Оглавление

Все мои дороги ведут к тебе
Книга первая

Часть I. Исход

Сердце человека обдумывает свой путь,

но Господь управляет шествием его.

Притч. 16,9.

Затравленный и прижатый

к стене кот превращается в тигра.

Мигель де Сервантес

Абшерон[1] млел под знойным солнцем, вдаваясь угловатым берегом в Каспий. Вдоль дорог, что опутывали полуостров по сухой высушенной солнцем земле, встречались редкие кусты орешника и терновника, чья листва была покрыта толстым слоем дорожной пыли. И лишь в низинах меж гор, где журчали мелководные быстрые и звонкие речушки, да в садах татских деревушек и вилл Абшерона, где приятная прохлада волновала взмокшее тело, можно было ощутить истинное блаженство, расположившись в тени душистых сосен и цветущего жасмина. В старых каменных селениях от жары спасали узкие улочки, погруженные в тень высоких выжженных на солнце стен. В огромном, стремительно разраставшемся Баку спасения не было вовсе.

Раскаленный воздух подрагивал, и усталый взгляд едва замечал размытые фигуры обеспеченных мужчин в европейских костюмах, татов[2] в местных шальварах и арахчынах[3], стариков в длинных зипунах и папахах. Босые в длинных рубашонках дети, пожалуй, единственные, кто не замечал палящего солнца. Они разбегались, словно бисер, от чересчур бдительных торговцев, взбираясь на высокие стены, и оттуда вели свое наблюдение за старым, изнывавшим от жары городом. Значительно реже можно было встретить дам с непокрытым лицом да местных таток, с ног до головы укутанных в свои одеяния. Первые выходили ближе к вечеру, совершая променад по городским бульварам и паркам в сопровождении подруг или кавалеров, а вторые и вовсе редко показывали нос на улицы города, ведя бесконечную рутинную домашнюю работу.

На площадях и базарах, в запутанных кварталах там и сям прохожего поджидали суетливые брадобреи, бренчали о черепки гончары, громко зазывали торговцы рыбы, фруктов, чая, риса и прочего. Горланили разносчики газет, ловко разливали воду по сосудам продавцы воды, — куда же без них? А безжалостное бакинское солнце обжигало дыхание, липкая плоть прилипала к одежде. От того кто-то прятался в тени, кто-то кутался в шерстяные накидки, кто-то изрядно обмахивал себя, чем придется, надеясь поймать живительную прохладу.

Дела, дела, дела заставляли жителей покидать прохладу домашних залов, выходить на ступенчатые не мощеные улицы Баку, которые порой имели самый неприглядный вид: при северном или южном ветре вся пыль дорог вздымалась верх и не могла осесть неделями. Если же шел дождь, то грязь доходила кое-где до колена, а во все возможные ухабы и выбоины набиралась грязная вода, отчего порой улицу пройти было просто невозможно. В такие дни на центральных улицах, вблизи банков и крупных пассажей, дежурили проворные амбалы, которые за неплохие барыши шустро переносили пешеходов через раскисшие дороги. Но дожди летом здесь были большой редкостью.

В Баку рабочий день начинался рано, а заканчивался поздно. В начале ХХ века этот когда-то провинциальный восточный город вдруг стал крупным финансовым и промышленным центром Южного Кавказа. Город, казалось, стремился наверстать упущенное, угнаться за стремительно набиравшим бег временем. Здесь умудрялись уживаться беки и ранджбары[4], владельцы предприятий и муздуры[5], шииты и сунниты, евреи, православные, протестанты и молокане[6] и прочие. К началу ХХ века численность города стремительно росла, темпы миграции были несравнимы с другими городами Российской империи. А потому здесь смешивались народы и национальности, традиции и культуры, языки и говоры. Город разрастался, поглощая ближайшие селения, образуя царство с центром в Баку. Здесь сосуществовали гимназии и хамамы[7], заводы и армия безработных, жандармерия и революционные кружки, мечети и синагоги, церкви и различные общины, общественные организации и секты.

Сюда со всего Азербайджана везли хлопок и пшеницу, овец и лошадей, древесину, нефть и металлы, рыбу, фрукты и многое другое. Так долго дремавший, живший, словно в спячке, многовековый город пробудился, когда нашлись те, кто стал добывать тысячелетиями накапливавшуюся в недрах земли священную огненную жидкость — нефть. Применявшаяся тысячелетиями в качестве культового огня зороастрийцев, она стала топливом для машин. Культ огня уступил место культу денег, всесильная сила огня оказалась беспомощной перед всепроникающей человеческой жадностью. И город, через который шла продажа черного золота, очнулся и пробудился. Он впитывал в себя все новое, стремительно менялся, старое уступало место европейскому, русскому, подчас ломаясь, а иногда причудливо трансформируясь. Новый статус нефтяной столицы России заставлял город и его жителей вращаться в совершенно новом безумном ритме.

Баку усиливал свои тиски, ускоряя обороты благодаря все новым и новым инвестициям. Иностранцы, наводнившие Баку, меняли до неузнаваемости старый средневековый, традиционно мусульманский, с особой культурой и неспешным укладом, город. Он наряжался в русские и английские вывески и диковинные сооружениями промышленной эпохи. Нефтедобыча и ее переработка сделали надолго главной достопримечательностью Баку нефтяные промыслы. Трапецевидные вышки покрывали значительную его часть, словно игольчатый панцирь диковинного змея. Как в свое время золото и серебро, теперь искали нефть — повсюду, долго и упорно. И кто находил, становился сразу богачом.

Крупнейшие скважины богатейшего и, кажется, неисчерпаемого месторождения Абшерона и перерабатывающие предприятия Баку могли похвастать лучшей техникой. Дешевая рабочая сила и жажда наживы привлекали сюда всех, кто мог вложить в эту индустрию, позволяя выколачивать невероятную прибыль. Лишь небольшая часть местной национальной элиты купалась в роскоши, большая же часть местного населения проживала в крошечных деревнях и селах и влачила скромное существование. Здесь процветали крупные нефтяные монополии Нобелей и Ротшильдов. Они производили керосин, мазут и прочие продукты нефтепереработки, а неумолимая статистка вещала, что здесь добывалась половина мировой нефти! Разраставшийся промышленный город привлекал сюда людей со всех сторон: ехали русские и европейцы, пешком пробирались через границу персы из Южного Азербайджана и Ирана, сюда же шли местные таты[8] из окраин в поисках работы. И персы, и таты — босые и малограмотные — в поисках лучшей доли оставляли далеко на родине жен и детей. Они сидели вдоль дорог в надежде найти заработок, и многие были обречены так и не найти его и сгинуть как пыль, что в Баку покрывала толстым слоем все вокруг.

А город на Каспии жил и работал, привыкая к своему новому статусу. В Баку — июнь 1913 года. Во всем Абшероне цветут цветы, морской раскаленный воздух подрагивает. Редкий ветерок нагонит облачко на глубокое небо.

О, если бы вы захотели отправиться сюда с целью разбогатеть, вам пришлось бы несладко: всей плотью слиться с этим городом, влюбиться в него, посвятить ему всю свою жизнь. Необходимо соответствовать месту, в котором живешь. В Баку можно было стать богачом. Но для этого надо было отказаться от отдыха и сна, от любимой уютной гостиной. Постоянно быть в курсе всех новостей, носиться по городу: от биржи к банку, от офиса к адвокату, от управляющего к конкуренту, — знать все и действовать, торговаться и платить, неделями не видеть семью и отказывать себе в покое и отдыхе. О, сумасшедшая жизнь! Не сами ли мы тебя устраиваем!?

Обычно к полудню деловые встречи и работа с документами сменялись для Павла Ивановича Кадашева «Фантазией» — одной из многочисленных бань Баку. Только там, предавшись пару и воде, можно было отвлечься от суеты делового мира. Здесь, как только попадал в огромный роскошный вестибюль с фонтанами и бассейном, сразу чувствовалась прохлада. Но самое главное — в «Фантазии» можно было уединиться в отельный номер. После раскаленных улиц города это было истинным блаженством! Здесь, под смачные шлепки толстого волосатого банщика, который лупил по-настоящему, по-русски, от души своими можжевеловыми вениками, можно было и соснуть с часок, понабраться сил. А уж затем возвращаться к этой адовой суете большого промышленного города.

Обычно день его был расписан до мелочей. Рано утром в понедельник он добирался в свою контору к 9.00, работал с бумагами и последними новостями. К 11.30 отправлялся в баню, потом обедал в одном из городских ресторанов, где часто параллельно происходили встречи с партнерами, а затем возвращался в контору. Часам к 18.00 добирался до скромных апартаментов на Николаевской улице, где за газетой, бумагами или письмами коротал свои одинокие рабочие вечера. По пятницам, устав от городской суеты и делового мира, он часам к пяти вечера садился в свой фаэтон[9] и отправлялся, наконец, в сторонуМардакяна[10], домой, к семье в Майское.

Вот и в этот жаркий июньский день посещение спасительной бани было совершено заблаговременно. А за обедом его ждало одно важное и приятное событие, после которого Кадашев собирался сразу отправиться домой.

— Трогай! — сказал вполне любезно Кадашев, посвежевший и отдохнувший после «Фантазии», усаживаясь в фаэтон. Коляска качнулась и, набирая ход, понеслась от Биржевой улицы в сторону Александровской набережной. Эту дорогу он особенно любил, она впечатляла своими претенциозными зданиями и всем своим видом демонстрировала богатство и власть. Здесь размещались лучшие дома города: губернаторская квартира, здание Общественного собрания, где он был частым гостем, изящные беседки, торговые ряды с самыми разнообразными товарами, где Кадашев всегда прикупал кое-какой подарочек для жены, а также новый великолепный бульвар из двух аллей. Но главное — здесь был прекрасный вид на пристани и качавшиеся на волнах грузовые и пассажирские суда — все то, что так любил Кадашев. Отсюда фаэтон сворачивал на Михайловскую — лучшую, пожалуй, в городе. Она была вымощена асфальтом, а потому на ней дышалось свободнее, чем где бы то ни было. Потом въезжал на Ольгинскую, привычно бросал взгляд на двухэтажный красного кирпича дом — редакцию зятя, фыркал и отворачивался в сторону, наблюдая, как коляска проносилась мимо Парапета.

Неделя подходила к концу. Усталость этих дней давала себя знать, но его ждала встреча с недавним деловым партнером в ресторане «Гранд-Отель». Павел Иванович ждал от него вестей несколько месяцев. Человек, с которым была назначена встреча, восхищал и пугал Кадашева одновременно. Их совместное дело, о котором они сговорились еще зимой 1911 года, сулило Павлу Ивановичу очередной доходный проект. И эта мысль грела, ой, как грела его душу. Весть о приезде столь долгожданного гостя поднимала настроение. И периодически Кадашев похлопывал себя по внутреннему карману жилетки, где лежало письмо, полученное на прошлой неделе. Письмо это обнадеживало, а потому стоило ему закрыть глаза, как возбужденное воображение рисовало приятные картинки: вот он, некогда сын крепостного крестьянина, Ваньки Кадаша, становится ни много ни мало совладельцем крупнейшей транспортной компании в России и владельцем золотодобывающей компании…

Сидя в коляске, Кадашев задумчиво смотрел в окно. Усталый мозг перебирал события уходящей недели: деньги, зернистая рожа подлеца-адвоката, толстый банщик с черными бровями, поддающий пар в парной… А потом всплыла родная гостиная, и лицо Кати, Катерины Муратовны… Да, обед, деловой разговор, а потом — домой, домой, в Майское, хоть пару дней побыть со всей семьей!

На его лице появилось что-то нежное, довольное, даже счастливое. И вот перед нами высокий крупный мужчина шестидесяти лет. Тучный живот и мощная шея не мешали ему быть довольно шустрым. Ничего не выражавший еще минуту назад взгляд серых глаз теперь потеплел и повеселел. Слегка посеребренная шевелюра, немного курчавая, придавала ему солидность. Черная шляпа покоилась на колене. Темно-коричневый костюм-тройка в еле заметную черную клетку сидел отменно, ну, если не считать большой живот, который здорово выпирал. Добавьте к этому властное лицо, крупный нос, глубоко посаженные глаза и тонкие губы, которые чаще всего самодовольно усмехались. Это был человек, сделавший себя сам. После долгих лет скитаний, лишений крестьянской доли, он поймал удачу за хвост и превратился в успешного промышленника Баку.

«Довольный индюк, в баню ходил, а я тут прей на жаре», — думал про себя извозчик, щуплый с клочковатой черной бородой Петрос. Он передернул плечами, погоняя хозяйскую лошадь. По его лицу струился пот, собираясь на лбу и стекая за пазуху белой хлопковой рубахи. Он нервно смахивал капли со лба запястьем, мастерски удерживая кнут.

Средних лет, с мелкими суетливыми и пронырливыми глазками удин[11] Петрос, или Петька, как звал его Кадашев на русский манер, многим был обязан Павлу Ивановичу, но предпочитал об этом не вспоминать. Павел Иванович уже много раз грозился содрать с него шкуру или уволить и по миру пустить, но отходил и прощал. Не его жалел, а поначалу бабу его, а потом и ребятишек. Петрос был заносчив, вспыльчив и не слишком прилежен, при любом случае, только капля попадала в рот, грозил «пятым годом»[12] и посылал проклятия на голову хозяина-буржуя. В выходные кучера лучше было не трогать: он пил много и неумело, гонял детей, или валялся, не помня себя. Хотя на утро новой недели всегда был готов, лошадь накормлена, начищена — грех жаловаться. Жена его, то ли армянка, то ли удинка, давно утопилась, а детей — малого Мехака, или Мишаню, да дочку Аруську — взяла под свое крыло жена Павла Ивановича, Катерина Муратовна. Они были сыты, при деле и здоровы. Почему он держал его? Да Бог его знает, — сам себе нередко отвечал Кадашев. Бросить, как собаку, не мог, детей было жалко, да и грех, как-никак. Вроде как дал работу, дал кров, так и ответственность какая-то за него теперь появилась.

А вообще-то Кадашев был уверен, что люди делятся на слабаков и сильных. Он откровенно презирал своего кучера, потому что видел — слаб он. Сам-то Кадашев считал, что есть у него такое право — презирать слабых, потому что сам всю жизнь доказывал: человек может многое, только надо упорно биться и рвать всех и вся, кто стоит у тебя на пути. За свою жизнь Кадашеву пришлось многое пережить. Был он из бедной крепостной семьи Костромской губернии. Скудные урожаи толкали семью заниматься промыслами. Зимой с отцом отходничал, работал и плотником, и рыболовом. Когда отменили крепость, ему было всего одиннадцать. Лет пять они с отцом пытались подзаработать на Волге: рыбачили, помогали разгружать баржи, таскали тяжелые тюки с товарами. А когда ему исполнилось шестнадцать, ушел из дома. У матери с отцом остались еще два сына, а потому совесть его была чиста. Братья были работящими, покладистыми, на них можно было родителей оставить. А его манила новая жизнь. Мать с отцом покорились, держать не стали. Помнил, как мать тихо крестила его и украдкой вытирала слезы. Он подался на старую баржу помощником. Делал все: и плотничал, и пробоины латал, и капитану куртку штопал. А когда подкопил деньжат, отправился дальше, в Москву.

Она манит всех возможностями и богатством. В Москве сотни тысяч людей сходятся и расходятся ежедневно. Здесь он также нанялся помощником на грузовое судно, ходил по Оке, Волге, добирался до Дона. А к двадцати пяти годам купил свою первую гусянку[13] и сам стал возить грузы. Получив огромный опыт в речных перевозках, он быстро находил заказчиков. Небольшие артели с радостью нанимали его, желая сэкономить. Суденышко было маленькое, широкое и плоское, нужна была сноровка, чтоб его загрузить и разгрузить, но у него неплохо получалось.

Однако, вскоре Кадашев осознал: хочешь разбогатеть, надо идти к морю. Его манил Каспий. Рассказам о сказочном Востоке и несметных богатствах шахов он не особо верил, но понимал, что там иная жизнь. Как раз в конце XIX века в Баку было организовано Товарищество нефтяного производства братьев Нобель. Конечно, Павел Иванович тогда не особо понимал, в чем заключалась специфика их фирмы, но он видел, как растет их производство, как увеличиваются их отгрузки. Их империя разрасталась с невероятной скоростью, к середине 1880-х Нобели производили керосин, мазут, соляровое и смазочное масло, и если поначалу они гнали это все на запад через арендованные суда, то вскоре и транспортировку нефти взяли в свои руки.

Он жаждал денег и готов был рискнуть. Продав три своих баркаса, непригодных для морских перевозок, на свой страх и риск отправился в Баку. Здесь, имея приличную сумму от продажи своих судов, он вложился в акции Нобелей и открыл свою небольшую транспортную фирму, которую назвал в честь матери «Надежда». Акции приносили неплохой доход, но и транспортная компания разрасталась. Кроме пароходов наливного типа, использовавшихся для транспортировки нефти из Баку в Астрахань, он осуществлял и пассажирские перевозки по Каспию. Объемы производства в Баку росли, а потому росла необходимость в транспортных услугах.

Кадашев умел сходиться с нужными людьми. Он приобрел важных партнеров и среди англичан, и немцев, и среди местных беков и промышленников. Особенно много нужных связей появилось после женитьбы на дочери генерала Ашаева Мурат-бека. Будучи потомственным дворянином, Мурат-Бек был человеком уважаемым, к тому же блестяще показал себя на службе в армии. Но земли его богатства не приносили. Занятый военным делом, семью Мурат-Бек не мог обеспечить высоким доходом. В общем, партия с Кадашевым — на тот момент уже весьма обеспеченным человеком в Баку — хоть и претила взглядам и принципам Мурат-Бека, но для единственной дочери он хотел надежного мужа, способного обеспечить ее всем необходимым. К тому же Мурат-Бек давно принял православие, а потому брак дочери с местными беками-мусульманами не рассматривался. Для Кадашева это был очень выгодный брак: он стал вхож в знатные дома Бакинской губернии, что, безусловно, помогло делам Павла Ивановича.

В благодарность своему тестю, Кадашев купил современный бельгийский пассажирский пароход. Отделка кают и ресторана стоила Кадашеву целого состояния. Но пароход «Ашаев» стал одним из лучших пассажирских пароходов на Каспии. Наиболее влиятельные и богатые люди Баку и окрестностей предпочитали поездку в его комфортных каютах с возможностью прогуляться по широким палубам, любуясь морем и наслаждаясь свежим морским бризом, нежели изнывать от жары в железнодорожных вагонах. Однако у этого парохода была печальная история. Спустя восемь лет, в 1906-м, во время революционных беспорядков бакинских рабочих пароход «Ашаев» был подожжен и затоплен. К счастью, если можно так сказать, Мурат-Бек к этому времени уже умер и не видел, как судно с его родовым именем погибло.

Самого Кадашева тогда не было в Баку, он был приглашен на Совет съездов представителей промышленности и торговли в Петербург. Бушевавшая по всей стране революция требовала принятия мер по скорейшему выходу из сложившегося политического и экономического кризиса. Вернувшись домой и узнав о трагедии с пароходом, Павел Иванович осознал, насколько благополучие может быть шатким. На съезде обсуждался вопрос прав рабочих и их положения. И, надо сказать, Кадашев, сам вышедший из низов, прекрасно понимал, чем может обернуться отчаяние мужиков. А потому по приезду в Баку он собрал своих служащих и рабочих, обслуживавших баржи и пароходы, и предложил разработать и подписать совместный протокол, закрепивший условия труда и гарантии работникам в случае увечья, болезни или гибели…

1.2.

Фаэтон остановился. Кадашев качнулся и проснулся. Приехали. Из окна был виден роскошный двухэтажный особняк, выходивший окнами и балконами на Парапет, Ольгинскую и Милютинскую улицы. Здесь, в довольно бойком месте, размещалось сразу несколько доходных домов, соперничавших между собой роскошью апартаментов и кухней. Гостиница «Гранд-Отель» с рестораном пользовалась особой популярностью среди известных и богатых гостей города. Приятная мелодия раздавалась с первого этажа.

— Вот ведь, задремал, а, — Кадашев потряс головой, пытаясь взбодриться, и ткнул Петьку в плечо. — Ты что, околицами, что ли ехал? Уморил меня совсем, осел!

Петрос что-то буркнул, но Кадашев, несмотря на приличный живот и вес, ловко соскочил с коляски и направился в ресторан, опираясь на черную трость с массивным набалдашником.

В ресторане было свежо и прохладно, изрядно работали вентиляторы. Белые скатерти на круглых столах, роскошь зала, отделанного светлым деревом, который сочетал европейский стиль и элементы Востока, приятные ароматы еды, гул приглушенных голосов гостей заведения — атмосфера, которая располагала к приему пищи и обсуждению важных вопросов.

Осведомившись о своем партнере у официанта — невысокого русского в форме кремового цвета и фартуке цвета шоколада, Павел Иванович прошел в зал, где вскоре оказался перед своим недавним знакомым.

Вполоборота ко входу, а потому не замечая Кадашева, сидел, закинув нога на ногу, высокий, атлетически сложенный господин лет тридцати. Он читал местную газету «Каспий», небрежно откинувшись на спинку стула и немного покачивая ногой в модном черном ботинке. Лицо его, загорелое, с глубоко посаженными глазами и прямым правильной формы носом, обрамляла аккуратная бородка, что немного добавляло ему возраста. Элегантный костюм-двойка серого цвета отлично сидел, пиджак был расстегнут, под ним — белая рубашка с отложным воротником, перетянутым серым галстуком. В целом, подумал Кадашев, дамы, наверное, считают его привлекательным. На Кадашева, как и на многих людей (это Павел Иванович заметил еще позапрошлой зимой, во время их знакомства) он производил приятное впечатление. Наблюдать за ним было довольно интересно, пока он этого не видел, увлекшись статьей. Это был Никита Васильевич Шацкий, владелец транспортной компании в Царицыне, акционер Русско-Азиатского банка и золотодобывающих приисков в Сибири.

Кадашев негромко кашлянул. Черт, он всегда испытывал неловкость, когда ему приходилось первым начинать беседу.

— Добрый день, дорогой Никита Васильевич, — сказал он, наблюдая, как его недавний знакомый не спеша поднял темно-карие глаза и прямо посмотрел на него с едва заметной улыбкой, опуская газету. — Долго ли ждете?

— Добрый день, любезный Павел Иванович! Не волнуйтесь. Я так соскучился по городской суете и прессе, что мне в радость было вас подождать, — голос его был густой, приятный, он, в отличие от многих в Баку, говорил бегло, а не нараспев, что выдавало в нем приезжего с севера. Он отложил газету и жестом позвал официанта, одновременно говоря, приглашая Павла Ивановича сесть: — Прошу вас. И с нетерпением жду ваших рекомендаций по поводу местной кухни.

Усевшись в мягкое кресло с красивыми подлокотниками, Павел Иванович отметил, как проворно подскочил официант. «Значит, — пролетела мысль, — щедр на чаевые. Главное, чтобы не был транжирой», — снова пронеслось в голове. От этих мыслей Кадашев внимательно и несколько озабоченно взглянул на своего собеседника. Впрочем, он далек был от желания слишком углубляться в кладовые чьей-то души, его больше волновали условия сделки. Взяв на себя ответственность, он быстро распорядился на счет блюд. И пока официант заискивающе склонялся и улыбался сквозь тонкие черные усики, ловко записывая в крошечный блокнотик, Шацкий, улыбаясь, спросил:

— Как ваши дела, Павел Иванович?

— Идут, идут, — проронил Кадашев, наливая воды в стакан. — Вы можете видеть, как кипит жизнь в Баку. А, стало быть, у деловых людей забот невпроворот.

— О, да, — усмехнулся Шацкий, — кипит так, словно тысячи чертей поджаривают одну огромную сковороду… Честно говоря, жара здесь просто страшная. А от нефтевышек и моря не видно. Это, пожалуй, самое большое разочарование. Я был поражен тем, как берег устлан скелетами уродливых конструкций: мосты, коммуникации, пирсы, нефтекачки. Да еще эта пыль — бррр… — он поежился и снова насмешливо произнес: — А я-то думал накупаться вволю.

«К чему это он клонит? Город как город, не лучше и не хуже других, наверное,» — Кадашев заметил, что уже пару секунд постукивает по столу пальцами. Все-таки этот господин вызывал странные чувства. С одной стороны, Кадашева привлекали его молодость и энергичность. Но с другой, эта же молодость и его солидный капитал, да и немалый опыт в транспортном деле и золотодобыче вызывали определенное восхищение и даже странную робость. Рядом с ним никак нельзя было упасть в грязь лицом. А ведь образования и знаний Павлу Ивановичу весьма не хватало. Все это время их нехватку он компенсировал громадным жизненным опытом, и все-таки страшно боялся облажаться, показав свое невежество.

Однако, пытаясь не показывать своей неуверенности, Кадашев убрал пальцы со стола и произнес, пытаясь говорить также слегка вальяжно и деловито:

— Помилуйте, но как же без этого? — он энергично потер руки. — Сегодня Баку — крупнейший поставщик нефти и ее продуктов не только в России, но и во всей Европе. Без того, что здесь производится, промышленность многих стран просто встанет. Как же быть? Приходится чем-то жертвовать.

— Да, к несчастью для Баку, — Никита Васильевич снова усмехнулся. — Здесь добывают то, что нужно слишком многим, а в жертву приносится многовековый город со своим укладом и бытом. К сожалению, мы совершенно не готовы понять истину, дорогой Павел Иванович, что разрушить хрупкий древний мир просто, а вот восстановить его и сохранить даже со всеми миллиардами, что отсюда выкачиваются, будет нелегко… Э, вы бывали в Риме? — спросил он вдруг.

— Бывал, — удивленный вопросом, Кадашев кивнул, снова отпивая воды, и, невольно усмехнувшись, продолжил с легким раздражением: — Пару лет тому назад ездили с супругой. Ничего особенного. Я устал ходить по всем этим развалинам. Супруга извела меня совсем: то ей Колизей, то ей соборы какие-то подавай. А там все не по-нашему. Даже молятся по-другому. И попов этих — тьма. По мне, так бездельники одни. Я все переживал, как тут дела. Признаться, не любитель я всех этих праздных путешествий. Поглазеть, поохать, поахать. Не понимаю этого.

Шацкий насмешливо улыбнулся, покачивая ногой в модном ботинке.

— Ну, даже если так, мою мысль вы поймете. Так вот, представьте, если в округе Рима найдут залежи нефти? — Кадашев усмехнулся, уловив его мысль, и невольно кивнул, когда Шацкий добавил: — Человеческая жадность и жестокость способна уничтожить все, не моргнув даже перед собственной историей. От Рима просто ничего не останется.

— Ну, стоит только радоваться, что этого до сих пор не произошло. А все-таки Баку становится лучше. И мы, местные заводчики, премного этому способствуем. Вот, недавно, нашими общими усилиями был открыт бульвар на Набережной, — Кадашев, пытаясь развернуть разговор в более позитивное русло, показал в сторону, где за стенами ресторана простирался живописный бульвар. При этом сам он слегка вспыхнул, не то от жары, не то от собственных слов, говоря: — Да и ваш покорный слуга считает своим долгом помогать местному училищу. Вот недавно мы с супругой передали в дар им книги, да ссужал пару раз им на ремонт крыши и канализации. Ну, а то, что нет университета, по мне, так время придет, и будет. Негоже гнать лошадей.

Шацкий с улыбкой кивнул, все так и продолжая сидеть откинувшись на спинку стула и покачивая ногой.

— Не принимайте на свой счет, дорогой Павел Иванович. Согласен, в этой части Баку поистине хорошо, Набережная приятно удивила меня. Слышал, что городу обещают провести воду и сделать городские купальни? На это хотелось бы посмотреть.

Кадашев согласно покивал и озадаченноотозвался:

— Вода — это истинная проблема, Никита Васильевич. Вопрос трудно решаемый, несколько проектов рассматривались Думой, и вроде работы уже идут. А сколько денег уже вложено! — он присвистнул и развел руками. — А воз и ныне там!

— Ну, как же, дорогой мой Павел Иванович, чем больше каравай, тем больше едоков.

Кадашев согласно кивнул.

Наконец, стол заставили яствами: в центре на овальном блюде стоял запеченный осетр, политый маслом, в отдельной тарелке — ароматный аджапсандал[14] с белым репчатым луком, кориандром и базиликом, бараний люля горкой в два ряда лежал на плоской тарелке и источал невероятный запах. Тут же стоял графин с гранатовым соком и бутылка Мадраса. Еда была изумительная, а потому собеседники на несколько минут были заняты исключительно пищей.

После очередной порции люляШацкий, наконец, заговорил:

— Чертовски вкусно! Я, признаться, соскучился по хорошей пищи. Сами понимаете, в глухих лесах не до излишеств. Кого удалось поймать, того и съел, — он усмехнулся сам над собой, весьма умело орудуя ножом и вилкой, что выдавало в нем человека из благородных. Отметив это, Кадашев невольно передернул шеей. Ничего, и не с такими господами приходилось дела иметь. Между тем, совершенно не замечая некоторого напряжения в Кадашеве, Никита Васильевич весьма любезно продолжал: — Как ваша семья? Как имение?

Взгляд Кадашева потеплел при упоминании о семье, и не без удовольствия он отозвался:

— Благодарю за участие, дорогой Никита Васильевич. Все своим чередом и молитвами моей милой женушки. Майское — рай на земле… Жду не дождусь отправиться домой, а то ведь здесь, правда, дышать нечем. Фабрики и заводы работают сутки напролет. Но ведь кто-то должен работать и давать стране топливо, хлопок, шелк, металл. Вы много путешествуете, Никита Васильевич, вот и про Рим рассуждаете. Неужели в Европах лучше? — Кадашев смачно облизал большой палец после съеденного осетра и в упор посмотрел на Шацкого.

— Да, как вам сказать, дорогой Павел Иванович? Я, правда, много, где бывал. Многое меня удивило и даже восхитило. Но, стоит где-то подзадержаться, невольно начинаешь подмечать и уродливые трубы, и вышки, и цистерны, и вздыбленную почву, изрытую в поисках руд и нефти.

— Ну, это, знаете, как в чужом доме. Вроде все хорошо, потчуют тебя и угощают, а все равно подмечаешь, что крыльцо отошло, дверь скрипит, крыша течет, да мясо пересолено, — посмеялся Кадашев, держа перед собой сочный люля, с которого жир с соком аппетитно капал на белую фарфоровую тарелку. — И невольно радуешься, что это чужой дом, не так ли?

— Пожалуй, — Никита улыбнулся, накладывая в тарелку аджапсандал. — С другой стороны, Павел Иванович, в своем доме иногда годами ходишь и не подмечаешь, что крыльцо отошло, да дверь скрипит. Мы в своем дому вообще ничего не замечаем. Ни миллионов безграмотных, ни недостроенных дорог, ни глухих деревень, где люд совершенно дикий и дремучий. И это наш дом, не чей-то! — он усмехнулся. — Недавно читал в одном журнале статью, посвященную трехсотлетию нашей династии. Так там, среди прочего пафоса, сказано, что Россия стоит на первом месте в Европе по рождаемости. Как вам? — Кадашев одобрительно кивнул, а Никита усмехнулся и добавил: — Но только там не сказано, что из родившихся, половина и до пятилетнего возраста не доживает. Видите ли, если сопоставить отчеты наших земств, а мне доводилось с ними познакомиться, так мы и по детской смертности в лидерах. А почему? Да потому что, поверьте на слово, чуть дальше от крупных городов, там и не слыхивали про врачей и медицину.

— Помилуйте, Никита Васильевич, — снова произнес Кадашев с некоторым недовольством, — есть проблемы, конечно, но все решается посильными способами. Все-таки Россия-матушка велика и сильна, как никогда!

— Да, велика Россия, да только порядка в ней нет, — Никита Шацкий отодвинул в сторону пустую тарелку и, беря бокал с вином, добавил, глядя на Кадашева: — Сильна, говорите? Не знаю. По мне, так сила и тяжесть далеко одно и то же. А наша страна скорее тяжела, как огромный тяжеловесный поезд с гружеными под завязку вагонами, и несется на всех парах, сотрясая землю. Да только команды в кабине нет! Несется сама себе, не зная куда. И горе ей, если команда не найдется. Без толкового машиниста улетит под откос, и мало никому не покажется.

— Что-то вы, Никита Васильевич, больно резки в своих суждениях. Вы же часто бываете в столице. Да и, помнится мне, в свое время были знакомы с его сиятельством Петром Аркадьевичем[15], успокой, Господи, его душу, — Кадашев набожно перекрестился. — Не уж все так безнадежно?

Шацкий неопределенно повел головой, отпивая вино.

— Петра Аркадьевича знал хорошо, даже подумывал согласиться на его предложение поступить на службу в ведомство путей сообщения. Но Бог уберег, — он усмехнулся. — Что хорошего в этой столице? Пожил я там, в студенческие годы. Климат паршивый, что через одного все чахоткой маются, и все эти чахоточные в конторы пытаются пробиться. И неважно, что за контора, неважно, каким делом заниматься, лишь бы место было посолиднее, да посытнее. В итоге — серость, непроходимая, чудовищная безынициативность. Все, что их заботит, как бы выслужиться… Нет уж, я много раз себя поблагодарил, что не пошел на службу в ведомство. Скорбно видеть, как уважаемые, приличные люди начинают изменять сами себе, — он снова усмехнулся, взглянув на Кадашева. — И все же Россия сильна своими людьми, среди которых есть весьма толковые и предприимчивые лица. Взять хотя бы вас, Павел Иванович. Но ведь и вы здесь, а не там, — он кивком показал наверх. — Почему? — он вопросительно смотрел на Кадашева несколько секунд.

На его вопрос Павел Иванович скептически пожал плечами и произнес:

— Так стар я уже в политику лезть… Там нужны люди молодые, смышленые, образованные, как раз такие, как вы, Никита Васильевич, — он для убедительности кивнул, внимательно глядя на собеседника, который в ответ снова усмехнулся.

— Молодые, смышленые и образованные, говорите? Где же они? А я вам скажу, везде, только не там! Потому что для многих это вопрос совести: либо ты за Родину, либо ты за государеву службу.

Кадашев нахмурился, подаваясь слегка вперед, в упор уставившись на Шацкого, и спросил:

— Что-то я в толк не возьму, к чему вы клоните, Никита Васильевич. Разве государство и Родина разные вещи? По мне так это вещи неделимые.

Шацкий насмешливо взглянул на Кадашева, откидываясь на спинку стула.

— В самом деле? Вы уверены в этом? Возьмем вас. Давеча, позапрошлой зимой, Павел Иванович, вы мне рассказывали, как семья ваша, крестьянская, лямку тянула изо всех сил, чтобы выжить. Как вы с малолетства на баржах да пирсах спину надрывали, чтобы матери с отцом помочь. Так кто же вас в такие условия загнал? Родина? Нет, государева власть! Она же, слава богу, даровала вам свободу. Да только потом ей же показалось, что слишком много дала, надо бы часть забрать обратно, например, право крестьян участвовать в земствах и обучать своих детей наравне с другими сословиями. Что, не так? Власть — это люди, обычно мало обеспокоенные судьбой Отечества, чаще их волнует только карьера и личные перспективы. К несчастью, их становится все больше и больше.

Кадашев поежился, очевидно, испытывая неловкость за напоминание о его прежнем статусе, а еще с досадой почувствовал, что разговор еще дальше ушел от вопроса сделки. И начав заметно нервничать, он потер мясистый нос, откидываясь на спинку кресла, и как бы невзначай произнес:

— Ну, знаете, власть есть везде… Разве что в глухом лесу от нее можно скрыться.

— В точку! — и Шацкий неожиданно рассмеялся, покачивая ногой. — Я предпочитаю свободомыслие и чистую совесть, поэтому для меня один путь — обратно в Сибирь, где государевых людей в разы меньше, а свободу ощущаешь всей грудью, — он насмешливо взглянул на Кадашева, который с этими словами удивленно приподнял брови и чуть подался вперед, слегка склонив голову. А Никита улыбнулся ему, продолжая: — Знаете, там свой порядок, естественный и нерушимый. Горы-махины, чистейший воздух, который хочется глотать, глотать, грудью вдыхать, ощущая сладковатый хвойный привкус. А какая там тишина!…Живая, поющая тишина леса, когда кроны шепчут где-то очень-очень высоко, что и глазу не видно, а стволы качаются и слегка потрескивают, словно говорят с тобой. Там даже мыслишь иначе, масштабнее, что ли. Конечно, там гнус полчищами, лезет во все щели, в глаза, нос, уши, — спасу нет. Но, мое убеждение, именно это и спасает этот край от нас, людей. И от государевых рук тоже.

— В вашем голосе слышна ностальгия, — заметил Кадашев, искренне не понимая, как комфорт и роскошь местных бань и ресторанов можно променять на дикие леса тайги. Он-то за свою жизнь нахлебался этого, увольте! — Не уж, правда, хотите вернуться?

— Не то слово, Павел Иванович! Если все сложится, я останусь там навсегда, — Никита снова рассмеялся, как бы заканчивая разговор, и вдруг заговорил уже иным голосом на иную тему: — Ну, расскажите же о своей семье! Все-таки я такой крюк сделал, приехал в ваши земли. Интересно, чем же вы тут живете, Павел Иванович?

Кадашев готов был поклясться, что живое участие видел в его глазах. С чего бы, интересно, этого молодого, весьма энергичного господина могла интересовать его семья? Кадашеву чертовски хотелось обсудить дело, хотя и беседы о семье доставляли определенное удовольствие. А потому, не желая выказывать излишнего интереса, не переставая наблюдать за собеседником, Павел Иванович, расположившись удобнее в кресле, сказал:

— У нас, Никита Васильевич, нынче большое событие. Наконец, вся семья соберется в Майском. Почитай четыре года не виделись, с Машиной свадьбы. А тут и Мурат получил позволение приехать из Эревана, и Алексей приезжает из Петербурга, ну, и дочери — все до одной соберутся.

— Ага, значит, птенцы возвращаются в гнездо? — Шацкий улыбнулся, неторопливо пригубив вино. — Что за повод, дорогой Павел Иванович?

— Повод замечательный. Наша младшенькая, Александра, успешно окончила Тифлисский институт благородных девиц и, наконец, вернулась домой. В воскресенье ей исполняется восемнадцать, — не без удовольствия произнес Кадашев, тоже подлив вина.

Никита приподнял в знак поздравления бокал.

— Ну, это действительно замечательный повод. Вас можно поздравить, Павел Иванович, вы счастливый семьянин, — он улыбнулся. — С такими, как вы, заманчиво иметь дело. Вы внушаете доверие.

Павел Иванович почувствовал, как кровь его горячеет от выпитого. На жаре да после хорошей еды его потихоньку начинало развозить. Сильно взмокнув, он слегка потрепал ворот рубашки, чтобы ощутить прохладу, и, боясь в конец потерять самообладание, подозвал официанта и снова попросил воды. Осушив стакан, он принялся обмахивать себя шляпой и спросил, стараясь вызвать собеседника на откровенность:

— Ну, а вы, Никита Васильевич, не собираетесь жениться? Возраст-то самое то.

Шацкий сидел, удобно расположившись в кресле, покачивая ногой. На вопрос Кадашева он довольно скептически произнес:

— Я — вольный казак, сегодня здесь, завтра — за тридевять земель. Какая же жена такое потерпит? А рогоносцем ходить — увольте. И потом, в холостяцкой жизни много плюсов. Можно с головой отдаться работе и ничьих не разбивать надежд.

— Ну, а как же увлечения, а? — Кадашев хитро прищурился. — Барышни-то ведь попадаются хорошенькие? Неужели не тянет создать семью, детишек, пустить, так сказать, корни?

Шацкий неопределенно пожал плечами.

— Ну, знаете, Павел Иванович, пожалуй, пускать корни мне еще рановато, а на счет увлечений, поверьте, есть довольно женщин без этих брачных предрассудков. Меня такой вариант вполне устраивает.

Кадашев покачал головой, мол, молодость, на что Шацкий насмешливо улыбнулся.

— Дело, конечно, ваше, Никита Васильевич, как говорится, личное, — проронил по-отечески со знанием дела Кадашев. — Да только все ваши капиталы с собой вы не унесете, а вот для семьи — самое то. У меня пятеро детей. Пятеро! Но, кажется, будь моя воля, я бы и десять завел, — он невольно рассмеялся, чувствуя, как поплыла его голова от вина и при мысли о детях. — Но сейчас вот уже внуки пошли. По мне, так только ради этого и стоит так вкалывать. А? — он вопросительно посмотрел на Шацкого, который все также улыбался.

— Вы сейчас говорите ровным счетом, как моя матушка, — Никита Васильевич тоже отозвался смехом, показывая белые зубы. — Я не спорю, хорошая семья — это надежный тыл. Но ведь, абы кого в жены-то не возьмешь! Да и не готов я добровольно надевать на себя кандалы и подрезать собственные крылья. Я слишком ценю свою свободу. Да и род моей деятельности не позволяет остепениться. Я волен выбирать любую из дорог, что лежат предо мной, и это чувство не сравнится ни с чем. Меня привлекает все новое и неизведанное, ведь я — искатель, а тут — жена! — он комично округлил глаза, произнося последнее слово, и снова рассмеялся, наблюдая за тем, как Кадашев покачивал седоватой головой, внимательно слушая. — Вы и сами должны понимать, что, ежели я женюсь, кто же будет двигать наш проект?

— Да, пожалуй, для нашего проекта семья действительно станет обузой. Прости, Господи! — Павел Иванович снова набожно перекрестился. — И все же только ради своей семьи я и готов рисковать и начинать новый проект. Кстати, вы мне дали понять, что ваша экспедиция имела успех? — проронил Кадашев, как бы, между прочим, тихо радуясь тому, как ловко это у него получилось: вроде бы и просто поддержал разговор, не желая проявлять лишнюю заинтересованность. Ведь в разговорах о делах, он давно это понял, надо скрывать свои желания, иначе цена вопроса может резко подрасти.

— Ага, Павел Иванович, — подтрунивающе рассмеялся Шацкий. — Признайтесь, вас распирает любопытство?

Взглянув на него искоса, Кадашев несколько прищурился, столкнувшись с прямым, веселым взглядом. И ему вдруг показалось, что он наконец-то все понял. Этому молодому г-ну просто нравилось терзать его, испытывая терпение. Но зачем? Что за игры?

Тем временем Никита Васильевич, по-прежнему насмешливо улыбаясь, неторопливо достал толстую сигару, поднес к носу и с наслаждением втянул в себя ее аромат. Взглянув на Кадашева, он слегка кивнул, как бы предлагая тому угоститься, но Кадашев не курил. Он лишь терпеливо наблюдал за тем, как его собеседник достал спички и, зажав сигару между зубов, проворно ее зажег. Закончив с манипуляциями и откинувшись на спинку стула, он несколько минут просто с наслаждением курил…

Кадашев почувствовал, что начинает нервничать. Молчание затягивалось. Что бы это могло означать? Он невольно глянул в сторону, отыскивая непонятно кого, просто чтобы чем-то себя занять, но не найдя ничего интересного, несколько озабоченно взглянул на Шацкого.

Тот уже в упор смотрел на него, выпуская дым в сторону, держа сигару меж двух пальцев.

— Ваше письмо у меня, и я готов прояснить кое-какие детали, — сказал как можно спокойнее Павел Иванович. Будучи человеком простым и с трудом усваивая, как вести эти светские разговоры, он начал уставать от ходьбы вокруг да около. — Вы написали, что у вас ко мне есть выгодное предложение, не так ли? — Кадашев невольно прикоснулся рукой к карману жилетки, где все еще покоилось письмо. Вот же оно, доказательство!

Шацкий, улыбаясь, смотрел на него, облокотившись на стол.

— Ваше терпение достойно уважения, любезный Павел Иванович, — произнес он, слегка уважительно кивнув, отчего Кадашев невольно поежился, поняв, что все это было неспроста. А Никита вдруг довольно улыбнулся и, зажав сигару меж пальцев, поднял толстую папку с бумагами с соседнего стула и протянул Кадашеву. — Ну, что ж, о деле, так о деле. Не буду больше вас мучить. В нашем деле терпение — первейшее качество. Итак, здесь, дорогой Павел Иванович, полный отчет по проведенной экспедиции. Два года в Сибири, два года там, где русская речь — экзотика. Нами изучены породы на территории Южной Сибири, севернее Байкала. Это — копия, оригинал отчета в Русском географическом обществе. Ознакомьтесь с отчетом до воскресенья и дайте мне знать окончательный ответ. В конце я изложил все свои требования к партнеру. И еще: хотите быть моим компаньоном, воздержитесь от махинаций и вранья, я этого не потерплю. Расставим точки над «I»: вас интересует выгода, меня — в том числе научная и практическая сторона вопроса. Я связываю с этим месторождением большие надежды. Согласитесь, одно дело развивать и использовать уже имеющиеся рудники и прииски, а совсем другое — найти собственное месторождение, стоять у истоков его освоения…

Трансформация была впечатляющая! Кадашев смотрел на Шацкого и удивлялся, как он стал серьезен, какая уверенная сила слышалась в его голосе! Только теперь Кадашев смог во всей красе представить этого молодого господина в роли искателя. В его словах чувствовалась уверенность, а это вызывало уважение и доверие. Кадашеву показалось, что Шацкий не просто воодушевлен, он словно был влюблен в эту идею. Может быть, поэтому он так долго томил Павла Ивановича? Так долго не хотел делиться своим открытием, наслаждаясь доступным только ему знанием?

Тем временем Шацкий затушил остатки сигары в хрустальной пепельнице в виде головы фантастического дракона и пригласил официанта для расчета, после чего пригласил Кадашева подняться в свой номер.

Любопытство и волнение распирало Павла Ивановича, когда они поднялись на второй этаж и свернули направо по коридору гостиницы «Гранд-Отель». Войдя в просторный, с дорогой массивной мебелью и высоким окном номер, Кадашев первое, что увидел — большой овальный стол. Он стоял посреди комнаты, у самого окна, и был завален различными бумагами, поверх которых лежала внушительного размера карта. Шацкий, закрыв дверь и быстро пройдя к столу, ловкими движениями утяжелил края карты чашкой с фруктами и пепельницей, затем взглянул на мало что понимавшего Кадашева и с азартом показал на какую-то обведенную территорию на карте.

Кадашев приблизился вплотную. Не имея сколько-нибудь серьезного образования, уж тем более не разбиравшегося в чертежах, но столько лет занимаясь транспортировками, он интуитивно понимал карты и навигационные схемы. А потому старая, повидавшая виды карта внушала ему уважение. Многие обозначения на ней были беспардонно исправлены или дополнены где-то карандашом, где-то пером. Однако он видел одинаковые в нескольких местах обозначения круга, закрашенного на половину, и догадался — это все известные золотые прииски на территории огромной Сибири!

Шацкий водил пальцем по карте и говорил. Его слова медом растекались по сознанию Павла Ивановича, заставляя сердце старого транспортника стучать то приглушенно, то учащенно:

— Вот, Павел Иванович, поглядите сюда. Это и есть Южная Сибирь. Это Ныгирь… Здесь много исправлений, потому что в экспедиции было много географов. Сами понимаете, край огромен и малоизучен… Эта территория — настоящая сокровищница. На востоке, вот здесь, уже ведется добыча алмазов, западнее — золото Витима и чуть восточнее — Алдана. Кроме того, здесь возможна добыча угля… Ну, как вам?

— Ну, а вы? Вы-то что нашли? — не удержался Кадашев и вопросительно посмотрел на Никиту.

Шацкий подтрунивающее рассмеялся.

— Экий вы азартный человек, батенька! Но это даже неплохо. Любопытно встретить человека вашего положения и возраста, способного еще чем-то увлекаться…

— Оставим комплементы, Никита Васильевич. Меня интересует золото!

— О, да! Эта вечная, нетленная материя, — он усмехнулся, наблюдая за Кадашевым. Но тот не смотрел на него, а пытливо изучал карту.

Шацкий скинул пиджак, растянул галстук, ослабляя ворот рубахи, и сел в кресло, говоря на ходу:

— Дорогой Павел Иванович, организованная по моему ходатайству экспедиция, в которой формально участвовали и вы, нашла неизвестное прежде месторождение золота. Да, да! Это сенсация, но сенсация до поры до времени. Отметка на карте — ничто, если нет разработок. А вблизи — непроходимая тайга, горы и почти полное безлюдье. Но, уверен, дело того стоит. По самым приблизительным прогнозам, это десяток тонн золота россыпью и ни один десяток тонн рудных месторождений. Правда, на разработку, и только на разрешение разработок в этом районе уйдут месяцы и тысячи рублей. Однозначно государство поддержит проект, в обмен на определенный процент от добычи. Но это только, когда уже все будет сделано и золото начнет добываться. На начальной же стадии все затраты лягут на наши плечи, а это море средств и море времени… Рискнете ли вы начинать эту затею? Только представьте, как это далеко отсюда, от Майского и вашей семьи. Поэтому, предлагаю вам все взвесить и подумать хорошенько до воскресенья. Не хотелось бы, чтобы мой проект разочаровал вас, потому что это, повторюсь, дело не одного года…

— Не грешите, Никита Васильевич, — нетерпеливо произнес Кадашев, потирая руки. — Чего бы мне это ни стоило, дело должно быть сделано! — он тоже сел и несколько потеребил ворот рубашки, стараясь, чтобы хоть сколько-то свежего воздуха проникло к взмокшей плоти. Было жарко, а может, это возбуждение от слов Шацкого бросило его в жар? Потом он рукой провел по отметке на карте предполагаемого нового месторождения и произнес: — Да, время — потрясающая штука! Мой отец и вздохнуть не мог спокойно, всю жизнь был крепостным, за похвалу считал, коли барин велит ему лично лошадь запрячь. А я… Эх-ма! Это что же значит? Коли все удастся, то прииск может носить и мое имя? «Товарищество Шацкий и Кадашев», а? Или просто «Кадашев», коли вы не претендуете на выгоду, как вам? — он просиял, его суровое и грубое лицо наполнилось восторгом, казалось, что он сейчас запоет. И вдруг спросил: — Никита Васильевич, а вас неужели, правда, больше наука волнует? Или все-таки лукавите на счет выгоды?…

— Ну, выгода лишней-то не будет, — уклончиво ответил Шацкий.–И все-таки важнее создать нечто свое, новое.

— Ну, да, ну, да, — протянул задумчиво Кадашев, и вдруг страшная мысль закралась в душу: а что если… — Один вопрос, Никита Васильевич, вам нужен один партнер или вы с данным предложением еще к кому-то обратились? Все-таки я вложился в эту экспедицию, хотелось бы каких-то гарантий…

Шацкий уловил его напряжение, насмешливо улыбнулся и ответил:

— Вам не о чем волноваться, Павел Иванович. Благодаря вашим средствам экспедиция состоялась. Нет смысла менять лошадей на переправе. Поверьте, дело стоящее, и смысла не вижу на каждом углу трубить о такой находке и наживать себе конкурентов. Когда все срастется и разрешение будет у нас в руках, тогда желающие в виде акционеров сами найдутся. А пока только нужно ваше согласие… Поймите, с вами я ничуть не рискую: без меня вам это дело не провернуть. Но и вы мне нужны: ваши капиталы и опыт в транспортном деле могут стать неплохим подспорьем. Видите ли, мне, скорее всего, придется продать свою фирму или остаться лишь ее акционером, потому что это новое дело займет много времени. А погоня за двумя зайцами меня не устраивает. Мне нужен надежный партнер в транспортном деле. Вместе мы сможем взять под контроль транспортировку от Сибирских земель до Волги. Ну, а вы, занимаясь вашими обычными делами, сможете существенно нарастить свой оборот.

Эти слова Шацкого немного успокоили Кадашева. «Не стоит горячиться,» — все же сказал он сам себе. Стоит все хорошо изучить и обдумать. А еще стоит держать Никиту Шацкого поближе к себе, тем более, здесь, в Баку, где сконцентрированы самые крупные монополии нефтепромышленников. Как бы они не пронюхали о данном проекте!

А потому Павел Иванович улыбнулся довольно ласково и любезно сказал:

— Дорогой Никита Васильевич, вы, верно, очень устали с дороги, а потому приглашаю вас к себе в Майское в качестве гостя. Как я уже сказал, у нас нынче собирается вся семья, и будет знатный прием по случаю рождения Александры Павловны, Сашеньки, как мы ее зовем дома. Вы бы очень почтили нас своим присутствием.

«Катерина Муратовна, конечно, удивится, но дело того стоит», — подумал он про себя.

Никита, наблюдая за ним, лишь отозвался с улыбкой:

— Не беспокойтесь, Павел Иванович. Я неплохо устроился и переезжать к вам не стану, не люблю стеснять людей. И потом, я предпочитаю уединение. Но, если позволите, я с радостью бы познакомился с вашей семьей по случаю дня рождения. Значит, вашей младшей восемнадцать?

— Да, Саше уже восемнадцать, — улыбнулся Кадашев, покачивая седоватой головой, невольно сам удивляясь этому факту. Несколько разомлев после столь волнующего разговора о месторождении и новых перспективах, он уже давно вальяжно развалился в глубоком синем кресле, выставив тучный живот вперед, а по его лицу скользила добродушная довольная улыбка.

— Почему вы учили ее в Тифлисе? Я слышал, что и в Баку есть хорошая гимназия, — мимоходом спросил Шацкий, снова вынимая сигару из кармана пиджака и проходя к раскрытому окну.

— Ну, тут вопрос простой. В Баку довольно велико влияние мусульман. Девицы здесь по-другому воспитываются. И потом, моя благоверная, да и старшие дочери тоже учились в Тифлисе. Катерина Муратовна прямо настаивала. А я, признаться, поначалу, с Олей-то, с трудом на это решился. Ведь заведение-то закрытое, как-то боязно, дочь все-таки. Но в итоге из старших выросли хорошие жены. Вот и Сашу отдали туда в восемь лет. В общем, Никита Васильевич, прекрасный пансион. Я, кстати, уже подыскал для нее очень даже интересный вариант. Надеюсь, и она будет удачно пристроена, — он самодовольно улыбнулся, похлопав себя по животу.

— Не могу не восхищаться вами, дорогой Павел Иванович, — насмешливо отозвался Шацкий, наблюдая за гостем, стоя у окна и выпуская дым на улицу. — Для вас дочери — неплохой капитал.

Павел Иванович, сидя вполоборота, довольно закивал, не замечая его иронию:

— А почему бы и нет, Никита Васильевич? Знаете, в Баку говорят: честь дочери — богатство отца. Коли у меня их три, хочется распорядиться ими с умом. Они — красавицы в мать, отчего же мне не хлопотать, чтобы их поудачнее выдать? Конечно, не все так, как мне хотелось бы. Например, Маша без меня все устроила. Вышла замуж за местного писателя и журналиста. Он хоть и не больно богат, но, как я вижу, вполне уважаемый оказался человек. Опять же связи в его газетенке, рекламка там всякая подешевле. И ребятишек уже двое. Я и уступил… Оля — моя старшая, красавица редкая! Вот на нее смотрю и, не поверите, думаю, как это у меня, бывшего… батрака, такая красавица родилась? Так вот, ее я удачно выдал, нечего и говорить. Она живет в Астрахани, а муж ее — мой хороший партнер, держатель транспортной компании. И семья создалась, и делу — выгода, а? — он довольно подмигнул и достал из кармана пиджака золотые часы на цепочке и присвистнул, взглянув на время. Тут же встал. — Никита Васильевич, беседа с вами была весьма полезна и интересна. Но мне пора идти. Как я уже сказал, в воскресенье в нашем доме состоится большой прием в Сашину честь. Будут весьма уважаемые люди. Прошу вас присоединиться. Если угодно, я с радостью отправлю за вами свой новый фаэтон. Дорога, правда, неблизкая — часа три езды. Но, поверьте, Майское вам понравится.

— Вы меня очень выручите фаэтоном, — Никита двинулся ему навстречу с улыбкой. — Что ж, не стану отказываться от чудесного ужина. Да и общество хорошеньких дам меня, пожалуй, порадует.

— Ну, вот и договорились. Я к ужину изучу ваши бумаги и, думаю, у нас будет время их обсудить.

Подхватив шляпу и сунув папку подмышку, Кадашев откланялся и вышел из номера. Настроение было приподнятое, хотя и несколько возбужденное. Ему не терпелось взяться за отчет…

— Петька, давай-ка к дому, довольно на сегодня. Трогай! — крикнул он уже в коляске и открыл заветную папку.

1.3.

Мардакян — истинный рай на земле. Разместившись в сорока верстах от центра Бакинской губернии, он связан с нефтяной столицей шоссейной дорогой, а потому в летний период, а также в конце недели дорога эта была довольно оживленной: фаэтоны и казалахи сновали туда и сюда, перемещая людей, товары, снадобья. Он имел особенное расположение: находясь на возвышенности, в удалении от моря, Мардакян утопал в садах роскошных вилл и шато богатейших жителей Северного Азербайджана. Особое расположение обеспечивало селению необычайный климат, знатоки утверждали, что он был схож со средиземноморским. Расположенный на северном побережье Абшеронского полуострова, Мардакян жил своей жизнью вдали от промысловых районов, которые окружали Баку со всех сторон, засоряя берег и море своими отходами. Здесь же все дышало умиротворяющим отдыхом и комфортом. Именно в Мардакянах многие обеспеченные промышленники Баку имели свои загородные дома. Иметь здесь землю было престижно, участки в Мардакянах распродавались как горячие пирожки. Каждый год здесь возникали все новые и новые дворцы, один помпезнее другого, с бассейнами, роскошными парками и глубокими колодцами, наполненными ледяной водой, особенно вкусной в жаркий день. Встречались в Мардакянах и нефтекачки еще давних времен, но с конца XIX века, когда село стало привлекать сюда богачей для обустройства своих вилл, промыслы здесь прекратились. Измученных бакинской пылью и жарой господ тянуло сюда, где солнце было ласковым и теплым, небо бирюзовым и бескрайним, а роскошные сады манили под сень сосен, алычовых и гранатовых деревьев, диковинных пирамидальных тополей и тутовника. Спустившись ниже от села, можно было попасть на чистый песчаный берег Каспия и предаться солнечным ваннам и купанию. Вблизи Мардакян раскинулись там и сям крошечные деревушки и кишлаки, а потому здесь было много местных татов, которые держали различные лавочки. Селение разрасталось стремительно, привлекая сюда все новых и новых жителей, сохраняя причудливый колорит.

На центральной площади, небольшой и пыльной, уставленной лавочками и тюками, коврами и прочей утварью, шла бойкая торговля. Местные таты с черными бородами, в подпоясанных рубахах и разноцветных шальварах оживленно предлагали свои товары всем подряд: и обеспеченным дамам и господам, решившим прогуляться субботним утром, и местным татам и таткам, скупавшим продукты для вечернего плова. Здесь можно было найти практически все. Рыбаки предлагали только выловленную свежайшую рыбу и морских ежей, мясники — отборную парную баранину, бараньи почки, курдюк, тут же лежали говяжьи мозги, бычьи яйца, на толстых железных крюках висели полутуши телят. Чуть поодаль горами лежали налитые медом абрикосы и покрытые белым налетом сливы, в деревянных ящиках громоздился виноград самых разных сортов — и синий, и зеленый, и почти белый, привлекая десятки ос, которые отчаянно пугали дам в широкополых шляпах. Их испуганные вскрики вызывали снисходительный смех босоногих мальчишек в арахчынах, ловко таскавших ящики с виноградом и загорелыми руками с розовыми ногтями накладывавших гроздья спелых ягод в бумажные кули. К изумлению дам, мальчишки отгоняли ос без опаски голыми руками, весьма деловито вышагивая смуглыми ногами меж торговых лавок. Прямо на земле, на длинных растянутых покрывалах, лежали горками пряные травы на любой цвет и вкус, от чего в воздухе чувствовалась дурманившая смесь перцев, шафрана, зиры, кинзы и прочих специй. Здесь же, как колонны, стояли мешки с орехами и сушеной фасолью и бобами. Напротив — торговали головками соленого сыра, домашним творогом, лепешками. Еще дальше, прямо на сухой земле были выставлены глиняные сосуды самой причудливой формы и объема, расшитые ковры, а на них — серебряные изделия, в том числе привезенные из Персии и Турции кинжалы и сабли, турки для кофе, большие и малые серебряные блюда и прочее и прочее. Глаза разбегались от изобилия и окриков торговцев, каждый из которых стремился непременно завладеть вниманием тех, кто ходил вдоль рядов. Кто-то торговался, кто-то складывал приобретенный товар, дамы в широкополых шляпах предусмотрительно прикрывали лица веерами, предоставляя мужчинам решать торговые дела.

У лавки с шелковыми платками диковинной красоты, изготовленных местными мастерицами, стояли два офицера от артиллерии, держа под уздцы лошадей, и оживленно торговались. Один в звании лейтенанта, был высок, могуч, стоял, молча наблюдая. Второй, среднего роста поручик с рыжеватыми усами громко говорил:

— Клянусь богом, этот узор — мне приснился на днях! Я знаю, это знак, вы обязаны мне продать этот платок с хорошей скидкой. Моя матушка будет просто счастлива, — он театрально держал руки на груди и умолял о скидке несговорчивого угрюмого торговца.

Щуплый с темно-охровым лицом тат в серой длинной рубахе, поверх которой была надета синяя безрукавка, упрямо стоял на своей цене, молча мотая головой, на которой сидел, как приклеенный, арыхчын. Поручик суетливо взмахивал руками, потрясая серебряным целковым перед его носом, и то и дело умоляюще поглядывал на своего приятеля. Лейтенант с усмешкой наблюдал за всем этим. Наконец, не выдержал и с ласковой улыбкой сказал торговцу, взглянув на него из-под иссиня-черных бровей:

— Давай, дорогой, не томи нашего гостя, уступи за целковый, — он учтиво поклонился торговцу, приложив руку к сердцу. — С почтением к твоему делу! Уважь Мурат-бека.

Услышав названное имя, торговец вознес руки к небу и несколько раз поклонился, а потом, заглядывая в глаза лейтенанту, несколько раз кивнул и на местном что-то быстро и непонятно заговорил. Руки его проворно сдернули с веревки избранный платок, пару движений — и легчайшая материя изящно сложилась в упругую мягкую стопку, которую торговец также умело завернул в тонкую белую бумагу, перевязав изящной тесьмой.

— С превеликим почтением к внуку уважаемого Ашаева Мурат-бека, — с сильным диалектом проговорил торговец и поклонился, протягивая сверток.

— Вот так бы и сразу, — обрадовался поручик и, подхватив сверток, сунул торговцу в ладонь деньги. — Спасибо, дорогой, матушка моя будет счастлива! — не унимался поручик. Но торговец даже не взглянул на него, а с почтением поклонился лейтенанту и произнес:

— Счастья и дней сладких как мед твоей матушке.

Лейтенант коротко поклонился и тут же вскочил на свою темно-гнедую лошадь и повелительно скомандовал:

— Поручик, нам пора!

Поручик сунул под мундир сверток и, широко и довольно улыбаясь, неуклюже раскланявшись, тоже вскочил на своего каштанового жеребца. Оба офицера стремительно промчались по площади, пугая собак и прохожих, мимо гор специй, и устремились в направлении шоссейной дороги.

Оставив позади виллы и домишки, вздымая после себя облака пыли, офицеры несколько сбавили шаг.

— Почему так? Почему мне не уступал, а тебе вмиг уступил, а? — поручик поравнялся с лейтенантом и пристально взглянул на него.

— Русские не умеют торговаться, а потому местные не желают вам уступать. И вообще, надоело смотреть на эту канитель. Мы итак уже задержались, ты еще со своим платком. Что за бабские у тебя привычки? — он с усмешкой посмотрел на друга. — Мимо лавки пройти не можешь.