Red Violet. Магия Азии

КАЙЛИ ЛИ БЕЙКЕР

ВРЕМЯ ШИНИГАМИ

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2023

Информация
от издательства

Original title:

The Empress of Time

by Kylie Lee Baker

 

На русском языке публикуется впервые

 

Ли Бейкер, Кайли

Время шинигами / Кайли Ли Бейкер ; пер. с англ. А. Атаровой. — Москва : Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Red Violet. Магия Азии).

ISBN 978-5-00214-218-7

Собирательница душ Рэн получает трон богини смерти, но власть над всей нечистью Японии не приносит желанного спокойствия. Она потеряла жениха и брата, подданные относятся к дочери британского жнеца и японской шинигами как к чужеземке, а по пятам идет старый враг.

Рэн предстоит вернуть брата и, что намного сложнее, его любовь и в неожиданном союзе сразиться с той, кто мечтает увидеть ее — и всю Японию — уничтоженной.

 

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

 

 

Посвящается Саре, которая ненавидит сиквелы

ГЛАВА 1

РАННИЕ 1900-Е

ТОКИО, ЯПОНИЯ

Этот ёкай1 охотился в сгущающейся тьме, в тонком дыхании сумерек, соединяющих день и ночь. Он выползал из теней от ножек стульев на деревянном полу, из кривых отблесков ламп на обоях и даже из вашего собственного силуэта — единственной тени, от которой вам никогда не избавиться.

Но все эти тени были ненастоящими.

Это были дыры, ведущие в человеческий мир. Они глядели в бесконечную пустоту, эхом разносившуюся в ночи. Их тьма могла содрать с вас кожу, словно с мягкого летнего персика, заползти в костный мозг и заставить вас гнить изнутри, пропитать землю вашей кровью. Ночь крала те части вас, которые никому не были нужны: всю вашу ложь, все невыполненные обещания и все сожаления.

Через эти дыры ёкай прогрызал себе путь все выше и выше, к яркому свету нового мира. А после обнажались ужасы, которые обычно скрывала завеса ночи, все то, что не было предназначено для ваших глаз. Челюсти ёкая распахивались, словно ворота, и начинался его пир.

Полиция всегда приезжала слишком поздно — спустя долгое время после того, как стихало эхо криков и кровь высыхала на полу темными пятнами. Они не могли найти никаких улик: ни взломанных дверей, ни отпечатков пальцев, ни случайно упавшего волоска — как будто никакого чудовища не существовало. Единственным сходством между смертями было то, как выглядели тела: грудная клетка вспорота и напоминает раскрытые книги, органы разбросаны по полу, но сердца среди них нет.

Люди взмолились богам, которые не могли вмешаться, даже если бы захотели; люди построили святилища добрым ёкаям и зажгли тысячу огней, чтобы изгнать тени. Но все это не имело значения, потому что это был вовсе не ёкай.

Это была я.

* * *

Я прибыла в Токио серой дождливой ночью с кинжалом и списком из сотни имен, с потрескавшимися и пересохшими от крови, которой я их омыла, губами. Я ненавидела дождливые дни, потому что облака рассеивали солнечный свет и тени блекли, заставляя меня бо́льшую часть пути идти пешком.

Сегодня должен был умереть человек, имени которого я даже не помнила. Мне было известно лишь, что он плавал на лодках, ходивших вверх-вниз по каналам Гиндзы. Лодки были полны опиума, контрабандой ввезенного с Формозы, — преступление, которое даже люди покарали бы смертью.

Тиё, моя служанка, которая вела учет живых и мертвых, лично отобрала для сегодняшней казни его и еще девяносто девять человек, как делала это ежедневно. Каждое утро она вручала мне новый список, а каждый вечер я возвращалась с их душами в моем животе и с их кровью на кимоно.

Честно говоря, это не совсем то, чем должна заниматься богиня смерти.

Хотя в миг, когда я пронзила сердце своего жениха Хиро и унаследовала его королевство, я и не получила «Руководство божества смерти», я была абсолютно уверена, что не должна собирать души задолго до их Дня Смерти только ради того, чтобы стать сильнее. Это мои шинигами должны бродить среди живых, утаскивая души к берегам Ёми и пожирая их сердца вместо меня, чтобы каждая душа становилась еще одной каплей в темном море моей силы.

Именно этим на протяжении тысяч лет занималась Идзанами, моя предшественница. И именно это собирался проделать Хиро.

Так поступило бы любое благородное божество.

Но в украденном троне благородства нет.

Все равно мои шинигами без конца шептались, что я им не богиня, так почему бы мне не установить новые правила? Непроглядная тьма требовала платы, и десятилетнего потока душ было недостаточно. Если мои шинигами не могли принести мне больше, то я должна заняться этим сама.

По крайней мере, хороших людей в моем списке не было: туда попадали мужчины, задушившие своих жен, или женщины, отравившие своих детей, или насильники, растлители и преступники, слишком умные, чтобы попасться полиции. Тиё тщательно проверяла информацию и оценивала ее со всей беспристрастностью, прежде чем представить мне список избранных, аккуратно разбросанных по всей Японии, чтобы люди никогда не смогли заметить какую-либо закономерность. Обычно Тиё без слов безошибочно угадывала, чего я хочу, но теперь я отдала один четкий приказ: в списке не должно быть невинных.

Не из доброты и не оттого, что я мнила себя судьей земным грешникам, или по какой-то иной, столь же благородной, причине. А потому, что однажды, когда я съем достаточно душ и стану сильной настолько, что смогу вернуть из непроглядной тьмы своего брата, мне придется взглянуть ему в глаза и объяснить, как именно я это сделала. Скажи я ему, что его жизнь была куплена кровью невинных, — и он скорее шагнет обратно в небытие и позволит чудовищам сожрать себя, чем примет такую жертву.

Так что это бремя за него понесу я, и он никогда не узнает, насколько оно тяжело.

Я растворилась в тени проехавшего мимо трамвая, позволив ему отнести меня ближе к Гиндзе вместе с запахом мокрого асфальта и смазочного масла. Сезон дождей еще не наступил, но, куда бы я ни пошла, мое присутствие часто затемняло небо, выжимая из облаков горячий туман.

Когда я проходила по улицам, люди напрягались и оглядывались, недоумевая, почему по коже внезапно побежали мурашки, отчего сердце забилось быстрее, а толпа вокруг вдруг обезличилась и городские шумы поблекли до колючих фоновых помех. Люди могли чувствовать приближение Смерти, но для большинства это было не более чем мимолетным ощущением. В этот час улицы и так были почти пусты из-за изнуряющей летней жары, а когда я проскальзывала мимо, и без того немногочисленные прохожие и вовсе исчезали.

За десять лет, прошедших с тех пор как я прибыла в Японию, в здешних городах постепенно зазвучало эхо Лондона: тарахтящие по дорогам трамваи с двигателями, приводимыми в действие ручным переключателем, железнодорожники в западных костюмах и в соломенных шляпах с плоской тульей и черными лентами, женщины с сумками из крокодиловой кожи. Моя прежняя жизнь следовала за мной, постепенно пересекая океан.

На многолюдных улицах Токио изменения казались заметнее, чем в крестьянских деревушках; и это была одна из причин, по которым я старалась избегать городов. Но лишь одна из них. В городах все кренилось, теряя равновесие, как будто люди случайно сдвинули Землю с ее оси. Все вокруг ненадежно отклонялось от зданий: яркие навесы над витринами, гирлянды фонарей, красочные афиши над театрами — и это делало переполненные улицы еще у́же, сжимая небо над головой до тонкой белой полоски. Даже лотосы в центральном парке, казалось, клонились влево, игнорируя солнце.

Люди здесь, должно быть, чувствовали, кто я такая, но никто не смел взглянуть мне в глаза. Летняя жара создавала на горизонте влажную дымку, размывая дальние очертания улиц так, что все вдали казалось окутанным тайной, и от этого кружилась голова. Дети гоняли мяч по серым лужам, настолько мутным, что в них ничего не отражалось. Вокруг носились люди, таща за собой дзинрикиси2, заставленные ящиками с рисом, глиняной посудой или контрабандой. Это был город загадок и возможностей, но не все из них оказывались хорошими.

Я спрыгнула с трамвая, ухватилась за тени под перекинувшимся через канал каменным мостом и оказалась по пояс в теплой коричневой воде. Вверх-вниз по спокойному течению гребли люди, неторопливо проплывали лодки, груженные секретами, спрятанными под черным брезентом. На причалах вдоль каналов никто не сидел: влажная духота гнала прочь.

В 8:34, согласно драгоценным часам из серебра и золота, прикрепленным цепочкой к одежде, под каменный мост на лодке заплыл мужчина с серым лицом и в зеленых перчатках.

Из-под моста ему уже не выплыть.

Я сжала часы в кулаке — и вся улица будто застыла.

Стих мягкий плеск волн, разбивавшихся о каменные преграды, воды замерли, превратившись в стекло. Смолкли крики уличных торговцев и тонкий комариный писк.

Я несколько раз обернула цепочку вокруг запястья, чтобы часы надежнее лежали в ладони, и забралась в лодку. Юбки тянули меня вниз, отяжелев от грязной воды.

Когда время остановилось, серолицый мужчина превратился в статую. В тени моста его кожа напоминала цветом необожженную глину, глаза казались красными, а зрачки — крохотными, точно проколы от булавок. От прикосновения моей руки к его горлу он очнулся.

Мужчина задергался, опасно раскачивая лодку, но из воды вырвались тени и обвили ее своими длинными руками, прочно удерживая нас на месте.

— Все пройдет быстрее, если будешь стоять спокойно, — сказала я, выуживая из левого рукава кинжал. Я всегда давала жертвам этот совет, но они почти никогда не прислушивались. И этот мужчина не стал исключением.

Он вскинул руки, чтобы схватить меня за рукава, словно хотел сбросить с лодки, но ему это не удалось, потому что от замшелых стен каменного моста отделились еще тени и потащили его вниз — он растянулся поверх своей поклажи контрабандного опиума. Теперь я правила Царством Вечной Ночи, и мне подчинялись все тени мира. Они всегда знали, чего я хочу, и никогда не мешкали.

— Кто ты? — спросил мужчина, делая короткие вздохи между словами и борясь с тенями, обвившими его горло.

Я молчала, потому что не знала, какого ответа он ждал. Я была чудовищем, о котором люди шептались по ночам. Я была шинигами, жнецом и убийцей. Я была богиней, которой он никогда не поклонялся, потому что даже не знал, что она существует. И я была Рэн, но я не желала, чтобы этот человек так меня звал. Никто не называл меня этим именем уже десять лет. Никто и не посмел бы. Теперь меня звали просто «Ваше Величество».

Мужчина с серым лицом сопротивлялся моим теням, но те держали его крепко.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

О, наконец-то вопрос поинтереснее.

— Твою душу, — сказала я.

Его глаза распахнулись, зубы сжались.

— Что ж, ты ее не получишь!

— Я и не спрашивала твоего разрешения, — произнесла я, занося кинжал.

Как только на клинке блеснуло сияние заходящего солнца, мужчина стал сопротивляться изо всех сил. В моем распоряжении была тьма подземного мира, но больше всего его испугало простое людское оружие. Забавно.

— Почему? — спросил он. — Почему именно я?

Я откинула угол брезента, указав на множество черных ящиков под ним. Мы оба знали, что внутри.

— Какое тебе дело?! — воскликнул он. — За что я заслуживаю смерти?

— Дело не в том, чего ты заслуживаешь, — ответила я, нахмурившись, — а в том, что необходимо мне.

Я скользнула кинжалом вниз по его груди, рассекая рубашку надвое, чтобы та не мешала.

Его глаза округлились, сузившиеся от опиума зрачки вдруг стали такими огромными, что поглотили весь цвет радужек, он всем телом задрожал от страха.

Я привыкла видеть страх в глазах людей в конце их жизни, потому что собирала души, точно жница, уже сотни лет. Но теперь все было по-другому, и люди, должно быть, тоже это чувствовали: они сопротивлялись упорнее и дольше. День Смерти этого человека был не сегодня, и его тело знало об этом, оно боролось за жизнь, точно выброшенная на берег рыба.

Но кто мог остановить меня?

Теперь, когда Хиро умер, в Ёми не осталось никого сильнее меня. Моим единственным противником была невидимая стена высотой в тысячу миль, отделявшая меня от непроглядной тьмы.

Мои слуги могли пройти сквозь нее, но я, Смерть, — нет. Когда Ёми правила Идзанами, ее муж Идзанаги — отец Японии и повелитель живых — построил стену, чтобы не дать ей войти в непроглядную тьму. Уничтожавшие Смерть наследовали ее королевство, и, если бы чудовища за стеной поглотили Идзанами, они забрали бы ее трон и все души в Японии. Теперь я стала новой Идзанами, и стена не поддавалась мне тоже. По крайней мере — пока.

Более десяти лет я отправляла своих стражей за стену на поиски Нивена, но они всякий раз возвращались с пустыми руками. Я решила, что независимо от того, какие правила Идзанаги установил тысячи лет назад, я должна стать сильнее, чтобы изменить их. Кроме меня, спасти Нивена было некому.

Вероятно, чтобы сделать меня достаточно сильной, потребуется еще тысяча душ, может, миллион, а может, все души в Японии. Какой бы ни была цена, я готова ее заплатить. Если я продолжу брать и брать, то однажды ударю кулаками по этому великому невидимому барьеру — и стена рассыплется на тысячи осколков. Тогда я наконец войду в эти земли вечного мрака и верну брата.

Как только я подняла кинжал выше, мужчина жалобно всхлипнул, и я допустила оплошность, снова заглянув ему в глаза. Раньше человеческие слезы меня нисколько не трогали. Несмотря на возраст, пол, происхождение жертв, их предсмертный взгляд всегда был одинаковым: диким и полным отчаяния. Зрачки расширялись, глаза казались остекленевшими от слез, но при этом горели — будто они впервые в жизни могли ясно видеть. Но теперь, взглянув в глаза контрабандиста, я различала только своего брата.

Всего на мгновение я вообразила его лицо, но эта секунда заставила тьму внутри меня врезаться в грудную клетку, грозясь сломать ребра, вырваться наружу и превратить весь мир в ночь. Воспоминание всегда было одним и тем же — миг, когда я видела брата в последний раз: стражи Хиро тащат его прочь, он протягивает бледную руку и выкрикивает мое имя — последнее, что я от него услышала. Я не могла припомнить его лицо ни в какое мгновение, кроме этого, последнего, не могла вызвать в памяти выражение его лица, когда мы допоздна бросали сухие крошки голубям на башне с часами или когда мы вместе читали новый роман Мэри Шелли, потому что никто из нас не в силах был дождаться второго экземпляра, или когда он обращал ко мне взгляд, полный любви, хотя в то время я и не понимала, что такое любовь.

Меня охватило желание уничтожить этого человека за то, что он напомнил мне о Нивене и о том, что тогда произошло. Потому что, увидев в тот день похожее выражение на лице брата, я не сделала ровным счетом ничего.

Я рассекла плоть мужчины кинжалом, вскрыла грудную клетку, точно дверь в подвал, и вытащила пульсирующее сердце. Я вцепилась в него зубами. Соленая, отдающая железом кровь обожгла мне губы и потекла по шее. Зубы у меня недостаточно острые, чтобы разорвать мышцы: возможно потому, что я шинигами лишь наполовину, либо оттого, что забрала душу слишком рано, — но я все жевала и жевала, глотая и давясь. Он кричал — печальная песня последней агонии, которую не дано было услышать никому, кроме меня, — пока его кровь не залила днище лодки, а кожа не побелела.

Кровь жгла кожу рук. Я раздавила сердце пальцами, от которых теперь остались только кости, обтянутые реками вен. Это были руки кого-то давно умершего, чью плоть давно содрало время, — совсем как у богини смерти до меня. Когда шею обожгли кровавые дорожки, ее голос эхом отозвался от влажных стен вокруг, потому что она была везде постоянно.

«Молодец», — прошептала она.

Наконец душа проскользнула мне в горло. Она была похожа на шипящий в венах фейерверк, колющий и жалящий, но при этом болезненно живой. Мои тени поглотили новую энергию, внезапно потемнев в мутных водах, сгустившись вокруг тела контрабандиста. И тогда вся эта липкая кровь, отголоски криков мужчины, царапающие барабанные перепонки, и тошнотворное ощущение плоти, застрявшей в горле, перестали иметь значение. Всё в порядке, и я тоже — потому что это сделало меня на шаг ближе к Нивену.

Я перегнулась через борт лодки, и на мгновение мне показалось, что меня вот-вот стошнит. Это ничего не изменило бы, потому что душа была уже в крови, но я все равно сглотнула, отгоняя противное чувство. Тяжело дыша, я уставилась на свое отражение в темных водах: лицо и шея — красные, глаза — дикие, обжигающе черные. Я была похожа не на богиню смерти, а на человеческую девушку, забывшую, что такое солнечный свет. Злое существо, живущее под мостами, словно тролль, уродливое и одинокое.

Я сплюнула кровь, и отражение исчезло, размытое рябью. Я вытерла лицо рукавом, все еще борясь с тошнотой, и вывалилась из лодки, снова запуская время.

В 8:35 лодка контрабандиста выплыла из-под моста: опиум высыпался в грязные воды канала, тело было разорвано, а сердце исчезло в животе чудовища.

Мои тени вернулись ко мне, обнажая замшелые камни, точно отлив, вползая обратно в холодное сердце. Я поднялась, снова оставшись одна под темным мостом.

Правая рука скользнула к цепочке на шее, на которой висело обручальное кольцо из серебра и золота. Иногда, чувствуя себя еще одной блеклой тенью, которую скоро сотрет резкий дневной свет, я сжимала кольцо настолько сильно, что была уверена: оно сломается. Порой мне даже хотелось этого, но ничего подобного никогда не происходило. Я знала, какой ужасной меня делал тот факт, что я сохранила кольцо, но переживать из-за какого-то украшения, когда съедаешь по сто сердец в день, глупо.

Я шла обратно через весь Токио, прячась в тенях, чтобы не напугать людей окровавленной одеждой. Я была опаснее любого чудовища из их легенд — слишком ужасная, чтобы показывать им свое лицо.

Одиноко пробираясь сквозь тихий вечер, я вспомнила, что променяла Нивена именно на это — на силу, позволяющую делать что угодно, кроме того, что действительно важно, на темный гноящийся гнев, которому нет конца, на оковы тьмы вокруг моих ног. Куда бы я ни пошла, я тащила за собой всю тяжесть ночного неба и несла его в одиночку.

Когда я наконец добралась до влажной земли в парке на окраине города, тьма схватила меня за щиколотки и потянула вниз, волоча сквозь слои грязи и погребенных костей. Тусклый свет звезд надо мной бледнел все сильнее, пока я погружалась глубже и глубже.

Открыв глаза и ничего не увидев, я поняла, что вернулась.

По двору гулким эхом разнеслись шаги одного из моих стражей и смолкли в отдалении.

— Ваше Величество, — сказал он, — добро пожаловать домой.

ГЛАВА 2

Глубоко под землей мира живых, в месте, куда не проникает свет, в замке теней жила я.

Он располагался на высокой каменной платформе, его башни спиралями поднимались в бескрайнее небо Ёми, крыши были изогнуты, точно когти, а края расплывались в ночи, словно замок обвил, пытаясь задушить, черный туман. Большинство людей никогда не имели неудовольствия лицезреть мой чудовищный дом в кромешной тьме Ёми, но шинигами, как и я, видели его ясно и четко.

Я преклонила колени на выложенном гладкими плитками пустом дворе сразу за лотосовым прудом. Каждый вздох разносился во тьме вечным эхом. Временами ночь казалась такой тихой и пустой, что мне чудилось, будто она прислушивается ко мне, ждет меня, и стоит мне лишь подобрать правильные слова, как небо раскроется и сверху польется свет.

Один из моих теневых стражей парил рядом со мной в ожидании приказов, его фигура то угасала, то проявлялась четче, пульсируя, словно сердце. Моими стражами были создания, сотканные из теней, — нечеловеческие существа, рожденные из забытых снов мертвых, духи без тела, которое можно назвать домом, бесформенные и эфемерные. В моем дворце их было полно, как и служанок — женщин, навсегда привязанных к замку из-за сделок, когда-то заключенных с Идзанами. Большинство из них выторговывали еще немного времени в мире живых — либо для себя, либо для своих близких. Я понятия не имела, было ли их молчание обусловлено страхом или Идзанами заставила их умолкнуть каким-то проклятием.

— Пусть Тиё пришлет кого-нибудь убрать двор, — приказала я, увидев после себя грязные следы на камнях. Грязь больше беспокоила Тиё, чем меня, но я хотела, чтобы страж оставил меня одну.

— Да, Ваше Величество, — сказал он, растворяясь во тьме.

Прежде чем войти внутрь, я направилась к западному крылу двора, где тьма густела, словно патока, цепляясь за мои сандалии. Спустя несколько шагов я уже не могла разглядеть свои руки — и это с моим-то зрением шинигами. Мир сжался до медленного сердцебиения и струящегося по коже холодного пота; по мере того как мрак сгущался, на плечи все сильнее давила тяжесть тысячи миров.

На границе непроглядной тьмы я упала на колени, вытянув вперед руку. Ладонь прижалась к холодной стене, невидимой, но все же неуступчивой. За ней мрак был настолько плотным, что казалось, будто мир там просто перестает существовать.

Я уперлась в стену, чувствуя, как скрипят мои кости и протестуют суставы. Я была достаточно сильна еще до того, как стала богиней, могла стирать в пыль кирпичи и скручивать сталь словно тесто. После того как я стала богиней, мой гнев мог заставить дрожать горы, а мое прикосновение — разбивать алмазы. И все же стена, отделявшая меня от непроглядной тьмы, не поддавалась. С годами она ослабла — я слышала, как поскрипывают крошечные трещины, — но тем не менее продолжала стоять.

Поначалу я могла сидеть перед ней часами, ударяя в нее кулаком, ломая пальцы и выбивая запястья, но теперь я знала, что, сколько бы времени я ни потратила на удары, это не поможет, если я не буду достаточно сильна. Чтобы ослабить барьер, нужно поглотить больше душ. Так что, вместо того чтобы продолжать стучать по стене, я уронила подбородок на руки и уставилась во мрак, шепча тайную молитву и надеясь, что где-то там, в этой темной бесконечности, Нивен может услышать меня.

Находясь в отчаянии, люди предлагали мне все что угодно, лишь бы избавить себя и своих близких от страданий. Но мне больше некому было молиться. Я сменила на троне собственную богиню и теперь знала жестокую правду: божества так же беспомощны, как и люди, когда дело касается того, что действительно важно.

Я поднялась на ноги и поплелась обратно к дверям дворца, где, вытянувшись на посту, стояли еще два теневых стража. Как только я подошла, они поклонились, затем подняли большие металлические решетки, преграждавшие путь в замок, и впустили меня внутрь.

Тиё ждала прямо за дверьми со скрещенными на груди руками. Из всех служанок, оставленных Идзанами, я выбрала ее. Несмотря на то что Смерть часто размывает черты лиц, во взгляде Тиё всегда читалась готовность к внезапной атаке. Она была единственной служанкой, которая, казалось, сохранила частицу своей души после того, как шинигами съел ее сердце. У всех других были пустые глаза и поникшие от страха плечи, но на лице Тиё, когда я вызывала у нее недовольство, появлялось кислое выражение, которое нравилось мне намного больше. Я предполагала, что она умерла где-то в тридцать с небольшим, хотя строгость старила ее.

— На этот раз вы задержались, — заметила Тиё, хмуро глядя на грязные следы позади меня. — Богиня смерти разучилась быстро убивать?

— Как будто я заставила тебя ждать, — хмыкнула я, шагнув в дверной проем.

Тиё даже не пыталась скрыть неодобрение по поводу моего дополнительного сбора душ. Но она помогала мне, потому что я была ее богиней и попросила ее об этом, а ей хотелось верить, что богиня лучше знает, как поступить, хотя мы обе понимали, что это не так.

Взмахом руки я зажгла в коридоре церемониальные свечи, осветив дворец тусклым источником. Тиё вздрогнула, как будто я запустила фейерверки, но я проигнорировала это и прошла мимо, оставив на полу грязные следы.

Одно из многих изменений, которые я ввела после получения власти над Царством Вечной Ночи Идзанами, заключалось в том, что я всегда оставляла во дворце хотя бы слабый свет. Несмотря на то что с моими способностями шинигами я различала мебель и настенные картины даже в полном мраке, я также начала видеть лица там, где их быть не могло. В бесформенном вихре тьмы они возникали осколками и сливались воедино — смутные кошмары, которые рассеивались, стоило мне моргнуть, и появлялись вновь, когда я отворачивалась.

Тиё с поклоном открыла дверь в ванную комнату. Она попыталась, как и каждый день до этого, помочь мне раздеться, но я остановила ее взмахом руки. Другие слуги наполняли ванну обжигающе горячей водой. Я сбросила свою грязную одежду, оставив ее лежать на полу мокрой кучей.

— Сожги это, — велела я Тиё, залезая в ванну.

Моя одежда провоняла кровью, и спасти ее было невозможно, даже если бы я захотела.

— Обычно божества не тратят столько кимоно впустую, — упрекнула она меня, собирая грязный ворох ткани.

— Обычно божества ничего не делают, — парировала я, вымывая кровь из-под ногтей. — Они лишь наслаждаются человеческими молитвами, пока их подчиненные делают за них всю грязную работу. Но у меня есть задачи, выполнить которые правильно могу только я.

Тиё что-то уклончиво промычала себе под нос — она всегда так делала, когда не могла подобрать достаточно вежливые слова, чтобы ответить своей богине. Однако спорить Тиё не стала. Истории всех синтоистских божеств наполнены великими приключениями, грандиозными завоеваниями и слезливыми трагедиями, но все это происходило во времена зарождения мира. Начиная же с эпохи современности особенно деятельным, казалось, никто из них не был.

Хотя я и не ожидала, что кто-то из них примет меня с распростертыми объятиями, никто даже не соизволил послать мне весточку. Тиё немного рассказывала мне об их деяниях: когда по Японии проносились тайфуны, это, скорее всего, было дело рук Фудзина, бога ветра. А если начинало расти население — это вступала Инари, богиня плодородия. Однако никто из них никогда не осушал моря, не окрашивал небо в пурпурный цвет и не совершал богоподобного чуда — словом, не делал ничего, что нельзя было бы объяснить природой или удачей. Я представляла их безвылазно сидящими в своих дворцах и праздно наблюдающими за переменчивыми ветрами.

— Случилось ли в мое отсутствие что-нибудь важное? — спросила я.

Тиё прекрасно понимала, что под словом «важное» я имела в виду любую ситуацию, с которой мне нужно разобраться немедленно, потому что в противном случае мир рисковал погрузиться в хаос и разруху. Со всем остальным она могла справиться сама.

— В Ёми все спокойно, Ваше Величество, — ответила она. — Сейчас Обон — а значит, мертвые наверху.

Каждый год я неизменно забывала о фестивале Обон, пока он не подкрадывался вплотную, отмечая увядание лета и уход еще одного года, за который ничего не изменилось. Сейчас этот праздник стал буддийским, но я соблюдала его как синтоистская богиня, потому что эти две религии давно переплелись в жизнях японцев. Каждый год души умерших возвращаются в свои родные земные города, следуя за зажженными огнями. Спустя три дня празднеств и танцев огонь провожает мертвых обратно в Ёми. Обычно это означает, что меня никто не побеспокоит целых три дня.

— Но в тронном зале ждут шинигами, — добавила Тиё.

— С какой целью? — Я нахмурилась и провела пальцами по мокрым волосам. Вода помутнела от крови.

— Полагаю, они надеются на перевод.

Я вздохнула, кивая и стирая со лба кровь. Моя вина, что я осмелилась надеяться, будто Обон подарит мне несколько дней покоя и тишины в Ёми. Разве я имею право на это?

— Полагаю, сказать им, чтобы они пришли завтра, ты не можешь, верно?

Когда Тиё повернулась к свету, словно обдумывая мою просьбу, ее губы дернулись в тонкой улыбке, а глаза сверкнули, точно заточенные кинжалы. Ей приходилось проявлять терпение, и я знала, что оно не бесконечное.

— Ладно, — отозвалась я, глубже погружаясь в воду, — но я не стану встречаться с ними, пока выгляжу как мокрая кошка. Так что им придется еще немного подождать.

— Разумеется. — Поклон Тиё показался мне саркастичным, хотя я не смогла бы это подтвердить. — Я позабочусь о вашей одежде и прикажу вымыть полы, — добавила служанка, поворачиваясь к выходу.

— Тиё.

Она остановилась в дверях.

— Да, Ваше Величество?

Задавая следующий вопрос, я не нашла в себе смелости взглянуть на нее, потому что знала, что легко прочту ответ по ее глазам. Вместо этого я уставилась на свое отражение в мутной воде — уродливое и грязное, прямо как я.

— Стражи нашли что-нибудь в непроглядной тьме? — спросила я.

Каждый день перед ее ответом наступало мгновение тихого ожидания, когда я затаивала дыхание, позволяя себе надеяться. Иногда я останавливала время и цеплялась за этот миг еще немного, мечтая, что, может быть, сегодня — именно тот день.

— Нет, Ваше Величество, — произнесла Тиё. В этот момент в ее голосе обычно появлялась мягкость. — Может быть, завтра.

— Да, — отозвалась я, так сильно ерзая в ванне, что отражение рябило и ломалось, — может быть.

Она снова поклонилась и поспешно вышла. Я взглянула на свое кольцо на столике и погрузилась под воду.

Я закрыла глаза, и на меня обрушилась волна свежих душ, тепло закружилось в моей крови, обжигая меня всю, от сердца до кончиков пальцев. Я всегда чувствовала, когда мои шинигами приносили свежие души. Перед закрытыми глазами проносились тысячи имен, под веками вспыхивали кроваво-красные кандзи3. Боль в костях немного утихла, ко мне вернулось тепло. С каждой новой душой я все меньше чувствовала себя самозванкой, которую совсем недавно протащили сквозь влажную землю и у которой болел переполненный сердцами желудок, и чуть больше — настоящей богиней.

Я вышла из ванной и направилась в свою комнату, где уже ждали слуги с чистой одеждой.

Когда я впервые села на трон, меня пытались обрядить в такие тяжелые, двенадцатислойные одежды, что я едва могла стоять.

— Императорский дзюни-хитоэ — подобающая одежда для богини, — сказала тогда Тиё.

Но я не чувствовала себя богиней ни тогда, ни сейчас. Я была просто жалкой девчонкой, чей гнев погубил сначала ее брата, а потом и жениха, и ее утешением за это стала одинокая вечность во тьме. Я не заслуживала трона и не желала его. Но это был единственный способ остаться в Ёми, на границе непроглядной тьмы, — и дальше следовало либо дождаться, пока стражи приведут Нивена обратно, либо набраться достаточно сил, чтобы сломать стену и отправиться за ним самой. А до тех пор мне придется играть эту роль.

— Я хочу простое черное кимоно, — сказала я тогда Тиё. — Меня не интересует красота — мне нужна свобода движений.

— Ваше Величество, — отозвалась Тиё, и ее лицо исказилось, — черный — это чересчур траурно для богини.

— И что с того? — Я сбросила последние пурпурные одежды на землю и осталась в нижнем белье. — Мой брат исчез, моя мать умерла, я вонзила церемониальный кинжал в сердце своего жениха. Так что я имею право носить траур, если захочу.

Тиё ничего не ответила, лишь низко поклонилась, чтобы скрыть выражение своего лица, а на следующий день пополнила мой гардероб такими же темными кимоно, как бескрайнее небо Ёми, и с тех пор я носила только их.

Слуги одели меня, туго затянув кимоно сзади. Даже сейчас все это напоминало мне о том, как один человек впервые помог мне надеть кимоно. Его руки тогда сияли, точно лунный свет, и пахли соленой морской водой.

Служанка с поклоном протянула мне часы, которые я прикрепила к одежде и засунула за оби́4. Найти в Ёми новые часы из чистого серебра и золота было нелегко, но, как оказалось, богини смерти получают практически все, чего бы ни захотели. Я так и не нашла часы Нивена, которые выронила в тронном зале много лет назад, несмотря на то что мои слуги перетрясли каждую циновку и обшарили каждый угол дворца. Я подозревала, что Хиро уничтожил их.

Тиё попыталась помочь мне с волосами, но я отступила от нее, чтобы расчесаться самой. Слишком долго я скрывала от жнецов цвет своих волос, чтобы теперь заплетать их «подобающим» образом. Все равно ничто во мне не укладывается в рамки традиций или приличий, так какая разница, как уложены мои волосы? Я надела цепочку с кольцом, поднялась на ноги и распахнула двери своей комнаты до того, как это успели сделать слуги. Они упали на колени, рассыпаясь в извинениях, но я, не обращая на них внимания, промчалась по коридорам мимо фресок, отражающих историю Японии: Идзанаги и Идзанами, протыкающие небо копьем, рождение их первенца, Хиро, и остальных детей — божеств Солнца, Луны и бури.

Поначалу я думала, что кто-то написал эти фрески, чтобы сохранить историю. Но оказалось, что дворец обладает собственным разумом: всего через несколько дней после моего восшествия на трон я обнаружила новую картину. На ней в тени была изображена сердитая девушка со свечой в одной руке и часами — в другой, стоявшая у святилища под открытым небом, с крыши которого капала кровь. У ног ее лежало тело мужчины.

Я приказала слугам закрасить картину и не моргая наблюдала, как они это делают, но на следующий день фреска проявилась снова. Что бы я ни делала, уничтожить ее, казалось, было невозможно. Больше я не ходила в то крыло дворца.

Стражи у входа в тронный зал поклонились и открыли двери, когда я прошла мимо.

На напольных подушках стояли, преклонив колени, два шинигами: мужчина и женщина. На них были темно-красные халаты, расшитые золотыми драконами, от которых отражалось бледное пламя свечей. Мне всегда казалось несправедливостью, что они могут носить форму шинигами, в то время как у меня не было на это даже шанса — а ведь их жизни были такими простыми и полноценными.

Я поднялась на возвышение и уселась на трон. Церемониальные свечи освещали его будто театральную сцену. На стене надо мной висела катана Идзанами.

В этой комнате я впервые встретила Идзанами — когда еще искренне верила, что она может мне помочь. Прежде расстояние от раздвижных дверей до огромного возвышения с троном богини казалось мне путем в тысячу миль, а бледные тростниковые циновки — бесконечной пустыней, от которой у меня нервно потели ладони, пока я ползла по ним вперед. Теперь же это была просто комната, наполненная эхом и тьмой, с роскошным, но неудобным креслом и висевшим над головой орудием убийства, потому что я не знала, куда еще его можно деть. Величественной эту комнату делал страх перед Идзанами, но ее больше не было.

Пока шинигами кланялись мне, я села на трон и скрестила руки на груди. Затем закрыла глаза. В темноте разума всплыли имена.

— Ёсицунэ и Канако из Наосимы, — сказала я, открывая глаза, — говорите.

— Ваше Величество, — начал мужчина по имени Ёсицунэ, — мы пришли просить вашего разрешения на перевод в Тоттори.

Я вздохнула. Пустая трата времени. Ради этого не стоило даже одеваться.

— Нет, — отрезала я. — Это всё?

— Но… — Канако слегка приподнялась, — почему нет?

— «Ваше Величество», — напомнила я ей, поморщившись. Честно говоря, я ненавидела этот титул, но стоит позволить им обращаться ко мне неформально, как меня тут же начнут звать «Рэн» или «жница».

— Почему нет, Ваше Величество? — повторила Канако, хотя из ее уст это прозвучало скорее как оскорбление.

— Ты знаешь почему, — ответила я. — Не трать мое время.

— В Тоттори живет ее отец. Он уже немолод, — Ёсицунэ нахмурился, будто это было всецело моей виной. Как быстро их почтительные поклоны сменились свирепыми взглядами в мою сторону. Все как обычно: готовы притворяться, что я их богиня, но лишь до тех пор, пока я даю им то, чего они хотят.

Большинство шинигами не настолько близки со своими родителями, чтобы это могло служить оправданием такой просьбы. Как и у жнецов, для шинигами единственная польза от семей — это союзы и защита. Как только дети заключают брак, у них больше нет необходимости видеться с родителями. Одна из многих причин, по которым мой отец сразу от меня отрекся, вероятно, заключалась в том, что он не верил, что я когда-либо выйду замуж, иными словами — что у него не будет удобного предлога исчезнуть из моей жизни. Я глубоко сомневалась в том, что эти шинигами действительно хотят переехать по такой благородной причине.

— Мне не требуется еще больше шинигами в Тоттори, — отрезала я. — Население там почти не растет. Можете перевестись в Токио или Осаку, но Тоттори и так ломится от одуревших от скуки шинигами. Мой ответ: нет.

— Идзанами разрешала нам оставаться с нашими семьями, — возразил Ёсицунэ, взирая на меня сквозь темноту.

«Ложь», — прошептал голос в голове. Слова царапали уши изнутри, будто голова была набита пауками. Я могла простить многое, но сравнение меня с Идзанами редко заканчивалось хорошо. Как бы я ни хотела исполнить их желание и заткнуть им рты, гораздо хуже разгневанных шинигами были души, парящие в эфире, потому что на них не хватало собирателей. Тогда, вместо того чтобы считать меня бессердечной, другие шинигами заклеймят меня за непрофессионализм, что намного серьезнее.

Разумеется, у них нет врожденного уважения ко мне — чужеземке, резко сменившей на троне создательницу их мира. Жнецы обладают безупречным слухом, а потому я прекрасно представляю, как они перемывают мне косточки перед тем, как я призову их на аудиенцию. Они шепчутся о том, что я соблазнила Хиро, только чтобы украсть его царство, что я превратила Японию в рабскую колонию Англии, что у меня нет права сидеть на троне Идзанами и отдавать приказы. Последнее я даже не могу опровергнуть.

Что ж, раз они меня не уважают, то пусть боятся.

Мои тени потянулись и обхватили их руки и ноги, раскидав по разные стороны комнаты. Когда тени вжали просителей в стены, те закричали. Длинные щупальца тьмы извивались вокруг их шей, поднимали веки, изучая мягкую плоть, щекотали носы, заглядывая в мозг.

Как только тени нырнули Ёсицунэ в горло, у него на глазах выступили слезы, но Канако, плюясь в мою сторону чернильной тьмой, откусила черные щупальца прежде, чем они успели задушить ее.

— Кто из вас хочет умереть первым? — спросила я на языке Смерти. Он отлично подходил для угроз: несмотря на то что в моих словах не было и намека на изящность, язык Смерти скручивал их в зловещую мелодию, от которой кожа шинигами покрывалась мурашками.

— Вы не можете убить нас, и вы это знаете! — закричала Канако. — Население растет очень быстро, и вам нужны все шинигами, что у вас есть!

К сожалению, она была права. Хотя смерть любого шинигами заканчивается рождением нового, ждать еще сто лет, пока они вырастут и закончат обучение, я не могла. Чтобы справиться с ростом населения, нужно больше шинигами, и они уже появились, но еще слишком молоды, чтобы собирать души.

— Есть вещи похуже смерти, — сказала я. Это я знала лучше всех.

Я сломала им ноги и швырнула обоих на пол.

Мужчина и женщина со стоном упали на циновки, тени отступили ко мне. Конечности заживут через пару часов.

— Тиё, — позвала я.

Двери мгновенно отворились, как будто служанка все это время ждала за ними, прижимаясь ухом. В ее широко распахнутых глазах читалась тревога, и на мгновение я заколебалась: она привыкла к моим вспышкам гнева, когда я имела дело с шинигами, так что две пары сломанных ног не могли настолько выбить ее из колеи. Наверняка случилось что-то еще.

Но, что бы это ни было, ей придется решить проблему самой. У меня не хватит терпения еще на одну катастрофу прямо сейчас.

— Пусть их вышвырнут наружу, — велела я. — Могут отправиться домой ползком.

— Да, Ваше Величество, — ответила Тиё. — Могу ли я…

Когда я прошла мимо шинигами, Канако ухватилась за мою щиколотку, вынуждая остановиться. Я повернулась к ней. Ее лицо исказилось от боли, но хватка была железной.

— Все еще не чувствуешь уважения? — спросила я, сжимая челюсти. — Я могу убить тебя. Уверяю: я легко обойдусь без одного шинигами.

Канако покачала головой, впиваясь ногтями в мою кожу.

— Я не поклоняюсь чужим богам, — сказала она.

Вздохнув, я выдернула ногу из ее пальцев и с силой наступила ей на руку. Та хрустнула, точно зачерствевший хлеб.

— Вышвырни их сейчас же, — бросила я Тиё, проносясь мимо.

«Чужие боги», — повторяла я про себя, следуя к кабинету. Эта проблема никогда не исчезнет. Я перестала бороться с ярлыком «чужачки» много лет назад, поняв, что это бесполезно. Божеств не должно волновать, что о них думают низшие существа. Моя мощь должна была погасить это слабое смертное сомнение. Потому что если она на это неспособна, то ради чего я пожертвовала всем?

Однако, несмотря на всю свою силу, я продолжала находиться в ловушке. Неважно, что слово «чужачка» жалило меня сейчас меньше, чем десять лет назад, итог был прежним: меня никто не уважал. Никакой самоанализ и никакая уверенность в себе не могли изменить того факта, что я не сумела заставить других называть меня иначе. Даже будучи самым могущественным существом в Ёми, я осознавала: ничто из этого мне по-настоящему не принадлежит. Дворец — кукольный домик, драгоценности — игрушки. Все вокруг было подделкой, потому что таким, как я, не разрешается называться богинями.

— Ваше Величество! — позвала Тиё, спеша за мной.

— Я иду в кабинет, — откликнулась я.

— Но, Ваше Величество, там, в холле, кое-кто дожидается…

— Мне плевать, даже если сама Идзанами восстала из могилы и явилась на чай.

Тиё закрыла рот, но при упоминании Идзанами ее глаза выпучились.

— Тиё, — я замерла, — неужели Идзанами…

— Нет-нет, Ваше Величество, — спохватившись, тут же покачала головой Тиё. — Но это кое-кто, с кем, я полагаю, вы захотите поговорить.

Я вдохнула, раздраженно сжав зубы:

— Кто?

Тиё уставилась себе под ноги.

— Он не назвался, но его лицо…

Она замолчала, но этого было достаточно, чтобы заставить меня сомневаться. Тиё не стала бы тратить мое время попусту. Если она отвлекла меня из-за этого гостя, значит, он был чем-то важен.

Повернув обратно, я последовала по коридору к входу во дворец. Тиё семенила за мной. Я вышла в главный холл, проскользнув мимо теневых стражей. Стены здесь золотые, украшенные фресками, а потолок расписан тысячами цветов.

У дверей, скрестив руки, стоял мужчина и рассматривал красочные стены. На нем было кимоно неземного белого цвета, которое сияло так ярко, будто излучало туманный свет. Он обернулся, столь же прекрасный и устрашающий, как бескрайнее море, с кожей, сияющей лунным светом, и глазами цвета самого черного угля. Человек, которого я никогда не ожидала увидеть снова.

— Хиро?

ГЛАВА 3

Я вытащила из рукава кинжал. Теневые стражи образовали между мной и Хиро стену, будто это могло меня защитить, но я прорвалась сквозь нее так легко, будто это был лишь дым. Мне необходимо было убедиться, что он настоящий. Вдруг он сейчас исчезнет в голодных тенях, как и другие лица, преследовавшие меня в темноте?

Но этот Хиро не казался иллюзией. Множество существ в бесконечной тьме Ёми принадлежат этому миру как бы наполовину: они размываются по краям, почти прозрачные во мраке, больше похожие на отпечатки чувств, чем на реальные образы. Но стоящая передо мной фигура имела холодные, резкие очертания и была настолько яркой, что могла соперничать с лунным светом. Взглянув на нее, я почувствовала, что вся моя жизнь до этого была сном и только сейчас я пробудилась.

Он был таким же, каким я его запомнила: восхитительным кошмаром, пропитанным Смертью, в призрачно-белом кимоно, в чьей тени шепчется тьма; его глаза, в которых можно увидеть отпечаток потаенной боли, блестели. Лицо четкое, точно стеклянное, кожа сияет лунным светом, — совершенство, существование которого невозможно.

Этот шинигами отправил моего брата в непроглядную тьму.

Я бросилась вперед и прижала кинжал к его горлу, но его рука перехватила мою. Его кожа обжигала сильнее солнца. Это заставило меня отпрянуть, хотя я была способна сокрушать горы.

Я заглянула ему в глаза, и на одно ужасное мгновение все вопросы о том, как и почему он вернулся, исчезли. На миг я представила, что этот Хиро — из прошлого, тот самый, что держал меня за руку на берегу Такаоки, пытаясь согреть мои замерзшие ладони, когда мы читали книгу Хакутаку при свете луны. Тот самый Хиро, который существовал только на протяжении крошечного отрезка времени, когда я еще верила в счастливый конец. Всякий раз, когда я думала о том Хиро, горе разрывало меня на части и выжигало изнутри, пока во мне не оставалось ничего, кроме эха пустых залов.

Мои кости стали будто бумажными — колени задрожали. Я сглотнула странную горечь в горле. Мышцы внезапно ослабли, и кинжал со звоном упал на пол. Я отдернула руку, и он тут же отпустил меня. Только сделав шаг назад и оглядев его, я поняла: с ним что-то не так.

Он смотрел на меня со странной холодностью. Даже сердясь на меня, Хиро никогда не выглядел таким отстраненным, далеким. Он был выше, чем Хиро, которого я помнила, с более вытянутым лицом, словно удлиненная тень на полуденном солнце. В черных зрачках светилась луна, окруженная крошечными точками далеких звезд. Я сделала еще шаг назад, оглядывая его ноги — прямые и невредимые.

— Ты не Хиро, — выдохнула я, и в моей груди стало пусто.

Я должна была почувствовать облегчение, узнав, что законный наследник Идзанами не вернулся отомстить, но почему-то это, напротив, вызвало боль — будто Хиро умер во второй раз. «Он никогда не вернется», — подумала я и возненавидела себя за эту вспышку разочарования.

— Не он, — подтвердил мужчина.

Услышав его голос, я закрыла глаза и отвернулась. Он был почти как у Хиро — его слова загудели в моих костях, словно органная музыка. Десять лет назад я горевала, что больше никогда не услышу этот голос. Пять лет назад начала забывать, как он звучал, — время стирало все, что у меня оставалось. Что за жестокая шутка?

Я сжала кулаки, выпуская густые, как свежепролитая кровь, тени. Они обвили ноги мужчины и приковали его к полу.

— Если это розыгрыш, — предупредила я, — я убью тебя.

Не-Хиро нахмурился, глядя на липкую тьму, сковавшую его ступни. Даже хмурился он не так, как Хиро. Тот Хиро был полон жизни и света — больше, чем имело на то право любое создание мира Смерти, а этот скорее походил на ожившую мраморную статую, совершенную, но неподвижную, тщательно контролирующую выражение лица.

— Я не шутил, — ответил он, приподняв брови. — Я сказал всего два слова. Вряд ли этого достаточно для шутки.

— Шутка — не твои слова, а твое лицо, — отозвалась я, чувствуя, как возвращается желание снова выхватить кинжал.

Не-Хиро склонил голову набок, будто обдумывая сказанное.

— Мне жаль, что тебе не нравится моя внешность, — ответил он через мгновение, — но я не могу изменить ее.

Я выдохнула сквозь стиснутые зубы, и кандалы мрака вокруг его щиколоток сжались. Я не собиралась стоять здесь и играть в какие-то игры с призраком моего мертвого жениха. Кто бы ни решил помучить меня таким образом, он заплатит за это.

— Тогда кто ты? — спросила я.

Тени кружились вокруг его шеи, не касаясь, но откровенно угрожая. Он взглянул на них, потом снова на меня, приоткрыв губы в легком изумлении, но в глазах не было ни капли тревоги.

— Меня зовут Цукуёми, — признался он наконец. — Я — бог Луны.

Когда он говорил, в его глазах блестели полумесяцы, а в зрачках мерцали сотни крошечных звездочек. Ощутив прилив холодного ужаса, я поняла, что угрожаю древнему богу, и ослабила хватку. «Но я тоже богиня, — затем подумала я, — и он в моем дворце».

— Полагаю, ты была знакома с моим братом Хируко, — сказал он.

Моя ладонь сжала кинжал до такой степени, что рукоятка треснула. Я отступила еще на шаг. Какая-то необъяснимая часть меня желала убежать отсюда как можно дальше и быстрее.

— С братом? — переспросила я.

Он кивнул.

— Хируко был первенцем Идзанаги и Идзанами, — пояснил он. — Я предпоследний из их детей, рожденный, когда отец промыл правый глаз после бегства из Ёми.

Я сглотнула, не в силах пошевелиться. Он пришел отомстить за брата и убить меня? Но оружия при себе у него нет. К тому же он мог бы убить меня, как только я вошла в комнату: он старше и, несомненно, сильнее. Я могла задать ему тысячу вопросов: «Почему ты пришел сюда только сейчас, спустя десять лет после его смерти? Почему Хиро никогда не упоминал о тебе? Чего ты от меня хочешь?» — но мой рот будто наполнился пеплом, и с моих губ сорвалось лишь:

— Его звали Хиро. — Я шептала едва слышно. Ай да могущественная богиня.

— Прошу прощения? — переспросил он. — Я не расслышал…

— Я сказала, что его звали Хиро, а не Хируко!

Тьма превратилась в яростный ветер, который взметнул полы халата бога Луны и раздул его волосы. Половицы завизжали от натуги. Хиро совершал ужасные вещи, но Хируко — это имя мальчика-пиявки, жестокое прозвище, данное ему Идзанами в ее высокомерном разочаровании. Он никогда не был тем, кого назвали этим именем.

— Я думала, ты пришел отомстить за него, — сказала я, перекрикивая шум ветра, — но ты даже не знаешь его имени.

Цукуёми ничего не ответил, проявив отменное хладнокровие и терпение, подобное тому, как человеческие родители ждут, пока их непослушные чада устанут плакать. Я хотела сгустить тьму по спирали, просто чтобы позлить его, но что-то в отстраненном спокойствии, написанном на его лице, обратило мой жгучий гнев в холодный пепел. Он выглядел так, словно его душа была совсем далеко отсюда, как воздушный змей, украденный небом, оставившим лишь тонкую нить.

Как только ветер стих, он провел рукой по волосам, пригладив их.

— Я здесь не для того, чтобы за кого-то мстить, — скривился он, будто это слово показалось ему кислым. — Когда божества забирают то, что им не принадлежит, за этим обязательно следует бедствие. У всех нас есть свое место, и мое — среди звезд, а не здесь, внизу, в Ёми. Мой брат не понимал этого. Вот почему он потерпел неудачу.

— Какая смелость — прийти сюда и судить его уже после того, как он умер, — отозвалась я. Я уже не кричала, но все еще сжимала кулаки, борясь с желанием метнуть один из своих кинжалов ему в голову. — Вы, древние боги, только этим и занимаетесь. Бездельничаете, любуетесь звездами и осуждаете, а мир страдает.

Мои слова, казалось, должны были разозлить его, но выражение его лица не изменилось.

— Это зависит от божества, — сказал он, пожимая плечами. — Бог войны в последнее время определенно бездельничает, но, возможно, всем от этого только лучше. А вот богиня плодородия сейчас, пожалуй, излишне усердствует. Я уверен, лет через пятьдесят или около того мы увидим соответствующий рост смертности.

Я глубоко вздохнула.

— Зачем ты здесь?

— А, точно, — он выпрямился. — Нам нужно обсудить кое-что важное. Мы могли бы пройти в какое-нибудь более уединенное место?

* * *

— Ты носишь одежду простолюдинов, — заметил Цукуёми, пока я вела его по залам дворца.

Он перестал хмуриться перед каждой новой свечой на нашем пути и вместо этого теперь мрачно смотрел на меня, будто пытаясь все это понять. Тиё и несколько других служанок следовали за нами, обмениваясь паническими взглядами. Никто никогда не входил во дворец по моему приглашению, и теперь, после нашего разговора в холле, они не знали, то ли им кланяться Цукуёми, то ли быть готовыми перерезать ему горло, когда я подам сигнал.

— Все божества обладают такой потрясающей наблюдательностью? — спросила я.

— Императорский дзюни-хитоэ — это традиция.

— Что-то я не вижу на тебе двенадцатислойного халата, — заметила я. — Пока не попробуешь в этом походить, даже не заговаривай со мной о традициях.

Пару секунд он молчал, видимо обдумывая это, и высказал дальнейшие наблюдения:

— Думаю, это не имело бы большого значения, если бы никто не мог увидеть тебя, но столько света — это необычно для Ёми.

Мне потребовались колоссальные усилия, чтобы не стереть собственные зубы в порошок. Да уж, он точно не Хиро.

— Я в курсе, — ответила я, — но, в отличие от Идзанами, мне не требуется тьма, чтобы скрывать гниющее тело.

— Ты не так поняла, — сказал он. — Тьма нужна не для этого.

— А ты неправильно понимаешь уровень моей заинтересованности в этом разговоре.

Это наконец заставило Цукуёми замолчать, хотя весь его вид говорил о том, что усилия, потребовавшиеся для воздержания от дальнейших комментариев, причиняют ему физическую боль.

Я довела его до конца коридора и остановилась перед раздвижными дверями, которые мои служанки поспешно для нас открыли. В маленькой комнате оказались только низкий столик, несколько подушек и старые свитки из настолько потрескавшейся бумаги, что их было страшно разворачивать.

Во дворце было множество комнат, которые больше подошли бы для приема другого божества: зал Совета с шелковыми подушками на полу и деревянными императорскими столами; большой обеденный зал, где слуги устроили бы нам изысканный пир, во время которого ни один из нас не притронулся бы к еде; кабинет со старейшими свитками Ёми и хрустальной люстрой. Но что-то в пугающей правильности Цукуёми пробуждало во мне желание вывести его из равновесия. Я хотела, чтобы он почувствовал себя никем — богом, которого приняли, а затем отправили в чулан.

— Оставьте нас, — переступив порог, велела я слугам и забрала у Тиё свечу.

— Ваше Величество, — начала было служанка, бросив многозначительный взгляд на Цукуёми, — вы уверены, что…

— Идите.

Еще мгновение Тиё колебалась, буравя затылок Цукуёми, но поклонилась и ушла с другими слугами.

К моему разочарованию, Цукуёми никак не прокомментировал выбранную мной комнату, будто каждый день проводил переговоры в чуланах. Он уселся за стол лицом к окну, выходящему в бесцветную ночь. Я поставила свечу в центр стола и махнула над ней рукой, чтобы пламя согрело комнату. Свеча отбрасывала бледное сияние на лицо Цукуёми, его тень дрожала за ним, похожая на огромное чудовище. Как этот человек мог выглядеть один в один как Хиро и так сильно отличаться от него манерами?

Я сделала вывод, что он боится причинить мне боль, — по крайней мере не сейчас. Однако само его присутствие кричало об опасности, силе и Смерти. Она въелась в бело-лунный отлив его кожи, в неподвижные челюсти, которые не разжимались, казалось, никогда, в остроту его глаз. Чем дольше я смотрела на него, тем больше Хиро казался мне эхом Цукуёми, а не наоборот. Мои воспоминания о Хиро по сравнению с Цукуёми, этой ожившей статуей, вырезанной из ледяного лунного камня, можно было назвать акварелью.

— Я пришел сюда, чтобы предупредить тебя, — признался он. Он говорил с такой изящной уверенностью, что у меня возникло странное ощущение: он как будто рассказывает выученную наизусть легенду обо мне. Каждое слово было произнесено так отчетливо и звучало настолько чисто, что я не сомневалась: он репетировал эту речь тысячу раз.

— О чем? — спросила я.

Внезапно он наклонился вперед. Моим первым порывом было отпрянуть, но я сдержалась. Не стоило показывать ему свою слабость. Его лицо застыло всего в нескольких дюймах от моего, и я увидела в черноте его глаз крошечную Вселенную: микроскопические вращающиеся планеты, мерцающие звезды и цветной водоворот космической пустоты. Я затаила дыхание, заставляя себя смотреть только в его глаза, не позволяя взгляду скользить по его острым мраморным скулам к губам. «Это не Хиро, не Хиро, не Хиро», — повторяла я про себя.

— Видишь фазу луны? — спросил он. Я моргнула, сосредоточившись на ярких полумесяцах в его зрачках. С левой стороны светилась белизна, по форме напоминающая миндаль. — Это убывающая луна, — продолжал Цукуёми, откинувшись назад, — как в небе.

Я сдержала вздох облегчения, когда он наконец отодвинулся.

— Я наблюдаю за Землей с Луны, хотя ее очертания то растут, то убывают, — пояснил он. — Когда луна полная, мои силы достигают своего пика. В такие ночи я могу видеть все в Японии, независимо от облаков, деревьев или крыш на моем пути. Лунный свет способен проникать куда угодно.

Я уставилась на него, стараясь сохранять равнодушное выражение лица, но мое сердце забилось быстрее, потому что я поняла, к чему он ведет. Вероятно, он видел что-то ужасное. Что-то, касающееся меня. Возможно, то, как я краду души. И он собирается доложить об этом Идзанаги?

— Вчера в полнолуние, — сказал он, — я видел, как в Идзумо кое-что произошло, и это касалось твоих шинигами.

Я замерла. Обычно я мгновенно забываю, куда и каких шинигами послала, — в конце концов, у меня их тысячи, — но имена этих троих недавно пришли мне во сне.

Где-то между кошмарами и реальностью мою голову пронзила острая боль, и их имена мелькнули перед глазами, яркие, словно клеймо.

Сабуро из Ясуги.

Масао из Уннана.

Фумико из Хамады.

Почти так же мне приходили имена собранных человеческих душ, но я никогда раньше не испытывала подобного с шинигами. Я поднялась, чтобы найти список шинигами, и сощурилась от головной боли — такой сильной, будто мне размозжили череп. Общее у этих троих было лишь одно: все они служили в Идзумо. Утром я послала гонца расследовать случившееся, поскольку была слишком занята охотой на души, чтобы разбираться с этим самостоятельно.

Только сейчас я поняла, что гонец до сих пор не вернулся.

— Что случилось? — спросила я.

Цукуёми сложил руки на коленях.

— Выводя умерших из их домов, они столкнулись с двумя светловолосыми чужеземцами в серебряных плащах. — Сердце сжал холод, словно какое-то создание ночи вонзило в меня зубы. Меня чуть не вырвало, но я заставила себя сидеть неподвижно и не моргать. — Это было очень странно, — сказал он, вновь откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Они обменялись лишь парой слов. Спросили шинигами, как войти в Ёми, но те им не признались. После этого не прошло и секунды, как шинигами внезапно оказались мертвы, а чужеземцы исчезли.

Я уперлась руками в стол и резко поднялась. Цукуёми удивленно моргнул. Я смотрела на него сверху вниз, моя грудь будто наполнилась камнями. Я отвернулась и схватилась за подоконник, глядя в пустоту за окном.

— Нет, — произнесла я, покачав головой. — Они бы не явились ко мне сейчас. Прошло уже десять лет. Почему они пришли сейчас?

— Кто?

Я закрыла глаза и сжала дерево подоконника так сильно, что оно затрещало под пальцами. Тени метались по полу, поглощая весь свечной свет.

Я снова была не богиней ночи, а одинокой маленькой жницей, стоящей на коленях в снегу, пока другие жнецы издевались над ней, зашвырнув ее часы в канаву и наступая ей на пальцы. Я пересекла океан, убила множество людей и потеряла все, что было мне важно, только для того, чтобы больше не быть Рэн-из-Лондона, но теперь Лондон пришел за мной сюда. Что еще мне необходимо отдать, чтобы меня оставили в покое?

Подоконник раскрошился в щепки, мои тени корчились, будто кипящий суп, каменный фундамент дворца дрожал.

— Рэн! — окликнул меня Цукуёми, вставая.

Но все, о чем я могла думать, была Айви, ее глаза, похожие на северное сияние, ее ботинок на моем лице, ее рука, схватившая меня за волосы и тянущая на себя, ее ножницы прямо перед моими глазами. Как смеют жнецы преследовать меня после того, как прогнали? Моя кровь горела и сворачивалась, чума Смерти смыла белки моих глаз, кожа с моих рук слезла до пожелтевших костей.

Мои тени вре́зались в окно, разбили стекло и вылились во двор внизу и в небо — вверху. Лотосы увяли, карпы кои затрепыхались и затихли на берегу, выброшенные на сушу. Тьма вцепилась когтями в землю и разрыла ее: пол задрожал, раскалывая половицы. Свечи опрокинулись, залив пол горячим воском и белым пламенем.

Я покажу им, что случается с чужаками, ворвавшимися на мою землю и забравшими то, что принадлежит мне. Я встречу их в Японии с катаной Идзанами и засуну ее им в глотки. Я разорву их души на ленты, сотру их тела в пыль и сожру их, как ела сердца людей. Они пришли сюда, ожидая найти сбежавшую сироту, но я покажу им богиню.

— Рэн!

Руки Цукуёми сомкнулись на моих запястьях, увлекая меня от окна. Моя кожа горела, будто от раскаленного железа, но его хватка оставалась твердой.

— Рэн, ты сеешь хаос, — произнес он.

Я уже практически не видела его, потому что мои тени погасили свечи, и бесконечная тьма сочилась в комнату, точно ядовитый газ. Цукуёми отпустил одно из моих запястий и прижал руку к моим глазам.

Тьма исчезла.

За закрытыми веками я увидела безмолвный жемчужно-белый лунный пейзаж на фоне звезд, мирный и неподвижный. Кругом не было ничего, кроме сияющего белого моря, безмятежного в своем бесконечном однообразии. Где-то далеко внизу кружилась в ватном одеяле облаков маленькая круглая голубая Земля. Это и есть луна, с которой пришел Цукуёми? Неужели там все такое чистое и тихое?

Я так давно не чувствовала ничего, кроме хаоса и мрака. Даже во сне я видела имена и лица умерших. И, когда уходили слуги, тьма Ёми кричала мне в постоянной агонии, вся боль мертвых в моем царстве собиралась над моей головой, словно грозовые тучи, видимые только мне. Но сейчас, впервые за столь долгое время, я снова могла дышать, не чувствуя, что тону.

Когда я открыла глаза, в комнате стояла тишина, а передо мной был Хиро.

«Нет, не Хиро», — напомнила я себе.

Прохладные руки Цукуёми лежали на моих плечах, полумесяцы в его глазах светились в темноте комнаты, в которой погасли все свечи.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я отвернулась от него, глядя в разбитое окно, из которого дул прохладный ночной ветерок. Конечно же, я была не в порядке.

— Да, — прошептала я.

Цукуёми кивнул и вежливо сделал шаг назад. Пространство между нами снова похолодело.

— Рэн, кто они такие? — спросил он.

— Жнецы, — ответила я. Слово, которое я давно не произносила вслух. Я сказала его по-английски, чтобы он понял, что я имела в виду не своих шинигами, но он кивнул, будто и так знал.

— Британские жнецы?

Я кивнула, все еще глядя в сторону.

— Зачем они пришли сюда?

— За мной, — отозвалась я. — Потому что я — одна из них. — Я подняла часы вверх, показывая ему.

— Интересно, — Цукуёми наклонил голову вбок, рассматривая меня так, будто я была каким-то редким, вымирающим видом птиц. — Знаешь, другие боги шепчутся о тебе: «Шинигами-полукровка, убившая наследника Идзанами». Они так и не сказали, чья еще кровь в тебе течет.

— У меня есть проблемы посерьезнее, чем глупые сплетни, — огрызнулась я, отворачиваясь. — Мне плевать, что обо мне «шепчут» твои друзья, да и ты, — солгала я.

Цукуёми покачал головой:

— Они мне не…

— Мне нужно идти, — перебила его я, махнув рукой, чтобы он заткнулся. — Жнецы все еще в Идзумо?

— Не знаю, — ответил Цукуёми. — Они были там прошлой ночью, но…

— Тогда мне нужно с ними поговорить.

Меня снедало предчувствие, что эта встреча не обещает быть приятной, однако так или иначе их нужно было выгнать.

Я повернулась к Цукуёми, но не нашла слов, чтобы прогнать и его. Часть меня хотела, чтобы он остался — идеальный образ человека, которого я не надеялась увидеть. Однако другая, бо́льшая, часть мечтала, чтобы он ушел и никогда не возвращался, позволив мне притвориться, что я вообще его не встречала. Так было бы намного проще.

— Стражи проводят тебя, — произнесла я наконец. — Спасибо за предупреждение, — быстро добавила я только потому, что, по моим ощущениям, именно это должна была сказать богиня.

Но Цукуёми даже не шевельнулся.

— Боюсь, не все так просто.

Я замерла в дверях, рука напряженно ухватилась за косяк.

— Почему нет?

— Отец приказал мне присматривать за тобой на случай, если тебе понадобится защита. Я уверен, тебе известно: тот, кто убьет тебя, унаследует твое царство.

— Ага, слышала об этом, — отозвалась я, подавляя желание закатить глаза. Не секрет, что Идзанаги считал меня некомпетентной. — Мне не нужен телохранитель. Уверяю: я не собираюсь вручать жнецам ключи от своего царства. Все, теперь можешь идти.

— От приказов моего отца… не то чтобы можно отмахнуться, — поморщился Цукуёми. — Если с тобой случится какое-либо… несчастье, я буду сурово наказан.

— Если я и умру, то не от рук жнецов, — твердо сказала я. Если я в чем-то и была уверена, то только в этом. Я сделаю все, чтобы остановить собирателей душ, которые загнали меня в эту страну тьмы, проглотившую моего брата. Тех, кто погубил меня, сделал жестокой и бессердечной.

— Мой отец не хочет брать на себя ненужный риск, — отозвался Цукуёми.

Я стиснула зубы. Мне некогда было спорить. Жнецы оказались здесь по мою душу. Если Цукуёми хотел узнать, что такое пытки временем от Высших жнецов, то это его выбор. Вероятно, это отпугнет его.

— Если пойдешь со мной, — произнесла я, — я не берусь нести ответственность за то, что жнецы могут с тобой сделать.

— Без проблем, — ответил он, отковыривая от своего безупречно белого кимоно застывший воск.

— Ты никогда раньше не встречал жнецов.

— Ну, теперь я знаю одного, — сказал он, кивая в мою сторону. — И могу поклясться, Рэн, что видел созданий и пострашнее.

ГЛАВА 4

Идзумо был городом божеств, и именно поэтому я его ненавидела.

Здесь находились одно из старейших святилищ во всей Японии и первая дверь в Ёми, скрывающаяся под сенью горы Якума. Самой высокой точкой города была украшенная золотом святыня храма, наклонная крыша которого тянулась к ясному небу, словно мост от земли к небесам. Идзумо представлял собой вытянутую, поросшую молодым лесом и будто бесконечную береговую линию чистейшей реки, словно сияющей изнутри. Мне здесь были совершенно не рады.

Шесть лет назад я узнала, что каждый год в десятый месяц по лунному календарю в Идзумо собираются все божества и жители приветствуют их великим празднеством. Всех, кроме меня.

Когда я спросила об этом Тиё, она лишь покачала головой и ответила, что раз уж меня намеренно не пригласили, то заявляться туда и злить одновременно всех синтоистских божеств — не лучшая идея.

Я, прищурившись, смотрела на Цукуёми и размышляла, как бы ненавязчиво спросить у него, что происходит на этих собраниях, — так, чтобы не показаться озлобленным ребенком.

Мы продвигались по пыльным дорогам. Солнце позднего лета палило настолько сильно, что я задалась вопросом, не ненавидит ли меня вдобавок и богиня Солнца, обжигая, чтобы я не уползла обратно в свою тьму, как таракан. Солнце было еще низко над горизонтом, и я поняла, что вновь наступило утро. В Ёми различия между днем и ночью стирались, а дни сливались друг с другом, словно лужи горячего воска. Глаза щипало от недосыпа, но откладывать это путешествие было нельзя.

Мы прошли по мягкой траве, усеянной гробницами — округлыми полусферами, нарушающими четкие линии полей. Я чувствовала под нами кости древнейших времен Японии, смерть, которую людям еще предстояло обнаружить. Мы пересекли канал, рассекавший город, точно свежая рана, истекающая серой водой реки Хиикава. На скалах высоко над нами вырос белый маяк, его мигающий свет напоминал пульс медленно бьющегося сердца.

Пока мы приближались к городу, люди обходили нас по широкой дуге. Возможно, они ощущали вокруг меня облако Смерти или реагировали так потому, что самураи упразднены несколько десятилетий назад и женщина с катаной — крайне необычное явление. А может быть, они просто принимали меня за чужестранку.

Я проводила среди людей так мало времени, что последнее десятилетие их мнение обо мне не слишком меня волновало.

Шинигами и мертвые Ёми, по крайней мере, вынуждены изображать уважение, пока я не вызову у них недовольство, но для живых во мне не было ничего особенного. Для них моих знаний никогда не будет достаточно — даже после десяти лет страданий на уроках с суровой Тиё.

Когда Тиё впервые увидела, как я пишу по-японски, она чуть не потеряла сознание, — мой почерк представлял собой кривые каракули со случайным порядком черт, которые я и сама не могла разобрать. Уж после этого она решила позаботиться о том, чтобы богине Ёми не приходилось краснеть оттого, что она была «чересчур англичанкой». Она заставила меня изучить японскую классику, каллиграфию, чайную церемонию и даже игру в сёги. Поскольку никто в моем окружении не говорил по-английски, мой японский за эти годы стал намного лучше. Но ни в одном из языков — ни в японском, ни в английском, ни в любом другом — не было слов, способных убедить японцев увидеть во мне кого-то, кроме иностранки.

Я часами просиживала перед зеркалом, пытаясь разглядеть то, что видели они. Ни одна черта лица не выдавала во мне англичанку — ничего из того, что я была в силах изменить. Мне просто не хватало всего понемножку: излишне строгое лицо, напоминавшее об отце, очень много его же холодного высокомерия и вечная разочарованность во взгляде.

Когда-то людское осуждение пробуждало во мне желание выколоть им глаза и пустить кровь. Теперь их слова и взгляды я воспринимала, скорее, как солнце, обжигающее мою бледную кожу. Я никогда не буду полностью соответствовать их идеалу. Мой гнев должен утихнуть, как только я смогу проглотить эту правду. Я стала богиней, и предполагалось, что меня перестанет заботить то, что думают обо мне люди и другие существа. Неважно, что для меня нет дома ни на одном клочке земли. Я была Рэн из Якусимы, богиней смерти, девушкой, которая должна была умереть, но вместо этого каким-то образом украла целое царство, и этим все сказано.

Я с вызовом посмотрела на женщину, напоминая себе, что однажды она умрет и станет одной из моих подданных, и эта мысль помогла мне почувствовать себя немного лучше. Я положила ладонь на рукоятку катаны, надеясь, что это отпугнет еще больше людей, и зашагала перед Цукуёми.

Я предполагала, что в солнечном свете он будет выглядеть бледным призраком, но, к моему раздражению, когда солнце растягивало его темную тень, как плащ, он, наоборот, казался еще более царственным. Я могла с легкостью представить, будто снова путешествую по Японии с Хиро, а не пытаюсь предотвратить худшее из того, что может случиться, с Цукуёми. Мы пересекли деревянный мост через реку, настолько спокойную, что она была похожа на лист стекла, и направились к серой горной тени.

— Сейчас я не вижу никого со светлыми волосами, — заметил Цукуёми, держась позади и соблюдая вежливую дистанцию. Казалось, солнце беспокоит его намного больше, чем меня: он постоянно прикрывал лицо рукой и бросал настороженные взгляды в небо. — Однако ночью мое зрение намного лучше. Может быть, они прячутся?

Я покачала головой.

— Сомневаюсь, что они ожидают моего прихода так скоро, — ответила я. — Они не знают, что у меня есть всевидящий бог Луны, который рассказал мне о них.

— Меня вряд ли можно назвать всевидящим, — отозвался Цукуёми. — Должно быть, ты очень важна для них, раз они притащились в такую даль, чтобы найти тебя.

Не дойдя до конца моста, я остановилась, моя тень скрючилась на неровной земле, больше напоминая уродливое чудовище, каким я была внутри.

— Нет, это не так, — возразила я. — Я была никем.

На самом деле я была даже хуже, чем никем. Никто не занимал бы последнее место в классе, не опозорил бы семью Скарборо и не ослепил бы двух Высших жнецов, посеяв хаос в катакомбах.

— Ты не из благородной семьи? — спросил Цукуёми, приподняв брови.

Я фыркнула.

— Нет, — ответила я, хотя технически это было не так. Мой отец, Эмброуз, был членом Верховного совета. Я могла бы унаследовать его место, если бы он не отказал мне во всех правах, юридически оставив меня сиротой. Иногда я думала о нем, надеясь, что он наконец начал сморщиваться и увядать. Или что его обвинили в моем побеге и в конце концов исключили из Верховного совета — лишили единственного, что когда-либо было для него важно.

— Тогда зачем они пришли сюда за тобой?

Я вспомнила о том, как мы с Нивеном ползли по вентиляционной шахте над залом Совета, пока там планировали мою поимку и последующую казнь.

«Мы найдем ее, — сказал тогда Верховный советник Кромвель. — Она слишком опасна. Ее нельзя оставлять в живых».

— Потому что они поклялись, что накажут меня, — ответила я. — А если жнецы обещают что-то на языке Смерти, они обязаны это выполнить во что бы то ни стало.

Это была единственная причина, которую я могла назвать, но она не объясняла, почему они пришли за мной только сейчас, спустя десять лет после моего побега. Неужели меня так сложно было найти? Они, может, и поклялись прикончить меня, но не уточнили когда, так что должны были удовлетвориться моим уходом. Видимо, что-то изменилось.

Цукуёми кивнул, как будто все встало на свои места.

— Ни одно общество не может функционировать в бесчестии.

— Не в этом дело, — сказала я, покосившись на него. — И вряд ли есть что-то честное в убийстве моих шинигами.

— Тоже верно, — отозвался Цукуёми. — Какое странное противоречие. Интересно, знают ли они о нем?

— Можешь задать им этот вопрос, когда они будут ломать твой позвоночник.

Цукуёми кивнул, будто и впрямь обдумывая мое предложение. На его лице застыла безупречная маска спокойствия, не позволяющая прочесть ни одной мысли. Его взгляд упал на мою цепочку.

— Почему ты носишь кольцо на шее, а не на пальце? — спросил он.

Я спрятала кольцо под одежду и отвела взгляд. К черту Цукуёми и его бесконечные вопросы.

— Это серебро с золотом, — ответила я, глядя в землю. — Подходит, чтобы останавливать время.

— Но я читал о жнецах, — возразил Цукуёми. — Разве вам не нужны для этого часы?

— Не знала, что ты такой специалист по ювелирным украшениям, — съязвила я. — Для того, кто носит кимоно цвета кожи остывшего трупа, у тебя ужасно много замечаний по поводу моей внешности.

Цукуёми кивнул.

— Значит, кольцо тебе подарил мой брат.

Я нахмурилась:

— Как ты…

— Когда речь заходит о нем, это выводит тебя из себя.

Прежде чем снова заговорить, я сделала глубокий вдох — просто чтобы не дать ему убедиться в правоте своих слов.

— Ты еще не видел, как я «выхожу из себя», — возразила я.

— Меня интересует только од… — он прервался на полуслове, уставившись куда-то мне за спину.

— Нет уж, пожалуйста, закончи свое предложение, — процедила я, заранее сжав кулаки. Будет очень жаль, если его чистенькое кимоно окажется залитым кровью.

Он покачал головой и сощурился, глядя поверх моего плеча.

— Позади тебя стоит кто-то со светлыми волосами.

Не говоря ни слова, я схватила его за рукав и потащила под ближайшее дерево, натягивая на нас тени.

— Не произноси моего имени, — наказала я. — Ничего не говори по-английски. У них очень тонкий слух.

Цукуёми механически кивнул, широко раскрыв глаза. Я запоздало поняла, что прижала его к стволу дерева. Отпустив его руки, я отступила, мое лицо внезапно потеплело. Я выглянула из-за дерева, успев мельком увидеть светлые волосы прежде, чем незнакомец свернул за угол, на другую улицу.

— Идем, — сказала я и ворвалась в толпу, не удосужившись проверить, последовал ли Цукуёми за мной. Мы пробирались между людьми, ныряли в дверные проемы и под навесы, выслеживая двух жнецов, углублявшихся все дальше в город. Даже без светлых волос их легко было узнать по небрежно завязанным поясам и английским ботинкам.

Чем дольше мы за ними шли, тем нерешительнее становились их шаги. Должно быть, они чувствовали приближение Смерти, как птицы предчувствуют надвигающуюся бурю. Но лицо Цукуёми было им незнакомо, а мне достаточно было отвернуться, когда они оглядывались, чтобы они не заметили ничего, кроме завесы длинных темных волос, как у любой другой японской женщины.

— Кажется, кто-то нас преследует, — прошептал один из них другому. В море окружавшего нас японского языка вычленить эти несколько английских слов было проще простого.

Нужно схватить их немедленно. Стоит жнецам почувствовать угрозу, как они тут же возьмутся за часы и остановят время, чтобы перепрыгнуть куда-то в другое место, оставив своих преследователей позади.

Я увидела возможность, когда они прошли мимо переулка, окутанного тенями высоких зданий.

Тени потянулись и схватили жнецов за запястья, затаскивая их в переулок и набивая их рты тьмой, чтобы заглушить крики.

Я толкнула Цукуёми за угол вслед за ними и опустила завесу тьмы, чтобы отделить нас от мира живых.

Мои тени придавливали жнецов к стене, надежно связав им руки над головами, пока они бессильно бились, выпучивая глаза. Первым делом я выудила кинжал и срезала цепочки, которыми жнецы крепили часы к одежде. Цукуёми зачарованно наблюдал за моими действиями. Затем я наконец выдернула тени из их глоток.

Перед нами были два молодых жнеца, глядящих на меня ярко-голубыми глазами. Им было не больше трехсот лет.

— Зачем вы здесь? — спросила я. Было странно ощущать на языке английские слова. Прошло так много времени с тех пор, как я последний раз с кем-то говорила по-английски. — Отвечайте. Сейчас же.

Но вместо того, чтобы заговорить, один из жнецов сплюнул мне под ноги.

Я вздохнула и шагнула вперед. Одной рукой разжала его челюсть, а другой дернула за язык. Крепко держа его между пальцев, я занесла кинжал.

— Тебе когда-нибудь приходилось отращивать язык? — спросила я. — Не самое приятное чувство. Не так ужасно, как отращивать зубы или пальцы, но чуть позже мы дойдем и до этого.

Жнец задергался, но мои тени только крепче сжали его, обескровив руки и ноги.

— Кто ты, черт возьми? — яростно выплюнул второй жнец, но его глаза помутнели, выдавая страх.

— А, значит, ты тоже умеешь говорить, — отозвалась я. — Сначала ответь на мой вопрос. Зачем вы здесь?

Когда я сильнее сжала язык первого собирателя душ, он заскулил, впиваясь ногтями себе в руку. Второй перевел взгляд с его языка на мое лицо.

— Нас послали за шинигами по имени Скарборо, — сказал он.

Так я и думала.

— Зачем Совету это нужно? — спросила я. — Для чего отправлять столько жнецов за границу ради поимки одного человека?

Жнец нахмурился:

— Откуда ты знаешь о Совете?

— Отвечай! — рявкнула я, и первый жнец вскрикнул, когда я дернула его за язык.

— Я… я не знаю, — сказал его спутник. — С тех пор как Кромвели победили Анку…

— Что? — моя хватка ослабла настолько, что жнец выдернул свой язык и попытался укусить меня. Не отрывая взгляда от второго собирателя, я ударила его локтем в живот.

Семья Айви захватила власть? Предполагалось, что они, как наследники Анку, в конце концов все равно займут его место, но я не ожидала, что это произойдет так быстро.

— Кромвели свергли Анку, — сообщил жнец. — Следующим в очереди был Верховный советник, но его нашли мертвым за день до вознесения. Теперь Анку — Айви Кромвель, и она многое поменяла.

Я застыла, неотрывно глядя на собирателя и не чувствуя ничего, кроме того, как увлажнилась моя ладонь, в которой был зажат кинжал. Конечно, Айви пойдет ради власти на что угодно, даже на убийство собственного отца. Такими были Высшие жнецы — они вырезали слабых из стада, кем бы те ни были. Любовь означала слабость, а слабость вела к смерти.

— Она послала вас за мной? — прошептала я.

— За тобой? — второй жнец отшатнулся, его лицо исказилось от гнева. — Так и знал! Ты Рэн Скарборо?

Я тихо выругалась, поднося кинжал к горлу первого жнеца. Он вжался в стену, его глаза были похожи на сияющие аметисты.

— Так это из-за тебя нам пришлось провести десять месяцев в море и перерыть весь этот протухший город? — спросил второй собиратель.

— Заткни пасть, — оборвал его тот, которому я угрожала кинжалом. — Ты же слышал, что она сделала. Она сдерет кожу с наших лиц.

— И что же именно я сделала? — спросила я, сузив глаза. Я была далеко не милосердна, но пытки мне никогда не нравились, в отличие от некоторых. К тому же сдирание кожи с лиц — это скорее в стиле Айви, чем в моем.

— Айви сказала, что ты выколола глаза трем Высшим жнецам, — произнес второй, пытаясь стряхнуть оковы теней.

Я закатила глаза.

— Это был несчастный случай. И глаза я им не выкалывала. Просто ослепила.

Цукуёми позади меня издал удивленный возглас, но я не обратила на это внимания.

— Она сказала, что единственная причина, по которой тебе вообще было позволено пожинать, — то, что ты соблазнила Верховного советника Кромвеля.

— Что? Ну и бред!

Я оглянулась на Цукуёми, но по его лицу нельзя было понять, о чем он думает. Мне хотелось протестовать гораздо громче — чтобы у Цукуёми не возникло каких-нибудь отвратительных мыслей на мой счет, — но я не хотела показывать англичанам, что их слова задели меня за живое.

— Она сказала, что шинигами едят собственных детей, но, поскольку у тебя их нет, ты похитила своего брата, чтобы поджарить его на вертеле.

Я ударила кулаком по стене рядом с головой первого жнеца. Дерево раскололось, и все здание задрожало.

— Можешь передать ей, что она зря тратит время, — прошипела я. Ядовитые слова на языке Смерти слетали с языка точно искры. — Только шинигами могут добраться до моего дома в Ёми. Ее ложь не поможет ей найти меня, пока я сама этого не захочу.

Говорливый жнец резко хохотнул, и первый бросил на него страдальческий взгляд.

— Мы уже убили троих шинигами, — признался он. — Как думаешь, что сделает Айви, если ты спрячешься под землей, точно репа? Думаешь, она пожмет плечами и вернется обратно в Англию? Здесь достаточно душ, которые она, я уверен, будет готова собирать, пока это не убедит тебя выйти и поговорить с ней.

Сама того не желая, я сильнее прижала клинок к шее первого жнеца. По его ключице потекла холодная капля крови.

— Где она? — спросила я. — Скажи мне.

Собиратель подо мной сжался, оглушенный мощью языка Смерти, дохнувшей ему прямо в лицо.

— Ее тут еще нет, — выжал он из себя.

Когда жнец попытался сморгнуть тошноту, его глаза окрасились в разные цвета.

— Еще? — потребовала я, сильнее надавливая на лезвие. Парень вздрогнул, стараясь не сглатывать, чтобы я не перерезала ему горло.

— Мы делаем для нее карту этих земель, — произнес он сухим, осипшим голосом. — Ее корабль отправился на неделю позже нашего.

«Всего неделя?» — подумала я, пытаясь заставить руку не дрожать.

Впервые я порадовалась, что мои глаза не меняют цвета, как у жнецов. Они не смогут определить по ним мою тревогу.

— И как долго вы здесь?

— Лиам, — сказал другой собиратель, бросив на своего спутника предупреждающий взгляд. Но я лишь чуть сильнее надавила на лезвие — и Лиам задрожал. Я была намного страшнее Высшего жнеца.

— Три дня, — сказал он.

У меня перехватило дыхание. Осталось всего четыре дня до прибытия Айви — едва ли этого достаточно, чтобы подготовиться, учитывая, что я даже не знала, что мне следует сделать.

Другой жнец тяжело вздохнул и перевел взгляд на меня.

— Не волнуйся, полукровка, — произнес он. — Скоро она придет за тобой.

Все мое тело напряглось.

— Как ты меня назвал? — прошептала я.

Вокруг запястий обоих собирателей сомкнулись тени, ломая их, точно ветки. Мужчины закричали, но я уже почти ничего не замечала. Сколько времени я не слышала этого слова? Вероятно, последней, кто так меня назвал, была Айви.

Вместо желания обрушить на них свою ярость — прошептать на языке Смерти, как легко я могу сломать их позвоночники, вскрыть грудные клетки и полакомиться их сердцами, — я будто проглотила океан льда.

Руки задрожали, горло сжалось. Шинигами не нужно было дышать, но мне это требовалось, мои легкие отчаянно нуждались в воздухе. Кости стали такими хрупкими и замерзшими, что, казалось, любое неосторожное движение могло разбить меня на осколки.

Десять лет назад Айви сорвала с меня капюшон, издеваясь надо мной.

«Полукровка! — насмехалась она, — Можно подумать, одежда скроет твою истинную сущность».

Сейчас ее здесь не было, но каким-то образом она все равно отнимала у меня мой дворец, слуг и позолоченную катану, шепча мне на ухо эти жестокие слова. Если и я, и Айви теперь богини, то кто из нас могущественнее? Я знала, что, если придется, я кость за костью разорву старого Анку на части, но представить Айви истекающей кровью было невозможно.

— Оу, посмотрите-ка, кажется, я задел ее чувства, — ухмыльнулся второй жнец, глядя на дрожащий кинжал, который больше не холодил горло его спутника. — И это наследница Высшего жнеца? Неудивительно, что от тебя отказались.

Я увереннее сжала кинжал. Прежде чем жнецы успели сказать что-то еще, я вогнала его грубияну между ребер.

Он вскрикнул, белая рубашка расцвела красным. Я вырвала лезвие, вызвав брызги крови, и двинулась к другому жнецу, но меня остановила рука Цукуёми.

— Рэн, — позвал он.

Я обернулась. Я почти забыла, что Цукуёми тоже здесь.

— Рэн, я думаю, если оставить тела здесь, это может вызвать среди людей панику, — заметил он. — Можем закончить допрос в другом месте.

— Нет, — возразила я, пытаясь стряхнуть его руку, но хватка Цукуёми оставалась твердой, будто он обратился в мрамор.

— Рэн, я понимаю, что они были с тобой нелюбезны, но…

— Ты ничего не понимаешь! — воскликнула я, перехватывая кинжал второй рукой и молниеносно отшвыривая его назад. Он вошел второму жнецу в живот, пригвоздив того к стене. Мужчина взвыл, захлебываясь кровью. Давным-давно мои кинжалы, вероятно, не нанесли бы Высшим жнецам вреда, потому что победить их могли только более могущественные существа. Но теперь я была богиней. Мое лезвие несло смерть любому собирателю, вне зависимости от его статуса.

Цукуёми отпустил меня, широко распахнув глаза.

— Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о них, — сказала я, делая шаг ему навстречу. — Больше никогда не стой у меня на пути.

— Рэн, — произнес Цукуёми нарочито терпеливым тоном, будто я была диким зверем, которого он пытается приручить. Мои тени отпустили жнецов, и те, истекая кровью, сползли на землю. — Я лишь имел в виду, что стратегически, возможно, было бы мудрее…

— Когда это ты успел выработать стратегию? — спросила я, и тьма поднялась за моей спиной, словно крылья падшего ангела — тысяча острых когтей, готовых атаковать. — Не учи меня, что делать с мне подобными! Они уже узнали, кто я, Цукуёми. Они побежали бы обратно к Айви и рассказали ей, что видели меня.

Цукуёми ничего не ответил, но почему-то его каменное лицо снова разозлило меня.

— Думаешь, что все знаешь, но ты родился в величии, — сказала я. — Ты получил все при рождении, а я свое право стоять рядом с богами вырвала силой. Так что не читай мне лекций о том, как правильнее получить то, чего я хочу.

На долю секунды — миг, который я смогла уловить лишь потому, что была жнецом и могла разорвать время на миллион мгновений, — лицо Цукуёми потеряло свое идеальное мраморное совершенство.

Его губы распахнулись, глаза вспыхнули болью, звезды в них померкли. В эту долю секунды, когда он оказался таким беззащитным, он до боли напомнил мне Хиро. Весь мой гнев смыло холодной волной раскаяния.

— Это… это неправда, Рэн, — произнес он наконец. Его слова были настолько тихими, что разобрать их стоило мне определенных усилий. Его голос звучал так же, как у Хиро: та же неприкрытая честность, которая могла выскоблить меня изнутри. Затем Цукуёми моргнул, и момент улетучился. Он расправил плечи, и его лицо снова стало безразличным. Он взглянул на жнецов позади меня и вздохнул.

— Полагаю, больше здесь делать нечего, — сказал он, поворачиваясь, и вышел из переулка.

Я собрала свои кинжалы, бросив на мертвых жнецов в залитой кровью улочке лишь один, последний, взгляд. Может быть, другие жнецы придут, чтобы собрать их души, или они навсегда зависнут в небытии. В любом случае это уже не моя забота.

Должно быть, людей отпугнуло убийственное выражение моего лица, потому что никто не осмелился сказать ни слова ни об испачканных кровью кинжалах в моих руках, ни о тянущейся за мной дорожке кровавых следов, которые становились все бледнее и бледнее, пока не исчезли во влажной земле на окраине города.

ГЛАВА 5

Мои шинигами всегда приходили на мой зов. У них не было выбора.

Тиё принесла мне чистый лист тутовой бумаги, кисточку из конского волоса и чернильницу. С поклоном она положила все это на стол. Я отпустила ее и вытащила из рукава кинжал.

Провела лезвием по ладони. На ней появилась ярко-красная линия, и к запястью потекла холодная алая капля. Я поспешила сжать кулак над чернильницей и наполнила ее неглубокую чашу кровью. Затем рана закрылась, оставив после себя только красные пятна.

Я взяла кисть, окунула ее в чернильницу и начала писать на чистом листе бумаги имена.

Киё из Токусимы.

Ама из Нагано.

Мэго из Сайтамы.

Одно за другим я писала имена всех своих верховных шинигами — по одному на каждую из сорока семи префектур Японии. Кровь была гуще чернил и быстро сворачивалась, поэтому иероглифы были неровными, но сейчас красота почерка не имела значения. Когда богиня писала имена шинигами своей кровью, татуировки на их позвоночниках вспыхивали и начинали гореть в ожидании сообщения. На этот раз под всеми этими именами я написала лишь одно слово.

«Возвращайтесь».

Обычно я вызывала своих шинигами только на ежегодный сбор после Нового года. Мое сообщение наверняка вызовет у них много вопросов, но я не могла ждать до весны. Жнецы уже здесь.

— Тиё, — позвала я, открывая дверь в свою комнату, — подготовь…

Но Тиё и другие служанки уже разложили на моей кровати императорское дзюни-хитоэ. Я вздохнула и шагнула вперед, на ходу развязывая черное кимоно и сбрасывая его на пол, чтобы они могли одеть меня.

Только присутствие моих верховных шинигами могло заставить меня надеть императорское дзюни-хитоэ. Я не могла появиться перед старейшими и самыми могущественными шинигами Японии в одежде простолюдинки, потому что они были способны ясно видеть даже в полной темноте и могли осудить меня. Хотя кровь была холодна, как смерть, я все равно потела под всеми этими слоями ткани. Юбки будто были вытканы из свинца: они намертво приковывали меня к полу.

Самый верхний слой был из королевского пурпурного шелка, с узорами в виде сот и с вышитыми белыми солнцами — символами господства шинигами над светом. Рукава — такие широкие, что доставали мне до колен, — обнажали остальные слои ткани: бледно-сиреневый, королевский золотой, мшисто-зеленый и похоронно-белый. Ткань не имела швов и скреплялась лишь рисовым клеем.

Служанки нанесли мне на лицо белую пудру, а губы и щеки покрыли сафлоровым пигментом. Я запрещала им сбривать мне брови или чернить зубы, утверждая, что даже люди уже начали отходить от этих традиций. Тиё никогда не спорила со мной по этому поводу, но в такие моменты начинала пудрить мое лицо с чуть большей силой, чем нужно.

Когда я наконец была готова, то вышла в коридор и прижала ладони к стене, представляя каждую свечу в каждом коридоре и комнате дворца. Одним выдохом я погасила их все. Замок вновь погрузился в тихий мрак, став таким же, каким он был, когда принадлежал Идзанами в самом начале времен.

Это был маскарад, который мне приходилось устраивать для верховных шинигами. Я понятия не имела, хватит ли им сил, чтобы одолеть меня, если они нападут вместе, но рисковать не хотела. Для них я готова была прикинуться настоящей богиней.

В туманной темноте мои дремлющие способности шинигами ожили, приподнимая шелковую завесу ночи, и я смогла ощутить изысканные фрески и полированные половицы, несмотря на полную, почти кладбищенскую тьму. Мир клубился и дрожал, как беспокойное отражение в озере: без дела мои глаза шинигами ослабли.

— Значит, ты надела императорский дзюни-хитоэ для своих шинигами, но не для бога-собрата, — произнес голос в конце коридора.

Я вздохнула. Цукуёми подошел ближе. Будучи сыном Идзанаги, технически он был шинигами и мог видеть в темноте, даже не живя в Ёми. По мере приближения его образ становился все ярче, как будто он вышел из сна. Луны в его глазах светились белоснежным светом, заставляя сиять и его лицо.

— Тебе идет, — заметил он так, словно это был факт, а не его мнение.

— Я дам тебе его примерить, когда закончу, раз уж он так тебе понравился, — сказала я, сдерживая рвущийся изо рта поток грубостей.

Его глаза расширились, луны внутри них стали больше, как будто устремились вперед, навстречу Земле.

— Я не это имел в виду. Я лишь хотел…

— Да знаю, — я махнула рукой, обрывая его. — Почему ты еще не отправился домой? Я же сказала, что мне нужно подготовиться.

— Мне дали задание защищать тебя, пока угроза не будет устранена, — напомнил он. — Жнецы все еще на свободе. Может, ты и убила двоих, но на подходе другие.

Я закрыла глаза. От раздражения мне становилось еще жарче в этой одежде, а я не могла позволить себе приветствовать всех моих шинигами потной. Они почувствуют это, как акулы чуют запах крови в океане.

— Ваше Величество, — позвала Тиё.

Я повернулась — мучительно медленно из-за всех этих юбок — туда, где согнулась в поклоне Тиё.

— Ваши шинигами прибыли.

— Отлично, — отозвалась я, поправляя воротник. — Покончим с этим побыстрее.

Но еще до того, как я повернулась, чтобы уйти, волоча за собой тяжеленные юбки, Тиё со вздохом достала носовой платок.

— У вас помада на зубах, а на бровях потекла пудра.

Хмурясь, я вытерла зубы носовым платком Тиё, пока та вытаскивала кисточку, чтобы подкрасить мне лицо. Цукуёми наблюдал за нами так, словно никогда в жизни не видел кисточки для макияжа. Уверена, будь у него под рукой бумага, он делал бы заметки.

— Единственная богиня, с которой они могли бы сравнить меня, была похожа на разлагающийся труп, — сказала я Тиё, возвращая ей платок. — Наверняка на контрасте мой макияж выглядит неплохо.

— Но этот «разлагающийся труп» создал Японию, — заметила Тиё, отступая назад, чтобы проверить свою работу. — Ей было дозволительно выглядеть… менее презентабельно.

— У нее были личинки в глазах.

Тиё сжала губы и что-то неразборчиво промычала в ответ — должно быть, нечто вроде: «Мне бы очень хотелось отчитать тебя, как ты того заслуживаешь, но я не могу этого сделать, потому что ты меня за это прикончишь».

В конце концов она просто поклонилась и повела меня по коридору. Цукуёми поспешил за мной.

— Тебя не приглашали, — сказала я.

— Твой план победы над жнецами имеет отношение и ко мне.

— Не имеет. И я не допущу, чтобы верховные шинигами подумали, будто мне нужна твоя помощь.

— О, — кивнул Цукуёми, — так вот из-за чего ты волнуешься. Могу сказать им, что я здесь по научному вопросу.

— Это мой дом, а не библиотека.

— Тогда просто скажи им, что я твой гость.

— У меня не бывает «гостей», — отрезала я. — К тому же у тебя лицо моего погибшего жениха. Они начнут строить догадки.

— Я могу сказать им…

— Ты ничего им не скажешь, — оборвала я его. Мы были уже почти в тронном зале, и, подойди мы ближе к дверям из тонкой бумаги, нас наверняка услышали бы. Прежде чем Цукуёми успел свернуть за следующий угол, я остановилась и дернула его назад, сжав белую ткань его рукава. Мои шинигами ждали меня, так что я не могла терять ни минуты. Кажется, отговорить его все равно не получится.

— Если хочешь войти в эту комнату, то не будешь говорить, пока я не позволю, — предупредила я. — И не станешь обращаться к моим шинигами. Не смей ничего испортить.

— Испортить? — нахмурился он. — Зачем мне…

— Они могут бросить мне вызов и без повода, — пояснила я. — А если ты им его подаришь, я убью тебя.

Не дожидаясь его ответа, я устремилась к тронному залу. Мне предстояла работа потруднее, чем сбор душ.

* * *

Как только я вошла в зал, шинигами поклонились. Они опустились на колени на подушки, разложенные ровными рядами перед троном. Их красные халаты расплывались во тьме, словно бушующее кровавое море.

Я не позволила им поднять го́ловы, пока, глядя на них сверху вниз, не опустилась на свой высокий трон. Мои юбки раскинулись огромным красно-желтым шлейфом, который струился вниз по лестнице, словно вода. Цукуёми застыл по ту сторону дверного проема, безо всякого выражения наблюдая за мной, маленькой и далекой, отделенной от него океаном мрака. Столько могущественных существ напряженно замерло, ожидая моих слов. Когда-то это чувство привело бы меня в восторг, но сейчас я ощутила лишь подступающую тошноту.

— Поднимитесь! — приказала я.

В тот же миг все шинигами задрали головы, и на меня разом уставилось множество темных глаз. Я уже давно уяснила, что произносить пышные речи нет смысла. Это лишь давало им больше возможностей обнаружить неидеальность моего произношения. Лучше всего было просто сказать им, чего я хочу, и покончить с этим как можно скорее — пока их терпение не иссякло.

— Япония подверглась вторжению, — сказала я.

По рядам шинигами пронесся шепот, но в темноте я не могла разглядеть, кто именно осмелился перебить меня.

— Где-то на нашей земле высадились британские жнецы. Они уже убили троих шинигами, и я сомневаюсь, что они остановятся на достигнутом.

Должно быть, с моим акцентом было что-то не так, потому что по комнате прокатился тихий смех. Я стиснула зубы, мои тени заволновались в глубине комнаты, словно морские водоросли. Цукуёми нахмурился, хотя я не знала, из-за меня или шинигами.

— Они носят часы из серебра и золота, которые позволяют им повелевать временем, — продолжала я. — Отнимите их — и жнецы окажутся бессильными… — Но я уже потеряла внимание шинигами, они перешептывались между собой.

— Зачем они явились сюда? — спросила Нака из Хиросимы в первом ряду. Ее вопрос нельзя было назвать грубым, но, когда она заговорила, ее глаза засверкали, а брови резко изогнулись. У нее было вытянутое, узкое лицо и длинные волосы, концы которых лежали на полу.

— Можете задать им этот вопрос после того, как доставите их ко мне, — ответила я, отведя глаза прежде, чем она успела прожечь меня взглядом.

— Разве вы их не знаете? — спросил другой шинигами. — Они что, не ваши товарищи?

— Разумеется, нет! — рявкнула я, ударив кулаком по подлокотнику трона. Но собравшиеся не обратили на мои слова внимания, их возражения лишь зазвучали громче:

— Как мы можем остановить жнецов, которые контролируют время?

— Зачем вы привели их сюда?

— И каким образом мы будем собирать души и одновременно отбиваться от этих чужеземцев?

Шквал вопросов вжал меня в кресло, мое лицо запылало, а губы крепко сомкнулись. Я была не в силах выдавить ни слова. С верховными шинигами всегда так. Один неправильно произнесенный звук — и я уже не их богиня, а чужеземка, заигравшаяся в переодевания. Уважения людей и ёкаев я могла добиться силой, но с шинигами это не работало. Потеря доверия даже одного из них вела к уменьшению сбора душ, не говоря уже о риске восстания. Они были на сотни лет старше меня, так что кто знает, на что они будут способны, если их объединит гнев.

Я стиснула зубы и закрыла глаза. Мне ужасно хотелось схватить кольцо на цепочке, потому что это была единственная вещь, которую я могла раздавить, но не сломать. Но я не хотела показать свою слабость перед шинигами. Вместо этого я сунула руки в рукава и сомкнула пальцы на часах.

— Все заткнитесь! — крикнула я.

В резко наступившей тишине слова эхом разнеслись по комнате. Конечно же, не по причине того, что ко мне кто-то прислушался. А потому, что я остановила время.

Шинигами молча застыли. Их черные, как угли, глаза казались теперь еще более пронзительными, несмотря на то что в этот краткий миг они не могли ничего увидеть. Теперь, когда их взгляды были прикованы не ко мне, а к месту, где я была до этого, я шагнула вперед, выдыхая оттого, что наконец перестала быть объектом их гнева. Стоящий в глубине комнаты Цукуёми скрестил руки на груди и прищурил глаза. В его лице читалось не то замешательство, не то беспокойство. Сомнений нет, теперь он считает меня жалкой. Какая я богиня, если не могу удержать внимание своих подданных даже две минуты?

«Сейчас он не имеет значения», — подумала я. Ничто не имело значения, кроме того, что я должна была убедить их отнестись ко мне серьезно. Если придет Айви, в одиночку мне ее не одолеть.

Я глубоко вздохнула и взяла Наку под руки.

Из-за того, что мои ноги путались в длинных юбках, я едва могла двигаться. Конечности Наки окоченели из-за застывшего времени, но мне все же удалось перетащить шинигами к стене и раскинуть ее руки и ноги крестом, не касаясь ее кожи, чтобы случайным движением не освободить женщину от оков времени.

Я взяла меч Наки и вонзила в стену, приколов к ней ее рукав. Затем мечами других осмелившихся встать шинигами я проткнула ее второй рукав и юбку, пригвоздив шинигами к стене, словно мотылька.

Наконец я сняла со стены катану Идзанами и приставила ее к горлу Наки. Я легко могла бы нажать чуть сильнее. Катана разрезала бы позвоночник Идзанами, словно мягкий фрукт. Вонзить меч Наке в горло и утопить ее в крови, навсегда заглушив ее неповиновение, было проще простого.

Но это не помогло бы мне избавиться от жнецов.

Одной рукой я крепче сжала рукоять катаны, другой запустила время.

Все крики и жалобы снова нахлынули на меня, как приливная волна — разительное отличие от идеальной тишины безвременья. Но, когда шинигами увидели, что на троне меня нет, крики почти мгновенно стихли. Один из них ахнул, заметив приколотую к стене Наку, находившуюся полностью в моей власти. Когда шинигами повернулись к нам, Нака рванулась, пытаясь освободиться, но шевелиться толком она не могла, иначе катана перерезала бы ей горло.

— Как вы…

— Вот что сделают с вами жнецы! — крикнула я на языке Смерти — языке, на котором говорила без акцента. В зале повисла тишина. — Вернее, — добавила я, — вот что с вами сделает милосердный жнец. Кровожадный же с удовольствием проведет сотню лет, сдирая с вас кожу, или тысячу лет, выкалывая вам глаза.

Я ожидала новой волны гнева, но ее не последовало. Все молчали, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Вот что за существа пришли в Японию, а вы, глупцы, не слушаете меня, когда я рассказываю, как можно их остановить!

Мой выговор заставил шинигами вздрогнуть. Мои тени позади них окрасили бумажные двери в черный цвет, как будто мы все вошли в непроглядную тьму. Один за другим шинигами опустились на колени и низко склонились.

Я убрала клинок от горла Наки, но в ножны не вложила. Сердце глухо билось в груди. Когда я оглядела своих шинигами, их лица были практически прижаты к полу.

— Чего вы от нас хотите, Ваше Величество? — дрожащим голосом спросил один шинигами в конце комнаты.

— Хватайте любого, у кого увидите белые волосы, меняющие цвет глаза и часы на цепочке, — приказала я. — Они будут прикреплены к их одежде. Отнимайте у жнецов часы и ведите ко мне. Я избавлюсь от них.

Нака позади меня фыркнула. Другие шинигами подняли головы.

— Если они могут делать так, — возразила она, кивая на свои приколотые рукава, — то в тот же миг, как они нас увидят, нам конец. Как, по-вашему, мы сможем победить существ, контролирующих время?

— Не притворяйся беспомощной, — ответила я. — Однажды я победила жнецов лишь светом.

— Потому что вы одна из них! — воскликнула Нака, дергаясь на стене. Остальные шинигами одобрительно зашептались.

— Если увижу одну из этих тварей, я как можно скорее поспешу обратно в Ёми! — сказал шинигами в переднем ряду. — Я жил тысячи лет не для того, чтобы умереть от рук чужеземцев.

Остальные начали подниматься, кивая в знак согласия.

Как быстро я потеряла контроль. Я пыталась напугать их, но это сработало не так, как я рассчитывала. Шинигами отвечали только тем, кого уважали или боялись, — и заслужить их уважение было до безнадежности сложно, — а жнецов они боялись гораздо сильнее, чем меня.

Шинигами вскочили на ноги, обвиняя меня в некомпетентности, в том, что я готова пожертвовать ими, в том, что Идзанами никогда бы так не поступила. И хуже всего было то, что они были правы.

— На колени! — выдохнула я.

Но, разумеется, за громкими протестами никто меня не услышал. Мои руки задрожали, прямо под кожей закипели тени. Моего статуса богини им было недостаточно. Что еще я могла дать этой стране, чтобы угодить ей? Я здесь родилась, эта ненасытная земля поглотила кровь моей матери, моего жениха и, возможно, даже моего брата. Чтобы стоять перед ними на месте Идзанами, я принесла в жертву абсолютно все, что у меня было, — так чего еще им нужно?

— Я сказала: на колени!

Тени хлынули из меня, словно вода из распахнутых шлюзов.

Тьма рухнула с потолка, как будто ночное небо внезапно обрушилось, прибивая шинигами к полу с треском сломанных носов и ребер и выбитых зубов.

— С кем, по-вашему, вы разговариваете? — крикнула я на языке Смерти. — Думаете, сердца шинигами придутся мне не по вкусу? — Слова вырвались из меня, хотя я даже не думала о них. Я словно была сосудом, из которого лились ярость и тьма. «Слова Идзанами», — поняла я, и на этот раз они опасно совпали с моими мыслями. Кожа слезла с кончиков моих пальцев, и я вспомнила скелетные руки Идзанами, когда в этом же тронном зале она обрушила свою желчь на Хиро.

Нака с трудом подняла лицо от пола, в ее рту запеклась кровь, выбитые зубы рассыпались по полу.

— Мы нужны вам, — произнесла она. Ее речь была невнятной, в щели между зубов сочилась кровь. — Вы знаете это, особенно теперь, когда жнецы здесь. Не надо угрожать нам впустую.

Я неподвижно застыла в передней части комнаты. Не имело значения, сколько слоев сложного костюма я на себя надела, насколько идеальным был мой макияж, сидела ли я на троне Идзанами. Они не видели во мне никого, кроме маленькой девочки-иностранки.

— Убирайтесь! — велела я.

Протащив юбки по лужам крови на полу, я вышла в коридор и помчалась прочь, оставляя за собой красный след. Цукуёми отступил, выпустив меня из зала, но тут же последовал за мной. Я пыталась идти настолько быстро, насколько позволяло все это абсурдное количество юбок.

— Рэн…

— Ты тоже можешь убираться, — сказала я, стараясь двигаться быстрее, чем Цукуёми, чтобы он не увидел моих слез. Я стерла с лица пудру одним из своих слишком широких рукавов, безнадежно испортив ткань и размазав помаду. Но разве это имело какое-то значение? Ничто из этого не помогло. Жнецы прибудут сюда в полной боевой готовности, и мне придется сражаться с ними в одиночку.

— Рэн… — снова позвал Цукуёми.

— Я не хочу ничего слышать! — воскликнула я, оборачиваясь, чтобы посмотреть на него, но вместо этого запуталась в юбках и чуть не упала. Цукуёми подхватил меня под локоть и крепко сжал, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, а глаза-луны были невероятно большими и искренними. Сердце екнуло в груди, я снова подумала о Хиро, и мой взгляд опустился на губы Цукуёми. Я оттолкнула его прежде, чем мысли пустились дальше, и прижалась к стене.

— Я думала, что чужеземка здесь я, но, видимо, это ты не понимаешь по-японски. Я сказала тебе проваливать!

Я сорвала внешний слой дзюни-хитоэ и швырнула его в стену. Звук рвущейся ткани оказался слишком приятным, поэтому по пути в кабинет я сорвала еще один слой.

— Рэн, ты же богиня. Ты не можешь раздеваться посреди коридора.

— На мне двенадцать халатов! — рявкнула я, швыряя следующий слой ему в лицо. — Последний я оставлю, будь спокоен!

Цукуёми поймал халат и принялся собирать все остальные слои, которые я сбрасывала, пока в его руках не оказался огромный ворох тканей.

— Твои шинигами всегда такие воинственные? — спросил он.

Ничего не ответив, я распустила волосы и швырнула в него пригоршню шпилек.

— Должен напомнить тебе, что мой долг — помочь тебе, — заметил Цукуёми, уворачиваясь. — Так что, если твои шинигами не в состоянии помочь, возможно, я смогу.

— Что ты вообще можешь сделать? — огрызнулась я. — Ты просто вуайерист, подглядывающий за людьми с неба.

— Лунный свет могущественен, — возразил он. — Он может связывать людей.

— А если жнецы придут не ночью?

Цукуёми ничего не ответил. Он наклонился, чтобы поднять еще несколько халатов. На мне осталось всего два слоя, и моя ярость постепенно начала угасать. Тени медленно скользили за мной по полу, щекоча лодыжки Цукуёми. Когда они наконец снова заползли мне под кожу, я почувствовала себя так, будто мне тысяча лет и эти годы давят на мои плечи. Я упала на колени в коридоре и принялась царапать ногтями фреску перед собой.

Цукуёми остановился позади меня. Он долго молчал, и я подумала, что он ждет, пока я заговорю.

— На этой фреске я? — спросил он наконец.

Я нахмурилась, глядя на изображение, у которого оказалась. Я почти никогда не заходила в эту часть дворца, поэтому была не очень знакома с картинами здесь. На этой был изображен бог в белом одеянии, с полумесяцем в руках.

Его лицо было таким же, как у Цукуёми, — холодным и суровым. Глаза, в которых сияла Вселенная, смотрели куда-то вдаль. На следующей фреске он был изображен сидящим на полумесяце, как на качелях, его лунный свет освещал Японию. Люди внизу танцевали, держались за руки и поднимали детей на плечи, а Цукуёми сидел высоко в небе, и в его глазах отражался весь свет Земли.

— Здесь есть фрески со всеми богами, — произнесла я наконец, проследив взглядом остальную часть истории Цукуёми.

На картине перед ним было изображено омовение Идзанаги: виднелся только силуэт плеч, когда он ступил в реку Татибана, одежда лежала на берегу.

На следующей фреске Идзанаги промывал левый глаз очищающими речными водами. От этого появился яркий солнечный луч — это была Аматэрасу, богиня Солнца. Когда он промыл правый глаз, в небо поднялась полная луна, осветив темный и пустой мир. Это был Цукуёми. Наконец Идзанаги омыл нос, и из океанских волн родился Сусаноо, бога бурь и морей.

На фресках Сусаноо казался лишь фигурой в тени, его лицо было скрыто в темных водах. Я подползла ближе, ощупывая текстурную краску океанских волн, бьющихся в пенистом шторме, и кораблей, разбивающихся о берег от гнева Сусаноо.

Возможно, присутствие Цукуёми и в самом деле может мне помочь.

Жнецы повелевали временем, но попасть в Японию они могли только морем.

— Цукуёми, — позвала я.

Он шагнул ближе, с тревогой рассматривая фреску с историей своего рождения.

— Ты все еще хочешь мне помочь? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— Это мой долг, — без колебаний ответил он.

— Тогда отведи меня к Сусаноо.

Он замер, не сводя глаз с фрески.

— Моего брата не интересуют дела Ёми, — сказал он после долгой паузы. Его слова всегда казались отрепетированными, но эти были произнесены слишком тихо, будто он боялся, что голос может выдать его мысли.

— Но прибудет еще больше жнецов, — продолжила я. До сих пор помню обещание, высеченное над входом в катакомбы Лондона: «Анку не уйдет с пустыми руками». Айви не уйдет, пока не получит то, чего хочет. — Если он имеет власть над морями, то может помешать Айви добраться до наших берегов.

Цукуёми медленно качнул головой, не отрывая взгляда от фрески, будто что-то за ней видел.

— Он может сделать многое, но вряд ли пойдет на это. Есть определенные причины, по которым наш отец попросил меня помочь тебе, а не Сусаноо или Аматэрасу.

— Какие, например?

Цукуёми наконец оторвал взгляд от стены. Сияние лунного света вокруг него стало тусклее, как и блеск в его глазах.

— Они не занимаются… благотворительностью, — сказал он.

Я подняла брови.

— Поэтому ты помогаешь мне? — спросила я прямо. — Это благотворительность?

Он покачал головой:

— Это мой долг.

— Но не их?

— Но не их… — Цукуёми покачал головой. — Я не думаю, что Сусаноо будет тебе так полезен, как ты себе представляешь.

Он с беспокойством взглянул направо, на другую фреску с Сусаноо. Я проследила за его взглядом. На картине были изображены ухмыляющийся бог моря над разорванным надвое трупом лошади посреди темного, пустого мира и богиня Солнца, съежившаяся в пещере на заднем плане. На следующей панели на месте полей золотой пшеницы виднелись зловещие колючие серые стебли — все посевы в мире погибли от мрака и холода. Тиё рассказывала мне, что однажды Сусаноо так напугал солнце, что оно спряталось, обрекая мир на вечную ночь.

— Но что еще мне остается? — спросила я, обмякая на полу. — Я должна что-то сделать. Айви будет здесь через четыре дня.

Цукуёми смотрел себе под ноги. Его глаза бегали из стороны в сторону, словно он обдумывал, как ответить.

— Я могу отвести тебя к нему, — сказал он наконец. — Но не могу предсказать его ответ.

Я кивнула, поднимаясь на ноги.

— Он — такая же часть этой страны, как и мы. Если он готов отдать Японию жнецам, то пусть скажет мне это в лицо.

ГЛАВА 6

Мы вновь отправились на берега Идзумо, но на этот раз не стали заходить в город. Цукуёми привел меня в укромное место на пляже. Мы сбросили обувь на белый песок и зашли в холодную воду.

Город идеально подходил для того, чтобы сквозь человеческое море войти в царство богов, где под самыми темными водами скрывался Сусаноо. Однако ничто на берегах Идзумо не намекало на божественное присутствие. Воды были неподвижны и гладки, сливались с далеким горизонтом в дымке тумана. На мокром песке не было никаких следов, кроме наших: все признаки жизни были смыты приливом.

— Мой брат живет во тьме, как и ты, — сказал Цукуёми. — Нам придется плыть в самую глубину океана.

Он вытащил из рукава тонкую пеньковую веревку с крошечными кисточками и обвязал один конец вокруг своего запястья.

— Что это? — спросила я.

— Это симэнава5, — ответил Цукуёми. — Она ограждает священное место и отгоняет зло. Тот, кто пожелает навредить нам, не сможет разорвать ее, поэтому у океана не получится нас разлучить.

— Думаешь, Сусаноо попытается нам навредить?

Избегая моего взгляда, Цукуёми жестом попросил меня вытянуть руку. Он молча завязал веревку на моем запястье и затянул узел — веревка впилась мне в кожу. Я посмотрела на темную, зловеще неподвижную воду под ногами и засомневалась, была ли идея встретиться с Сусаноо удачной.

— Рэн, — сказал Цукуёми, не сводя глаз с симэнавы, — помнишь, я говорил тебе, что родился из глаза моего отца, когда он омыл его после побега из Ёми?

— Да, я читала «Кодзики», — ответила я.

— Создавая Сусаноо, наш отец совершил ошибку, — сказал он.

Я замерла.

— Какую ошибку?

— К нему прилипла Смерть из твоего царства, — Цукуёми не отводил взгляда от веревки. — Глаза моего отца были чисты, когда он вышел из Ёми, поэтому мы с сестрой не пострадали, но Сусаноо родился, покрытый тьмой Ёми.

Я моргнула, ожидая продолжения, но Цукуёми лишь уставился на меня, будто предполагал, что я закричу, или заплачу, или устрою еще одно землетрясение.

— И всё? — спросила я. — Тьма Ёми пропитала меня насквозь. Вряд ли это может меня напугать.

Цукуёми сжал губы в тонкую линию. Он смотрел куда-то мимо меня, словно тщательно взвешивал следующие слова.

— Сусаноо ведет себя не так, как положено божествам, — произнес он наконец.

— Тогда, похоже, мы поладим.

Цукуёми вздохнул.

— Я просто прошу тебя выражаться осторожнее, — сказал он. — Сусаноо может быть довольно непредсказуемым, а я не хочу, чтобы ты пострадала.

Странная искренность этой фразы заставила меня покраснеть. Я отвела взгляд, теребя распустившийся край веревки на запястье.

— Разве твоему отцу не должно быть безразлично, пострадаю ли я? — спросила я, но слова прозвучали резче, чем мне хотелось. — До тех пор, пока я не сдохну от рук чужеземцев, всё в порядке, разве нет?

Цукуёми ничего не ответил, просто потянул за веревку и шагнул в океан.

— Идем, — сказал он.

Затем отвернулся и погрузился в холодную темную воду, увлекая меня за собой.

Я зашла в океан, такой же ледяной, как моя кровь. Вода скользила между пальцев, и мне показалось, что я не плыву, а летаю в невесомости. Цукуёми с головой ушел под воду, и мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Мимо нас не проплыла ни одна рыба, рядом не покачивалась ни одна водоросль, а по песку не сновал ни один краб. Океан был таким же темным и бесплодным, как Ёми, — ровная песчаная плоскость, внезапно обрывающаяся невидимой бездной.

Пока я осматривала бесконечную пустоту, Цукуёми погружался все ниже, утягивая меня за собой. Я почти не видела солнечного света. Казалось, будто океан затянул нас гораздо глубже, чем мы предполагали, захлопнул за нами дверь и крепко ее запер.

Тупая боль в глазах напомнила о давлении. Внезапно вода стала еще холоднее, темнота поглотила последний далекий солнечный луч. А затем океан наконец наполнился жизнью.

Мимо проплывали рыбы, сливающиеся с черными водами, в которых были видны только их белые глаза, парившие в пустоте, точно созвездия. Морские водоросли — мертвые и серые — качались на волнах, готовые рассыпаться на части. Нас обступали кораллы цвета пепла — окаменелые деревья в мрачной безмолвной чаще.

В миг, когда мы коснулись дна, песок обволок наши ноги, удерживая на месте. Я попыталась высвободить ступни, но песок сковал их, царапая песчинками мою кожу.

— Он близко, — сказал Цукуёми, и его слова казались далекими, но в то же время звучали отчетливо сквозь толщу воды.

Затем со всех сторон раздался голос — он шел от ломких водорослей, от тысяч глаз, вращающихся вокруг нас, от мерцающих проблесков солнечного света высоко над нами, похожими на далекий сон.

— Зачем вы явились сюда? — спросил он.

Звук резонировал, отражаясь от песка, отдавался дрожью в моих костях. Я оглянулась, отчаянно желая увидеть лицо обладателя столь мощного голоса.

— Брат, это я, — отозвался Цукуёми.

— У меня много братьев, — ответил голос, — и не всем здесь рады.

— Тогда выйди и взгляни на меня своими глазами, — предложил Цукуёми, скрестив руки на груди.

На какое-то время воцарилось безмолвие. Водоросли замерли, перестав раскачиваться. Мягкие волны застыли. А потом из-за коралла вышла высокая фигура.

Как и Цукуёми, Сусаноо тоже напоминал Хиро, но был гораздо холоднее.

В его глазах словно собралась вся тьма Ёми, но так казалось не из-за их цвета, а из-за глубины — при взгляде в них возникало ощущение, будто падаешь в бездну. Лицо серое и узкое, под глазами и на щеках пролегли тени, губы — безжизненно синие. Он был выше братьев, очень худой, одет в белое кимоно, которое ритмично вздымалось, будто под ним билось сердце самого океана, тяжелая ткань рукавов пульсировала, как пара крыльев, жаждущих полета.

Он встретился со мной взглядом — и мои кости сковало холодом.

— Сусаноо, это Рэн, богиня… — начал было Цукуёми.

— Я знаю, кто она, — оборвал его Сусаноо, не сводя с меня глаз. — Ты уже забыла Хируко, я смотрю? Признаю, Цукуёми получше, но ненамного.

Я сжала кулаки и дернула ногами, пытаясь высвободиться из песчаных оков, но не могла сдвинуться с места.

— Его звали Хиро, — выдавила я.

— Мы здесь не поэтому, — продолжил Цукуёми, покосившись на меня.

— Тогда скажи, чего вы хотите, — отозвался Сусаноо. — Я спрашиваю уже во второй раз. Третьего раза не будет.

— Ты впустил в Японию жнецов, — сказала я. Я не собиралась бросаться обвинениями, но что-то в его резком тоне заставило и меня стать жестче, чтобы показать ему, что он не смеет предъявлять требования богине. Цукуёми окинул меня испепеляющим взглядом, полным разочарования.

— Да, я пропустил в наши воды корабль с чужеземцами, — ответил Сусаноо, поднимая брови. — Япония больше не закрытая страна, поэтому я должен дозволять торговлю. Ты просидела под землей, как картошка, так много времени, что ничего не знаешь о политике нашей страны?

— Жнецы не имеют никакого отношения к политике Японии! — воскликнула я.

Цукуёми переводил взгляд с меня на брата, будто в любой момент ожидал взрыва бомбы. Энергия Смерти вокруг нас уже выкрасила воду в черный, сделав ее горькой и острой, словно иголки.

— Богиня жнецов идет за мной, — продолжила я. — Я хочу, чтобы ты помешал ей ступить на берег.

Сусаноо хмыкнул, откинулся на спинку кораллового ложа и скрестил руки на груди.

— Это твоя проблема, а не моя, — сказал он. — Жнецов сюда привела ты — сама с ними и расправляйся.

У меня зачесались кулаки: хотелось стереть с его лица все самодовольство.

— Брат, — вмешался Цукуёми, — жнецы пришли сюда не из-за одной Рэн. Они навредят не только шинигами, но и людям.

Сусаноо повернулся к Цукуёми и направил в его сторону поток воды, тот пошатнулся и заслонился руками. Кристаллы соли оставляли на его предплечьях крошечные царапины.

— Меня изгнали из мира смертных! — крикнул Сусаноо, и его голос отпугнул косяк рыб и поднял бурю серого песка. — Думаешь, меня вообще заботит царство Идзанаги?

«Изгнали из мира смертных?» Я уставилась на Цукуёми, ожидая объяснений, но он отвел глаза.

— Если Анку убьет меня, она займет мое место, — пояснила я Сусаноо. — Ты правда хочешь, чтобы Ёми правили жнецы?

Сусаноо повернулся ко мне. Облака песка опускались вокруг нас серым снегом, а все дрейфующие рядом глаза вдруг разом уставились на меня.

— Ёми и так уже правит жнец.

Его слова пронзили мою грудь, и без того стесненную из-за давления воды. Вот что он во мне видит, вот что во мне видят все шинигами. Мысль о том, что я надеялась, будто когда-то статус богини избавит меня от этого клейма, чуть не заставила меня расхохотаться над собственной глупостью.

— Сусаноо, — обратился Цукуёми к брату тоном, которым собаке приказывают больше не кусаться.

Но Сусаноо проигнорировал его и приблизился ко мне. Вода стала невыносимо ледяной.

— Я знаю свое место, — сказал он. — Пора бы и тебе знать свое. И если жнецы должны зарезать тебя и вырвать катану Идзанами из твоих мертвых рук, то так тому и быть. Если у них это получится, значит, они заслуживают ее больше, чем ты.

Я сглотнула — мои тени заколыхались в воде — длинные качающиеся нити тьмы, окружившей нас.

— Неужели ты позволишь своей злобе помешать другому божеству, даже если это будет означать падение твоей страны?

Какое-то время Сусаноо молчал и вдруг расхохотался — его холодный, злобный смех царапал мои уши и раскалывал нежные коралловые деревья.

— Божества Японии не рождаются в британской канализации, — ответил он. — Можешь угрожать своим людям катаной Идзанами, сидеть на ее троне, даже повелевать ее тьмой, но ты никогда, никогда не будешь богиней.

Он быстро посмотрел на меня в последний раз, затем повернулся спиной и направился прочь.

Как только он отвернулся, мою грудь сжало что-то острое, как будто легким не хватало воздуха, хотя мне вообще не нужно дышать. Больше всего меня задели не его слова, а взгляд, которым он окинул меня, уходя: будто я была пятном, которое нужно стереть. Точно так же жнецы смотрели на меня в Лондоне, когда я была никем и ничем.

Возможно, он был прав: я никогда не буду обладать такой же силой, как Идзанами, создавшая все японские острова, каждый отрезок бескрайнего неба и глубокое черное море. Но я заполучила ее оружие и каким-то образом, несмотря ни на что, все еще держала его в руках.

Я вырвала ноги из песчаной хватки, не обращая внимания на то, что острые песчинки сдирают кожу. Океан изо всех сил удерживал меня, но я сделала еще шаг вперед.

— Не смей уходить от меня! — крикнула я, и слова, сказанные на языке Смерти, образовали вокруг меня черные облака, закружившись в воде. Мои тени пробились сквозь сокрушительное давление воды, повалили Сусаноо с ног и поволокли его по дну. Ко мне метнулась стая рыб, но я взмахнула рукой — и поднявшаяся волна отшвырнула их, а мои тени искромсали их, окрасив воду кровью.

— Это была не просьба, — произнесла я, нависая над Сусаноо. Он уставился на меня, сжимая в кулаках песок, будто только так мог оставаться в вертикальном положении. — Я уже убила одно божество, Сусаноо, и могу сделать это снова.

Его глаза сузились, как будто больше всего на свете он мечтал разорвать меня на куски. Его грудь тяжело вздымалась, зубы были плотно сжаты.

— Рэн, — мягко сказал Цукуёми, делая ко мне крошечный шажок, — я думаю, что…

— Заткнись! — оборвала я его, махнув рукой. — Я не уйду отсюда с пустыми руками.

Цукуёми с трудом подавил негодование, мелькнувшее на лице. Его выражение теперь было почти равнодушным, если не считать раздраженного подергивания левого глаза.

Сусаноо покосился на брата, затем запрокинул голову и вновь расхохотался.

— Ладно, — сдался он. — Хоть ты и чужеземка, но, по крайней мере, не псина, кормящаяся с рук Идзанаги, как некоторые. — Он кивнул в сторону Цукуёми — тот стоял, скрестив руки на груди и нахмурившись. — Может быть, наблюдать за тем, как ты погубишь и его, будет даже забавно. Позволь мне встать.

Я не пошевелилась и лишь вопросительно взглянула на Цукуёми. Тот вздохнул так, словно ужасно устал, а затем махнул рукой, подав знак отпустить его брата.

— Он очень непостоянный, — заметил Цукуёми. — С ним такое бывает.

— Я не с тобой говорю, — фыркнул Сусаноо и швырнул в лицо Цукуёми песок. Тот закашлялся и принялся отплевываться.

Я отозвала свои тени, и Сусаноо, поднявшись на ноги, снова навис надо мной.

— Думаю, мы можем заключить союз, — сказал он, улыбаясь жемчужно-белыми зубами, которые казались ужасно острыми.

Я моргнула.

— Я не выйду за тебя.

Сусаноо закатил глаза. Цукуёми позади нас снова закашлялся.

— Да-да, все мы знаем, как славно закончится твой последний брак, — продолжил он. — Это не единственный способ, которым божества заключают союзы. Я дам тебе то, чего ты хочешь, если ты дашь мне то, чего хочу я.

— И чего же ты хочешь?

Сусаноо махнул в сторону коралловой стены, которая по его приказу с треском раскололась и приняла новую форму. Белый коралл собрался в меч, но не изогнутый, как у Идзанами, а в идеально прямой, с заостренным концом и зазубренными краями, похожими на изгибы океанских волн.

— Я ищу меч под названием Кусанаги-но Цуруги, который выглядит вот так, — пояснил он. — Я нашел его в теле великого змея много лет назад и подарил своей сестре Аматэрасу в качестве… извинения за ошибку, если угодно.

— Ошибку? — переспросил Цукуёми, приподняв брови. — Ты проделал в потолке ее дома дыру и сбросил туда дохлую лошадь.

— Я сказал, что говорю не с тобой, — рявкнул Сусаноо, посылая в лицо Цукуёми еще одно облако песка. Затем повернулся ко мне. — Аматэрасу подарила меч первому императору Японии — не спрашивай меня, какое ей было дело до людских забот, — и долгие годы он благополучно провел на земле. Однако твоя предшественница чудесно поработала, разозлив всех ёкаев в округе.

— Ты имеешь в виду их уничтожение? — спросила я. Идзанами неодобрительно заворчала в моих ушах, но я стиснула зубы и проигнорировала ее.

— Мне-то наплевать, но для них это выглядело именно так, — ответил Сусаноо. — Многие из них принялись атаковать святилища, выражая свое презрение к божествам. Они забрали меч много лет назад, но по праву он принадлежит мне, и я хочу его вернуть.

— Ты хочешь, чтобы я допросила каждого ёкая в Японии, пытаясь найти твой меч? — уточнила я. — Я немного тороплюсь.

Сусаноо взмахнул рукой — и образ меча слился с коралловой стеной.

— Не беспокойся о ёкаях, — сказал он, скривив губы. — На твоем месте я бы начал с Аматэрасу.

— С сестры? — Цукуёми нахмурился. — Зачем ей твой меч?

Сусаноо закатил глаза.

— Быть самым умным из братьев — настоящее проклятье. Ты строишь слишком много предположений, Цукуёми. Я никогда не говорил, что меч у нее.

— «Самым умным из братьев?» — Цукуёми сжал челюсти.

— Может, вернемся к мечу? — предложила я и пнула песок, поднимая его волну в сторону Цукуёми. Затем повернулась к Сусаноо. — Зачем мне спрашивать о нем у Аматэрасу?

— Потому что, будучи солнцем, она видит все, что совершается при дневном свете, — ответил Цукуёми прежде, чем Сусаноо успел открыть рот. — Ее зрение даже сильнее моего, так что она, вероятно, знает, куда могло запропаститься нечто столь важное. Не это ли ты имел в виду, Сусаноо?

Сусаноо театрально зааплодировал.

— Поздравляю, брат, ты понял, как работает солнце! Тебе потребовалось на это всего несколько тысяч лет. Только представь, какие чудеса ты откроешь для себя в следующем тысячелетии!

— Почему ты не можешь спросить ее об этом сам? — поинтересовалась я прежде, чем Цукуёми успел парировать его выпад.

— Меня изгнали из ее дворца, — ответил Сусаноо, его лицо помрачнело.

Я подняла брови.

— И ты думаешь, что она поможет мне, если я буду действовать от твоего имени?

— Ты ведь тоже просишь меня кое о чем непростом, — отозвался он. — Мне нужно будет проверить все корабли, заходящие в каждую гавань. Думаешь, я буду заниматься этим за просто так?

Я оглянулась и посмотрела на Цукуёми, надеясь на его поддержку, но выражение его лица было до странности несчастным. Помощник из него, конечно...

— Хорошо, — согласилась я. — Я найду твой меч, если ты помешаешь жнецам прибыть в Японию.

Сусаноо кивнул.

— Договорились, — он протянул ладонь для рукопожатия, но тут же убрал — быстрее, чем я могла бы пожать ее. — Просто для ясности, — добавил он, — это всего лишь сделка. Не считай меня своим союзником и уж тем более — другом.

Я сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Не волнуйся, я тоже тебя презираю.

— Чу́дно, — ответил он, наконец пожимая мою руку. Его кожа царапнула мою, как бугристый коралл. Он повернулся к Цукуёми. — Будь с ней осторожен, брат, — произнес он с ухмылкой. — Не закончи как Хируко.

Затем он устремился обратно в темные воды, и его очертания быстро расплылись. Песок поднялся столбом и поглотил его целиком, взметнув бурлящую волну пузырей. Я не успела и слова вымолвить, как океан подхватил меня и с невероятной силой повлек за собой.

Огромная волна швырнула меня назад, я врезалась в коралловую стену, и от удара та разлетелась на осколки. Веревка вокруг запястья натянулась, когда Цукуёми потащило вслед за мной.

Течение кидало нас, точно игрушки. Меня беспокоила не нехватка воздуха, а непонимание, где верх и где низ, — я не знала, плыву ли я к солнечному свету или опускаюсь все глубже во тьму.

Я вцепилась в часы — и время замерло. Я обнаружила себя висящей вверх ногами, к горлу подступала тошнота. Вода загустела, превратившись в соленый сироп. Я перевернулась и с Цукуёми на буксире поплыла к слабому солнечному свету, который едва могла различить.

Я удерживала время, пока мы не достигли берега и Цукуёми не стал слишком тяжелым, чтобы я могла тащить его дальше. Когда я разморозила время, на нас снова обрушился океан. Цукуёми закашлялся, размахивая руками. Он пытался плыть, но только набрал полные пригоршни песка. Волосы мокрыми прядями липли к лицу.

Цукуёми протер глаза.

— Как мы…

— Спасибо было бы достаточно, — заметила я, развязывая веревку.

Он сплюнул соленую воду и, освободив свой конец веревки, засунул ее обратно в карман кимоно.

— Все прошло лучше, чем я ожидал.

Я нахмурилась:

— А чего ты ожидал?

— Что мои легкие набьют песком, — признался он. — Учитывая все обстоятельства, могло быть и хуже.

Я не могла не согласиться. Я видела, на что способны божества, когда они действительно разгневаны.

— Полагаю, наша следующая остановка — дворец Аматэрасу? — спросила я.

Цукуёми вздохнул и посмотрел на солнце, склонившееся к горизонту.

— Скоро закат, — заметил он. — Придется подождать до завтра. Попасть в ее дворец ночью невозможно.

Я вздохнула. До прибытия Айви оставалось всего четыре дня — времени у меня не было. Но даже если бы я могла помчаться к богине Солнца прямо сейчас, вероятно, появиться на пороге ее дворца с видом мокрой кошки — не лучший способ завоевать ее расположение. Я обняла колени и уставилась на город, видневшийся за скалами.

— Что Сусаноо имел в виду, когда сказал, что его изгнали? — спросила я.

Цукуёми поморщился.

— Наш отец Идзанаги отрекся от Сусаноо и изгнал его из царства живых, — пояснил он. — Я не удивлен, что брат не хочет помогать его людям.

— За что его изгнали? — поинтересовалась я, прокручивая в уме тысячу ужасных поступков, которые мог совершить Сусаноо. По нему не скажешь, что он из тех, кто использует божественные силы на благо.

Цукуёми сидел неподвижно, наблюдая, как у его ног плещется океан. Люди сказали бы, что вид у него равнодушный, но я ощущала внезапно сковавшее его тело напряжение: он почти перестал дышать.

— Я уже плохо помню, — произнес он после долгого молчания. — Когда это случилось, мы были детьми. Сестра рассказывала мне, что Сусаноо так сильно скучал по матери, что плакал сотни лет, иссушая реки и моря. Тогда Идзанаги спустился на Землю и потребовал объяснения, почему он плачет вместо того, чтобы управлять океаном. Когда Сусаноо все ему рассказал, отец был так возмущен его слабостью, что изгнал, отправив на морское дно.

— Только потому, что он скучал по матери? — уточнила я. И где тут справедливость? Хотя если Идзанаги похож на Идзанами, то он, вероятно, даже не знает, что это такое.

Цукуёми повернулся ко мне. Его лицо ничего не выражало.

— Божества не должны плакать, даже будучи детьми, — сказал он. Эти слова прозвучали глухо, как правило, которое он когда-то выучил наизусть и теперь повторяет раз за разом. Как будто на самом деле он в это вовсе не верит.

Я выдохнула, откинувшись на песок.

— И сколько всего детей ваши родители выкинули по нелепым причинам?

Это было скорее риторическим вопросом, но тяжелое молчание Цукуёми поведало мне больше, чем могли сказать слова.

Я придвинулась ближе.

— Есть кто-то еще, кроме Хиро и Сусаноо?

Плечи Цукуёми напряглись, пальцы впились в колени и туго натянули ткань кимоно.

— Эй, — сказала я, толкая его в плечо, — ты же понимаешь, что, если ты не двигаешься, это не значит, что я тебя не вижу?

Он выдохнул, по-прежнему глядя мимо меня.

— Цукуёми, — спросила я, — сколько?

— Пять, — прошептал он, поморщившись, как будто сразу же пожалел, что открыл рот.

Пять? Первыми двумя, должно быть, были Хиро и Авасима — дети, родившиеся до того, как Идзанами и Идзанаги заключили брачный союз. Я также читала о Кагуцути, духе огня, который обжег Идзанами во время родов, и Идзанаги в гневе обезглавил его. Еще Сусаноо, который, по-видимому, с рождения был отравлен тьмой Ёми.

Выходило всего четыре.

— Кто пятый? — спросила я.

Цукуёми молчал, уставившись на песок, и это подтвердило мою догадку.

— Это ты, верно?

Цукуёми нахмурился. Яркие звезды в его глазах внезапно утонули во мраке, серпы лун потускнели до призрачно-серого. Он наклонился ко мне, и, хотя он был не намного выше меня, его фигура поглотила последний свет на горизонте. В его глазах была ненасытная тьма, слишком напоминавшая мне о Хиро в ту ночь, когда он пытался убить Тамамо-но Маэ.

— Не спрашивай, — попросил он, сжимая челюсти, и ярость в его взгляде заставила меня отпрянуть.

Но я не собиралась повторять ошибку. Я позволила Хиро кормить себя полуправдой, разрешила ему смягчить меня, привязать мою душу к его. К тому времени, когда я узнала, кто он на самом деле, для объективности было слишком поздно. Больше этого не случится. Теперь я буду знать наверняка, с кем путешествую и чего он хочет, — в противном случае предпочту продолжить путь в одиночестве.

— Я не боюсь тебя, — сказала я, уставившись на него в ответ. Возможно, он думал, что сможет запугать меня мрачным взглядом, но я была королевой тьмы. — Расскажи мне, за что тебя изгнали. — Цукуёми не ответил, лишь сильнее сжал кулаки. — Что ты натворил? — спросила я, поднимаясь на ноги. — Я имею право узнать прежде, чем мы сделаем вместе еще хоть шаг.

Цукуёми издал сухой смешок и посмотрел на потухающее солнце. Наконец он взглянул мне в глаза.

— Я убил свою сестру.