.) было решено превратить Северный Азербайджан с Россией в «единое тело (притом местное население привести к тому, чтобы оно по-­русски говорило, по-­русски думало и чувствовало)». Были предприняты меры по изменению этнического и конфессионального состава Азербайджана. Колониальная политика царизма в отношении местного населения не могла не усилить в сознании людей этнические чувства, пробудить историческое сознание, которое становится необходимым условием борьбы за политические и культурные права азербайджанского народа.

Безусловно, это не означает, что на юге под властью Каджаров азербайджанцы чувствовали себя полностью защищенными и не сталкивались со сложностями. Существовало множество проблем, за решение которых нашим соотечественникам пришлось бороться и проливать кровь. Однако их положение облегчалось тюркско-­азербайджанским происхождением правящей Каджарской династии, которая воздерживалась от проведения целенаправленной агрессивной антиазербайджанской политики. Как и в период правления прежних тюркских династий в Иране, Тебриз до самого падения Каджаров в 1925 году оставался основным политическим и культурно-­просветительским центром страны. Азербайджанцы, стремящиеся модернизировать и либерализировать иранское общество, занимали основные административные и военные должности в системе управления и играли ведущую роль в просветительском движении. Конфликт между азербайджанскими просветителями и каджарским режимом возникал преимущественно на почве требований о предоставлении обществу демократических прав и переходе страны к парламентской монархии. Характерным для политического режима было то, что до прихода к власти персидской династии Пехлеви конфликт между системой власти и народом Ирана имел больше социально-­экономическую и политическую окраску8.

Иначе обстояли дела на Севере, в Кавказском Азербайджане. Здесь азербайджанский народ на начальном этапе российского завоевания лишился почти всех экономических и культурных прав. Верхушкой колониальной администрации азербайджанцы рассматривались в качестве отсталого, бесправного, дикого азиатского народа, с которым можно говорить лишь на языке силы и принуждения. На протяжении длительного времени такой подход оставался неизменным. Отказ в предоставлении азербайджанцам элементарных прав, а также неуважительное и высокомерное отношение к национальным особенностям народа и представителям влиятельной феодальной верхушки, духовенству вызывало среди местного населения недовольство и возмущение, которое временами перерастало в вооруженные выступления против царизма. Шла длительная и самоотверженная борьба азербайджанского народа за свободу и независимость, движущую силу которой на протяжении долгого времени составляли представители родовой аристократии и прогрессивного духовенства Азербайджана. Они считали, что в первую очередь следует пробудить местное население путем пропаганды, агитации и просвещения.

Профессор А. Рзаев, известный исследователь азербайджанской общественно-­политической и правовой мысли, разделяет азербайджанское просветительское движение на два условных этапа — раннее и классическое просвещение. Он квалифицирует их следующим образом: «По степени зрелости, объему и важности охвата различных аспектов просветительства азербайджанское просветительское движение можно условно разделить на раннее и классическое. Начало раннего просветительства относится к 20-м годам XIX в., когда в Азербайджан начали проникать прогрессивные идеи из России и Западной Европы. Ранее просветительство предполагало антифеодальную позицию, противодействие некоторым положениям религии, пропаганду просвещения, светского образования и развития науки, широкий охват вопросов высокой морали, межчеловеческих отношений, осуждение угнетения, деспотизма и др. Раннее просветительство более основательно выступало за европеизацию против социальной несправедливости, средневековых порядков и признавало просвещение как главное средство достижения свободы.

Начало классического просветительства относится к 40–50-м годам XIX в. Классическое просветительство занимало более радикальную позицию к явлениям эпохи, критика отдельных положений переходила в критику целых направлений — феодального строя, эксплуатации, религии, экономики, межнациональных отношений и др. Оно отличается богатством содержания, глубиной и силой поставленных проблем, силой общественного, социального и политического звучания»9.

Соглашаясь с профессором А. Рзаевым, вместе с тем следует отметить, что в истории азербайджанского просветительского движения был и третий этап. Было бы правильнее охарактеризовать его как период политического пробуждения, охватывающий промежуток между 1905–1918 годами, и, по сути, замыкающий весь этот исторический процесс, начавшийся с 30–40-х годов XIX столетия. А. Рзаев, выделяя означенный период, предпочитает именовать его революционно-­демократическим: «Возникновение просветительства в Азербайджане, становление его классической формы подготовили почву для зарождения и развития другого, более важного направления в азербайджанской политической мысли — революционного демократизма. Идеи просветительства явились основой для формирования революционно-­демократических идей»10. Суть поставленных просветителями задач и пропаганди­руемых идей, преемственный характер национального движения дают нам полное право рассматривать политическое просвещение как логическое и закономерное продолжение идеалов просветительского движения до 1905 года. Эти процессы в силу их идеологической взаимосвязи и стратегической направленности неразрывны, и анализировать их в качестве двух отдельных исторических явлений ошибочно. Поэтому для полной ясности и объективного восприятия исторических явлений правильнее было бы разделить весь период азербайджанского просветительского движения на три неразрывных основных этапа развития:

1. Начало или зарождение просветительского движения. Оно охватывает период 20–50-х годов XIX столетия. Это время, когда из среды азербайджанского дворянства, получившего после упорной борьбы с царизмом право на образование и занятие должностей в системе гражданского управления, начинают выходить пионеры просветительства, а также появляются первые учебные заведения с прогрессивной программой обучения.

2. Классическая, наиболее активная фаза азербайджанского просвещения. Оно охватывает период с середины XIX века до событий 1905 года. Этот период отличается своими историческими достижениями: открытием азербайджанского театра, возникновением драматургии, появлением национальной прессы, созданием образовательной системы, развитием литературы и культуры, а также участием национальной буржуазии и прогрессивного духовенства в этом процессе.

3. Заключительный этап, период политического пробуждения и подъема национального движения азербайджанского народа. Толчком окончательного пробуждения и политизации национального характера движения явилась Первая русская революция 1905 года. Решающую роль в этом процессе сыграла также организация общественно-­политическими структурами армян резни азербайджанцев при молчаливом согласии властей царской России. В результате этих кровавых событий стали создаваться общественно-­политические организации, активная борьба и беспрерывная деятельность которых привели к реализации национальной идеи — образованию 28 мая 1918 года Азербайджанской Демокра­тической Республики.

Безусловно, стоит согласиться и с той мыслью профессора А. Рзаева, что азербайджанское просветительское движение до сих пор не изучено должным образом. Он справедливо сетует на малоизученность идейной и идеологической составляющей азербайджанского просвещения, а также его основных, принципиальных отличий от русского и западного просветительства, одновременно отмечая определенные факторы, осложнившие полноценное рассмотрение этого важнейшего периода истории Азербайджана.

Вот как А. Рзаев описывает вышеизложенное: «Азербайджанское просветительство — мало исследованное идейное течение, нуждающееся в глубоком и всестороннем изучении. К нему следует подходить как к целостной системе идей. Исследование мировоззрения отдельных просветителей не дает цельного и законченного представления об азербайджанском просветительстве вообще. Тем более, что азербайджанское просветительство имеет ряд очень характерных черт, которые отличают его от русского и западноевропейского просветительства. Если иметь в виду различные определения «просветительства», начиная от примитивного кантовского («освобождение от суеверия называется просвещением») до классического, под которым рассматривается прогрессивная идеология, направленная против феодального строя в период, когда на смену ему приходило буржуазное общество, то станет ясной сложность исследования азербайджанского просветительства»11.

Эти и многие другие принципиальные пробелы вокруг данного вопроса привели к тому, что азербайджанское просветительское движение, сыгравшее ключевую роль как в судьбе азербайджанской государственности и общественно-­политической мысли, так и в становлении базовых принципов национального самосознания, не получило до сих пор справедливой исторической и политической оценки. Знакомство с фактологическим материалом об истории и представителях азербайджанского просветительского движения показывает, что глубокое научное и политическое исследование этого целостного исторического феномена не проводилось. Поэтому предстоит проанализировать исторические, философские и политические особенности этого движения, а также воздействие на этот процесс внешних и внутренних факторов.

Представляет особую важность глубокое изучение мировоззрения передовых представителей азербайджанского просвещения, осмысление социально-­экономического фона, в условиях которого сформировались известные деятели просвещения, анализ закономерностей каждого этапа, а также определение места и роли этих периодов в отечественной истории. Не стоит забывать тот факт, что хотя передовые фигуры просветительского движения и представляют значительную часть этой деятельности, но не весь процесс. Поэтому важно исследовать труды других менее известных представителей данного периода, ознакомиться с альтернативными источниками, провести системную архивную работу, которая, безусловно, выявит новые ценные, до сих пор неизвестные факты. Это позволит показать малоизученные аспекты просветительского движения и прояснить неопределенности вокруг данной проблематики.

Изучение того или иного феномена, события или процесса при игнорировании исторического фона, конкретных исторических условий и обстоятельств может привести к субъективным, неполноценным и даже ошибочным выводам и умозаключениям. Явление и личность не могут рассматриваться и оцениваться без учета эпохи, ее особенностей и требований. Данная взаимосвязь часто не учитывается и недооценивается отечественными исследователями, но надеюсь, что деятелями науки эти вопросы будут должным образом проанализированы, освещены и осмыслены.

Решение перечисленных проблем требует времени и тщательной работы с источниками, однако прежде чрезвычайно важно прояснить основные концептуальные подходы к проблематике, определиться с содержанием этапов просветительского движения и характеристикой каждого из них, постараться дать объективную оценку его общественно-­политическому и культурологическому значению, понять масштаб последующего воздействия данного феномена на ход азербайджанской истории.

Мне представляется, что вышеперечисленные аспекты помогут более глубоко раскрыть вопросы наследия азербайджанских просветителей в контексте преемственности и исторической оценки.

Глава I. Колониальная политика царизма и азербайджанская аристократия — заря азербайджанского просветительского движения (30–40-е годы XIX столетия)

В Азербайджане царизм столкнулся с большим количеством проблем, без решения которых формирование и будущая деятельность колониальной администрации была невозможной. Одной из главных проблем в этом отношении являлся кадровый вопрос, то есть формирование лояльной царизму социальной базы, без которой в стране со средневековым феодальным строем, в условиях отсутствия образовательной системы западного типа, без соответствующих преобразований было бы трудно добиться поставленных задач. В целях подготовки аппарата образованных чиновников из местного населения, владеющих русским языком и правилами делопроизводства, с 1829 года в Азербайджане в ограниченном количестве открывались школы с современной образовательной программой обучения исключительно на русском языке.

Решение об учреждении таких школ вовсе не ставило целью устранить массовую безграмотность азербайджанского населения. Его важным условием было создание бюрократического аппарата, преданного царизму и к тому же, в первую очередь, подсознательно и на культурном уровне оторванного от народа. Сам факт предоставления права на обучение в таких школах исключительно представителям местной аристократии говорит о многом. Профессор А. Рзаев, совершенно справедливо характеризуя данный шаг царизма как необходимость, продиктованную местными особенностями, отмечает: «После завоевания Азербайджана царизм встретился с необходимостью введения новой системы образования, которая бы обеспечила подготовку чиновников, способствующих упрочению политических и экономических позиций царизма в крае»12.

Однако, говоря о характере административно-­кадровой политики и стратегических задачах царизма в Азербайджане, необходимо отметить тот факт, что на первом этапе колониального строительства царизм преследовал цель полной экономической и общественно-­политической нейтрализации, а в последующем даже ликвидации дворянства как социального класса. Местные кадры нужны были царизму в качестве посредника для общения и своевременного сбора налогов . На начальном этапе был взят курс на полную русификацию азербайджанских регионов и окончательное устранение местных многовековых традиций и порядков. Имперские круги намеревались переселить в эти регионы представителей русского дворянства, усилить их права в качестве правящего класса и социальной опоры, а местное население держать в повиновении и заставлять выполнять хозяйственные работы под страхом жестоких наказаний, применяя военную силу. Впоследствии эта политика потерпела полный крах. Однако на протяжении значительного времени попытки его реализации окончательно испортили отношения между верхушкой колониальной администрации, азербайджанскими феодалами и духовенством. Только после ряда беспорядков, восстаний и вооруженных выступлений, доставивших немало хлопот царизму, в кавказскую политику были внесены существенные корректировки, были изменены способы и методы управления.

Азербайджанскому дворянству пришлось собственными усилиями отстаивать право на существование, привилегии и преимущества. Именно в результате этой борьбы азербайджанской аристократии удалось получить полноценный доступ к среднему и высшему образованию, государственной и армейской службе. Знакомство с достижениями передовой культуры и науки способствовало выходу из этой среды первого поколения азербайджанской интеллигенции европейского типа, на чьих плечах впоследствии и возвысилось азербайджанское просветительство. На мой взгляд, небольшой экскурс в историю колониальной политики царизма в Азербайджане после ликвидации ханств и его взаимоотношений с местной аристократией и духовенством раскроет характер политики царизма в Азербайджане. Достижения культуры и науки того периода принадлежат выходцам из этой среды первого поколения азербайджанских просветителей.

У идейных истоков переселения представителей российского дворянства и крестьян на территорию Южного Кавказа, в том числе и Азербайджана, стояли не только правящие круги империи, но и некоторые известные представители тогдашней российской интеллигенции. Ярким примером этому является идея о массовой русификации кавказских регионов, изложенная в знаменитом проекте под названием «Об учреждении Российской Закавказской Компании», русского поэта и дипломата А. С. Грибоедова (1795–1829). В этой связи А. Рзаев пишет: «Грибоедов просил для компании у правительства 120 тысяч десятин земли, отнятых у ханов и беков, враждебных России, а также многочисленные брошенные участки, которые хватили бы для нескольких десятков тысяч русских переселенцев. К счастью, для народов Закавказья проект Грибоедова был отклонен»13.

Угрозы и опасность, исходящие из авантюризма Грибоедова, были настолько очевидными для судьбы народов Кавказа, что их признавали и отмечали даже российские исследователи последующих поколений. Слова известного историка и литературоведа Н. Я. Эйдельмана (1930–1989) служат лучшей оценкой данной инициативе А. С. Грибоедова. Он пишет: «Можно также и упрекнуть автора “Горя от ума”, еще и еще раз порассуждать, что если бы проект компании был принят, полились бы пот, слезы и кровь десятков тысяч мужиков российских, грузин, армян, азербайджанцев»14.

Однако отклонение проекта Грибоедова не остановило великодержавников, чей разум помутили жестокость, алчность и некомпетентность, в результате чего они были не в состоянии увидеть даже элементарные реалии и выработать разумную, практическую и оптимальную систему взаимоотношений с местным населением Кавказа. Эта позиция их по большому счету и провоцировала ненависть, агрессию и недовольства против русского правительства.

Главный управляющий Кавказом граф И. Ф. Паскевич (1782–1856), выступавший в роли последователя идей Грибоедова, оказался инициатором очередного законопроекта с похожим содержанием, но с гораздо более жестокими мерами реализации. Желая избавиться от старой, укоренившейся системы управления феодального характера, он считал возможным полностью игнорировать местные ментальные и религиозные особенности кавказского региона, в том числе и Азербайджана. В своей содержательной статье «Система русского колониального управления в Азербайджане в первой половине XIX в.» известный востоковед и историк И. П. Петрушевский (1898–1977) дает весьма подробный анализ попыток русификации, начатых еще при Паскевиче. Автор подчеркивает, что наряду с политическими целями такие предложения диктовались также и экономическими и торговыми задачами, которые нередко пытались реализовать исключительно насильственным путем, что изначально обрекало их на провал.

Н. П. Петрушевский со всей откровенностью пишет: «Новый взгляд на значение Закавказья как колонии достаточно чутко отразил уже Паскевич. Изданное в 1828–1836 гг. по инициативе Паскевича и Канкрина «Обозрение русских владений за Кавказом» именно и отражает такой взгляд. В 1829 г. Паскевич поставил перед центральной властью вопрос о реформе системы управления. План Паскевича сводился, наряду с ликвидацией “военно-­народного управления”, к полной ликвидации местных особенностей в области права, суда и администрации и к введению единообразной, строго централизованной системы управления по образцу губернии Центральной России и с исключительно русскими чиновниками. Разумеется, при этом разный уровень социально-­экономического развития народов Закавказья, их этнографические и культурные особенности вполне игнорировались; относительно Азербайджана предполагалось, что “находясь под действием общих законов и учреждений, мусульмане будут более и более сближаться с Россией”. На ту же точку зрения стали ревизовавшие Закавказье сенаторы Мечников и Кутайсов. Разработанные затем ими совместно с Паскевичем “Предположения об устройстве Закавказского края” были внесены в Государственный совет. Отраженная в “Предположениях” точка зрения крайней централизации и русификации края стала точкой зрения правительства. Государственный совет пошел настолько далеко в отрицании необходимости учета всех “местных обстоятельств”, в отвержении признания за Закавказьем прав на какое бы то ни было своеобразие в законодательстве и управлении, что лишь случайное вмешательство и протест главноуправляющего гражданскими делами Кавказа барона Г. В. Розена (1782–1841) затормозило реализацию этого проекта»15.

И. П. Петрушевский справедливо считал, что Г. В. Розен был глубоко знаком как с этнорелигиозными, так и с экономическими особенностями Кавказа, однако его политика служила эксплуатации региона при поддержке местной феодальной знати. Описывая возражения и сопротивления Розена по поводу претворения в жизнь проекта Паскевича, Мечникова и Кутайсова, рассмотрение которого задержалось до 1836 года, И. П. Петрушевский отмечает: «Барон Розен (получивший возможность познакомиться с проектом только случайно), однако, довольно резко возражал против основных установок проекта Паскевича, Мечникова и Кутайсова. Он отстаивал “военно-­народное управление”, протестуя против передачи управления из рук военных властей в руки гражданских чиновников и против замены местных форм суда и администрации русскими с их бюрократической волокитой, которая возбудила бы только неудовольствие и недоверие в народе невежественном, привыкшем к азиатскому, всегда единовластному и скорому способу управы. Розен возражал и против единообразной системы налогового обложения, указывая, что здесь благодаря искусственному орошению и другим особенностям края, хозяйство и доходы даже соседних местностей иногда совершенно различны. В замечаниях Розена ясно чувствуется попытка опереться в эксплуатации края на местных феодалов. Не отрицая необходимости “реформ”, он считал нужным не торопиться с ними»16.

Однако этот шаг Розена вовсе не должен восприниматься как забота об азербайджанцах или других народах Закавказья. Больше всего его волновал личный контроль основных механизмов управления колониальной системой, которые он по возможности старался сохранить в более приемлемой для царской власти форме. Следует подчеркнуть, что по жестокости к представителям местных народов Розен не уступал даже генералу Ермолову. Об этом говорят факты, отраженные в донесении А. Бакиханова Паскевичу. В надежде пресечь беззаконие в отношении своих соотечественников А. Бакиханов прямым текстом предупреждал Паскевича о том, что безнаказанность, грубость и лицемерие Розена бьют, прежде всего, по авторитету русского императора и вызывают у местного населения отвращение и ненависть к русским.

Так, А. Бакиханов пишет: «Частные начальники и народ, видя таковую слабость, фальшивые обхождения и неприличное званию поведение барона Розена, у начальников пропадает всякая боязнь, а у народа — всякая надежда… что забывают они оба долг свой, и так день со дня умножается беспорядок. Край еще держится теми распоряжениями, кои Вами сделаны, и потому, кажется, он покуда спокоен. Когда в нынешнем положении вещей сделается неожиданная перемена, тогда обнаружится последствие действий барона Розена»17.

Более детальное ознакомление с положениями проекта Паскевича и его единомышленников дает полное представление об угрозе для азербайджанского народа и других мусульманских народов Кавказа, исходящую от этих поверхностных и необдуманных затей. Они без малейшего преувеличения могли бы привести к новой волне кровопролитных войн и восстаний на Кавказе. Самыми опасными пунктами данного проекта являлись: во-­первых, создание на Кавказе этнически русского дворянского сословия путем вытеснения местной знати и конфискации их земель и имущества; во-­вторых, широкое заселение края русскими ремесленниками и крестьянами; в-­третьих, массовая христианизация мусульманских регионов Закавказья18.

И. П. Петрушевский полностью прав, характеризуя такие предложения представителей царской администрации опасными с точки зрения их практической реализации. Он высказывается и относительно формирования на Кавказе «природного русского дворянства», которое должно было со временем заменить местную знать: «Проект предлагал ввести в Закавказском крае (при этом могли иметь в виду не Грузию, а именно Азербайджан, где массовые конфискации после восстаний 1809, 1826, 1837 гг. и др. создали значительный фонд государственных земель) “природное русское дворянство”, которое должно было заменять “бдительную и верную полицию” и поставлять контингент “к службе годных и честных чиновников”. Им предполагалось раздать все конфискованные имения и земли и часть казенных земель. Намечались меры к тому, чтобы имения русских дворян не дробились и отчуждались только в руки русских. Этим правительство, в сущности, отказывалось от своей прежней, правда, нерешительной и непоследовательной политики, ставки исключительно на “преданную России” часть мусульманских землевладельцев. Оно, конечно, не могло не понимать, что признание дворянских прав только за небольшой частью ханов и беков, которая вдобавок была бы вытеснена из административного аппарата и заняла бы второстепенное положение рядом с “природным российским дворянством”, должно было раздражать мусульманских феодалов и окончательно оттолкнуть их от России. Эта ставка на “укоренение” русского дворянства в Азербайджане достаточно объясняет правительственные мероприятия 30-х — начала 40-х годов по отношению к мусульманским феодалам — массовые конфискации земли, общее лишение всех “агаларов” Казахской, Шамшадильской и Борчалинской дистанций их землевладельческих прав, проект (неосуществленный, правда), предполагавший распространить эту меру на всех беков Азербайджана. …Эти проекты царского правительства так и остались на бумаге — несомненно, как ввиду сложности их осуществления, так и в связи с тем, что среди русских дворян-­крепостников находилось немного желающих поселиться навсегда на “азиатской окраине” и вести здесь хозяйство на основе местных форм феодальной эксплуатации»19.

Следует отметить, что к этой мысли Петрушевского правящие круги царизма относились с подозрением. Однако единственный пункт проекта, к которому царской администрации удалось приступить, — это переселение русских крестьян и ремесленников на территорию различных азербайджанских областей, населенных преимущественно мусульманами. Правящие круги царизма столкнулись со множеством сложных проблем и препятствий, в решении которых они оказались бессильными. Так, попытка насильственного переселения вызвала протест как у самих русских крестьян, наотрез отказывавшихся переезжать в местность с неприемлемыми для них климатическими и хозяйственными условиями, так и у подвергаемого всяческим притеснениям местного мусульманского населения.

В связи с этим Петрушевский пишет: «Проектом 1833–1836 гг. было предложено также введение “ингроссации” дворянских имений, широкое заселение края русскими ремесленниками и крестьянами — в виде поселений военных (с “военно-­земскими поселянами на подобие казаков с льготными условиями службы”) и земледельческих. Из этих мероприятий царизму удалось осуществить только последнее, — колонизацию некоторых районов Азербайджана (Муган, Ширван, отчасти Сев. Талыш) русскими крестьянами, но и то в незначительных размерах по сравнению с первоначальными широкими планами. Неудача эта объясняется трудностью выселения широких масс крестьян из крепостной России»20.

Инициатива царизма по распространению православия среди мусульманского населения Азербайджана, последовательного и быстрого христианизирования его потерпело полное фиаско. Ибо через короткий временной промежуток царизму пришлось отказаться от своих планов и пойти на более тесное сближение с мусульманским духовенством Кавказа, в особенности Азербайджана. Мюридизм очень быстро превращался в воинственное знамя сопротивления против российской оккупации Кавказа. Длительная безрезультатная борьба царизма с мюридизмом делали неизбежным сотрудничество царского режима с преимущественно шиитским духовенством Азербайджана.

На фоне этих процессов царская администрация Кавказа еще в ходе второй русско-­иранской войны 1826–1828 гг. начала принимать меры по установлению контроля над деятельностью суннитских духовных деятелей, особенно в северных районах современного Азербайджана и северного Кавказа, где постоянно имели место антироссийские выступления. Сохранилось предписание главного управляющего Кавказом А. П. Ермолова кубинскому коменданту К. фон Краббе, в котором предлагалось установить пристальное наблюдение за мусульманским духовенством Кубинской провинции. Согласно этому же предписанию от главного казия региона требовалось сообщать точное количество священнослужителей, выселять чужеземных шейхов и дервишей, отстранять от служения людей, проявляющих враждебное отношение к русскому императору.

По данному документу, казий должен был серьезно заниматься вопросами духовного образования, чтобы представители местной молодежи получали исламское образование в учебных учреждениях империи и по возможности не стремились за рубеж. Свидетельства, полученные за звание ахундов или мулл из Ирана, объявлялись недействительными21.

Русские чиновники, столкнувшись на Кавказе с иными религиозными реалиями, вскоре поняли бессмысленность затеи массового насаждения христианства. Необходимо отметить, что попытки, предпринятые ранее царизмом в отношении других мусульманских народов, также потерпели крах.

И. П. Петрушевский, обращая особое внимание на этот момент, в последующем сближающий шиитское духовенство Азербайджана с царской администрацией, пишет: «Не получила осуществления и часть проекта, посвященная предположениям “озарения жителей лучом православной веры и водворения животворящего креста на развалинах исламизма”. Массовой пропаганды православия в мусульманских областях русские власти никогда вести не пытались, и вряд ли они могли всерьез верить в возможность уничтожить Ислам. Все попытки такого рода в других русских колониях (например, в Поволжье) до половины XVIII в. кончались неудачей, и со времен Екатерины II их не возобновляли, — по крайней мере, в сколько-­нибудь широких размерах. Возобновление таких попыток в Азербайджане ничего не могло бы дать царизму, кроме лишних осложнений. Кроме того, правительство не могло не знать, что официальное мусульманское духовенство было не прочь на известных условиях помочь ему в борьбе с сильным в 30-х гг. в Дагестане и Северном Азербайджане мюридизмом. Поэтому практические мероприятия, намеченные тем экс-­проектом, далеки от мечтаний о “развалинах исламизма”. Они сводились к созданию штатов мусульманского духовенства и к правилу утверждать таких мулл, которые были бы “преданы нашему правительству” и служили бы “органами оного и орудиями к исполнению предначертаний его”»22.

Окончательную попытку сломить волю коренного азербайджанского дворянства и духовенства царизм предпринял в 1837 году при поддержке сенатора Гана. В том же году в Закавказье была послана специальная комиссия, которая должна была изучить целесообразность и практические возможности реализации вышеуказанного проекта. Ган, не имея должной компетенции в кавказских делах, лишь усложнил ситуацию и способствовал усилению антироссийских настроений на Кавказе, в частности в Азербайджане. И. П. Петрушевский характеризует Гана как «способного провести реформу, нужную для целей колониальной политики царской России, довольно быстро посчитавшего ненужным изучать особенности, нравы и обычаи туземцев»23.

Проект, подготовленный сенатором Ганом поспешно, без анализа существующих реалий и изучения этнопсихологических особенностей народов Кавказа, в том числе азербайджанцев, был обречен на провал. Повторяя ошибки Паскевича и его единомышленников, Ган не принес никакой пользы, наоборот, спровоцировал против царизма ряд восстаний и протестов. Вот как об этом пишет И. П. Петрушевский: «В проекте Гана мы не видим принципиальных отличий от основ проекта 1833–1836 гг. и его вариантов, разработанного на основе предположений Паскевича — Мечникова. Ган, вслед за своими предшественниками, повторял, что “при ханах в мусульманских провинциях не было никаких законов, кроме ханской воли” (следовательно, и никаких учреждений, с которыми бы теперь приходилось считаться), что туземцы, почти не обращаются и что русские чиновники и учреждения сократят волокиту, будто бы существующую в провинциальных судах, и облагоденствуют население»24.

Также анализируя проект Гана, В. Иваненко отмечает, что в его словах не было ни одного слова правды25.

А. Бакиханов резко возражал против действий царских чиновников и считал отсутствие системы управления, законов, регулирующих общественную и экономическую жизнь, явлением бессмысленным, выдуманным группой российских чиновников, не знающих истории и культуры Азербайджана и Кавказа. Сохранились даже тексты письменных обращений Бакиханова, адресованных правительству, где он ясно и четко излагает свою позицию, аргументированно разоблачающую несостоятельность проекта Гана и его единомышленников.

В одном из таких обращений А. Бакиханов пишет об ошибочных представлениях российских чиновников: «Русские начальники не были свидетелями ханских времен, они получали почти все сведения от людей, или не знающих тогдашнего положения, или нарочно запутывающих дело, и то через ненадежных переводчиков, которые в противном истолковании имели свой собственный вид и интерес; к этому присоединилось и то, что порядок прежних времен совершенно был несообразен с настоящим понятием о них!

…Владетельные ханы наши равнялись в правах своих с ханами или валиями грузинскими. Коренные и важные наши беки — с тавадами, а прочие — с азнаурами. Власть их в отношении земли и народа была одинакова, что можно ясно видеть из грамот персидских шахов и турецких султанов, равно как из переписки наших ханов с грузинскими. Талаги или приказы, данные всеми этими ханами своим подданным, были одинаковой формы и силы; наконец военные действия и мирные сношения производились между грузинскими и нашими ханами, как между равными деятелями и собратьями. Покупка и продажа людей, запрещенная у нас в шариате и не введенная в употребление, не могла нарушать владельческих прав, необходимых для монархического правления. Вообще, образ правления нашего совершенно соответствовал русскому до времен Петра Великого»26.

В своей «Записке», поданной в Комитет по определению прав высшего сословия мусульманских провинций Закавказского края, А. Бакиханов даже ставил в пример русским чиновникам азербайджанских ханов, которые жестко наказывали беков и других высокопоставленных чиновников за притеснение народа. Это был конкретный намек на плачевное положение дел в Азербайджане: «Если бы бек вопреки правилам ханского правления и местных обычаев вздумал притеснять и разорять райата (подданных. — Р. М.), то хан усмирял и останавливал его. От сохранения райата в хорошем состоянии зависели честь бека и приближенность его к хану»27.

Наиболее опасным средством давления, широко используемым царизмом против азербайджанской аристократии и азербайджанского народа, было армянство — давний союзник царизма, не раз бравший на себя исполнение самых вероломных миссий. Армяне использовались царизмом в качестве эффективного инструмента разжигания межнациональной розни и давления на местную, в особенности азербайджанскую аристократию. Об этом факте профессор А. Рзаев пишет: «После завоевания Азербайджана Россией и заключения Туркменчайского договора идет полное и организационное сращивание русских и армянских национал-­шовинистов. Практически все отрасли промышленности и хозяйства, вся экономика и торговля края, почти все командные должности (и гражданские, и военные), юриспруденция, образование, печать были в руках у армян»28.

Позиции армянства на Кавказе усилились настолько, что этот факт не раз отмечался в работах многих русских авторов. К примеру, в этой связи Н. Шавров отмечает: «Власть, очевидно, уходила из рук, и заезжий публицист предлагает разобраться, что же русская власть, в конце концов, собирается создать на Кавказе — Россию или Армению»29. Как бы в продолжение мысли Н. Шаврова С. Лурье подчеркивает: «Любой русский генерал имел те же права, что и генерал грузинского или армянского происхождения, а Лорис-­Меликов, занимая пост министра внутренних дел Российской империи, мог ответить отказом наместнику Кавказа Великому князю Михаилу Николаевичу на его предложение о заселении Карсской области русскими крестьянами. Область была в значительной мере колонизирована армянами, т.е. последние взяли на себя и колонизаторские функции»30.

Русской администрации понадобилось немного времени, чтобы разоблачить истинное лицо армянского шовинизма, его лживую и агрессивную сущность. Даже те представители русской администрации и высокопоставленные чиновники, которые до недавнего времени сочувствовали армянам, считали их беспомощным, угнетенным мусульманами народом, которому необходимо было протянуть руку помощи, вскоре убедились в истинной цели армянского шовинизма, в его захватнических устремлениях. В этой связи следует упомянуть А. С. Грибоедова, который вступил в сотрудничество с армянским национализмом, полагаясь на армянское население, как на «преданного, искреннего союзника и друга». Он был ярым сторонником и инициатором переселения армянского населения Ирана на Кавказ, в особенности на территорию Азербайджана. А. С. Грибоедову, имевшему возможность поближе познакомиться с армянскими идеологами, пришлось испытать чувство глубокого разочарования, сожаления и ненависти. Отвращение русского писателя, вызванное армянским национальным мировоззрением, явилось причиной его обращения к российскому императору с письмом, в котором он просил не разрешать армянам поселяться в центральных губерниях России.

В письме русскому царю Грибоедов А. С. сообщает: «Ваше величество, ни в коем случае не позволяйте армянам поселиться на центральных русских землях. Это такой род, который, прожив там несколько десятков лет, объявит всему миру, что это их исконные земли»31.

Впоследствии трагическую гибель А. С. Грибоедова можно охарактеризовать как рок судьбы, т.к. именно армяне, которым он сочувствовал, стали причиной его зверского убийства. Об этом факте наглядно свидетельствуют российские архивные документы и исследования компетентных историков: «А. С. Грибоедов по прибытии в Тегеран практически не успел приступить к выполнению поставленных перед ним задач. В декабре 1828 года произошел роковой инцидент, который дал почву для раздувания антирусской вражды. Вняв слезной мольбе евнуха из шахского гарема армянина Мирзы Якуба и двух плененных во время войны армянок, спасавшихся от преследователей, Грибоедов дал им убежище в здании миссии. Это послужило для персидских властей поводом возбудить религиозный фанатизм определенной части местного населения и начать антирусское выступление в Тегеране. Многие склонны считать, что это произошло не без помощи англичан. 30 января 1829 года огромная толпа разъяренных персов ворвались на территорию российского посольства, убила всех, кто там находился, и разграбила все имущество. Среди погибших был и А. С. Грибоедов»32.

Такая открытая дискриминация царизма по отношению к азербайджанцам, а также чрезмерное сочувствие армянам и враждебность к мусульманскому населению не могли не беспокоить передовых представителей азербайджанской интеллигенции. Особенно активно высказывался против этого случая А. Бакиханов, который считал, что негативное отношение царской администрации к азербайджанцам исходит именно из гнусной политики и интриг чиновников армянского происхождения.

Он отмечает: «Русские начальники не были свидетелями ханских времен, они получали почти все сведения от людей, или не знающих тогдашнего положения, или нарочно запутывающих дело, и то через ненадежных переводчиков, которые в противном истолковании имели свой вид и интерес; к этому присоединилось и то, что порядок прежних времен совершенно был несообразен с настоящим понятием о них! Все это было причиной совершенно противоположного истолкования и неверности...»33.

Открытая враждебная деятельность генерала русской армии, карабахского армянина Валериана Мадатова (1782–1829) против азербайджанского населения в годы второй русско-­иранской войны является еще одним доказательством произвола российских чиновников армянской национальности против мусульманского населения. Генерал Мадатов, назначенный в 1816 году командующим русских войск, расположенных на территории Карабаха, спустя год получил должность окружного начальника, курирующего положение дел в Карабахском, Шекинском и Ширванском ханствах. Пользуясь своим положением, покровительством начальства и связями, Мадатов за весь период пребывания на Кавказе занимался грабежом, жестоко обходился с местным населением. В 1829 году Тифлисский военный губернатор отправил в Петербург 25 заявлений, поступивших от местных жителей и дворянства Карабаха в связи с произвольным поведением генерала Мадатова. В этих жалобах отражены различные преступления Мадатова против местного мусульманского населения, начиная от незаконного присвоения чужого имущества — земельных участков, садов, домашней птицы и табунов лошадей — до получения взяток в больших суммах34.

В 1826 году в самый разгар второй русско-­иранской войны Мадатов выступил перед командованием с предложением о походе на Шеки и Ширван. Этим походом он преследовал цель осуществить очередной грабительский акт против азербайджанских феодалов и улучшить обеспечение российских войск на Кавказе, однако, к счастью для шекинцев и ширванцев, Паскевич посчитал такую инициативу опасной и нецелесообразной35.

В. Мадатов скончался в 1829 году в ходе очередной русско-­ту­рец­кой войны и остался безнаказанным за учиненные им произвол и беззакония в Азербайджане. Ближайший родственник В. Мадатова — майор русской армии Мирзаджан Мадатов также с особой жестокостью, агрессивностью продолжал безнаказанно совершать беззакония, устраивал расправы, грабил и притеснял азербайджанское население, пользуясь доверием и поддержкой царизма. Мирзаджан Мадатов был убит 1837 году в ходе кубинского восстания.

Характеристики, данные В. Мадатову и М. Мадатову А. Бакихановым, говорят о многом. «Они всячески старались возбудить в народе смятение, дабы, подвергнув его непобедимому русскому оружию, удобнее истребить, притом показывая себя верными и необходимо полезными, заслужить благоволение правительства и присваивать себе имения и права наказанных владельцев и народов и быть навсегда властелинами сего края»36.

Однако, несмотря на преступления армянских чиновников, царизм в большинстве случаев предпочитал заметать следы этих преступлений и незаконных действий, покровительствуя произволу. Именно руками армян в нужный момент царизм мог разжечь межнациональные конфликты на Кавказе, столкнуть народы, несогласные с его политикой. Царизм, потерпевший неудачу в войне с Японией в 1905 году, столкнулся с глубоким внутриполитическим и социально-­экономическим кризисом. Опасаясь усиления национальных выступлений на Кавказе, в частности среди азербайджанско-­мусульманского населения, он вновь воспользовался «услугами армянских националистов». Действия Российской империи отчетливо раскрывают всю сущность национальной политики самодержавия в Северном Азербайджане.

Армянская карта была успешно разыграна также и большевиками против Азербайджанской Демократической Республики весной 1920 года. В это время восстание армян и террор в Карабахе вынудили руководство АДР с целью защиты мирного населения и территориальной целостности страны перебросить все основные силы в этот регион, что впоследствии превратило республику в легкую добычу для XI Красной армии. Советская власть до последних дней своего существования продолжала придерживаться этого излюбленного метода классического империализма37.

Наглядными примерами и плодами данной политики являются многочисленные этнические конфликты на постсоветском пространстве, в том числе бывший армяно-­азербайджанский нагорно-­карабахский, сопровождавшиеся страшными человеческими трагедиями, разрушениями, захватом все новых территорий Азербайджана. Это также позволяло заинтересованным кругам руководства СССР обеспечивать свое присутствие в регионе и выступать между конфликтующими сторонами в качестве арбитра.

С одной стороны, из-­за настойчивых попыток лишить азербайджанское дворянство основных прав и привилегий, с другой — в силу политики этнической и религиозной дискриминации, осуществляемой руками армян, отношения местных феодалов, духовенства и простонародья с колониальной администрацией к началу 40-х годов XIX века вступили в наиболее острую и напряженную фазу. Об этом свидетельствуют официальные документы, в том числе переписки российских чиновников.

В письме, инспектирующем положение дел на Кавказе, и в частности в Азербайджане, князя Чернышева, адресованном командующему жандармерией графу Л. Х. Бенкендорфу, со всей откровенностью обрисовывается мрачная и безнадежная обстановка, сложившаяся на местах, как результат специально продуманного управления колониальной администрации: «Высшее сословие той области (феодалы) не верит в то, что их права останутся неприкосновенными, купечество негодует, разбои по всем дорогам усиливаются, чиновников занимают виды и дела преступного стяжания и интриги, а замещение на должности несравненно против прежнего сделалось продажным»38.

Для сравнения необходимо сказать, что еще 13 лет до князя Чернышева похожую ситуацию на Южном Кавказе, в том числе и в Азербайджане, в своей докладной записке от 12 марта 1830 года, адресованной министру юстиции Д. В. Дашкову, описывали два других российских чиновника, инспектирующих колониальную администрацию — П. И. Кутайсов и Е. И. Мечников. Излагая проблемы региона, они открыто возмущались действиями российских чиновников, которые своим хамством, коррумпированностью и бездарным управлением довели местное население до полного отчаяния.

В своем донесении они сообщают: «Собранные по сие время нами сведения ясно уже показывают, что злоупотребления и беспорядки по управлению собственно Грузиею превышают всякую меру, а рассматривая управление мусульманскими провинциями, воображение содрогается от неистовства управляющих и страдания народа. Здесь уже совершенно попрано человечество, забыто всякое правосудие, закон служил только орудием к притеснению, а корысть и буйное самовластие руководствовали действиями окружных начальников, комендантов, приставов и прочих начальствующих лиц, которые были созданы и учреждены единым произволом главноуправляющего генерала Ермолова в понятиях турецкого деспотизма, в полной мере поступками своими удовлетворяли сей системе»39.

Из этого документа следует, что с момента написания данного доклада положение дел на Кавказе не изменилось. Кроме официальных документов, о масштабной коррупции российских чиновников на Кавказе свидетельствуют и дневники европейских путешественников, непосредственно сталкивавшихся с проявлениями подобного рода. Об этом упомянул И. П. Петрушевский в своей вышеупомянутой статье «Письма путешествовавшего по Закавказью Сюзанне сделали царских колонизаторов посмешищем в глазах Европы»40.

У азербайджанских феодалов действительно были серьезные причины не доверять царизму. В обращениях к Российскому императору они весьма эмоционально возражали против несправедливого и предвзятого отношения к себе, винили в этом царских чиновников. Ярким примером таких обращений может служить письмо наследника карабахских ханов Мехти-­Кули хана члену Комитета по устройству Закавказского края М. П. Позену, где он жалуется на произвол чиновников, на их подстрекательское поведение в отношении религиозных чувств мусульман Шуши.

Мехти Кули пишет: «В 1827 году, когда я с подвластными крестьянами переехал из Персии в Карабахскую провинцию, то государь император по монаршему ко мне благоволению для обеспечения моего состояния и приличного по сану содержания высочайше соизволил предоставить мне в собственную власть означенных крестьян, в числе коих также и 7 деревень, которые состояли у меня во владении тогда, когда я был еще агою (т.е. до получения еще прав на владение целым Карабахом), но в настоящее время некоторые из упомянутых кочевьев и деревень отказываются от должного мне повиновения и исполнения, положенных по обыкновению повинностей, чему причиною нахожу господина уездного начальника и участкового заседателя, кои в том их подстрекают. Вследствие чего имею честь покорнейше просить ваше право не оставить оказать надлежащее со стороны вашей распоряжение о принятии строжайших мер к приведению их в должное повиновение и к удовлетворению меня законно следующими потребностями. Не излишним считаю почтительнейше доложить вашему пр-­ву, что карабахский уездный начальник и шушинский городничий, возмущая магометан здешних прекословием о вере и религии нашей, не дают покоя муллам, в противоречии одного против другого. Сверх того, неоднократно адресовался по делам своим с просьбою к господину уездному начальнику, но ни одной из них он не удовлетворил и совершенно не отвечал»41.

Лицемерие и двуличие царских чиновников, пренебрежительное отношение к религиозным чувствам местных правителей стало еще одним поводом для ненависти к царизму. Судьба Даниял-­бека Илусуйского, который с 1830 по 1844 гг. преданно служил русскому царю, однако в 1844 году присягнул на верность Шамилю и до последнего воевал с ним против царизма, является подтверждением

...