Оглавление

«Мы хотели принести веру, надежду и любовь в это место, которое так в них нуждалось».

Глава 1. Вера

Моя история началась с трагедии. Семилетняя война унесла жизнь моего отца, оставив мою мать без защиты и поддержки. Мама, неспособная справиться с потерей и окунувшись в недостойный образ жизни, приняла решение оставить меня на пороге монастырского приюта. Это был единственный выход для неё, чтобы обеспечить мне хоть малейший шанс на лучшее будущее.

Когда меня нашли, я уже балансировала на грани жизни и смерти. Холод и голод почти лишили меня жизни. Мои маленькие глазки уже не искрились, голос охрип, а тело охватывала ледяная бледность. Я тихо ждала своего последнего вздоха, не осознавая реальности и жестокости своей судьбы. В тот момент мне было несколько месяцев от роду, и судьба решила дать мне ещё один шанс.

Меня нашли нянечки, которые возвращались в приют из храма после вечерней молитвы. На их лицах не было ни растерянности, ни страха, ни какого-либо другого удивления.

С завидной регулярностью в приют попадали дети от грудничков до десятилетнего возраста, причем все мы были из самых разных слоев общества. Это были незаконнорожденные дети крепостных, внебрачные дети, сироты, которых приводили дяди и тети, и просто нежеланные дети.

Все эти несчастные «ангелы», брошенные своими биологическими родителями или родственниками, оказывались в очень тяжелом положении. Приюты были переполнены, и условия жизни в них были крайне тяжелыми. Дети жили в постоянном голоде, нехватке одежды и плохих санитарных условиях.

Воспитанников нередко подвергали физическому и эмоциональному насилию. Педагогические методы были крайне жестокими, и нас часто наказывали по поводу и без, для профилактики и якобы ради нашего же блага. Некоторые дети, разлученные со своими братьями и сестрами, оставались без всякой поддержки и находились на грани жизни и смерти. Случалось, что подростки, доведенные до отчаяния, заканчивали жизнь самоубийством, бросаясь с крыш домов или в Неву.

Все мы испытывали физическое и эмоциональное страдание, столкнувшись лицом к лицу с неблагоприятными условиями и отсутствием любви и заботы.

В связи с увеличением количества таких младенцев, как я, катастрофически не хватало кормилиц и сестер милосердия, а в грудном отделении для нас просто не было места. В приют буквально стекались ручейки несчастных душ. Мы были истощенными, голодными, оборванными и бездомными. За нами некому было ухаживать, не говоря уже о лечении. С притоком беспризорников повысился и уровень смертности.

Чтобы понимать масштабы смертности, выглядело это так: из 500 новоприбывших выживали только 30 младенцев. Из них до шестилетнего возраста доживали максимум 15. Остальные испускали последний вздох, испытывая страшную боль.

Смерть наступала по разным причинам: корь, скарлатина, дифтерит, лихорадка или чума, которые распространялись из-за плохой гигиены. За глаза приют называли «фабрикой ангелов».

Среди всего этого нескончаемого ужаса оказалась и я. В честь святой мученицы меня назвали Софьей. Одна из нянь позже сказала мне: «Мы хотели принести веру, надежду и любовь в это место, которое так в них нуждалось».

На «фабрику ангелов» вскоре пришли Вера, Надежда и Любовь. Это было не благословение Господа, а обычные дети из плоти и крови, которые, как и я, стали питомцами детского приюта и постепенно стали моими подругами, но об этом я расскажу чуть позже.

Итак, я была спасена из лап смерти, которая крепко держала меня в своих холодных костлявых пальцах. За мной ухаживала нянечка по имени Нина, которая проявляла ко мне материнские чувства, потому что я была очень похожа на её дочь, умершую от дифтерии.

Нина не оставляла меня ни на минуту, заботилась о моём здоровье и лечила меня со всей своей силой и любовью. Она проводила бесконечные ночи у моей постели, не покладая рук, чтобы вернуть мне здоровье. Нина буквально окутывала меня своим теплом и заботой, словно мать, которую я так и не успела познать.

Мои густые волнистые каштановые волосы и большие зеленые глаза полностью покорили её сердце. И Нина сделала всё возможное, чтобы спасти меня из объятий смерти, так как я подхватила какую-то хворь, едва попав туда.

По обычаю, младенцев оставляли в приюте на срок до двух недель, после чего нас передавали в крестьянские дома, где кормилицы вскармливали нас своей грудью и ставили на ноги. Но я продержалась в приюте месяц и даже начала набирать вес, превращаясь в обычного, более-менее здорового младенца.

Ниночка всегда говорила, что я сильная и смогу преодолеть любые трудности, которые могут возникнуть на моём жизненном пути. Она учила детей ценить каждый миг, предлагала свою руку помощи, когда кому-то было трудно, и всегда была готова поделиться своей нескончаемой добротой.

Пожертвований едва хватало на содержание приюта, а во время голода, когда приют едва сводил концы с концами, старшие бегали на паперть просить милостыню. В возрасте шести лет все питомцы приюта были приучены к попрошайничеству, что было своего рода правилом для каждого из нас. Даже такие мелочи, как отказ выйти на паперть или спрятать деньги или еду, строго наказывались непосредственно надзирателем.

Коррупцией был пропитан весь дом. Няньки воровали у детей, администрация пилила деньги от доходов с продажи прав на производство товаров и не гнушалась деньгами благотворителей. Никто не интересовался нами, и по большому счёту мы были предоставлены сами себе.

В возрасте трёх лет я всё-таки попала в поместье, в котором насчитывалось пятеро детей разного возраста, и все они были избалованы и, мягко говоря, невоспитанны. Причиной моей высылки стала не только скоропостижная смерть Ниночки, но и большой поток беспризорников, обрушившийся на приют. Я с трудом помню своё состояние, когда ко мне подошла холодная, как лёд, надзирательница и твёрдо произнесла: «Повезло тебе, завтра поедешь в поместье Прончищева. Нет больше твоей Нины. Отмучилась, голубушка».

В чём же заключалось мое везение, я так и не поняла. Во-первых, о Прончищевых ходили всяческие слухи, как правило, ужасные. Во-вторых, бедная Ниночка. Горе мое было беспредельно, и я рыдала денно и нощно, вспоминая свою добрую нянечку самыми добрыми словами, какие только знала на тот момент.

Моё пребывание в поместье Прончищева было ужасным. Все слухи оказались не напрасными и, скажу больше, легкими по сравнению с тем, что там происходило на самом деле.

Прончищевы владели несколькими земельными участками и двумя конюшнями с сотнями породистых лошадей. В их подчинении находилось 400 крестьян. Также у них была церковь, сад, украшенный статуями и беседками, и многое другое. Мария Прончищева была терпеливой женщиной, но часто страдала от болезни ног и не могла самостоятельно передвигаться. Она проводила 24 часа в сутки в собственной кровати в своей комнате, видя улицу и солнечный свет только через открытое окно. Ее слабое здоровье сказалось и на отсутствии должного воспитания у детей. Сам же Филат Прончищев, глава семьи, был вспыльчивым и несдержанным человеком, часто кричал, бил прислугу, а иногда и жену. Многие обижались на него, а многие уважали его суровый нрав и надёжность. Но отныне я была главным объектом его самосуда, потому что все беды, которые вытворяли его дети, падали на меня.

Однажды младшенькая Евсевия разбила его любимую пепельницу и в слезах прибежала к папеньке, чтобы пожаловаться, какая я дерзкая и неуклюжая, посмела испортить чужую вещь. Мне устроили грандиозную порку, отшлепали ремнём и заперли в чулане на три дня.

После той любви и заботы, которую давала мне моя милая няня Нина, всё происходящее стало для меня настоящим ударом. Слёзы продолжали литься ещё несколько часов, но я с облегчением поняла, что мне не придётся видеть этих злых детей и людей в поместье по крайней мере три дня.

В течение моего уединённого заточения мне дважды приносили скудную пищу. Среди прочего был луковый суп, который я находила самым вкусным и ела с большим удовольствием. Однако порции были настолько малы, что я беспрестанно испытывала голод.

Вечером, когда хозяева ложились спать, ко мне тайком приходила кухарка Варвара. Она приносила горячий чай и сахар, который я смачивала в чае и смаковала с огромным удовольствием. Это была единственная сладость, которую я могла себе позволить в те тяжёлые времена.

Варвара была доброй и сострадательной женщиной. Она рисковала быть высеченной, чтобы приносить мне угощение. Я была очень благодарна ей за её доброту и поддержку.

Смею признаться, одним из моих спасительных качеств была моя привлекательность. Даже когда мне приходилось стричься налысо, а это делали часто из-за наличия вшей, я всё равно оставалась маленькой симпатичной девочкой. Моё ангельское личико и большие зелёные глаза всегда привлекали внимание окружающих.

До пяти лет я жила в семье Прончищевых, чувствуя себя беспомощной и уязвимой, окружённой этими жестокими людьми. Они находили все слабые места в моей жизни и использовали их против меня. Но тогда я не могла сделать ничего, чтобы защитить себя.

Каждый день дети находили новые способы унижения и насмешек. Они шептали на уши служанкам, распространяя всяческие слухи обо мне, скрывали мои вещи и подставляли меня перед другими. Меня охватывало чувство отчаяния, но я не могла позволить себе показать слабость перед ними.

Мои дни проходили в постоянном напряжении. Я переживала каждую минуту, боясь, что они снова найдут способ причинить мне боль. Словно забитый котёнок, я старалась держаться в стороне от них, но они всегда находили меня и продолжали свои издевательства.

Жизнь в этом доме превратилась для меня в настоящую пытку. Я мечтала о том, чтобы сбежать отсюда, найти место, где меня будут любить и принимать такой, какая я есть.

Но даже в самые трудные моменты я не потеряла надежду. Я знала, что моя сила внутри меня, и что в конце концов я смогу выбраться из этой ситуации. Я верила, что однажды судьба изменится, и я найду свое счастье. Но потом произошло нечто, что заставило меня сделать решительный шаг — убежать из поместья.

Когда мне исполнилось пять лет, никто, кроме Варвары, меня не поздравил. То ли они просто забыли, то ли намеренно не обратили на это внимание. Утром Варварушка пришла ко мне в комнату и, прикрыв за собой дверь, подарила мне маковую булочку, нежно поцеловав в лоб. Я с трепетом ела невероятно вкусную сдобу и отчетливо помню, как Варвара не могла сдержать слез.

После ужина, когда все разошлись по комнатам, я, по своему обыкновению, осталась на кухне, унося со стола посуду и передавая её Варваре, которая тут же её мыла. Десятилетний Тихон и четырнадцатилетний Степан бегали по гостиной и кричали во всё горло.

Тем временем их сестры готовили план, как сделать меня своей главной мишенью. Именно эти проказницы каждый день придумывали новые издевательства надо мной и тщательно планировали, как их осуществить. Это был не первый случай издевательств над «гостями» из приюта. Ведь часто таких, как я, отдавали на передержку Прончищевым, за что глава семьи получал небольшое вознаграждение. И любимым развлечением его детей было доводить незваного гостя до исступления.

Главной виновницей проделок всегда была Апраксия, старшая из сестер. Дождавшись, когда Варвара закончит с уборкой, Апраксия в сопровождении младших сестер с ловкостью приласкалась к Варваре, на что та позволила им немного поиграть перед сном. Девочки вежливо пригласили меня присоединиться к играм, чем сильно удивили меня. Мы сели на ковер у камина и стали рассматривать картинки в книгах, которые они принесли из библиотеки на первом этаже.

— Софушка, тебе нравится с нами дружить? — спросила Апраксия.

— Нравится, — ответила я, ничего не подозревая.

— Так что давай больше не будем спорить и препираться, а останемся друзьями навсегда. Отныне ты будешь нашей сестричкой.

Девочки были вежливы и добры ко мне. По мере того как время шло, я всё больше убеждалась, что они и вправду изменились и приняли меня в свою семью. Мы шутили, смеялись, играли в пятнашки и снова садились за книги. Я была приятно удивлена такой заботой и вниманием. Мы провели около двух часов вместе, обсуждая и обмениваясь всякими историями. Девочки поделились со мной своими любимыми игрушками и рассказали о своих любимых произведениях. Я чувствовала, что наши интересы совпадают, и это объединяло меня с ними ещё больше. Варвара вернулась через пару часов и, забрав книги, повела нас в библиотеку, где поставила их на свои места.

Вернувшись в теплую и уютную постель, я тут же уснула, впервые почувствовав себя в безопасности. Тепло, исходившее от этих людей, наполнило меня благодарностью Богу за этот счастливый миг. Однако утром меня резко разбудил грозный крик Филата.

— Кто посмел творить бесчинство в моей библиотеке? — орал он. Хотя он и не испытывал любви и заботы к ближним, однако, несмотря на это, трепетно относился к своим книгам и проводил много времени за их чтением. Его свирепые возгласы заставили мои пальцы задрожать, а ноги подкоситься.

Варвара ворвалась в мою комнату и в панике упала на колени, схватив меня за плечи. Она засыпала меня вопросами, не давая возможности вставить ни слова.

— Выходила ли ты из комнаты ночью и посещала ли библиотеку? Трогала ли книги хозяина? Признавайся, глупая девчонка. Берегись, тебе не поздоровится!

Её бешеный поток слов ничего для меня не значил, но ужас и тревога захлестнули меня с ног до головы. Через мгновение в комнату влетел разъярённый Филат с ремнём в руках. За его спиной маячили довольные улыбки его дочерей, которые явно насмехались над моей беспомощностью, в то время как их отец беспощадно хлестал меня ремнём.

Позже от Варвары я узнала, что произошло в библиотеке. Неизвестный злоумышленник сбросил все книги с полок и изуродовал некоторые из них ножницами. Это был акт вандализма, повергший в шок и возмущение весь дом. Книги валялись на полу в беспорядке, словно павшие жертвы какой-то неистовой ярости.

Когда Филат и Варвара вошли в библиотеку, они обнаружили носовой платок с моими инициалами. Эта улика, казалось, в одночасье прояснила всё. Подозрение немедленно пало на меня, бедную и несчастную, которая ещё накануне была так рада вновь обретенной семье.

Меня обвинили в чудовищном преступлении, не выслушав никаких объяснений. Варвара, которая раньше относилась ко мне с сочувствием, теперь с подозрением смотрела на меня. Филат угрожал выгнать меня из дома, а его самодовольные дочери злорадствовали над моим несчастьем.

Как позже я догадалась, платок украли девочки, которым я по своему детскому простодушию беззаветно доверилась. Это стало причиной того, что Варвара, моя единственная и столь милая душевная поддержка, встретила мои объяснения со скептицизмом. Я старалась донести до неё, что это коварная проделка этих девочек, но Варвара твердила о том, что это затаённая месть за прежние обиды и отказывалась внимать моим словам. Мои оправдания звучали неубедительно, я понимала, что не смогу доказать свою невиновность. Эта ситуация стала тяжелейшим ударом для моего нежного детского сердца, разбив его на мелкие кусочки. Потеряв единственную надежду и опору, я отважилась на побег из поместья. Однако в тот момент, когда я пыталась пролезть между прутьями ворот, меня обнаружил старший из сыновей Прончищива — Степан. Прислуга заперла меня в чулане, где я провела ночь в ожидании наказания.

Утром меня отвели в комнату Марии Прончищевой. Впервые я ступила в просторы её темницы, как я называла её комнату, и узрела богатство и роскошь, окружавшие её несчастную персону.

— Подойди сюда, деточка, — призывала она меня.

Когда я подошла, она с помощью служанки приняла сидячее положение и внимательно осмотрела меня.

— Она очень милая, — Прончищева посмотрела на прислугу, приподняв брови. Та улыбнулась в ответ. — Как у такого ангела может быть столь скверный характер? Скажи, ты устроила погром в библиотеке?

— Нет, госпожа, — простывшим голосом ответила я.

— А кто же это сотворил? — строго спросила Мария.

Я молчала, боясь высказаться и вновь оказаться неуслышанной. Прончищева сверлила меня взглядом, затем поманила меня пальцем, приблизив своё нездорово бледное лицо к моему.

— Запомни, деточка, иногда человек чувствует своё полное бессилие, и руки опускаются. Но такая печаль незаконна: нужно молитвой и крестным знамением, в котором сокрыта непостижимая сила, противиться козням врага.

В тот вечер меня отправили обратно в приют, чему я несказанно обрадовалась, но напрасно. К моему ужасу, приют оказался ещё более холодным и жестоким местом, нежели дом Прончищевых. О моём побеге немедленно стало известно надзирателю, а также и причина столь сурового наказания. По возвращении меня подвергли жестокому бичеванию розгами, пропитанными солевым раствором. Следы этой ужасной кары навеки впечатались в мою спину и душу в виде длинных кровавых борозд. Ночами они неумолимо напоминали о себе, причиняя нестерпимую боль. Грубая одежда натирала раны, заставляя их кровоточить и доводя меня до грани истерики. Так я приобрела клеймо непослушного ребёнка, преследующее меня на протяжении всего моего детства.

После того случая никто не желал брать меня на передержки в поместья или крестьянские дома. Эта репутация преследовала меня, отравляя жизнь. Няньки срывались на мне за любую мою провинность, ни единого дня не обходилось без криков и затрещин. Из некогда безмятежной девочки я превратилась в напуганного и забитого ребёнка. Однако, даже эти испытания не смогли сломить мою веру в доброту и любовь.

***

В нашей скромной комнате, предназначенной для пятнадцати девочек, стояло всего десять коек. Очередной тяжелый год вновь принес нам дары распущенности и греховности некоторых особ. И наш приют вновь оказался переполненным. На тот момент в нём было 36 сирот, и почти 20 детей числились среди вновь прибывших. В результате нам приходилось делить ложе с другой девочкой, а то и с двумя, а тем, кому не хватало места, приходилось спать на холодном полу. Именно в такие непростые времена в моей жизни появилась Вера.

Вера, бездомная пятилетняя девочка с болезненно бледной кожей, пшеничными волосами и небесно-голубыми глазами, была найдена спящей на ступенях храма. Каждый день я пересекалась со множеством беспризорников как в стенах приюта, так и за его пределами. Они были осторожны и подозрительны, ведь жизнь на улице научила их всегда быть настороже. Но Вера была другой…

Она была необычайно тихой и робкой, словно напуганная птица, угодившая в клетку. Мы не знали ни её истории, ни того, что заставило её искать приют у стен храма. Она всегда держалась особняком, опустив голову, а её соломенные волосы часто закрывали её опухшие от слёз глаза. На её хрупком теле были заметны многочисленные ссадины, синяки, и грязное, потрепанное платье говорило о том, что жизнь её была нелегка. Я часто замечала, как она украдкой наблюдала за мной, прячась за спинами других детей. Хотя мы делили одну кровать, мы никогда не разговаривали.

Я долго думала над тем, как с ней подружиться, но не представляла, как подойти к этой молчаливой и застенчивой девочке. Однажды мне пришла в голову идея, которая мигом всё расставила по своим местам. Во время ужина я незаметно положила свою порцию хлеба в карман платья. Когда в комнате погасили свет и строгая няня, произнеся последние слова, заперла дверь, я открыла глаза и взглянула на Веру, которая, к моему удивлению, тоже смотрела на меня. Ночь была ужасно холодной, и её лицо было хорошо видно в лунном свете. Я встала с постели, достала из кармана кусок хлеба, вернулась под одеяло и, повернувшись к Верочке, протянула его ей. Клянусь, я видела, как её глаза засияли от радости. Она осторожно взяла хлеб и всё так же молча улыбнулась, продолжая смотреть на меня, словно ища во мне защиты.

С каждым днем всё больше девочек замечали Веру и её одиночество и стали проявлять к ней дружелюбие. Все мы проявляли друг к другу дружелюбие, делились тем, что у нас было: пищей, историями и сокровенными тайнами. Медленно, но верно Вера начала раскрываться, привыкать к нам и, наконец, начала говорить, хотя и немного.

Однажды во время прогулки мне удалось взять ее за руку. Испуг мелькнул в ее глазах, но затем, увидев мою улыбку, она поняла, что я не собираюсь причинить ей вред. Этот первый контакт послужил мостиком между нами, по которому со временем Вера переходила все чаще, теряя свою робость и все больше открываясь мне. Меньше чем через месяц она перестала сторониться меня и окружающих, присоединялась к нашим играм, делилась своими мыслями, помогала находить места, где можно было поесть или получить помощь. Мы приняли ее с любовью, и она, наконец, ощутила себя как дома, так же как и мы — ангелы, брошенные на произвол судьбы.

Мы никогда не расспрашивали друг друга, как и почему оказались в этом месте. Подобные вопросы заставляли разум выключаться, а душевную боль усиливаться. Не зная, что нас ждет впереди, мы просто дрейфовали по течению на наших ветхих лодочках и радовались тому, что имеем.

Все денежные средства, выделенные на содержание беспризорников, куда-то исчезали, вернее, использовались не по назначению. Смотрительницы и нянечки кормили и одевали собственных детей, а нас заставляли донашивать одежду старших воспитанниц, перешитую по несколько раз. Няньки, глядя на нас, приходили в ярость, замечая чрезмерную изношенность и ветхость одежды. В качестве наказания за «неряшливость» вынуждали девочек носить эту одежду еще пару месяцев и только потом выдавали другую. Серые платья были тесными и доставляли дискомфорт, фартуки вместо белого цвета имели желтоватый оттенок. Обувь пестрила дырами, а рукава пальто едва доходили до запястий.

Жизнь в приюте была тяжкой и безрадостной, но мы научились находить радость даже в мелочах. Мы, как маленькие воробьи, были ловкими и проворными. Могли всего за пару минут придумать новую игру или устроить представление. Никакие преграды не казались непреодолимыми, мы всегда находили выход из любой ситуации. Иногда нам удавалось сбегать из приюта и отправляться в город, где можно было найти что-нибудь съестное или просто подышать свежим воздухом. Такие побеги были опасными и таили много трудностей, но мы, несмотря на всё, отправлялись в путь. Однажды наша вылазка оказалась неудачной: нас поймали и вернули в приют, где строго наказали. Но нас было не сломить. Мы были как сорняки, которые неистребимы, несмотря ни на что.

В приюте не было большого разнообразия книг, но мы умудрялись даже здесь заниматься самообразованием. Старшие девочки читали младшим вслух, обучая нас письму и счету. Мы устраивали импровизированные уроки, с интересом изучая окружающий мир. Это была наша обитель, где мы учились выживать и верить в лучшее. Но как бы ни был тяжёл наш быт, мы не теряли надежду, ведь знали, что за стенами приюта есть люди, которые наверняка нам помогут.

Помню, однажды приют посетил известный политический деятель, представитель российского Просвещения. Его фамилию я сейчас не помню, но вёл он себя достойно. К его приезду в приюте навели порядок и запретили нам даже рот открывать и на что-либо жаловаться, даже если будут расспрашивать. Девочек с синяками отвели в недостроенный флигель, где они сидели под замком.

Мы стояли с Верой и с восхищением смотрели на этого мужчину, который вальяжно прохаживался по комнате, где мы спали. После небольшой экскурсии по нашей обители он пообщался с директором (смотрителем) приюта и ближе к вечеру отправился прямиком к императрице.

Послушные девочки радостно бежали к воротам и махали ему вслед, а мы, понурые и грязные, лишь провожали его взглядом, стоя у окна.

Приезд этого загадочного человека оказал огромное влияние на развитие приюта и на нас в целом. Приюту была выделена крупная сумма денег, и все средства, которые играли важную роль в его развитии, наконец, были взяты под строгий контроль. Это позволило создать для воспитанниц оптимальные условия для жизни, обучения и развития. Также благодаря этому, наконец, был достроен флигель.

По мере завершения строительства в приюте стали появляться новые помещения. В распоряжении воспитанниц появились 20 светлых комнат, включая большой актовый зал, классы для учебных занятий, комнату для рукоделия, административное помещение и новые спальни для девочек.

Благодаря средствам, выделенным учредителями, все комнаты были меблированы и украшены растениями, которые были выставлены в кадках. Это создало комфортные и приятные условия для проживания и обучения.

В целом, приезд политического деятеля кардинально изменил судьбу приюта. Сменилось несколько человек на ключевых постах, изменилось отношение, персонал стал более сдержанным и лояльным к детям.

Глава 2. Любовь и Надежда

Обучение осуществлялось по общепринятой программе двухклассных народных школ. Таким образом, в штат приюта входили воспитатели, помощники и административный персонал, а также педагогический персонал, который менялся со временем. Воспитанниц учили ряду предметов, таких как русский язык и чистописание, арифметике в простейшей форме, Закону Божьему, церковнославянскому языку и церковным песням. Это образование было направлено на формирование базовых знаний и навыков, необходимых для участия в церковных церемониях. Самые талантливые дети получили возможность зарабатывать деньги своим пением в храме. Это был один из способов обеспечения средствами как беспризорников, так и приюта в целом. Пение в храме было важным аспектом церковной службы и играло значительную роль в духовной жизни города.

В 1770 году, когда нам исполнилось семь лет, жизнь в приюте претерпела значительные изменения. Нас разделили по половому признаку: девочек перевели в новый корпус Смольного запасного двора на берегу Невы, а мальчиков — в отдельное здание для обучения. Это было сделано для создания более комфортных условий и развития детей в соответствии с их полом.

Учителя старались обустроить нашу жизнь максимально уютно и создать благоприятную атмосферу для учебы и личностного роста. Одним из главных нововведений стало наличие отдельных кроватей для каждой девочки. Хотя они были простыми и скромными, возможность иметь свое личное спальное место была огромным благом после общих спален.

Однако, несмотря на все изменения, новый корпус был сырым и холодным, особенно по ночам. В морозы мы часто вынуждены были спать вместе, чтобы согреться. Тем не менее, несмотря на эти неудобства, мы радовались любым переменам и благодарили Бога за Его заботу о наших бедных душах.

Помимо нового дома, в этом году нас ждали и учебные занятия. Начиналась новая глава в нашей жизни — пора обучения и познания мира. Учителя прикладывали все усилия, чтобы дать нам достойное образование, соответствующее нашему статусу.

У меня завязалась крепкая дружба с Верой, и мы стали неразлучными подругами. Нашим любимым занятием стало посещение паперти храма неподалеку. Мы проводили там часы напролет, собирая подаяния от прохожих. Верочка обладала удивительным певческим талантом — её голос был звонким, чистым и полным озорства. Прохожие восхищались юным дарованием и охотно бросали монетки в наш платок.

Я же, не имея такого таланта, просто подбегала к толпе и протягивала замерзшие ладони, умоляя отблагодарить юное дарование. К обеду, счастливые и воодушевленные добычей, мы спешили назад в приют. Путь от храма занимал около 15 минут, поэтому мы осторожно прятали собранные монеты и бежали изо всех сил.

В одном из переулков мы наткнулись на группу детей, которые дергали девочку примерно нашего возраста за косички и громко смеялись. Она не плакала, не отбивалась от нападавших, а просто стояла у стены, как маленький солдатик.

Не раздумывая, мы с Верой бросились на помощь бедняжке, не задумываясь о последствиях. В наших глазах отражался пыл противостояния и горящий огонь справедливости. Мы хоть и были маленькими, но наши действия были значительными.

Мы понимали, что бессильны против трёх мальчишек, но наша смелость была так велика, что об отступлении мы даже не думали. Снег, покрывающий улицы, был влажным и отлично формировался в круглые комки. Я подбежала метра на два к обидчикам, в руках у меня был холодный комок снега, который я целенаправленно запустила в одного из мальчишек. Он неожиданно обернулся, пытаясь увернуться от снежного снаряда. В этот момент Вера, воодушевлённая моей смелостью, подбежала и с не менее большой решимостью бросила свой комок. Снежок врезался в его грудь и пыльно завис в воздухе, образуя метеориты из небольших кристаллов, падающих на нас и врагов.

Началась битва. Мы сражались несколько минут, быстро лепя свои снаряды и стараясь попасть в обидчиков, но мальчишки не отступали. Снег летел во все стороны, когда битва набрала обороты. Наконец, один из мальчишек подбежал к Вере и сильно толкнул её. В ужасе я ахнула и, недолго думая, схватила упавшую с крыши здания сосульку и бросила её в грубияна. Сосулька угодила ему прямо в лоб, на котором сразу же появилось красное пятно и даже потекла кровь. Все замерли, боясь что-то делать дальше. Потом мальчик громко заплакал, и они убежали.

Неожиданно, спустя некоторое время, всё перестало быть важным. Мы погрузились в состояние победы и восхищались тем, что прекратили самоуправство троих хулиганов. Мы забыли о насмешках и насилии и смогли в одно мгновение изменить баланс сил.

Хоть мы и были бессильны физически, но наша смелость и решимость превзошли наши возможности. Мы рисковали и сражались ради справедливости. Наша маленькая битва надолго запомнилась нам как акт храбрости и подвиг, который смог повлиять на судьбу ещё одной заблудшей души.

— Тебе больно, Верочка? — спросила я, подходя к своему боевому товарищу.

— Заживёт, — махнула она мне рукой. — Как метко ты кидаешь сосульки, душенька.

Она улыбнулась мне, и я помогла ей подняться. Бедняжка у стены привлекла наше внимание.

— Почему ты стоишь здесь и даже не пытаешься защищаться? — спросила я.

Морось застыла на её ресницах, и девочка молча смотрела на нас испуганными глазами. Она всё ещё прижималась к холодной стене, держа руки за спиной.

— Почему ты молчишь? — тихо спросила Вера.

Подойдя к ней, я увидела, что пальто на ней очень тонкое, губы её посинели от холода, а колени и руки сильно дрожали.

— Где ты живёшь? — спросила я.

— Там, — наконец вымолвила несчастная, указывая на соседний дом. — Мы прячемся в подвале от дворника. Петька ругается и гоняет нас метлой.

— Сколько вас там прячется? — спросила Вера.

— Я и пять кошек. — тихо прошептала девочка.

— С кошками живешь? И как же твое имя? — допытывалась я.

— Любовь, — прошептала она дрожащим голосом.

— Что за чудо! Имя ангельское, а живёшь в подвале с кошками. — Вера хихикнула. — Пойдем с нами, мы живём в приюте, где есть еда и тепло.

— А кошки? — жалостливо спросила Люба.

— Кошкам нельзя в приют, — Вера покачала головой.

— Я не оставлю их, — заявила девочка.

— От мальчишек отбиться не смогла, а за кошек готова погибнуть. Замёрзнешь здесь насмерть. — приговаривала Вера.

— Тише ты, видишь, она напугана. Жди нас завтра в подвале, принесём тебе хлеба. А сейчас, вот тебе рукавицы и платок.

Я сняла свои рукавицы и платок и передала их Любе, которая тут же надела их и закрыла глаза, блаженствуя от ощущения тепла, разливающегося по телу.

— Спасибо, — хриплым голосом поблагодарила нас наша новая знакомая, и мы вынуждены были её покинуть.

— Ох, и влетит тебе, Софья, за рукавицы и платок.

— И пусть, — пожала я плечами.

Именно тогда, перебегая мощёную улицу, в пылу веселья мы выбежали на проезжую часть и едва не попали под копыта императорской гвардии. Наше безрассудство едва не стоило нам жизни.

С громким грохотом и грозным видом прямо на нас мчались гвардейцы на своих могучих гнедых конях. Кто знает, что могло произойти, если бы один из гвардейцев вовремя не заметил нас. Он успел остановить своего коня и взмахнул рукой, предупреждая остальных всадников о нашем присутствии.

Но, к сожалению, не всё успело завершиться благополучно. Мощная грудь коня всё-таки сбила меня с ног, и я оказалась на каменной мостовой. Мгновение страха охватило меня, и я слышала громкие слова гвардейцев и беспокойное ржание коня, который продолжал бить копытами по брусчатке, издавая урчащие звуки.

Очнувшись от шока, я тут же увидела свою верную подругу, которая вцепилась в мою руку и быстро помогла мне встать на ноги.

Суровые гвардейцы в мундирах и кафтанах гордо восседали на лошадях, осознавая величие и силу, которую они представляют, а мы с восхищением смотрели на них. В этот момент я поняла, что иногда даже эта сила и величие не спасут от опасности, в которую случайно может попасть человек. И благодаря внимательности нашего спасителя и поддержке Веры, я смогла избежать гибели.

Когда мы добрались до приюта, нас встретила у дверей заведующая Александра Андреяновна. За спиной её ласково называли Шурочкой за её добрый характер. Рядом с ней стояла её помощница Агния. Это была некрасивая девушка с маленьким подбородком и маленькими глазками. Но её спокойное поведение не вызывало у нас иных эмоций, кроме жалости.

— Ступайте в столовую и немедленно приведите себя в порядок, — спокойно сказала Шурочка.

Агния молчаливо оглядела нас. Её тонкие губы, едва заметно тронутые лёгкой улыбкой, придавали ей вид бездушной куклы.

Столовая находилась на первом этаже, а кухня — в специально возведённой пристройке, чтобы запахи не доходили до спальных комнат детей: не потому, что плохо пахло, а потому, что дети всё время были голодны, и кухонные запахи возбуждали их аппетит.

Взволнованные неожиданной встречей с заведующей, мы выдохнули, что она не заметила отсутствия у меня некоторых вещей, и поспешили в свою комнату. Там мы спрятали монеты в шкафчик, быстро надели фартуки, переобулись в приютские туфли и тихонько пробрались в столовую, где уже стоял шум и гам, и все сидели на своих местах.

Еда была как всегда плохой, но выбора не было, и мы с хорошим аппетитом съедали всё, что попадалось под руку. Между собой девочки были более-менее дружны, потому что постоянный голод и холод не давал нам думать о каких-то распрях. Каждый из нас благодарил Бога за то, что мы едим, спим и не болеем. Конечно, иногда приходилось отстаивать свою честь и отбиваться от нападок задир, но это были глупые перепалки по сравнению с теми оскорблениями и ненавистью, которые обрушивали на нас надзиратели.

Тем не менее пропажа рукавиц и платка была обнаружена, и я незамедлительно понесла наказание. По этой причине на следующий день мы не смогли покинуть приют и не встретились с Любой. Мое наказание продолжалось всю неделю. Я чувствовала себя виноватой за обещанный хлеб и очень переживала, что девочка, возможно, прозябает в ожидании и, наверное, в конце концов, разочаруется.

Но в один прекрасный день Любовь сама пришла в приют. Она стояла у ворот в своём лёгком пальто, в моих рукавицах и платке, а в её руках неистово мяукала чумазая кошка. Все мы выбежали на улицу, услышав жалобное верещание кошки. Я была вне себя от радости, когда увидела, что Шурочка бежит к воротам и приказывает открыть их. Люба крепко обняла своего питомца, и мы прослезились от радости, увидев друг друга.

Любочку приняли в наш приют, распределили в класс, выдали разные вещи, в том числе платье и чистое пальто. А чумазую кошку поселили на кухню, где она успешно ловила мышей и крыс и получала за это свою порцию молока.

***

Наконец-то мы начали учебный год. К тому времени у нас сменился директор — им стал Иннокентий Иванович Штузендорф, который обладал медицинскими знаниями и одновременно взял на себя обязанности врача приюта. Добрейшей души человек, он относился к детям по-отечески и ругал нас только по делу. А вот первой смотрительницей приюта по-прежнему оставалась дочь дворянина, девица Дарья Зенкович — самая нелюбимая всеми нами личность. Её ненависть к беспризорникам была слишком откровенной. Иногда она трясла сонливую девочку или давала пощёчину за слишком громкий разговор.

Когда мы выстроились в одну шеренгу перед преподавательским составом и познакомились с каждым из учителей, нас начали отмечать в журналах, и оказалось, что у большинства из нас отсутствуют фамилии и отчества. Поэтому фамилии нам придумывали на ходу.

Заведующая Александра Андреяновна (Шурочка) и Дарья Зенкович шли вдоль наших рядов, останавливаясь, чтобы громко спросить фамилию, имя и отчество каждой девочки и сверить их с реестром. К всеобщему удивлению, Любочка чётко знала своё отчество и фамилию и даже назвала имена отца и матери, добавив, что они скончались ещё прошлым летом.

Когда подошла очередь моей Веры, она тихонько назвала только своё имя, а Александра Андреяновна, долго не думая, подписала в журнале как Вера Андреяновна Мельникова, дав девочке не только свою фамилию и отчество, но и новую жизнь. Сердце ребёнка затрепетало, как птичка в клетке, а щёки засияли красками. Я была так рада за свою подружку, что едва сдержала улыбку. Но моя радость длилась недолго. Предвкушая услышать свою новую фамилию и отчество, я с восхищением смотрела на всеми нами любимую Шурочку. Но тут в мою жизнь вмешалась противная Зенкович.

— Назовите свою фамилию, имя и отчество, — мягко попросила Шурочка.

— Меня зовут Софья, мадам, — скромно сказала я.

— Софья? — огрызнулась Зенкович. — Эта несносная девочка, которая унизила нас в позапрошлом году перед уважаемыми господином и госпожой Прончищевыми?

Зенкович повернулась к преподавателям и окинула их заговорщицким взглядом.

— Что сделала эта девочка? — спросил директор Иннокентий Иванович.

— Она плохо вела себя в усадьбе Прончищевых! Она осквернила имущество и причинила вред детям. Душа этой девочки черна, как угольная шахта.

Её слова прозвучали как приговор. Мне хотелось провалиться сквозь землю, не желая слышать несправедливых обвинений в свой адрес. Что-то разрывало меня изнутри, обида теснилась в груди, дыхание становилось затруднённым, слёзы наворачивались на глаза. Мне было ужасно стыдно, и преподаватели смотрели на меня как на маленького дьяволёнка. Я чувствовала себя самым плохим ребёнком на свете.

Противная Зенкович доносила всё в таких ярких красках, что у присутствующих сложилось ужасающее представление обо мне. Воспитанницы смотрели на меня со страхом, но большинство — с сожалением.

— Очень жаль, — грустно сказал директор.

Преподаватели смотрели на меня, а я ждала приговора, едва сдерживая крик души.

— Если ты так любишь озорничать, то и фамилия тебе нужна соответствующая. Кроме того, твой отец, наверняка, был беспробудным пьяницей. У хороших людей не рождаются такие непослушные дети.

Моя милая Шурочка смотрела на меня сочувствующими глазами и даже попыталась возразить подлой Зенкович, но та ничего не желала слушать. Никто не вставал поперек слова Зенкович, так как она была дочерью дворянина, жертвовавшего приличное количество серебряных монет на приют.

— Пишите, Александра Андреяновна. Инициалы этой девочки — Проказина Софья Тарасовна. Пусть её инициалы говорят сами за себя и предостерегут людей.

Считалось, что имя Тарас означает «беспокойный», «смутьян», «бунтарь», и родители избегали давать это имя своим детям. Таким образом, Зенкович хотела приговорить меня к несчастливой судьбе.

Так я стала Проказиной Софьей Тарасовной. Всеми фибрами души я ненавидела свои инициалы и не могла смириться со своей новой сущностью. Воспитанницы долго утешали меня, пока я лежала, уткнувшись в подушку, вся дрожа и горько рыдая. Так и пролетел мой первый год обучения в этом месте.

Наша форма сменилась на синие платья и чёрные кашемировые фартуки. Эта форма нравилась нам гораздо больше. Согласно правилам Воспитательного дома, как назывался приют в 1771 году, старшие девочки «прикреплялись» к младшим. В обязанности девочек входило следить за чистотой и опрятностью нашей одежды, а также обучать нас правилам личной гигиены. Вырастая из платья и обуви, старшие были обязаны в хорошем состоянии передать вещи младшим. Таким образом, всё, что перешло от них к нам, отныне было в приличном состоянии.

Помню, как на одном из уроков рисования одна из учениц испачкала краской одежду. Преподаватель Таисия Афанасьевна подошла к девочке и ударила её линейкой по ладоням несколько раз. Мы, уже привыкшие к наказаниям, лишь испуганно потупили взгляд. Наказанную девочку, которую звали Глаша, выгнали из класса. Она не стонала и терпеливо перенесла все наказания. Позже мы смотрели на её покрасневшие ладони и ласково говорили ей, что они скоро заживут.

Воспитанницы разделялись на четыре класса, из которых последний предназначался главным образом для занятий и «усовершенствования девиц в рукоделии, домашнем хозяйстве и некоторых профессиональных областях приютского образования». Курс обучения был адаптирован к возрасту и общему развитию детей и длился до двух лет в первом классе, по два года во втором и третьем классах и один год в четвёртом классе.

Совсем маленькие дети, поступившие в учреждение неграмотными или малограмотными, привыкали к устройству приютской жизни под руководством старших девочек и присмотром своих непосредственных начальниц. Первоначально они обучались грамоте и рукоделию в специальных группах, а затем зачислялись в свой первый класс. Правила менялись, и жизнь в приюте становилась лучше, поэтому мы впитывали всё это, надеясь на счастливое будущее.

***

На втором курсе появилась она — Надежда. Эта весёлая взбалмошная девочка с длинными чёрными, как уголь, волосами и гордо поднятым курносым носиком ворвалась в нашу жизнь, как вихрь. Надя Семёнович перевелась к нам из Смоленского приюта, и поговаривали, что она внебрачный ребёнок знатного господина. Правда это или нет, мы не решались спрашивать, но вела себя Надежда так, словно имела за спиной некую защиту. Одна из нянек, охочая до чужих вещей и монет, частенько обворовывала девочек. И вот как-то раз она заставила нас вытряхнуть всё из ящичка. Увидев монеты, она тут же решила их забрать, но смелая Надюша помешала ей, внезапно вступившись за нас.

— Немедля положите все на место. Или хотите, чтобы я доложила на вас куда следует? — гордо заявила Надежда.

Все мы замерли, ожидая, что нянька будет её бить и ругать, но ничего не произошло. Она лишь сердито посмотрела на Надю, вернула нам монеты и пригрозила пожаловаться на беспорядок в комнате. Тогда мы поняли, что Надя Семенович может быть не такой уж простой и что все слухи о ней могут быть правдой.

Обучение рукоделию продолжалось на протяжении всего пребывания девочек в приюте. В программу обучения входили шитье, вязание, кружевоплетение, вышивка гладью и другими стежками, кройка и, как дополнение, основы рисования и живописи. Это было то, чем мне по-настоящему нравилось заниматься. И творчество, и рукоделие давались мне, Любаве и Наде легко. А вот у Веры кружева получались плохо. Иногда она доводила себя до слез. Нам приходилось следить за тем, чтобы учительница её не побила, и я успевала плести для себя и для неё.

— Какая же ты рукодельница, Софья! — хвалила меня Вера. И на душе становилось так тепло.

Так незаметно пролетали наши дни. Мы росли, мечтали, плакали, болели, жили нашей большой детской семьей в этом холодном приюте, ставшем нам домом, и продолжали учиться.

Однажды произошел ужасный момент, когда одна из старших воспитанниц, к которым все мы уже относились как к старшим сестрам, прокралась ночью на кухню и украла хлеб. Ни я, ни мои подруги не знали об этом, и в тот момент, когда другие девочки поделились этим хлебом и съели его, мы крепко спали.

Утром в комнату ворвалась разъярённая Зенкович в сопровождении смотрительницы ночлежного отделения и поварихи Маруси. Глаза Зенкович метали молнии, переходя от одной девочки к другой. В итоге они обнаружили крошки у кровати девочки, которая не потрудилась даже убрать за собой. Всех нас вывели во двор, оставив только в ночных рубашках, не дав времени надеть платья. Кража продуктов питания считалась тягчайшим преступлением и жестоко, беспощадно наказывалась. Виновную раздели донага и выпороли на глазах у всех. Даже наши дворники стыдливо отворачивались.

Это было настолько унизительно, что мы все застыли от страха, наблюдая, как хлыст рассекает тонкую кожу воспитанницы. Мы навсегда усвоили этот урок, и лучше было страдать от голода, чем снова рискнуть украсть.

С 1774 года из воспитанниц готовили оперных и балетных артистов. Некоторые более талантливые счастливицы отправлялись изучать коммерцию в Лондоне, медицину — в Страсбурге и Вене, искусство — в Париже и Риме. Мы наблюдали, как старшенькие, закончив обучение, радостно объявляли, кто куда отправляется и что они хотят получить от жизни в будущем.

Помимо всех этих событий и нашей радости за судьбу этих доселе несчастных девушек, нас обуревали и собственные эмоции. Большим событием в череде обыденной жизни стали торжественные выходы по праздникам в театр, где благотворители «выкупали» губернаторскую ложу, и сироты смотрели спектакль с лучших мест.

Глава 3. Театр

Театр завоевал наши сердца на долгие годы, что касается меня, то моё сердце было поражено вдвойне. В тот вечер шла постановка «Король Лир» — легенда о короле Лейре, который разделил своё королевство между двумя дочерями и впоследствии был изгнан из страны и сошёл с ума из-за политических интриг.

Словно зачарованные, мы были в предвкушении спектакля, который восхищал всех безупречной игрой актёров. Когда представление началось, мы смотрели так внимательно, что не произнесли ни слова, даже наша строптивая Наденька была нема, как рыба.

Во время антракта сопровождающая нас Агния, которая всегда была с нами во время выходов в свет, предложила нам посетить дамскую комнату и немного размяться. В сопровождении Агнии почти все воспитанницы покинули зал, даже Вера и Надя не устояли перед уговорами и пошли со всеми. Мы сидели на втором ряду партера, а первый ряд занимали придворные чины, среди которых, помимо кавалеров и дам, были старшие офицеры и чиновники, Георгиевские кавалеры, губернаторы, предводители дворянства и председатели земских управ.

Мне стало ужасно неловко находиться там, среди всех этих богатых людей из высшего общества. Я оглядела залы поразительных размеров и восхитилась элегантностью некоторых дам и джентльменов. В своём синем платье и туго зачёсанных назад волосах я чувствовала себя серой мышкой, случайно забежавшей в это прекрасное место. Мои одноклассницы чувствовали то же самое, но все они тщательно скрывали свои чувства, подражая поведению господ.

В какой-то момент я заметила молодого человека, сидящего на первом партере. Его белый мундир выделялся на фоне пёстрых нарядов его соседей. Я никогда не думала о мужчинах как об объектах очарования, но сейчас, глядя на него, я поразилась его привлекательности и мужеству. Рядом с ним сидела молодая барышня в богатом наряде и непрестанно что-то шептала ему на ухо.

Именно тогда я впервые задумалась о своей внешности, о причёске и наряде. Эта молодая барышня была очень красива. Она была столь же красива, как и он. В какой-то момент, словно по волшебству, он обернулся, словно услышал мои мысли. Я быстро отвела взгляд, но периферийным зрением заметила, что он всё ещё смотрит на меня. Смущённая, я отчаянно теребила носовой платок и молилась, чтобы воспитанницы поскорее вернулись. Но они не возвращались.

Время будто остановилось, и мгновение этого момента казалось невероятно долгим и волнующим. Я набралась смелости и посмотрела на него. К моему облегчению, он больше не смотрел в мою сторону, но на его лице сияла улыбка. Когда все вернулись, я вздохнула с облегчением, и неловкость в присутствии самых близких мне людей быстро исчезла.

Спектакль длился еще пару часов, и когда он закончился, зал оглушили аплодисменты. Все встали со своих мест, и актеры спектакля под наши овации и музыку попрощались со зрителями. За всей этой