автордың кітабын онлайн тегін оқу  Надвигается буря

Деннис Уитли

Глава 2
Дамы в масках

Роджер все еще держал насаженный на острие шпаги пакет, подняв его высоко вверх, поэтому не мог поклониться должным образом. Но он мог сорвать с головы шляпу, что и сделал свободной рукой, затем опустил шпагу к земле и преклонил колено перед королевой.

– Вижу, вы узнали меня, сударь, – холодно сказала она. – Это делает ваше поведение еще более непростительным.

– Я не узнал ваше величество, пока вы не заговорили, – горячо запротестовал он.

– В таком случае я прощаю вам, что вы извлекли шпагу из ножен, но не прощаю вашего вмешательства. – Она говорила уже более спокойно. – Встаньте, сударь, и отдайте пакет этому господину, которому я только что собиралась вручить его.

Роджер встал, снял пакет с клинка и спрятал шпагу в ножны, но не сделал ни малейшей попытки выполнить ее последнее приказание. Вместо этого он сказал:

– Рискуя вызвать еще большее неудовольствие вашего величества, я как раз хотел добавить, что, если бы даже я сразу узнал вас, я действовал бы точно так же.

– Что означает эта новая дерзость, сударь? – Она вновь повысила голос.

Роджеру не впервые приходилось разговаривать с королевскими особами. За прошедший год ему несколько раз случалось вести долгие беседы с королем Швеции Густавом III и разговоры куда более интимного характера со смелой, образованной и распущенной женщиной, царицей Российской Екатериной Великой, так что он очень хорошо знал, что задавать суверену прямой вопрос считается вопиющим нарушением этикета. Но по опыту он знал также, что, хотя коронованные особы представляются своим подданным существами почти божественными, окруженными аурой великолепия и роскоши, за этим фасадом они – всего лишь обычные люди, как и все остальные; и, если обращаться к ним с должным почтением, но естественно, а не с рабским подобострастием, они воспринимают это гораздо лучше. Поэтому, махнув рукой в сторону де Рубека, который все еще смотрел на него с выражением тревожного недоумения, он проговорил:

– Мадам, умоляю вас простить мою смелость, но что вам известно об этом человеке? Готов держать пари на крупную сумму, что вы очень мало или совсем ничего не знаете о нем.

Задавая такой вопрос королеве Франции, он сильно рисковал, но это сошло ему с рук. Она так удивилась, что не придала значения его дерзости и отвечала со своей обычной порывистостью:

– Вы выиграли бы ваше пари, сударь, потому что я никогда не видела его раньше. Я знаю только, что его рекомендовали мне как надежного человека, с которым я могу отправить письмо, имеющее для меня довольно большое значение.

– Тогда я умоляю ваше величество уволить меня от выполнения вашего приказа, – воскликнул Роджер, немедленно воспользовавшись своим преимуществом. – Мне известно, что это молодец – мошенник. Ему нельзя доверить даже кружку для подаяния, не говоря уж о важном послании из ваших августейших рук. Хотя, когда я только что прибыл на место действия, я подумал, что вы передавали ему пакет с драгоценностями.

– Почему же? – спросила королева, снова удивившись.

– Мадам, в ваших же интересах я молю вас всемилостивейше позволить мне рассказать один эпизод из моего прошлого, который имеет самое прямое отношение к настоящему делу.

– Рассказывайте, сударь. Но будьте кратки.

Роджер поклонился:

– Благодарю ваше величество и заранее клянусь, что каждое слово моего рассказа – чистая правда. По происхождению я дворянин, со стороны матери, но когда я был еще мальчишкой, я решил отправиться по свету и самому искать себе пропитания где придется, лишь бы не быть посланным в море. Когда я убежал из дома, в кошельке у меня имелось почти двадцать… – Он чуть не сказал: «гиней», но быстро заменил это словом «луидоров» и продолжал: – Но в связи с различными расходами от этой суммы оставалось не больше горстки серебра к тому времени, как я оказался в Гавре.

Услышав это название, де Рубек вздрогнул так сильно, что нечаянно задел шпорой бок своей гнедой. Горячая лошадь заплясала на месте, и несколько минут всадник прилагал отчаянные усилия, чтобы справиться с нею.

Роджер заметил, какой эффект произвели его слова, и теперь, указывая на де Рубека, воскликнул:

– Взгляните, Мадам! Он узнал меня наконец, хотя неудивительно, что ему понадобилось для этого так много времени, ведь с тех пор прошло несколько лет; и я сам, разминувшись с ним сегодня в лесу, в миле отсюда, несколько минут не мог признать в малопривлекательных чертах этого расфуфыренного франта того оборванного мошенника, что обманул меня когда-то.

– Продолжайте ваш рассказ, сударь, – молвила королева.

Роджер снова поклонился:

– Прибыв в Гавр, ваше величество, я поселился в скромной гостинице на набережной. Там со мной познакомился этот шевалье де Рубек. Объясняя свой потрепанный наряд, он рассказал мне, что у него украли значительную сумму денег и что хозяин гостиницы забрал весь его гардероб в виде залога уплаты за комнату, но он уверил меня, что он – сын маркиза, имеющего огромные поместья в Лангедоке и занимающего важное положение в ближайшем окружении короля, так что скоро он снова будет при деньгах. Но это в сторону. Достаточно сказать, что, так как я, почти мальчик, был тогда совершенно незнаком с обычаями подобных проходимцев, я поверил ему и стал считать его своим другом.

– Он лжет! – с жаром вмешался де Рубек. Он наконец успокоил лошадь и, перегнувшись, смотрел сверху вниз на Роджера со страхом и злобой. – Даю слово чести вашему величеству, что все это – сплошная ложь. Он принял меня за кого-то другого.

– Молчите! – резко остановила его Мария Антуанетта и сделала Роджеру знак продолжать.

Он послушно возобновил свой рассказ:

– Я говорил вам, Мадам, что и у меня в то время деньги подходили к концу, но зато в запасе было средство, которое, как я рассчитывал, должно было спасти меня от нищеты, по крайней мере на год. Перед отъездом из дома один дорогой друг – особа, которую я считал больше чем сестрой, – зная о моих намерениях, заставила меня принять от нее несколько золотых безделушек. Эти вещи были довольно старомодны, у нее имелись украшения и получше, но ценность их была велика; думаю, что мог бы выручить за них до четырехсот луидоров. Этот негодяй, воспользовавшись моим доверием, уговорил меня позволить ему продать их для меня. После этого, Мадам, он исчез вместе с драгоценностями, оставив меня, мальчишку пятнадцати с половиной лет, без гроша в кармане в незнакомом городе, где я не знал ни единой души.

– Это ложь! Злостная клевета! – снова закричал де Рубек.

– Это правда! – отрезал Роджер. – И я благодарю Господа, что, встретив вас сегодня, смог вовремя появиться на сцене, чтобы помешать ее величеству довериться такому презренному мерзавцу. Не сомневаюсь, что вы намеревались помчаться в Париж и продать ее письмо за самую высокую цену, какую только вам дали бы за него ее враги.

Лицо королевы побледнело под слоем румян, но голос был тверд, когда она обратилась к де Рубеку:

– Хотя преступление, в котором вас обвиняют, сударь, было совершено давно, необходимо тщательное расследование. Если, в конце концов, справедливость обвинения будет доказана, то это был поистине низкий поступок – обобрать таким образом ребенка, оставив его легкой добычей всяческого зла, обитающего в трущобах наших больших городов, и я обещаю, что за это вам придется созерцать изнутри тюремные стены дольше, чем вы пользовались бесчестно добытыми деньгами. Но в таких делах лучший судья – его величество король, и он услышит обо всем этом. Сейчас я возвращаюсь в замок. Повелеваю вам следовать за моей каретой.

Затем она обернулась к Роджеру и спросила:

– Как ваше имя, сударь?

– Де Брюк, к услугам вашего величества, – ответил он с поклоном.

– Вы также, господин де Брюк, следуйте за нами в Фонтенбло. Если ваш рассказ окажется ложным, вам придется пожалеть об этом, но, если он правдив, вы увидите мою благодарность за оказанную вами услугу. Пока же приказываю вам никому ничего не говорить о сегодняшней встрече.

Едва Мария Антуанетта успела закончить свою речь, как лошадь де Рубека заржала и снова заплясала на месте, задирая голову. Роджер, сразу догадавшись, что на этот раз фальшивый шевалье намеренно пришпорил своего скакуна, бросился вперед, стараясь поймать уздечку. Но он опоздал всего лишь на мгновение. Де Рубек развернул гнедую и отпустил поводья. В тот же миг она помчалась прочь.

– Стойте! – воскликнула королева. – Стойте! Если вы ослушаетесь меня, берегитесь!

Но де Рубек только махнул левой рукой, возможно показывая, что не может справиться с животным, и ускакал по одной из просек.

Быстрым движением королева поднесла к губам крошечный серебряный свисток, раздалась пронзительная трель.

Роджер тем временем подбежал к своей лошади и взлетел в седло, хотя он прекрасно понимал, что у него нет ни малейшего шанса догнать гнедую де Рубека. Несмотря на это, он уже приготовился вонзить шпоры в бока своей клячи, когда королева знаком приказала ему остановиться:

– Останьтесь здесь, сударь. У меня найдутся скакуны получше вашего, чтобы послать их в погоню за этим плутом.

Ее слова объяснили Роджеру назначение свистка. Теперь он догадался, что карету, должно быть, сопровождал эскорт, державшийся до поры на почтительном расстоянии. В следующую секунду его догадка подтвердилась: едва он спрыгнул с лошади, которую принял у него лакей, на лужайку галопом вылетели два всадника.

– Господа! – приветствовала их королева, указывая в том направлении, куда скрылся де Рубек. – Прошу вас, догоните и приведите сюда человека в пурпурном атласном камзоле, который только что умчался вот по той дороге.

Они ринулись в погоню, а королева вновь обернулась к Роджеру. Впервые с момента их встречи голос ее звучал благосклонно:

– Господин де Брюк, бегство – верный признак вины. В юности я и сама была неплохой наездницей, хотя моя наставница мадам де Ноайль не позволяла мне насладиться верховой ездой из-за нелепого опасения, что от этого я растолстею. Но я достаточно разбираюсь в искусстве верховой езды, чтобы ясно видеть: мошенник сам заставил лошадь сорваться с места, более того, он вполне мог бы остановить ее, если бы захотел.

Роджер, ответив улыбкой на ее улыбку, немедленно ухватился за личную нотку:

– Говорят… я слышал, что ваше величество прозвали эту пожилую даму «мадам Этикет» и что однажды, упав с осла, вы со смехом объявили своим спутникам, что не подниметесь с земли до тех пор, пока мадам де Ноайль не продемонстрирует, как именно полагается помогать дофине Франции подняться на ноги.

Мария Антуанетта рассмеялась. Ее улыбка тотчас угасла, но она милостиво посмотрела на Роджера, покачивая головой.

– Не знаю, где вы слышали эту историю, но в основном все верно, сударь, и напоминает мне о более счастливых временах. Тогда я была всего лишь беспечной девочкой-женой наследного принца Франции; теперь я – французская королева, у которой множество забот. Возможно, узнав сегодня мошенника в этом человеке и поступив так, как поступили, вы избавили меня от еще одной большой неприятности. Как я могу вознаградить вас?

Выхватив треуголку, которую держал под мышкой, Роджер взмахнул ею, едва не коснувшись земли; затем, выпрямившись, ответил:

– Эта встреча с вашим величеством – сама по себе достаточная награда, и, если мне посчастливилось оказать вам небольшую услугу, я почту это за дополнительную честь. Но если, Мадам, ваша щедрость побуждает вас еще больше наградить меня, это нетрудно сделать.

– Говорите, чего вы хотите, сударь.

– Всего лишь возможности еще немного развлечь ваше величество, чтобы вы могли на время забыть о заботах, о которых вы говорили. Вы с сочувствием и интересом выслушали мой рассказ о том, как мальчиком я был ограблен и остался в Гавре без гроша. С тех пор мне довелось путешествовать по Англии, Голландии, Дании, побывать в Швеции и России, и в этих странах мне пришлось пережить множество приключений, и серьезных, и забавных. В настоящее время я достаточно обеспечен и не прошу денежного вознаграждения, но, если бы вы даровали мне привилегию ненавязчиво присутствовать при вашем дворе и посылали бы за мною время от времени, когда государственные заботы будут особенно тяготить вас, я надеюсь, что смог бы развеять вашу печаль и снова рассмешить вас, как это произошло только что, когда я напомнил вам о происшествии с ослом. И если бы мне это удалось, я считал бы себя поистине счастливым.

– О, прошу вас, Мадам! – Из глубины кареты снова послышался тот же нежный голос с акцентом. – Умоляю вас снизойти к его просьбе. Мне не терпится узнать, что же он стал делать после того, как лишился драгоценностей, в которых заключалось все его состояние.

Полуобернувшись к фрейлине, королева ответила:

– Вы услышите об этом, дитя мое. – Затем она снова улыбнулась Роджеру: – Сударь, ваша просьба поистине скромна и бескорыстна. Я охотно выполню ее.

Кланяясь в знак благодарности, Роджер чувствовал, что имеет все основания поздравить себя с успехом, поскольку находчивость помогла ему наилучшим образом использовать столь неожиданную удачу. Более того, казалось, Фортуна подарила ему еще одну милость, ибо его рассказ заинтересовал невидимую даму в экипаже, так что он не только получил разрешение являться ко двору, но и обеспечил себе неизвестного союзника, который напомнит о нем королеве, дабы услышать продолжение истории.

Теперь его заботило только одно: много ли ему придется лгать, продолжая выдавать себя за француза. Он слишком хорошо знал, что ложь имеет ужасное свойство тянуть за собой нить до бесконечности, пока она не опутает человека опасной паутиной. Хотя ему чрезвычайно не хотелось раскрывать свое иностранное происхождение, все же он начал подумывать о том, что дальнейшая игра в инкогнито в конечном счете, возможно, не будет стоить свеч.

После недолгого молчания королева заметила:

– Мои рыцари что-то долго не возвращаются с этим проходимцем.

– У него отличная лошадь, Мадам, – отозвался Роджер, пожимая плечами. – И несколько минут форы. Боюсь, может пройти по крайней мере час, пока они догонят его.

– В таком случае, поскольку день такой погожий и здесь так приятно, посидим немного на траве.

Когда королева сошла на землю, лакей встрепенулся и, обежав вокруг кареты, достал с запяток несколько пушистых пледов, которые он расстелил у подножия громадного дуба. Тем временем фрейлина королевы вышла из кареты и, видя, что ее госпожа сняла маску, последовала ее примеру.

Она оказалась молодой женщиной около двадцати двух лет, с блестящими черными волосами и оливковой кожей. У нее были бархатно-карие глаза, орлиный нос, худые щеки и длинный подбородок. Руки хорошей формы, с маленькими кистями и длинными, тонкими пальцами. Она была не слишком высока, но довольно худа для своего роста. По стандартам своего времени она не могла считаться дурнушкой, но и красавицей тоже. Правда, в ее лице была одна особенность, благодаря которой, раз увидев, его невозможно было забыть: густые темные брови, которые у переносицы достигали почти полдюйма ширины, делали красивый изгиб, постепенно сужаясь к вискам.

Роджер сразу угадал в ней латинскую кровь и подумал, что никогда еще не видел таких удивительно черных волос. Возможно, впрочем, что подобное впечатление создавалось от контраста с королевой. Когда Мария Антуанетта впервые появилась при дворе, ее волосы напоминали золотую пряжу. Даже после ее смерти еще долго шелковую нить изысканного золотистого цвета называли «волосы королевы».

Пока смуглая молодая женщина снимала маску, королева обратилась к Роджеру:

– Господин де Брюк, я хочу представить вас сеньорите д’Аранда. Когда отец сеньориты получил приказ возвратиться в Мадрид после того, как много лет представлял свою родину при нашем дворе, он был так добр, что позволил мне еще на некоторое время оставить ее среди моих фрейлин. Ее скорый отъезд – не последняя из моих печалей.

– Поистине большое несчастье – лишиться столь очаровательной компаньонки, – пробормотал Роджер, отвечая галантным поклоном на церемонный реверанс сеньориты. Про себя же подумал: интересно, унаследовала ли она острый ум и бурный темперамент своего прославленного отца. Дон Педро д’Аранда был блестящим генералом и целых семь лет – премьер-министром своей страны, прежде чем его отправили послом во Францию, и никто не мог бы отрицать его больших талантов, но говорили, что он отличался невероятным высокомерием и яростной нетерпимостью.

Пока молодые люди обменивались любезностями, королева окликнула по-немецки своего кучера:

– Вебер! Поводите пока лошадей, мы, возможно, немного задержимся здесь.

Затем она села на подушку, приготовленную для нее лакеем и, когда карета потихоньку покатила, подала знак Роджеру и молодой испанке сесть по обе стороны от нее.

Впервые Роджер мог видеть ее вблизи без маски. За исключением того, что возле нежно-голубых глаз появилось несколько крошечных морщинок и золото волос чуть-чуть потемнело, он решил, что возраст совсем не сказывается на ней. В то время ей было тридцать три года, и она уже родила четверых детей. Как всем было известно, первые восемь лет замужней жизни она, к своему большому горю, была бездетна. Но теперь ее дочери, Мадам Руайяль, было уже десять лет; дофину, болезненному ребенку, доставлявшему ей много тревог, – семь; крепышу, второму ее сыну, маленькому герцогу Нормандскому – четыре года; а вторая ее дочь умерла в возрасте одиннадцати месяцев. Но, несмотря на заботы и тяготы материнства, у нее сохранилась прекрасная фигура. Ее руки были на удивление изысканной формы. Овальное лицо, благородный лоб, нос с небольшой горбинкой – она так горделиво держала свою прелестную головку, что ни одна другая женщина не могла бы соперничать с ней – истинной дочерью цезарей.

Роджер прежде видел ее только издали, но и тогда его поразило сходство Марии Антуанетты с его прелестной Атенаис, а теперь, на близком расстоянии, она показалась ему гораздо более красивой, чем ее темноволосая спутница. Но ему не долго пришлось в молчании созерцать их красоту, потому что королева обратилась к нему:

– Сударь, я знаю, что сеньорита д’Аранда положительно умирает от любопытства узнать, что случилось с вами после того, как ваши драгоценности были похищены в Гавре. И я тоже очень люблю такие истории; прошу вас, продолжайте рассказ о ваших приключениях.

Так Роджер, гораздо раньше, чем ожидал, был вынужден выступить в добровольно взятой на себя роли трубадура. Поскольку среди прочих талантов он был одарен громадной самоуверенностью в сочетании со способностью легко выражать свои мысли, задача не представляла для него особых трудностей. К счастью, за долгие месяцы странствий со старым доктором Аристотелем Фенелоном, торговцем шарлатанскими снадобьями, Роджер достаточно повидал свет, так что ему не пришлось выдумывать подробностей, о которых впоследствии можно было бы пожалеть, и более полутора часов он с успехом развлекал королеву и ее придворную даму.

По их смеху и замечаниям по ходу рассказа он мог с полным основанием полагать, что они с удовольствием послушали бы еще, но в это время его прервал стук приближающихся копыт, который заставил их всех подняться с места, и в следующий миг двое придворных королевы появились на поляне.

– Этого я и боялся, – пробормотал Роджер. – Великолепная гнедая де Рубека помогла ему улизнуть.

Продолжая говорить, он вдруг обнаружил, что у него появилась еще одна причина для беспокойства, заставившая его забыть поддельного шевалье, поскольку новый поворот событий ставил под угрозу милостивое расположение к нему королевы, завоеванное с таким искусством. В двух роскошно одетых всадниках, натянувших поводья, останавливая покрытых пеной скакунов, он узнал друзей маркиза де Рошамбо.

Один из них был красавец герцог де Куаньи, чье имя злобные клеветники соединяли с именем королевы при рождении ее первенца, второй – граф де Водрей, которого непристойные памфлеты того времени также объявляли ее любовником.

Роджер не верил ни одному слову подобных россказней, ибо всякому мало-мальски осведомленному человеку было известно, что во время первой беременности королевы де Куаньи был возлюбленным княгини де Гемене, а де Вод-рей – герцогини де Полиньяк, сама же Мария Антуанетта являла образец супружеской верности. Но эти дворяне были ее старыми дорогими друзьями, настолько преданными ей, что, когда два года назад король из соображений экономии отменил занимаемую герцогом должность первого конюшего и занимаемую графом должность главного сокольничего, оба остались при дворе ради счастья служить королеве.

Поскольку в тот день она отправилась на тайную встречу, чтобы передать важное письмо, не было ничего удивительного, что она взяла с собой в качестве эскорта двух таких верных и надежных друзей, но их появление сразу поставило Роджера в то положение, которое, как он надеялся, не должно было возникнуть, пока он не закрепит свои позиции в Фонтенбло.

– Увы, Мадам, – вскричал де Куаньи, натянув поводья. – Мы потеряли его, когда на расстоянии двух миль от нас он исчез в направлении Куранса.

– До тех пор мы не теряли его из виду, – добавил де Водрей, – но не могли догнать. Он, видимо, воспользовался полученной форой и сделал петлю в том месте, где сходилось несколько дорожек. Мы бросались от одной к другой, но, не найдя его следов, решили вернуться и сознаться вашему величеству в неудаче.

– Жаль, – пожала плечами королева, – но это несущественно. Так как мы можем дать подробное описание мошенника, думаю, полиция еще поймает его. Благодарю вас, господа, за труды.

Обернувшись к Роджеру, она сказала:

– Сударь, я хочу, чтобы господин герцог де Куаньи и господин граф де Водрей числили вас среди своих знакомых.

Затем она продолжала, обращаясь к ним:

– Друзья мои, этот господин оказал мне сегодня большую услугу. Его имя де Брюк, и я рекомендую его вашему вниманию.

Трое мужчин обменялись вежливыми поклонами. Затем де Водрей проговорил, слегка нахмурившись:

– Де Брюк? Ваше имя мне знакомо, сударь, но я не могу припомнить, где слышал его.

– Я помню не только имя этого господина, но и его лицо, – вмешался де Куаньи. – Сударь, мы с вами, конечно, уже где-то встречались?

Роджер понял, что ему ничего не остается, кроме как рискнуть, очертя голову. Он снова поклонился и сказал:

– Господа, ни при каких иных обстоятельствах я не позволил бы себе претендовать на честь быть знакомым с вами. Но в прошлом вы оба, случалось, разговаривали со мною с большой добротой. Некоторое время я был доверенным секретарем господина де Рошамбо.

– Кровь Христова! – вскричал де Водрей, забывшись настолько, что выругался в присутствии королевы. – Теперь я узнал тебя! Ты – тот проклятый английский дьявол.

– Сударь! – возмущенно воскликнула королева.

– Я действительно родился в Англии, – признал Роджер, затем добавил, ловко обходя истину: – Но поскольку я воспитывался во Франции, то уже давно считаю себя более чем наполовину французом.

Де Водрей не обратил внимания на эту искусную полу-ложь, которую Роджер приготовил заранее как раз на такой случай, и поспешно извинился перед королевой:

– Прошу простить меня, Мадам. От изумления при виде подобного лица в вашем обществе я перестал следить за своими выражениями.

Голубые глаза Марии Антуанетты широко раскрылись.

– Не вижу, сударь, чем вы так шокированы. Какое имеет значение, где родился господин де Брюк? Англичане всегда были мне симпатичны, и среди них у меня много друзей.

Де Куаньи пришел на помощь своему товарищу, быстро проговорив:

– Я тоже узнал его теперь и понимаю, что имел в виду господин граф. Мы сомневаемся, чтобы вашему величеству было известно, что это тот самый молодчик, который соблазнил мадемуазель де Рошамбо.

Роджеру и в голову не приходило, что против него выдвинут подобное обвинение. Его синие глаза засверкали из-под темных ресниц, и, прежде чем королева успела что-либо ответить, он с жаром воскликнул:

– Господин герцог! Если бы не присутствие ее величества, я вызвал бы вас на поединок за такие слова. Не знаю, какую гнусную клевету распространяли обо мне после того, как я покинул Францию, но это ложь. Я был для мадемуазель де Рошамбо всего лишь преданным слугой, который помог ей избежать нежеланного брака, чтобы выйти замуж за господина де ла Тур д’Овернь, которого она любила.

Королева ахнула и обернулась, глядя на него во все глаза.

– Довольно, сударь! – приказала она. – Теперь я припоминаю весь этот ужасный скандал. А вы, по вашему собственному признанию, – тот самый злодей, который убил графа де Келюса.

– О нет, Мадам! Я протестую! – решительно возразил Роджер. – Я убил господина де Келюса в честном бою. Господин аббат де Перигор был тому свидетелем и может подтвердить правдивость моих слов.

– Этот недостойный святоша! – воскликнула королева. – Я не стала бы верить ни одному слову из уст подобного клятвопреступника! Неопровержимые улики доказывают, что вы подкараулили господина де Келюса в Меленском лесу и там прикончили его.

– Мадам, я действительно подстерег его там, потому что в моем положении это был единственный способ заставить его драться со мной. Но я дал ему полную возможность защищаться, и он оказался далеко не слабым противником.

– Во всяком случае, вы признаете, что вызвали его на дуэль и вынудили драться?

– Признаю, ваше величество.

– Но вы не могли не знать об эдиктах, запрещающих дуэли, и о том, что их нарушение карается смерью?

– Я знал об этом, ваше величество, но…

– Молчите, сударь! – прервала его королева. – Меня обманула ваша приятная внешность и ловко подвешенный язык, но теперь вы разоблачены! Я слышала достаточно. Отец мадемуазель де Рошамбо выбрал для нее в мужья графа де Келюса. Что думали об этом другие, не имеет отношения к делу; в таких вопросах права главы семьи священны. Но вы, будучи слугой в этом доме, сочли возможным изменить его решение и умертвить графа. Если уж у вас хватило наглости вернуться во Францию, я не выполнила бы свой долг, если бы не проследила за тем, чтобы свершилось правосудие и чтобы вы понесли положенную кару за столь отвратительное злодейство.

Затем она обратилась к придворным кавалерам:

– Господин герцог, будьте любезны окликнуть моих лошадей; я возвращаюсь в Фонтенбло. А вам, господин граф, я поручаю арестовать господина де Брюка и препроводить его в замок.

Де Водрей спешился, и в следующую секунду Роджер уже отдавал ему свою длинную шпагу. Меньше пяти минут назад он был на пути к тому, чтобы быть принятым в ближайшем окружении Мадам Марии Антуанетты, а теперь его собирались доставить в Фонтенбло как опасного преступника, обвиняемого в убийстве.

Глава 3
Семейный договор

Взбираясь в седло, Роджер подумал о побеге, но сразу же отказался от этой мысли. Наемная кляча годилась для прогулки, но силенок у нее было маловато, а у де Водрея и де Куаньи были прекрасные лошади, обе еще сравнительно свежие, несмотря на недавний галоп. Его кобыла, возможно, продержалась бы какое-то время, но он был уверен, что преследователи в конце концов совсем загнали бы ее и, не имея форы, он не успел бы отдалиться от них настолько, чтобы спрятаться за деревьями и валунами, пока они будут проезжать мимо, как это, по-видимому, сделал де Рубек.

Если что-то могло еще усилить его горькое разочарование от злой шутки, которую сыграла с ним судьба, так это мысль о том, что если бы спутники королевы не оказались близкими друзьями господина де Рошамбо и если бы они находились чуть ближе, когда она призвала их на помощь, то сейчас в качестве пленника в Фонтенбло ехал бы де Рубек, а отнюдь не он сам.

О том, что он – пленник, ему весьма недвусмысленно напомнили оба дворянина, поместившись по обе стороны от него, как только карета двинулась в путь. Вспышка гнева у него уже прошла, и от природы он не был склонен к унынию, но с каждым ярдом пути позади кареты он все яснее сознавал серьезность своего положения.

У него были все основания полагать, что дело де Келюса давно забыто; но, по-видимому, рука мертвого графа протянулась из могилы, чтобы стащить туда Роджера, и, даже если удастся избежать ее зловещей хватки, это можно будет сделать лишь ценой длительного тюремного заключения.

Когда они проехали уже более полумили, де Куаньи нарушил его мрачное раздумье:

– Сударь, то, что ее величеству было угодно поместить вас под арест, не отменяет некий обмен репликами, недавно произошедший между нами. Я имею в виду вашу угрозу вызвать меня на дуэль.

– Вы совершенно правы, господин герцог, – отвечал Роджер ледяным тоном. Его совсем не радовало, что вдобавок ко всем прочим своим неприятностям он еще навлек на себя дуэль, но у него не было и мысли о возможности какого-либо другого исхода, кроме как стоять на своем до конца, поэтому он добавил: – Когда наши пути пересеклись в прошлый раз, я служил секретарем у господина Рошамбо, и вы, возможно, считаете, что мое положение не позволяет мне драться с вами; но позвольте уверить вас, что я имею полное право носить звание шевалье, потому что моим дедом был граф Килдонен, а сейчас этот титул принадлежит моему дяде. Поэтому, если и когда я получу свободу, буду счастлив дать сатисфакцию вашей светлости в любое время и в любом месте, любым оружием по вашему выбору.

– После того, что вы рассказали о своем происхождении, я также готов сразиться с вами, если таково ваше желание, – отвечал герцог неожиданно мягким тоном. – Но я готов признать, что говорил необдуманно. Вы бежали в Англию вскоре после того, как убили де Келюса, и, конечно, не можете знать, что ваша дуэль и последовавшее за нею бегство мадемуазель де Рошамбо вызвали громкий скандал. Весь Париж был полон слухами об этой истории. И так как вы, по-видимому, сражались из-за этой дамы, наибольшее распространение получила версия о том, что вы, злоупотребив своим положением секретаря у ее отца, сделались ее любовником. Я, как и многие другие, принял на веру расхожую сплетню и впоследствии, если изредка и вспоминал о вас, то только как о соблазнителе. Но у меня нет никаких доказательств, и, если бы ваше неожиданное появление в обществе ее величества не удивило меня до полного забвения приличий, я, безусловно, не стал бы обвинять вас.

Роджер с уважением смотрел на красивого мужчину средних лет, ехавшего рядом. Почти два столетия короли Франции издавали указ за указом, грозя все более суровым наказанием в попытках искоренить дуэли, но это очень мало изменило отношение аристократии к вопросам чести. Дворянин не мог позволить себе стерпеть публичную обиду или неуважение, не потребовав сатисфакции: его неизбежно подвергли бы остракизму. Более того, в тех случаях, когда подобные поединки происходили с достаточным основанием и в соответствии с установленными правилами, даже королевские министры по молчаливому согласию помогали замять дело и спасти участников от наказания, полагающегося по закону. Поэтому, чтобы извиниться, требовалось куда больше мужества, чем для поединка, и господин де Куаньи, взяв свои слова назад, вызвал справедливое восхищение Роджера.

– Сударь, я глубоко тронут вашим откровенным признанием и с величайшим удовольствием готов забыть наш спор, ставший причиной этого недоразумения. Могу ли я добавить, что особенно чувствую великодушие вашего поведения, находясь в столь плачевном положении. Именно в такие трудные моменты рыцарский жест со стороны другого больше всего согревает сердце.

Помолчав минуту, он продолжал:

– Я, со своей стороны, прекрасно сознаю, что из моих действий в защиту мадемуазель де Рошамбо можно при желании сделать самые порочащие выводы. Но, если припомните, господин де ла Тур д’Овернь до этого уже вызвал де Келюса, дрался с ним и был ранен, так что только моя шпага стояла между нею и ненавистным браком, который затеял ее отец без согласия дочери. Господин де ла Тур д’Овернь был в то время моим лучшим другом. Ради него, не в силах допустить, чтобы его возлюбленная была отдана другому, я дрался с де Келюсом и убил его.

– Если дело обстояло так, то ваше поведение представляется весьма благородным, сударь, – вежливо заметил де Водрей. – И если бы поединок проводился по общепринятым правилам, вам сейчас угрожало бы в крайнем случае строгое предупреждение со стороны его величества да изгнание на небольшой срок куда-нибудь в сельскую местность. Но вы устроили де Келюсу засаду, навязали ему дуэль и сражались без секундантов, которые могли бы следить за тем, чтобы вы дрались честно. Это – убийство, и, боюсь, вам придется плохо.

– Господин граф, даю вам слово, что у меня не было преимуществ перед моим противником. Несколько раз мне даже грозила серьезная опасность получить от него смертельную рану.

– Этому мы готовы поверить, – вмешался де Куаньи. – Де Келюсу по крайней мере раз двадцать приходилось драться на дуэли, его считали одним из лучших фехтовальщиков во всей Франции. Победить столь прославленного дуэлянта – настоящий подвиг, и, с вашего позволения, нам было бы весьма интересно услышать от вас, что же в действительности произошло во время той встречи.

При всей своей природной самоуверенности Роджер всегда смущался, когда приходилось рассказывать о собственных достоинствах, поэтому хотя он охотно выполнил просьбу, но постарался ограничиться техническими подробностями схватки и представить окончательную победу скорее случайной удачей, чем блестяще выполненным coup de grace[2]. Такая скромность завоевала уважение его старших спутников, и последние несколько миль пути все трое дружески беседовали об искусстве фехтования с его бесконечными вариациями терций, финтов и выпадов.

Когда маленький кортеж выехал на мощенную булыжником главную улицу Фонтенбло, де Водрей не без колебания сказал Роджеру:

– Прошу меня простить, сударь, но уже несколько минут мне не дает покоя одна мысль. Когда вы бежали из страны после дуэли, помнится, за вашу поимку была назначена большая награда. При этом, кажется, упоминалась некая бумага государственного характера, которую вы увезли с собой. Есть ли здесь доля истины?

Этого обвинения Роджер страшился уже целый час или даже больше, но форма, в какой был задан вопрос, немного успокоила его. Очевидно, маркиз де Рошамбо не открыл своим друзьям, какова была природа похищенного документа и насколько он был важен. В данных обстоятельствах Роджеру очень не хотелось лгать, но выбора, очевидно, не было, если он хотел спасти свою шею; а при необходимости он умел солгать столь убедительно, как никто. Ни минуты не колеблясь, Роджер ответил:

– Действительно, господин граф, при своем поспешном отъезде я нечаянно захватил с собой один из документов господина де Рошамбо. Много дней спустя я обнаружил эту бумагу у себя в кармане. Сочтя документ в высшей степени конфиденциальным, я не решился доверить его почте и уничтожил.

К огромному облегчению Роджера, де Водрей был, по-видимому, вполне удовлетворен этим объяснением, и через минуту, когда они свернули в узкий проезд между Двором Генриха IV и Двором принцев, граф снова обратился к нему:

– Господин де Брюк, приятность нашей беседы делает крайне тяжелым для меня поручение ее величества; единственное, что я могу, так это предложить вам самому выбрать свою тюрьму. Полагалось бы отвести вас в подземелье и там поместить под стражу, но, если вы предпочитаете дать мне слово чести, что не попытаетесь бежать, я буду счастлив предложить вам комнату в моих апартаментах.

Роджер почти не колебался. Не говоря уж о неудобствах заточения в тюремной камере, шансов бежать оттуда, очевидно, будет немного; и, если бы даже все удалось, все равно это означало бы конец попыткам успешно выполнить свою миссию, ведь после этого он не мог бы и мечтать быть принятым при дворе. В то же самое время дружелюбное и сочувственное отношение его спутников приободряло и вселяло надежду на примирение с королевой, если бы только удалось уговорить ее выслушать его. Он ответил с поклоном:

– Я глубоко благодарен вам, господин граф. Охотно даю вам слово чести и буду весьма польщен, приняв ваше гостеприимное приглашение.

Теперь они повернули направо, через Ворота дофина в Овальный двор, и карета остановилась у входа справа, совсем рядом с воротами. Де Куаньи помог королеве выйти из экипажа и проводил к ее апартаментам; де Водрей вошел с Роджером в здание вслед за ними, но дальше повел его по коридору на первом этаже, затем вверх по лестнице в дальнем конце коридора, в центральной, самой древней части дворца, где у него были апартаменты, как раз за углом Галереи Франциска I.

Показав Роджеру предназначенную для него небольшую, но уютную спальню, граф сообщил, что скоро ему принесут обед в расположенную по соседству гостиную и что тем временем кого-нибудь пошлют отвести его лошадь обратно в гостиницу и забрать оттуда его одежду. Затем граф оставил его одного.

Глядя в высокое окно, выходящее на Фонтанный двор со статуей Улисса и прудом, где водились карпы, Роджер снова стал раздумывать, какой бы трюк изобрести, чтобы выбраться из этой передряги. Но ему не дали долго предаваться унылым размышлениям о своей злосчастной судьбе, потому что явился слуга графа, невероятно болтливый уроженец Бордо, который, по-видимому, считал, что в его обязанности входит развлекать хозяйских гостей светской беседой. Он стал накрывать на стол.

Вечером Роджеру также не представилось возможности погоревать о своем тяжелом положении – не успел он закончить обед, как вернулся де Водрей и привел с собой еще нескольких господ. Как выяснилось, у ее величества началась небольшая мигрень, и она решила отменить назначенный на сегодня музыкальный вечер. Де Куаньи, чья очередь была сегодня прислуживать королеве, единственный из близких друзей, остался при ней.

Роджера представили новоприбывшим, среди которых были герцог де Полиньяк, муж прекрасной Габриели, ближайшей подруги королевы и гувернантки королевских детей, герцог де Бирон и барон де Бретей, – всем им случалось вести с ним дела, когда он был секретарем маркиза де Рошамбо, а еще некоторых из присутствующих он знал в лицо или слыхал о них. В их числе были принц де Линь – солдат, поэт и знаменитый садовод, чьи таланты и обаяние сделали его персоной грата при половине европейских дворов; граф Валентин Эстергази, богатый венгерский дворянин, которого особо рекомендовала королеве ее мать, императрица Мария Терезия; барон де Безанваль, пожилой жизнерадостный швейцарец, командующий швейцарскими гвардейцами короля; и Август-Мария, принц Аранберг, известный во Франции как граф де ла Марк, сын самого блестящего генерала Марии Терезии.

Компания была благородная и привлекательная, по ней можно было судить о тех веселых и умных людях, которых Мадам Мария Антуанетта так любила собирать вокруг себя в более счастливые дни; теперь же они, ее самые давние и верные друзья, принимавшие близко к сердцу истинные интересы монархии, остались рядом с нею, в то время как сотни придворных временщиков, когда-то наводнявших дворец, разъехались по провинциям для участия в выборах.

Все они прекрасно помнили гибель де Келюса, бегство Атенаис де Рошамбо и ее замужество без отцовского благословения, и всем им не терпелось услышать эту историю из первых уст. Дневной свет угасал, задернули занавеси и принесли свечи, откупорили несколько бутылок вина, все разместились за большим столом и пригласили Роджера повторить рассказ о знаменитой дуэли.

Он вновь попытался преуменьшить свою роль в этом деле, но, когда закончил, все принялись громко восхвалять его поступок, искренне сочувствуя его нынешнему бедственному положению. Это укрепило надежду Роджера, что друзья королевы используют свое влияние и постараются добиться ее снисхождения.

Потом разговор стал общим и, естественно, много говорилось о неспокойном состоянии Франции; так Роджеру представилась возможность, еще утром казавшаяся почти недостижимой, узнать мнение об этом людей, приближенных к трону.

С некоторым удивлением он обнаружил, что их взгляды никак нельзя назвать реакционными. Напротив, многие из них были настроены весьма либерально, особенно де Линь и де Водрей. Последний, посетовав на искусственность придворной жизни, заявил, что давно оставил бы двор, если бы не был так привязан к королеве.

Во все время беседы вино ходило по кругу. Во Франции обычно пили меньше, чем в Англии, и вино – прекрасное анжуйское – было значительно менее крепким, чем привычный для Роджера портвейн. И все же к тому времени, когда друзья де Водрея удалились, Роджер успел основательно нагрузиться и, улегшись в постель, совершенно забыл о своих тревогах. Через несколько минут после того, как его голова коснулась подушки, он крепко спал.

Но, проснувшись утром, он с новой силой осознал грозящую ему опасность и, завтракая в постели шоколадом и свежими булочками с хрустящей корочкой, попытался взвесить свои шансы избежать королевского гнева.

Он начинал понимать, насколько неосмотрительно с его стороны было вернуться во Францию, не убедившись, что с него, как он полагал, снято обвинение в связи со смертью де Келюса. Вскоре после его бегства в Англию, в конце лета 1787 года, его дорогой друг, леди Джорджи-на Этередж, взялась уладить это дело. В числе поклонников прелестной Джорджины был в то время недавно назначенный французский посланник, граф д’Адемар, и она говорила, что, представив ему истинные факты, с легкостью добьется отмены обвинения в убийстве, после чего Роджеру можно будет предъявить лишь значительно менее тяжкое обвинение в дуэлянтстве.

Роджер с радостью принял ее предложение и написал длинное изложение событий для передачи посланнику. Зная, что разбирательство дел личного характера всегда сильно затягивается, он не стал добиваться скорого ответа, удовлетворившись полученным через Джорджину уверением д’Адемара, прочитавшего его отчет, что, если его изложение соответствует действительности, король в крайнем случае приговорит его на год к изгнанию. Так как с тех пор прошло уже почти два года, у Роджера были все основания полагать, что он может не опасаться дальнейших неприятностей по этому поводу.

Все обдумав, он предположил, что королева теперь передаст его в руки полиции, чтобы он предстал перед судом. Если это произойдет, он сможет потребовать, чтобы суду были представлены все бумаги, относящиеся к делу. Если повезет, среди них найдется рекомендация д’Адемара или, если Фортуна снова решит ему улыбнуться, может обнаружиться помилование, подписанное королем. С другой стороны, существовала опасность, что доклад посланника так и не дошел до его величества, а в этом случае только милость королевы могла спасти его от суда по обвинению в убийстве.

Мысли Роджера обратились к другому судебному разбирательству по поводу убийства, которое было еще живо в памяти. Всего шесть недель назад он и Джорджина едва не заплатили петлей на шее за свой роман, продолжавшийся в течение года. Отвратительная огласка в связи с судом заставила ее поспешно отправиться за границу, и сейчас она находилась в Вене со своим мудрым и снисходительным отцом.

Роджеру хотелось бы узнать, как ее дела, но он не сомневался, что отличное здоровье и удивительная жизненная сила с триумфом проведут ее через бесконечную череду светских приемов. Он был уверен, что эта распутница, какой сделала ее горячая, наполовину цыганская кровь, уж конечно, прибавила нового любовника к длинному ряду галантных красавцев, побывавших ее возлюбленными с тех пор, как ее впервые соблазнил пригожий разбойник с большой дороги. Кому бы ни позволяла она сейчас в городе на Дунае ласкать свои смуглые прелести – австрийцу, немцу, венгру или чеху, – по мнению Роджера, можно было считать, что этому парню крупно повезло. Ему самому случалось осаждать и покорять немало прекрасных дам, но ни одна из них не могла в качестве любовницы предложить столько редкостных и разнообразных соблазнов, как Джорджина.

Но для Роджера она значила гораздо больше, чем просто любовница. Оба они были единственными детьми, и, когда были подростками, Джорджина заменила ему не только сестру, но даже в каком-то смысле и брата. А когда ему больше всего не хватало уверенности в себе, она позволила ему думать, будто он посвящает ее в таинства любви, хотя на самом деле она посвящала его, так как ему, младшему из двоих, еще не было и шестнадцати. Это она подарила ему драгоценности, позже украденные де Рубеком, и, какие бы любовные связи ни переживали они поодиночке, в конце концов всегда возвращались друг к другу лучшими и надежными друзьями.

Мысли Роджера снова приняли другое направление, обратившись на этот раз к его последней беседе с мистером Питтом, и мысленно он заново пережил эту сцену.

Как и в двух предыдущих случаях, премьер-министр пригласил Роджера на воскресенье в Холвуд, свою резиденцию близ Бромли, чтобы конфиденциально, не торопясь дать ему необходимые инструкции. Там были два давних покровителя Роджера, которых он прежде знал как сэра Джеймса Харриса и маркиза Кармартена; первый в прошлом году стал пэром, получив титул барона Мальмсбери, а второй, в качестве министра иностранных дел всегда снабжавший Роджера деньгами на его секретную деятельность, всего лишь на прошлой неделе унаследовал от своего отца титул герцога Лидского. Была там и тень Питта – холодный и непреклонный, но честный и неутомимый Уильям Гренвилл, чья надменная неприступность резко контрастировала с чарующей любезностью новоявленного герцога и жизнерадостным дружелюбием недавнего пэра.

От таких близких друзей мистер Питт никогда не скрывал истинной цели путешествий Роджера, так что после обеда они продолжили беседу о положении во Франции и состоянии дел в Европе вообще.

Все присутствующие были убеждены, что французская монархия в форме абсолютизма доживает последние дни, но никто не думал, что политические волнения во Франции могут привести к великому восстанию наподобие того, которое стоило головы королю Карлу I и на время сделало Британию республикой сто сорок лет назад.

Они говорили о том, что в то время, как в Англии коммерческие классы получили поддержку большой части свободного и могущественного дворянства против короля, во Франции дворянство находится в состоянии упадка и не способно склонить чаши весов в ту или иную сторону; что даже буржуазия, хотя и требует для себя политических представителей, в душе сохраняет приверженность к монархии и никогда не выступит против своего сюзерена с оружием в руках; а крестьянство разобщено, ему не хватает лидера, оно способно лишь на местные жакерии, уже некоторое время вспыхивающие в разных частях страны в связи с нехваткой зерна.

Все также были согласны в том, что Францию по-прежнему следует рассматривать как угрозу интересам Британии. Все они пережили Семилетнюю войну, когда отец Питта, великий Чатем, вел Британию от виктории к виктории, так что в конце концов Франция была побеждена и присмирела, навсегда потеряв надежду создать свою империю в Индии и Канаде. Флот ее был уничтожен, торговля разрушена. Но они видели и поразительное возрождение Франции, пережили тревожные годы, когда Британия, пытаясь подавить восстание колонистов в обеих Америках, оказалась под угрозой французского вторжения и вынуждена была в одиночку противостоять всему миру, вооружившемуся против нее под предводительством Франции.

Все они были англичане, воспитанники суровой, практической школы, вынуждавшей считать интересы всех остальных наций второстепенными, лишь бы их родина ничего не потеряла. Питт единственный среди них провидел рассвет нового века, когда процветание Британии станет зависеть от благополучия ее соседей за неширокими морями.

Во время беседы о тех мрачных днях, когда половина невероятно ценных британских владений в Вест-Индии отошла Франции и когда длительную осаду Гибралтара удалось снять лишь ценой ухода основной части британского флота из американских вод, так что из-за нехватки боеприпасов и подкрепления британской армии пришлось сдаться в битве при Йорке, Гренвилл сказал:

– Во сколько бы ни обошлась нам недавняя война с Францией, им она обошлась еще дороже; потратив столько миллионов на поддержку американцев, они оказались теперь на грани банкротства.

– Я всегда слышал, сэр, – довольно робко вставил Роджер, – будто тяжелое финансовое положение Франции вызвано тем, что король Людовик Четырнадцатый истратил огромные суммы на дворцовое строительство, а король Людовик Пятнадцатый промотал чуть ли не такие же несметные богатства на своих любовниц, Помпадур и Дюбарри.

– Нет, – важно ответствовал Гренвилл, качая головой. – Тут вы ошибаетесь, мистер Брук. Действительно, несколько поколений французских королей растрачивали большую часть национального дохода на собственные развлечения и на придание себе как можно большей пышности; тем не менее финансовое положение Франции еще можно было поправить, когда Людовик Шестнадцатый взошел на престол около четверти века тому назад.

– Верно, – согласился Питт, – и, хотя король во многих отношениях слаб, он всегда самым серьезным образом стремился к экономии. Он доказал это, постепенно сократив количество своих придворных и распустив целых два полка королевской гвардии. Полагаю, мистер Гренвилл совершенно справедливо считает, что королевская казна могла бы снова наполниться, если бы ей дали возможность оправиться от огромных затрат на помощь американцам.

– Их вмешательство в наши дела дорого нам стоило, – ввернул герцог Лидский, – но теперь их глупость должна пойти нам на пользу. Как бы они ни изменяли свою систему управления, бедность еще долго не позволит им снова бросить нам вызов.

Мальмсбери провел половину своей жизни в качестве британского дипломата в Мадриде, Берлине, Санкт-Петербурге и Гааге, не раз безо всякой поддержки, одной лишь ловкостью, напором и личной популярностью при иностранных дворах разрушая замыслы Франции. Он считал Францию единственной серьезной соперницей Британии в борьбе за мировое владычество и был убежден, что его родина не будет в безопасности, пока ее главный противник не окажется в полной изоляции и в состоянии полного бессилия. Роджер вспомнил об этом, когда дипломат сказал:

– Ваша светлость принимает желаемое за действительное. Если французская казна пуста, это не меняет того факта, что население Франции вдвое больше нашего или что борьба за возвращение власти над Индией и Северной Америкой затрагивает их национальную гордость. То, что король Людовик имел глупость распустить своих мушкетеров, отнюдь не доказывает его мирных намерений. У него по-прежнему самая большая армия в Европе, он тратит на строительство военных кораблей каждое су, отнятое от дворянских пенсионов, он даже готов отказать своей жене в бриллиантовом ожерелье ради постройки еще одного корабля. Он гораздо больше истратил на строительство громадной новой военно-морской базы в Шербуре, которая не может иметь иного назначения, чем установление господства в проливе и угроза нашим берегам, нежели его отец выбросил на Дюбарри. Я рискнул бы последним фартингом, чтобы доказать: какая бы форма правления ни появилась во Франции в связи с нынешним тяжелым положением, они сумеют тем или иным способом найти средства при первой же возможности снова попытаться разрушить нас до основания.

Герцог только рассмеялся:

– Вы преувеличиваете опасность, милорд. Но если вы и правы, мы сейчас в большой мере благодаря вашим усилиям гораздо эффективнее можем обуздать возможную французскую агрессию. После прошлого конфликта в 1783-м только искусная дипломатия на мирных переговорах в Париже помогла не лишиться нам последней рубашки, но мы остались без единого союзника. А сейчас, после заключения Тройственного союза, если вдруг нам придется выступить против Франции, с нами пойдут Пруссия и голландские Нидерланды.

Мальмсбери наклонил вперед львиную голову, сверкая голубыми глазами, и ударил кулаком по столу:

– Этого мало, ваша светлость! Британия не будет в полной и окончательной безопасности, пока существует Семейный договор.

– Согласен, – подтвердил Питт. – Все вы знаете, что я не питаю вражды к Франции. Напротив, когда две осени тому назад нам удалось заключить с французами Торговый договор, исполнилось одно из моих заветнейших желаний, ведь этот договор обладает реальной силой и, значит, позволит осуществить мою мечту построить мост, что поможет предать забвению вековую распрю между нашими странами. Вы знаете также, что я стараюсь избегать заключения новых военных союзов, кроме тех случаев, когда это необходимо для нашей защиты. Если бы все придерживались моей политики, мы были бы дружны с другими государствами, но не имели обязательств ни перед кем. Увы, это невозможно, пока существуют союзы иностранных государств, которые могут выступить с оружием против нас.

Он умолк, чтобы налить себе еще бокал портвейна, затем продолжал:

– Из-за таких союзов и возникают войны, и лучшей иллюстрацией этого может служить Семейный договор, только что упомянутый милордом Мальмсбери. Наши недавние договоренности с Пруссией и Голландией обеспечивают нам их помощь в случае прямого нападения со стороны Франции, и это с учетом ее нынешних внутренних сложностей позволяет надеяться, что можно не опасаться новых попыток французов расширить свои владения за наш счет. Но, к несчастью, Семейный договор Бурбонов все еще связывает Французский двор с Испанией.

Наши отношения с этой страной давно уже оставляют желать лучшего. Не вижу, как можно было бы их поправить, пока в южноамериканских водах сохраняется существующее положение вещей. Испания всегда ревниво оберегала свои богатейшие владения за океаном, в то время как мы, нация торговцев, всеми правдами и неправдами старались пробраться на южный континент. Невзирая на многочисленные формальные запреты, мы закрывали глаза на часто незаконные действия предприимчивых судовладельцев в Вест-Индии. Контрабандный вывоз товаров с испанского материка на наши острова достиг чудовищных размеров, и между нашими моряками и судами испанской береговой охраны давно уже регулярно происходят стычки. Естественно, надменных донов это возмущает, и мы едва ли не каждый месяц получаем протесты из Мадрида, а губернаторы наших островов горько сетуют, что британских моряков, занимающихся своим законным делом, хватают, берут в плен, подвергают жестокому обращению и без суда заключают в тюрьму.

На красивом лице герцога Лидского появилось выражение досады.

– Это мне хорошо известно, у меня в министерстве иностранных дел целый ящик стола забит подобными бумагами. Но Испания не станет затевать войну по такому поводу.

– Я не стал бы утверждать этого, – возразил Питт. – Всегда находится последняя соломинка, которая ломает хребет верблюда.

– Нет. Хоть доны и шумят, дни испанского величия миновали. Если бы не финансовая поддержка из Америки, Испания была бы совершенно разорена. Посмей она открыто выступить против Британии, наш флот мигом отрежет испанцев от этого Эльдорадо и, возможно, навсегда лишит их заокеанских владений.

– С этим я согласен, если бы Испания отважилась объявить нам войну в одиночку, – отвечал Питт. – Но ваша светлость в своих рассуждениях упустили из виду Семейный договор. В 1779-м, когда мы воевали с Францией, Версальский двор призвал Мадрид выполнить это соглашение, и король Карлос Третий принял участие в войне против нас. Где гарантии, что его наследник, если сочтет наши действия чересчур нежелательными, не вспомнит в свою очередь о договоре и что король Людовик, хотя и неохотно, не будет вынужден также выполнить свои обязательства? На мой взгляд, любая война прискорбна, и, хотя исход войны с Испанией мог бы не вызывать у нас большого беспокойства, если нам будут противостоять Испания и Франция, вместе взятые, Британии может прийтись довольно туго.

Герцог пожал плечами:

– На мой взгляд, у Испании очень мало шансов раздуть пожар войны из своих обид по поводу набегов наших каперов. Так что подобная ситуация весьма маловероятна.

– Но если бы это случилось, – настаивал Мальмсбери, – ваша светлость не может не признать, что дела наши были бы плохи. Не следует забывать, что французская королева – из Габсбургов. Ее влияние позволило за короткий период значительно сблизить Версальский и Венский дворы, и в случае войны она вполне могла бы убедить своих братьев прийти на помощь Франции. Тогда Испания, Франция, Австрия, Тоскана и Королевство Обеих Сицилий объединили бы свои усилия нам на погибель.

– Милорд Мальмсбери совершенно прав, – объявил Питт. – Нарисованная им ужасная перспектива слишком легко может воплотиться в действительность, если Испания извлечет на свет этот проклятый Семейный договор. К счастью, непосредственной опасности пока нет; но эту возможность лучше всего полностью исключить.

Тут он обратился к Роджеру:

– Надеюсь, мистер Брук, вы не забудете этого разговора. Прежде ваша миссия требовала от вас всего лишь выступления в роли наблюдателя, но теперь я поручаю вам, кроме этого, если вам удастся стать персоной грата при французском дворе, обращать особое внимание на все, что касается франко-испанских отношений, и, если представится случай, приложить все возможные усилия к тому, чтобы ослабить дружественные чувства, существующие в настоящий момент между этими двумя странами. Разумеется, было бы слишком ожидать, что ваши единоличные действия смогут привести к отмене Семейного договора, но в прошлом вы не раз проявляли исключительную проницательность. Вы не могли бы оказать большей услуги своей стране, чем если бы подсказали мне, придерживаясь какой политики я мог бы впоследствии окончательно разрушить его.

В ту ночь, вернувшись в Эймсбери-Хаус на Арлингтон-стрит, где он всегда останавливался, приезжая в Лондон как гость младшего сына маркиза Эймсбери, Эдуарда Фицдеверела, Роджер вместе со своим высоким щеголеватым другом, из-за особенностей фигуры известным среди близких приятелей под именем Друпи[3]Нед, провели целый час в прекрасной библиотеке дома и перелистали десятки томов в кожаных переплетах, разыскивая все, что только можно, о Семейном договоре.

Обоим было хорошо известно, что этот документ в большой степени определял отношения между европейскими странами в течение нескольких поколений, но Роджера интересовали подробности возникновения договора. Друпи Нед, прирожденный книжный червь, был самым подходящим человеком для выполнения такой задачи. В ходе своих изысканий им удалось раскопать следующую информацию.

Король Испании Карлос II, умерший в 1700 году, был последним потомком мужского пола по прямой линии Кастильского и Арагонского домов, поэтому право наследования перешло к потомкам старшей из его теток. Эта принцесса благодаря своим имперским предкам была известна всему миру как Анна Австрийская, но в ее жилах текла и испанская кровь. Она стала женой главы дома Бурбонов, Людовика XIII Французского. Поэтому теоретически испанская корона должна была перейти к ее сыну, Людовику XIV. Но так как две страны не готовы были объединиться, а испанцы настаивали на том, чтобы иметь собственного короля, наследников французского престола оставили в стороне и королем Испании избрали второго внука Людовика XIV, герцога Анжуйского. Против такого выбора решительно возражали близкие родственники короля Карлоса в Баварии и Австрии, и в результате разразилась война за испанское наследство, но Франция победила, и герцог Анжуйский взошел на испанский трон как Филипп V. С тех пор Испанией правили Бурбоны, а с недавнего времени родичи испанских королей царствовали также в Неаполе и Парме.

В 1733 году в Эскуриале был подписан первый Семейный договор. Вскоре после этого дон Карлос, сын Филиппа V от второго брака, отвоевал Неаполь у австрийцев. После этого интересы Франции и Испании на время разошлись, но в 1743 году они возобновили договор в Фонтенбло и, более того, заключили тайное соглашение попытаться вернуть претендента Стюартов на британский престол. Когда это им не удалось, их дружба несколько ослабела, но дон Карлос был ярым сторонником Франции и вскоре после того, как взошел на испанский трон как король Карлос III, в 1761 году связал свою страну условиями третьего договора, который налагал на участников еще большие обязательства. Этот последний Семейный договор был утвержден в 1765 году, приведен в действие испанской стороной, призвавшей Францию на помощь в войне с Британией в 1779-м, и все еще был в силе в настоящее время.

В преамбулах предыдущих договоров содержалось утверждение, что союз между двумя странами является «вечным и нерушимым», а в последнем, кроме того, особо подчеркивалось, что «всякая страна, которая станет врагом той или другой короны, будет считаться врагом обеих». Один из последующих пунктов гласил, что договаривающиеся стороны должны обеспечивать полную защиту доминионов Бурбонских принцев, правящих Королевством Обеих Сицилий и герцогством Пармским, – в тот момент это были младший сын Карлоса III, король Неаполя, и его младший брат.

Тут Роджер с Недом стали искать данные о доме лотарингских Габсбургов, чтобы выяснить, насколько разветвлено семейное древо Мадам Марии Антуанетты. Оказалось, что она – одна из шестнадцати детей императрицы-королевы Марии Терезии и что среди ее ныне здравствующих братьев и сестер – Иосиф II, император Австрии, Великий герцог Леопольд Тосканский, курфюрст Кельнский и королева Неаполя. Поэтому стало ясно, что лорд Мальмсбери ничуть не преувеличивал, говоря, что если державы, связанные Семейным договором, объединятся с родичами Марии Антуанетты против Британии, то «ей придется туго».

Вспоминая теперь эти сцены, Роджер чувствовал, что у него нет почти никакой надежды остаться при дворе, а значит, не будет и возможности предоставить мистеру Питту сведения, которые могли бы помочь ему вставить палку в колеса Семейного договора. Но благодаря тому, что накануне ему посчастливилось встретить так много придворных королевы, он мог рассчитывать, что кто-нибудь из них замолвит за него словечко; так что имелся все-таки шанс, что она не передаст дело в суд, а, напротив, вернет ему свободу, что даст возможность по крайней мере попытаться выполнить менее сложную часть своей миссии.

Горько, конечно, приблизиться к королеве только для того, чтобы немедленно быть изгнанным, но можно было бы предпринять поездку по провинциальным городам или углубить свое знакомство с такими людьми, как граф Мирабо, господин Мунье, аббат Сьейес и граф де Лалли-Толлендаль, которые стояли во главе недовольных по поводу реформ, и таким образом добыть для своего правительства весьма полезную информацию. Самое главное – снова обрести свободу. Не без тревоги, но и с некоторой надеждой он встал с постели и оделся.

Узнав, что господин де Водрей уже вышел, Роджер провел утро, перелистывая книги гостеприимного хозяина до самого полудня, когда граф вернулся домой. Как только они обменялись приветствиями, Роджер сказал:

– Хотя вы устроили меня здесь со всеми удобствами, господин граф, я должен признаться, что мне не терпится узнать свою судьбу. Если сегодня утром вы видели ее величество, умоляю, скажите мне, было ли что-нибудь сказано о моем деле и по-прежнему ли она желает, чтобы я предстал перед судом.

– Почему вы решили, что у нее было такое намерение, сударь? – осведомился граф с заметным удивлением.

На лице Роджера отразилось еще большее удивление.

– Но, господин граф, ведь она в вашем присутствии в самых недвусмысленных выражениях говорила о том, что должно свершиться правосудие.

– Я знаю, но это вовсе не означает судебного разбирательства.

– Тысяча чертей! – в отчаянии воскликнул Роджер. – Не хотите же вы сказать, что меня приговорят без суда?

Де Водрей пожал плечами:

– Ее величество, несомненно, обсудит ваше дело с королем, а поскольку его величество – верховный судья Франции, никакого другого суда не потребуется. Будет издано lettre de cachet, то есть письменное распоряжение, и начальник полиции его величества не преминет выполнить сие приказание.

Роджер пытался скрыть охватившую его панику. Ему и в голову не приходило, что его могут бросить в тюрьму на неопределенное время и, может быть, так и забудут там или даже казнят без суда и следствия; хотя ему было хорошо известно, что судебная система во Франции сильно отличалась от английской.

Во Франции никогда не было ничего похожего на Великую хартию вольностей или Билль о правах. Здесь не было закона о Хабеас Корпус, который не позволял бы бесконечно держать людей в тюрьме без суда; и даже в самом суде не было такой вещи, как суд присяжных. Старая феодальная система правосудия оставалась неизменной. Дворяне по-прежнему были властны чуть ли не казнить и миловать крестьян в своих поместьях и имели право назначать кого пожелают действовать от их имени на время их отсутствия.

В городах же возникали всевозможные разномастные суды. В столицах провинций правосудие вершили королевские интенданты, в городах поменьше – субинтенданты, были церковные суды, занимавшиеся некоторыми специфическими делами; были суды для дворян, для торговцев, которых могли судить соответствующие гильдии, и другие суды, занимавшиеся мелкими и крупными преступлениями простого народа. Были вдобавок и парламенты, которые все еще действовали в некоторых крупных городах и разбирали особо важные дела, такие, как, например, обвинения в адрес высокопоставленных особ, которые королю было угодно передать на их рассмотрение. А надо всем этим царила абсолютная власть короля приговаривать к смерти, заточению, увечью или изгнанию посредством lettres de cachet, которые невозможно было обжаловать.

За последние сто лет lettres de cachet превратились в основном в средство поддержания дисциплины среди молодых дворян. Если молодой человек не слушался отца, собирался заключить неподобающий брак, залезал в долги или вел слишком уж безнравственную жизнь, его отец обычно обращался к королю и получал от него lettre de cachet, отправлявшее строптивого отпрыска прохладиться в тюрьму, пока он не станет более почтительным. Наиболее знатные дворяне также частенько использовали lettres de cachet по своей прихоти, чтобы посадить в тюрьму слугу, подозреваемого в краже, или писателя, посмевшего оклеветать одного из них, предав гласности его безумства и неумеренные траты. При Людовике XV эта практика получила столь широкое распространение, что его любовницы и министры регулярно получали от него целые пачки подписанных бланков и раздаривали их своим друзьям, так что король и представления не имел о том, кого и за что сажают в тюрьму его именем.

Мягкий и совестливый Людовик XVI попытался положить конец этим злоупотреблениям, и теперь уже нельзя было так просто получить lettre de cachet без подробного объяснения причин, но сам король часто пользовался ими как Верховный судья, и у Роджера были все основания встревожиться от слов де Водрея.

– Господин граф, – поспешил он сказать, – если мне не дадут возможности оправдаться, умоляю вас испросить для меня аудиенции у ее величества, прежде чем она обратится с этим к королю. Или, может быть, по крайней мере, вы и ваши друзья воспользуетесь первой же возможностью пересказать ей мою историю, как я рассказал ее вам вчера вечером, и просить ее смилостивиться надо мною.

– Увы, мой бедный шевалье, – отвечал де Водрей, печально качая головой. – Де Куаньи, де Линь и я сам уже просили за вас сегодня ее величество, но она не хочет нас слушать. Она даже строго отчитала нас за то, что мы защищали вас, так как мы, дворяне, вопреки королевской воле продолжаем считать поединок единственным выходом для человека чести, если он полагает себя обиженным. Не могу выразить, как огорчает меня необходимость разрушить ваши надежды, но она неколебима в своем мнении, что вы совершили очень серьезное преступление и должны быть сурово наказаны.

Глава 4
Испанка

Желая выразить пленнику свое сочувствие, де Водрей высказал предположение, что прогулка на свежем воздухе, возможно, отвлечет его от мрачных мыслей, и сказал Роджеру, что, доверяя его честному слову, он готов отпустить его без сопровождающих, если только тот не будет покидать территорию дворца. Затем, взяв длинный хлыст для верховой езды, за которым и приходил, он удалился.

Роджер, видевший теперь будущее настолько пессимистичным, насколько прежде оно было полно надежд, не чувствовал никакого желания прогуливаться и остался, погрузившись в унылые раздумья.

Если не будет суда, вполне вероятно, не будут извлечены на свет документы, относящиеся к делу, значит, не будет представлена и обещанная графом д’Адемаром просьба о помиловании. По-видимому, королева сочла его собственное признание, что он – тот самый человек, который навязал графу де Келюсу дуэль и убил его, вполне достаточной причиной, чтобы король приговорил его к любому наказанию, какое в тот момент покажется им подходящим. Он полагал маловероятным, чтобы его приговорили к смерти, но живое воображение уже рисовало ему черную громаду Бастилии, разинувшую свою пасть, чтобы поглотить его; а оказавшись внутри этой огромной каменной крепости, будет исключительно трудно выбраться оттуда.

Казалось, единственный путь к спасению теперь заключался в том, чтобы обратиться к британскому послу, герцогу Дорсетскому. В обязанности его светлости входило защищать интересы всех британских подданных, проживающих или путешествующих во Франции. Он мог через министра иностранных дел попросить короля об отмене lettre de cachet или, по крайней мере, о более тщательном расследовании, если будут веские основания полагать, что произошла судебная ошибка.

Но Роджер с ужасающей ясностью понимал, что, хотя он мог бы ссылаться на судебную ошибку, если бы его приговорили за убийство, но никак не сможет сделать этого, если его заключат в тюрьму за дуэль. В сферу деятельности любого посла определенно не входит защита своих соотечественников, сознавшихся в нарушении законов той страны, где он аккредитован.

Оставался еще один выход. Он мог через посла отправить письмо мистеру Питту и умолять его вмешаться. Если премьер-министр пожелает сделать это, он может поручить посланнику предпринять по своему усмотрению необходимые действия для освобождения пленника. И герцог Дорсетский, и его весьма талантливый первый секретарь, мистер Дэниел Хейлс, знали, что Роджер – тайный агент, и могли прибегнуть к крайним мерам. Дорсет мог объявить Роджера своим новым сотрудником, которого ему только что прислали, так что он еще не успел быть официально представлен по прибытии во Францию. Затем он потребовал бы для Роджера дипломатического статуса с полагающейся при сем неприкосновенностью. Дипломатическая неприкосновенность не распространялась на тяжкие преступления, но дуэлянтство никогда не считалось таковым. Можно не сомневаться, что король предпочтет отдать Роджера послу, дабы не нанести обиды двору Святого Иакова; но в то же самое время он наверняка известит Дорсета, что его новый сотрудник является персоной нон грата в Версале и должен немедленно быть выслан в Англию.

При одной мысли о подобном унижении кровь бросилась Роджеру в лицо. Как сможет он посмотреть в глаза мистеру Питту после того, как все испортит таким образом? Что его арест – не вполне его вина, не может служить оправданием, так как он сам подверг себя этой опасности, а премьер-министр вправе ожидать, что его агенты в состоянии самостоятельно выпутаться из неприятностей, не поднимая шумного дипломатического скандала. Ему не дадут больше никаких заданий, никогда больше он не будет допущен к завораживающим тайнам высокой политики и не сможет наслаждаться путешествиями в образе богатого английского милорда, которые он успел полюбить. Вместо этого он, как говаривал его отец, адмирал Брук, «осядет на берегу» в возрасте двадцати одного года, с доходами, совершенно недостаточными, чтобы поддерживать ставший для него привычным стиль жизни, стиль человека, не обученного никакой профессии и не имеющего выгодного занятия.

Роджер быстро пришел к решению, что ничто, кроме непосредственной опасности для жизни, не заставит его бежать за помощью к мистеру Питту. Лучше уж, если не останется другого выхода, отсидеть какой-то срок в тюрьме, предоставив Дорсету или Хейлсу добиваться его освобождения, когда они сочтут, что прошло достаточно времени и король Людовик готов смягчиться настолько, чтобы даровать Роджеру помилование на общих основаниях. Но учитывая, что король едва ли согласится на это раньше чем через год, будущее представлялось далеко не в розовом свете.

Еще почти два часа Роджер пытался заставить себя снова заинтересоваться книгами де Водрея, но заметил, что прочитанное не доходит до его сознания, а со страниц встают жуткие образы толстых каменных стен, увенчанных железными решетками. Поэтому он решил воспользоваться разрешением графа и пойти прогуляться.

Какое-то время он бесцельно бродил по величественным парадным комнатам и коридорам, но сегодня их богатая обстановка и искусно вытканные гобелены не привлекали его, и, проходя по галерее Генриха II, он даже не взглянул ни вверх, ни вниз, чтобы полюбоваться тонкой работой давно умерших мастеров, создавших при помощи инкрустации редчайших разноцветных пород дерева на паркете зеркальное отражение рисунка на потолке – королевского герба Франции, переплетенного с монограммой любовницы короля, прекрасной Дианы де Пуатье.

Наконец он повернул назад, несколько минут угрюмо стоял на балконе, где мадам де Ментенон уговорила Людовика XIV подписать указ об отмене Нантского эдикта, поставивший вне закона всех протестантов Франции, затем спустился по главной лестнице и вышел в сад.

Все еще ничего не замечая вокруг, он забрел в Фонтанный двор и рассеянно отметил, что в открытом конце двора группа дам собралась у пруда, забавляясь кормлением карпов. При его появлении одна из дам обернулась, заметила его и, оставив своих спутниц, пошла ему навстречу. Даже на таком расстоянии он с первого взгляда узнал иссиня-черные волосы дамы и ее удивительные брови: то была сеньорита д’Аранда.

Когда между ними оставалось несколько ярдов, она присела в грациозном реверансе, прошелестев пышными юбками лилового шелка, а он сорвал с головы треуголку и едва не коснулся земли, взмахнув ею параллельно выставленной вперед ноге. В тот же миг, как он узнал ее, его острый ум заработал, прикидывая, дурные или хорошие у нее новости и как бы ему извлечь выгоду из этой случайной встречи, учитывая ее близость к королеве; поэтому, только подняв приветственно склоненную голову, он обратил внимание на странную маленькую фигурку, остановившуюся в нескольких футах позади сеньориты.

Это был мальчик лет десяти, но такого мальчика Роджер в жизни своей не видел. Глаза и волосы ребенка были так же черны, как и у сеньориты, нос с еще более заметной горбинкой и такие же высокие скулы, но на этом сходство заканчивалось. У него были толстые губы и кожа густого красновато-коричневого оттенка. Он был одет в юбку и мантию, богато расшитую странными, причудливо-разноцветными знаками, на голове у него был убор из ярких перьев, а за раззолоченный кожаный пояс заткнут остро отточенный, зловещий на вид топорик. Хотя Роджер впервые видел представителя этого племени, он сразу догадался по виденным раньше картинкам, что парнишка, должно быть, один из американских индейцев.

– Добрый день, господин де Брюк, – проговорила сеньорита, глядя на него с усмешкой. – Вы, кажется, совсем растерялись при виде моего пажа. Вы не находите, что он – красивый малыш?

Действительно, в чертах узкого, с орлиным носом лица мальчика и в его гордой осанке сквозило чувство собственного достоинства. Опомнившись, Роджер поспешно ответил:

– Вы совершенно правы, сеньорита. Надеюсь, вы простите меня за то, что я так разглядывал его, но я никогда прежде не видел людей этой расы, и меня удивило, что у такой дамы, как вы, столь необычный спутник.

Она пожала плечами:

– У мадам Дюбарри есть чернокожий мавр, так почему же у меня не быть индейцу? Хотя мне кажется справедливым, что ее Замур – вульгарный маленький чертенок, а мой Кетцаль – ребенок с прекрасными манерами и сын ацтекского принца.

Обернувшись, она заговорила с мальчиком по-испански, приказывая ему поклониться красивому господину.

Вместо того чтобы ответить поклоном, Роджер на английский манер протянул мальчику руку. После минутного колебания Кетцаль вложил свою маленькую красную ручку в большую руку Роджера и что-то сказал своей госпоже по-испански.

– Что он говорит? – спросил Роджер.

Испанка рассмеялась низким, грудным смехом.

– Он говорит, сударь, что восхищен вашими синими глазами и хотел бы иметь драгоценные камни такого оттенка, чтобы прикрепить их к своему головному убору.

– Скажите ему, прошу вас, что, на мой взгляд, бархатная чернота его собственных глаз уступает лишь вашим карим очам, сеньорита.

Ее оливково-смуглое лицо слегка вспыхнуло, когда она стала переводить его слова. Затем она сказала Роджеру:

– Счастливый случай свел нас здесь, сударь, потому что всего десять минут назад я просила господина де Водрея найти вас и привести ко мне.

У Роджера захватило дух.

– Сеньорита, умоляю вас, не испытывайте моего терпения. Возможно ли, что ее величество сжалилась надо мной и вы принесли мне эту счастливую весть?

Она покачала головой:

– Мне жаль разочаровывать вас, сударь, но ее величество ничего не поручала передать вам. Я хотела видеть вас только потому, что наша вчерашняя встреча пробудила во мне глубокий интерес.

Он поклонился, скрывая разочарование, но оно все же прозвучало в его голосе, когда он ответил:

– Я поистине счастлив, сеньорита, что сумел пробудить интерес столь прелестной дамы.

Прикрыв кружевным веером вновь зарумянившееся лицо, она сказала с некоторой надменностью:

– Боюсь, я еще не совсем владею французским и плохо выразила свою мысль. Я имела в виду интерес к вашему рассказу, сударь.

Роджер подавил улыбку, ибо знал по опыту, что интерес женщин к тому, что он рассказывал о себе, и к нему самому, как правило, был неразделим. Он еще раз критически окинул взглядом ее черты и решил, что она совсем не красива. Мягкие темные глаза