Оглавление

Внимание! Это очень важно.

**ЮРИДИЧЕСКОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ**

1. Все персонажи, имена, события и обстоятельства, описанные в данной книге, являются полностью или частично вымышленными, либо представляют собой собирательные образы. Любые совпадения с реальными лицами (живыми или умершими), компаниями, организациями, событиями или ситуациями являются непреднамеренными и случайными.

2. Мнения, суждения и выводы, изложенные в книге, принадлежат исключительно автору и не обязательно отражают позицию издателя, дистрибьюторов или иных упомянутых лиц и организаций.

3. Информация в книге носит общеобразовательный и информационный характер. Автор и издатель не несут ответственности за любые действия или решения читателей, принятые на основе данной информации.

4. Книга не является руководством по медицине, психологии, праву, финансам или любым другим профессиональным областям. При необходимости обращайтесь к квалифицированным специалистам.

5. Все права защищены. Любое воспроизведение или распространение материалов книги без письменного разрешения правообладателя запрещено.

© 2026, Евгений Платонов. Все права защищены.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1. Приезд

22 октября 2025 года. Среда. 15:00.

Мы с Надеждой едем в машине в Белгородскую область. Надежда — сестра моей мамы, Нины. Моя мама в семье была старшей, а Надежда — пятая из шести детей, предпоследняя. Остальные четверо — мужчины. Поэтому даже спустя десятилетия между Надеждой и Ниной сохранилась какая-то особая связь, понятная только женщинам, которые выросли в окружении братьев. Наверное, это из-за солидарности, потому что каждая пережила почти то же самое, только в разное время и в одном и том же доме.

Откровенно говоря, не открою Америки, сказав, что в деревне жить сложно как мужчинам, так и женщинам. Но есть разница. Мужчина без работы может и зачахнуть, и от слишком быстрой нагрузки надорваться. Женщине же без мужчины на земле гораздо сложнее — и тяжёлый физический труд не к лицу, может быстро превратиться в подобие мужчины. Может быть, поэтому в городе проживает больше женщин, им там уютнее. Город не требует телесного труда. Город дарует иллюзию того, что ты больше не раб хозяйства, даже если остаёшься рабом чего-то другого.

Моя мама, Нина, если бы ей предоставить выбор, никогда не приехала бы в свою деревню, какой бы памятник архитектуры там ни построили. Надежда — младшая сестра Нины. Надежда осталась. Она не могла по-другому: помогала, спасала и до сих пор цепляется за каждый угол этого дома, за шанс хоть кому-то стать необходимой. Их стратегии — убежать или спасать — стали их единственной правдой. Но, кажется, Надежда теперь в команде моей мамы, она всеми силами старается до конца уехать и помогать одновременно.

В детстве я восхищался каждым приездом в Полынки. Казалось, что жить здесь — это вечная стройка, приключение: колотить полки, подключать розетки, рвать провода, устраивать беготню за водой. Я гордился каждой задачей, с которой взрослые справлялись на раз-два. Сейчас вижу: настоящая жизнь здесь — это не кружок «юный техник», а нескончаемый изнуряющий труд, который с годами кажется все более безнадёжным. Это не про радость творчества. Это просто борьба за то, чтобы не уйти в минус.

Дорога из Москвы в Полынки занимает пять-шесть часов. Когда-то это была дорога, по которой я ездил с радостью. Теперь это — дорога, по которой я еду с ощущением предстоящих испытаний. Москва медленно отступает, растворяется в серости. Небо становится выше. Деревья гуще. Люди реже. Жизнь медленнее.

Мы с Надеждой приехали в ПГТ Полынки ближе к трём часам дня. Машина была полна — инструменты, запчасти, нужные для работы в доме вещи. На заднем сиденье коробки с продуктами. Надежда попросила меня приехать, потому что нужна была не просто помощь в уборке, а конкретная работа: сделать перегородку в коридоре, создав тем самым отдельное, тёплое помещение для туалета. Старый туалет стоял на улице, в паре десятков метров от дома — обычный деревенский «туалет с дыркой в полу». Теперь нужен был новый. Не потому, что это красиво, а потому, что Макар больше не может туда ходить, и приходится кому-то убирать его ведро. Возможно, ему самому это не нравится, но он своеобразный человек во всём.

Макар — мой дядя, ему пятьдесят. Худой, жилистый, с резкими чертами лица: высокий лоб, прищуренный взгляд, руки — настоящие рабочие тиски, которыми он когда-то делал и газовую трубу, и двигатель от своего трактора. Сейчас — без одной ноги. Чуть меньше года назад врачи оттяпали ногу выше колена. Никто не бил, не покалечил на производстве, не привезли с войны. Просто классика нашего народа — бесконечное «авось», запущенная язва обыденности, доведённая до черноты и запаха гнили.

Почему он так халатно жил со своим телом — не знаю до сих пор. Может, это такая мужская бравада («ничего мне не будет — я же мужик!»), может, равнодушие к себе, выученное годами. Надежда и Галя — моя крестная и её двоюродная, спасали его по-настоящему: унижались, просили, уговаривали, в прямом смысле ползали на коленях у кровати. «Макар, поехали к врачу. Макар, ну пожалуйста, сделай хоть что-то, чтобы жить…»

«Ну ладно, если ты просишь, я поеду,» — сказал тогда Макар, глядя на Галю, стоящую на коленях перед ним. Галя тоже не молодая девочка, ей так же за пятьдесят лет, и ей есть чем заняться, у неё есть дочка, у которой самой есть уже дочка. Но Макар настолько запустил свою ногу после травмы пальца, что она уже и почернела, и болела.

В какой-то момент он всё-таки согласился. Просто устал от их уговоров, сломался или решил: «Да пусть делают что хотят.» И понеслась эта больничная история, как в плохом сериале.

Шансы на здоровье Макара были доступны. Нужно было просто следить за своим здоровьем, обрабатывать подозрительные места или ездить к врачу. Но Макар за пятьдесят лет ни разу не лежал в больницах, у него даже медкарты не было. Возможно, из-за этого у него было ощущение, что у него не может быть никаких болячек, и он не знал, какие сигналы здоровья критические.

Так он запустил свой палец до диагноза — Гангрена. И даже тогда он не ехал в больницу.

Надежда приезжала из Москвы, возила его на своей машине и в Белгород, и в Калугу, и боролась с ним за каждое обследование, а он упрямо срывал всё лечение.

Был момент, когда врач сказал, что ничего не поможет — только ампутация. Все родные были очень напуганы. Это для мужчины в деревне не просто приговор, это слишком многое.

Галя и Надежда сделали всё возможное, умоляли врача что-то придумать, несли ему деньги, обещали невозможные вещи — что Макар не будет пить и курить. Тогда врач сказал, что почистит его сосуды в ноге, и если он не будет курить, нога окрепнет и ему будет лучше. Операцию провели. Кроме того, Макаре ставили очистительные капельницы, учили, как поступать с питанием и гигиеной.

После пары дней Надежда увидела его в компании друзей пьяным. Конечно, она ссорилась с ним, кричала, орала, материлась. Но всё равно приезжала снова, чтобы и поддержать брата, и помочь ему во всём.

Я помню, как примерно шесть лет назад сказал, что вопрос времени, когда Макар умрёт от алкоголя или от инсульта. Это очень не понравилось Наде, она удивлялась, что от пива что-то может случиться, ведь все пьют, и она иногда тоже. Макар не был водочным алкоголиком, просто пивным. Но он пил по три-четыре литра почти каждый день.

Я помню, как приехал три года назад и шёл к Макару проведать его, и проходил мимо местного магазина. Кто-то орал в этом магазине матом, что на нём наживаются, и что он бы уже полмагазина выкупил за те деньги, что им отдал. Громкий конфликт. Надо же такому случиться, что тем скандалистом был именно Макар. Я узнал его по велосипеду, что стоял у входа. Сейчас, когда у Макара нет работы, этот магазин закрылся. Из-за ограбления — воры залезли с крыши и украли всё. На мой взгляд, это не конец, магазин мог бы открыться, но он так и не открылся.

В прошлом я мог часами спорить о политике. Давно это было. Сейчас у меня за плечами год развода и непрерывное возвращение к самому себе: как жить, когда тебе сорок два, когда твою роль мужа, отца и героя семьи уже никто не ждёт, да и ты сам перестал верить в любой пафос.

Мне бы работу найти. Заново устроить быт. Общаться приходится коротко, по делу, без долгих драм. В нашей семье не принято говорить о личном, развивать скандалы или обсуждать чувства. Всё объясняется фактами: спросили — ответил, уточнили — подтвердил или отказал.

Я никого не посвящаю в собственную жизнь. Даже с матерью или сестрой — максимум по поверхностным деталям. Советчиков всегда полно: каждый считает, что знает, как мне поступать, что говорить и с кем строить счастье. Но никто не жил каждую мою зиму, весну и вечер там, где я был. В этом, думаю, и есть мой характер — замкнутость, практицизм. Личное должно оставаться личным. Всё остальное — просто факты, которые я готов показать, если понадобится.

Иногда меня спрашивают — пьёшь ли ты вообще? Конечно пробовал. Я даже иногда вслух говорю: если бы я пил как Макар, давно бы уже умер. На самом деле пьют только те, у кого много здоровья «в запасе». У меня его нет: мне после алкоголя по-настоящему плохо. Не понимаю смысла пить ради десяти минут удовольствия, если потом двое суток приходишь в себя, ощущаешь разбитость, пустоту. Так что алкоголь — не мой язык и не мой мир. Может быть, поэтому я во многом очень другой, не вписываюсь в деревенскую систему.

Всё, что мне нужно сейчас — не великие победы и не разговоры про судьбу страны. Нужно просто вернуть себе жизнь. Дать себе шанс без постоянных чужих рецептов и вмешательства. Строить всё заново, если получится.

Надежда и дом.

Надежде пятьдесят три года. Она водитель такси в Химках. Живёт одна, две её дочери уже взрослые — одна уехала, другая, младшая Таня, живёт здесь, в Полынках. Надежда приезжает в Полынки каждые три-пять недель. Иногда чаще. Она говорит, что едет ради Тани, ради Карины. Но я знаю, что она едет ради Макара. Потому что если она не будет приезжать, Макар просто умрёт. Не от голода — его сиделка Поля будет кормить. Не от холода — дом как-то держит тепло. Но он умрёт от того, что его никто не видит, никто не слушает, никто не пытается убедить его, что жизнь — это совсем не катастрофа.

Нельзя сказать, что Макар всегда был безнадежным алкашом. У него был хороший стаж работы — двадцать шесть лет в Газпроме. И у него были отношения. И не раз. Макар не плоский персонаж, но тот срез, который есть в этом году, очень упрощает картинку.

ГЛАВА 2. ТОПОГРАФИЯ МЕСТА

22 октября. Вечер. 17:00—19:00.

Дом стоит на краю деревни Полынки. Немного дальше — болото, за болотом старая деревня. Напротив деревни кладбище. В этом году прямо в посёлке, на центральной улице, камера видела медведя в сентябре в четыре утра. Через неделю — ещё одного, маленького. Никто не пострадал, но этого здесь ещё никогда не было.

Дом выкрашен в бирюзовый цвет. Когда-то это была яркая, звонкая краска, краска молодости и надежды. Теперь краска облезает, обнажая под собой почерневшую от дождей древесину. Крыша серая, из гофрированного металла, прогнулась под тяжестью лет, но всё ещё защищает. Фундамент — камень, старый и крепкий, помнит времена, когда этот дом был шумным и весёлым. Интересно то, что прошлый, кто красил этот дом, это моя мать, лет 40 назад, а я 5 лет назад.

На входе часто распахнутая дверь, едва ли держась на петлях. Её уже нельзя закрыть полностью — пристройка покосилась, и дверь не прикрывается полностью. Сквозняк входит сюда свободно, как в свой дом. На пороге, как страж, лежит серый кот — сильный, с измятым ухом, с той кошачьей честностью, которая не терпит лицемерия.

Три окна смотрят на мир. Когда-то они были старые, деревянные, с ватой и украшениями между рамами. Сейчас уже пластиковые — Макар их заказал и расширил проёмы. Дом немного поглупел и потерял свой аутентичный вид. На одном из них висит занавеска, которую Надежда привезла из Москвы несколько лет назад — красный квадратик на белом. Надины попытки внести красоту в чужой, но еще отчий дом. Попытки, которые не спасают, но дарят иллюзию спасения. Пристройка застеклена старыми рамами в ромб и квадрат — как сделано, наверное, по всей России и СНГ. Это придаёт дому особый шарм.

Вокруг дома — не сад, а скорее лесная опушка, присвоившая себе участок. Трава растёт между камнями тропинки. Если её не косить, она может вырасти выше человеческого роста, поэтому в этом году у меня было целых две командировки сюда, чтобы выкосить её под ноль. Ветви деревьев тянутся к небу, как костяные пальцы просящих. Газовый баллон стоит у стены, чёрный и грозный. Чёрный кот (может быть, брат серого) пьёт из миски.

Когда я вошёл в дом, воздух встретил меня как и прежде — инертно, с примесью времени, которое здесь проходит медленнее, чем везде.

Кухня.

Кухня — это центр этого дома, единственное место, где всегда суетится жизнь, кто бы не пришел. Пять метров в длину, четыре метра в ширину. Пол из толстых досок, все еще крепких, покрашен светло-коричневой краской. Поверх лежат старые ковры, которые видели всю историю этого рода. На них капала кровь, когда резали мясо, на них рыдали, когда приходили плохие новости, на них танцевали в редкие моменты радости.

У окна стоит стол. Два стула, которые мама отдала из Москвы. Холодильник, который Надежда привезла.

На стене — красный уголок с иконами. Четыре иконы в ряд, ещё две ниже, висящие в углу. Это наследие моей бабушки Ефросиньи, может быть, или кого-то ещё старше. Я никогда не видел, как кто-либо молился в этом доме — так было принято не выставлять свои эмоции. Но кто-то всё же молится, я уверен.

На печке нарисован рисунок. Замысловатый узор какого-то растения в стиле ветвистого огурца — плоский цветочек, солнышко, облачко. Наивный рисунок. Детский. Или взрослого, который когда-то был ребёнком и потом что-то понял неправильно.

Периодически Макар находил какую-то женщину. В основном они приходили с детьми — взрослыми, но всё ещё живущими дома. Вся семья приходила жить к Макару, паразитировать столько, сколько могли. Потом что-то случалось — кто-то что-то украл, или просто Макар уставал чувствовать себя благотворителем, когда сам был нищ. И он их выгонял.

Рисунок растения остался. Это был весь оставшийся от них след.

Как-то я рассказал Надежде про один из этих эпизодов:

«Надя, а помнишь ту Вику, дочку той Наташи, с которой жил Макар?»

«Ну…»

«Макар хотел её позвать, чтобы она разрисовала стенку в туалете, как печку. Ей тогда было двенадцать лет, сейчас уже девятнадцать, вряд ли она захотела бы приехать.»

«Так это не она рисовала. Это нарисовал муж дочки Оксаны, с которой он жил недавно.»

Комната Макара.

Макар переделал дом после армии. Разделил одну большую жилую комнату на три маленькие и одну проходную. В этой проходной, полутёмной, с одним маленьким окном, он и лежит. Лежит почти всегда. Диван, две подушки, одеяло. У дивана — две пачки сигарет, вода в пластиковых бутылках и спички. На стПоле рядом — немытая посуда.

Телевизор у Макара включен всегда. Тишина для него — не отдых, а тревога, угроза, как будто кто-то уже пришёл и выключил жизнь. Он смотрит канал «Звезда» — непрерывный шум чужой войны, вечная хроника героев и катастроф. Иногда мне кажется, что он ловит не события страны, а просто чужие голоса, чтобы не слышать собственную пустоту. Для Макара молчание — возможно подтверждение того, что он остался совсем один.

В очередной приезд, когда я ещё не успел пропитаться здешним колоритом, позволил себе пошутить —

— Ну что, до сих пор не выиграли войну?

Макар повернулся на диване и зарычал:

— Что?!

— Шучу, шучу, — отмахнулся я мгновенно, чувствуя, как наступил на какой-то запретный нерв этого дома. Смешно мне до сих пор, простите. В этом доме есть свои догмы — даже о чужих, давно прошедших или не начатых войнах. Кажется, что телевизор здесь — не устройство для времени, а ритуал, часть драмы, где у каждого из нас теперь своя роль.

Над телевизором висели часы. Старые часы с маятником, с боем каждые полчаса. Это было наследие бабы Матрёны, родственницы отца Макара — Ивана. Часы, которые отсчитывали жизнь в этом доме в течение пятидесяти лет, а до этого висели в доме у Матрёны. Но в этом году часы сломались. Маятник повис, как язык умирающего человека, который уже не может формировать слова. Я не знаю, совпадение ли это, но часы не идут именно с этого года.

Я пытался их починить. Но это требовало мелких инструментов, терпения и много времени. Я отложил это на потом.

Потом ещё не наступило.

Теперь над телевизором висят дешёвые китайские часы из 2020-х. Они идут правильно, но они не видят жизнь. Они просто отсчитывают время, которое уже вне того мира, который был русской крепостью, с сильными и могучими предками, которые были готовы к любому вызову, могли пережить, наверное, все самое ужасное и стойко продолжать достойно жить. Теперь это больная пародия на тот мир, как эти китайские часы на старые дореволюционные часы с боем, которые без перерыва отсчитали больше ста лет.

В других комнатах когда-то жили его родители. Я помню дедушкин голос, хриплый и сильный как гудок. В Макаре тоже есть эта сила, но нет чего-то достойного, только гонор. В дедушке жили и гром, и мудрость. Дедушки не стало в 2012 году. Через три года был инсульт у бабушки. Даже тогда Макар приходил после пьянки, мог ночью включить телевизор на полную громкость. На просьбы матери, что у неё болит голова, он просто не обращал внимания. Эта история — самая главная, которую рассказывала моя мама о Макаре. И она добавляла только одно слово: «Придурок.»

Теперь эти комнаты пусты, холодны и завалены хламом. И только Макар остаётся здесь, лежит на диване, смотрит телевизор, курит сигареты и медленно умирает. Я даже думаю, что слово «умирает» не подходящее, оно какое-то героическое и сильное. А тут больше подойдет слово — выжидает чего-то или просто тухнет.

ГЛАВА 3. СИСТЕМА

23 октября. День. 9:00—16:00.

Утро было светлое, хотя холодное. +3 градуса. Солнце ярко и тепло светило, ветра не было. Роса блестела на траве.

Надежда встала рано. Я видел, как она ходит по дому, составляя список дел. Список, который она носит в голове столько лет, что он стал частью её личности.

«Нужно покормить Макара. Нужно накормить собак. Нужно проверить, не замёрзла ли вода в трубах. Нужно посмотреть на электрощиток — камера включилась ли? Нужно приготовить обед. Нужно постирать Макарины вещи и развесить их сушиться на улице. Нужно помыть посуду и потравить тараканов. Нужно, нужно, нужно.»

Я сказал: «Не нервничай. Это же не только ради него.»

«Я не нервничаю. Я просто понимаю, что, если я этого не сделаю, никто не сделает.»

Это была правда. Это была также манипуляция. Но оба эти качества уживались в ней так естественно, что я не мог разделить, где кончается жалость, а начинается Его ответственность.