Оглавление

Любовь или не любовь? (об эротическом переносе, контрпереносе и нарушении терапевтических границ при терапии травмы)

Давайте я расскажу вам историю, которая завораживала меня в детстве. История была о герое, который должен был освободить валькирию от проклятия богов. И, освободив, он лег спать с нею на одно ложе, положив между ними острый меч — хотя воинственная дева сильно нравилась ему, он не воспользовался ее благодарностью и обещал вернуться позже.

Позже он, конечно, не вернулся, и жизнь их очень по-разному пошла. Но меня очаровывал и до сих трогает этот момент близости и одновременно строгого разделения: меч между двумя пылкими молодыми людьми, не дающий им принадлежать друг другу. По собственной доброй воле героя.

В отношениях психотерапевта и клиента в эротическом переносе этот меч — понимание природы терапевтических отношений. И добрая воля терапевта выражается в том, чтобы он был на месте.

Раньше в книгах и статьях о терапевтической этике всегда было уточнение, что злоупотребление эротическим переносом чаще происходит в отношениях мужчины-терапевта и клиентки-женщины. Но сейчас, когда люди гораздо чувствительнее к своим гомоэротическим влечениям и в целом это стало менее табуировано, я уже не могу разобраться, кто какого пола должен быть. К тому же стало ясно, что собственно сексуальное взаимодействие — не единственный признак злоупотребления: само эмоциональное напряжение и поступки, возникающее при нарушении терапевтических границ, тоже значимы; обожание и притяжение, возникающие в отношениях, могут никак не выливаться в эротические действия и даже не осознаваться как романтические. Последствия могут быть столь же разрушительны, а при этом — раз сексуальных действий не происходит — участники могут оставаться в иллюзии, что правила не нарушены и вред не причиняется. Чем больше мы понимаем эмоциональную составляющую злоупотребления властью, тем очевиднее, что соблазнить и соблазниться можно не только эротическими стимулами, но и восхищением, обожанием, предложением отношений, выходящих за рамки тех, о которых изначально договорились.

И даже в разговорах с коллегами я встречаю замешательство при попытках «своими словами» обьяснить, как влияют на клиента двойные отношения: к счастью, профессиональные сообщества хорошо усвоили, что это запрещено; к несчастью, поверив букве правила, но не чувствуя его дух, трудно разобраться, где проходит грань, за которой начинается нарушение. Даже если мы сами никогда не нарушим и даже не подойдем близко к опасной черте — представьте, что к вам пришел человек, страдающий от последствий терапии с кем-то другим. Каким внутренним компасом вы будете пользоваться? Где проведете границу, за которой начинается злоупотребление? Сможете ли ясно увидеть последствия для клиента — и, соответственно, точки приложения помощи?

Я хочу преодолеть это замешательство хотя бы внутри самой себя.

Поэтому я пишу этот текст.

Мне хорошо знакома и роль клиентки, и роль терапевта — и на своем опыте, и по опыту других людей, как терапевту и как супервизору. Я была в терапевтических отношениях, в которых происходило некоторе злоупотребление эротическим переносом — была и сама тем терапевтом, кто совершил такое злоупотребление; я продолжаю видеть в своей жизни и в жизни других людей последствия этих событий, и продолжаю преодолевать их. И я внимательно слушаю истории других людей, сравнивая их со своими, стараясь выделить сходства и различия.

В моих рассуждениях будут и кусочки «прямой речи» — истории о том, что может происходить в реальной терапии. Ими поделилась со мной женщина, знающая, что меня занимает тема злоупотреблений границами терапевтических отношений. Я публикую эти истории с ее согласия. Конечно, драма одних отношений — это не все, на чем я основываюсь, есть и другие истории, накопленные мной за время опыта работы; в этих случаях я делюсь не самими историями, а выводами, которые я из них сделала.

Часть 1. Что происходит с клиентом

Нам нужно начать с того, что терапевтические отношения — это отношения очень странные. Обычно откровенности предшествует какой-то процесс сближения: два человека встречаются, разговаривают, обнаруживают общий интерес или сходство, проникаются друг к другу доверием и открываются. В терапевтической ситуации клиент или клиентка приходит к совершенно незнакомому, закрытому человеку и порой уже с первой встречи начинает разговаривать с ним о таких вещах, о которых люди редко вот так, за здорово живешь, говорят друг с другом.

Иногда психотерапевт — это вообще единственный человек, которому открывают тайну.

На рациональном уровне мы как будто все понимаем: это особая ситуация, откровенность необходима для того, чтобы терапевт мог помочь — или, как я формулирую это короче, «пришла к врачу — надо раздеваться».

Это — следование правилам, послушание.

Но наша психика, наш внутренний мир ничего не хочет знать ни про послушание, ни про особые правила. «Внутреннему человеку» невдомек, по какой такой причине мы проявили невиданное доверие к незнакомцу. С чего мы взяли, что он безопасен. Почему внезапно решились на такую близость.

Возникает ощущение угрозы и тревога.

«Что происходит?» — как бы говорит что-то внутри.

(Конечно, есть и знаменитый «эффект попутчика», который побуждает нас изливать душу совершенно посторонним людям — но там сама случайность встречи и невозможность дальнейших отношений подталкивает к внезапной откровенности. «Эффект попутчика» предполагает отсутствие отношений, в отличие от терапевтического контакта.

Хотя иногда и на встрече с психологом так бывает: человек приходит, рассказывает сразу очень много… и больше никогда не появляется).

Если тревога осознается, клиент говорит о ней прямо — и устанавливает подходящий темп сближения. А терапевт, конечно, поощряет не торопиться, чтобы отношения не слишком отклонялись от естественной логики. Но часто эта тревога остается неосознанной (ведь «так положено по правилам») — и тогда человека начинают страховать защитные механизмы психики.

Идеализация, очарованность — один из них.

«Если мы так быстро доверились, — как бы говорит этот механизм, — значит, это человек такой особенный! Волшебный! С ним возможно то, что невозможно ни с кем другим. Он мне поможет».

Идеализация защищает нас от страха предательства, который обостряется в момент, когда мы доверяемся незнакомцу. Теперь мы очарованы — то есть попали в волшебный мир, в котором только так и должно быть… Правда, как и у любого защитного механизма, цена идеализации — отсечение части реальности.

В терапии страх предательства вступает в конфликт с потребностью быть познанным, открыться. Потребность быть увиденным это часть нашей потребности в близости, а близость — одна из важнейших эмоциональных нужд. Нужда в близости настолько сильна, что может отодвигать даже базовую потребность в безопасности — что порой и происходит при быстром самораскрытии клиента.

И вот потребность в близости побеждает, тревога о безопасности вытесняется в бессознательное с помощью идеализации — но вместе со страхом уходит и возможность осмыслить угрозу. Которая, вообще-то, реальна.

Есть ли у вас личный опыт идеализации психотерапевта?

Как это было?

Как вы считаете, с чем была связана внутренняя необходимость идеализировать эту фигуру?

Чем это в вашем случае закончилось — обесцениванием, разочарованием, постепенным построением близости и выходом из идеализации, или сохранением образа терапевта в виде «идеального Родителя» внутри вас?

Действие защитных механизмов можно смягчить, если сделать тревогу осознанной, легализовать ее и снизить темп раскрытия клиента, переведя его в плоскость самонаблюдения «здесь-и-сейчас». Иногда это делается, а иногда не делается — о причинах речь пойдет в следующих главах.

Идеализация — еще не эротический перенос, но субъективно она переживается как нечто похожее на влюбленность. От влюбленности в ней — «подсвеченность» терапевта особым светом, выделяющим его из всех людей.

Тот же выделяющий свет дает нам первичная актуальная способность[1] Модель/Пример. Отличить действие этой способности от идеализации можно по отношению к недостаткам и промахам, слабостям значимого человека. Если, обнаруживая недостатки, неправоту и вступая в конфликты, мы не обесцениваем человека и не разочаровываемся в нем целиком, значит речь скорей о действии первичной Актуальной способности: первичные актуальные способности всегда гибче в отношениях с реальностью, чем защитные механизмы.

Способность Модель/Пример побуждает нас подражать человеку, который ее «активирует»; это стремление «делать так же», следуя образу значимого человека внутри нас; в то время как идеализация рисует нам его как недоступный идеал, вровень с которым нам не встать никогда. Маленькие дети не идеализируют родителей, они просто подражают им во всем, что кажется значимым, присваивают (интериоризируют) способы поведения. В такие минуты ребенок ощущает себя отчасти своим родителем или максимально близким к нему, и так происходит научение. А механизм идеализации не заинтересован в том, чтобы сокращать разрыв между людьми: наоборот, кажется важным, чтобы терапевт оставался волшебной фигурой, поскольку именно статус почти небожителя делает возможными ожидаемые чудеса.

***

[из интервью]

«Однажды (как раз в начале терапевтических отношений) психотерапевт спросил меня:

— Как ты в целом представляешь себе жизнь?

Мы говорили об опасностях и неудачах и о том, что можно делать, чтобы их избежать, и я ответила:

— Как темный лес, через который проложена тропа, и главное — не сходить с тропы. Если сойти — может произойти что угодно, но пока ты остаешься на тропе — все более или менее предсказуемо.

— Но ведь нет никакой тропы, — возразил мой терапевт. — Только лес. Тропа проходит там, где ее прокладываешь ты — и увидеть ее ты можешь только обернувшись назад. Там — она уже есть. А впереди — нет.

Эта простая контрконцепция сейчас вызывает у меня любопытство и желание обдумать ее, прежде чем согласиться. Но в тот момент — и еще долгое время — она явилась мне как озарение. Как благая весть, которая может изменить мою жизнь.

Такое интенсивное переживание было следствием особенного отношения к терапевту, который в моем внутреннем мире был наделен невероятной мудростью и добротой. Эти мудрость и доброта пока еще никак не соотносились с его реальным характером, а родились из моей горячей надежды, что он выведет меня из тупика, в котором я оказалась — и из отрицания той части реальности, в которой он пока еще ничего не знал про мои тупики, а я не знала, достаточно ли он надежен в своем отношении ко мне».

***

Что делает психотерапевт, когда замечает, что клиент идеализирует его?

Иногда ничего не делает, считает идеализацию частью процесса, этапом в отношениях; ждет, когда она пройдет сама по мере углубления отношений; опасается, что следом за идеализацией наступит стадия обесценивания, и заранее вздыхает, как бы позволяя себе набираться сил в «конфетно-букетный период».

Иногда принимает на свой счет, отчасти понимая, что это лишь проекция клиента, отчасти наслаждаясь ощущением волшебной силы, которой клиент наделяет его; это — самая опасная для терапевтических отношений дорога.

Иногда пытается обратить на это внимание клиента и разубедить его, говоря, что это не имеет отношения к нему настоящему, что это клиенту так хочется или так нужно видеть его фигуру. Если разубеждать, но не анализировать идеализацию, это вызывает в ответ досаду и протест — ведь у защитного механизма есть функция и смысл, и покушение на него оставляет клиента один на один с невыносимой реальностью (чем глубже травма предательства, тем невыносимей страх).

Иногда — обнаруживает и исследует.

«Идеализация — это ведь защитный механизм. Как тебе кажется, от чего в наших отношениях тебе нужно сейчас защитить себя?»

«Есть ли что-то, что тебя тревожит в том, что происходит между нами?»

«Как по-твоему, что самое плохое может случиться в наших отношениях?»

Нужно помочь клиенту обнаружить тревогу и легализовать ее; если представить на минуту, что терапевт не волшебный помощник, не идеальный родитель, а человек, который волею случая оказался в старшей роли и при этом очень близко, то распаковывается весь опыт и все страхи, связанные со старшими фигурами в жизни:

— они могли проявлять жестокость, прибегать к насилию;

— могли требовать послушания, заставлять подчиняться;

— могли быть стыдящими и критикующими;

— могли игнорировать нужды, оставлять в опасности;

— могли покинуть, исчезнуть (по своей воле или по воле обстоятельств)

— могли заставлять делать выбор и принимать чью-то сторону, вместо того, чтобы быть на нашей стороне, пока мы дети.

Все это — опыт предательства старших фигур.

Если, глубоко или точечно, на тревогу сближения получается обратить внимание и исследовать ее, идеализация перестает быть необходимой. Терапевту можно не доверять, можно его бояться, он не врач, при котором необходимо «раздеваться», не маг и не посланник высших сил — но его профессионализм как раз-таки выражается в способности разглядеть страх, спокойно его принять, помочь задуматься о его причинах и соотнести их с реальностью отношений.

Терапевтические отношения — это работа, эмоциональная и рациональная, которую делают двое, и суть ее в том, чтобы все открытое внутри этих отношений работало в жизни клиента вовне.

Психологи и клиенты, которые верят, что именно личность терапевта является основным фактором исцеления, что нужно найти «правильного», «своего» терапевта, который будет способен «добаюкать», «додать не полученную в детстве любовь» просто потому что «он такой хороший, добрый человек» по сути, обесценивают труд, знания и опыт психотерапевта, а также его ценности, позволяющие извлекать уроки из опыта. Безусловно, отношения являются частью процесса исцеления, но умение понимать их и применять их законы в интересах клиента — ключевой аспект нашей работы. Идеализируя своего терапевта, клиент испытывает желание просто быть рядом с этой чудесной фигурой и считает эти отношения самыми важными в своей жизни, не замечая, как постепенно оказывается в изоляции. Опыт, приобретенный в терапии, не переносится в повседневную жизнь клиента — в том числе из соображений верности, из подавляемого страха создать конкурирующую привязанность и навредить этой сверхзначимой связи.

По моим наблюдениям, немало клиентов, переживших в терапевтических отношениях длительную и молча поощряемую терапевтом идеализацию, испытывают трудности в построении романтических и близких отношений даже после окончания психотерапии.

Длительная идеализация в терапевтических отношениях опасна созданием внутреннего запрета на сомнение, на серьезный анализ просчетов терапевта, которые неизбежны, поскольку все мы — живые люди. Более того, именно недовольство специалистом, как красные стрелочки, указывает направление терапии, помогает выстроить терапию индивидуально, «откалибровать» процесс и начать строить лечебные отношения — ведь промахи создают конфликты, а конфликты являются движущей силой развития. А идеализация, нарушая контакт с собственными эмоциями, лишает возможности конфликт признать и честно сказать о нем.

Замалчивание конфликтов — это шаг к созданию небезопасной привязанности.

Еще одна неотменимая особенность терапевтических отношений — это неравенство.

1. Роли клиента и терапевта подразумевают разные статусы (все знают, кто к кому за помощью пришел) и вследствие этого фигура терапевта воспринимается как старшая, более ресурсная. Психотерапия называется «помогающей профессией», но, в отличие от домработницы или няни, терапевт наделен большей властью: он опора, носитель знаний и убежище — так уж это повелось. У психотерапевта есть сила давать утешение, вселять надежду, делиться знаниями и опытом, оценивать события внешней и внутренней реальности клиента, выстраивать логику отношений для того, чтобы стали возможны перемены.

Психологическое консультирование из всех видов психологической помощи больше ориентировано на анализ текущей жизненной ситуации, предложение объяснений и поиск ресурсов клиента; это краткосрочная работа с довольно ясной целью, и яркие переносные реакции здесь практически не возникают: в них нет нужды (кроме, пожалуй, кризисного консультирования, в котором сама ситуация клиента рождает огромное напряжение и внутреннюю мольбу к специалисту сделать его переносимым).

Другое дело — психотерапия, изменение личности, оздоровление ее структуры: процесс, в котором появляется необходимость в особых, исцеляющих отношениях. Особенно это важно при работе с эмоционально травмированными людьми: травма создает в нашем внутреннем мире собственную реальность, которую сами мы не понимаем, почти не контролируем, и нуждаемся в ком-то, кто заглянул бы в нее со стороны и помог бы нам восстановить целостность, вернуть единство «Я»[2].

Травма обладает способностью останавливать время — в текучем потоке внутренней жизни остается застывший участок, где постоянно происходит одно и то же событие; как сценка в стеклянном шаре, в которую мы проваливаемся под влиянием триггерного момента снаружи.

— И теперь на наших часах всегда пять! — в отчаянии воскликнул Мартовский Заяц.

— Время пить чай.

— Но мы не успеваем даже помыть чашки! Пересаживаемся, пересаживаемся!

Травмированная часть всегда моложе (а иногда намного, намного младше) календарного возраста клиента. Травма делает человека более уязвимым, блокируя ресурсы, которые могли бы помочь сохранить чувство опоры в рассмотрении прошлого опыта.

Поэтому потребность в устойчивой фигуре терапевта, в надежных отношениях с ней очень высока — и переносные, и контрпереносные реакции в отношениях с травмированными людьми самые сильные. Психотерапевту мы даем доступ к тому, что не вполне подвластно нашему контролю (не дом и даже не ребенок):

к нашей боли,

к нашему здоровью

и к нашему бессознательному.

И получается, что, хотя в гуманистическом подходе терапевт не директивен, не пытается рулить процессом и знать за клиента, что и как ему следует делать в своей жизни, он все равно остается в роли авторитетной фигуры.

Психотерапевт — создатель и хранитель особого пространства, времени и отношений: терапевтических; потенциально целительных.

В исследовании, которое приводят Г. Габбард и Е. Лестер в книге «Терапевтические границы и их нарушения», людей, бывших в длительных терапевтических отношениях, спрашивали спустя разное количество времени после завершения терапии: как они воспринимают фигуру своего психотерапевта теперь. Оказалось, что никакое количество лет не влияет на восприятие фигуры терапевта как человека, который занимает во внутренней картине мира особое место (не обязательно самое светлое). Терапевт продолжает восприниматься как терапевт — особое существо — даже если отношения давно завершились, даже если клиент и терапевт общаются в других статусах (как коллеги, например, или соседи, или даже как врач и пациент).

Габбард формулирует это так: терапевт однажды — терапевт навсегда.

Такой яркостью в нашем внутреннем мире обладают только фигуры родителей. Конечно, в этом проявляется сила переноса.

Сколько времени назад закончилась ваша личная терапия?

Какое место, по ощущениям, фигура психотерапевта занимает в вашем внутреннем мире?

Касалась ли ваша личная терапия работы с травмирующим опытом? Был ли этот травмирующий опыт ранним или взрослым?

Если у вас было несколько психотерапевтов, то чем отличается глубина запечатления их фигур в вашем внутреннем мире? Как вы считаете — почему так?

2. Клиент и терапевт раскрываются друг перед другом по-разному: они не делятся, как друзья, «секрет за секрет». В гуманистическом подходе есть место горизонтальному самораскрытию — что чувствует терапевт в отношениях с клиентом или клиенткой, как он реагирует; часть он открывает, а часть до поры до времени контейнирует. Что до личной жизни и секретов психотерапевта — они по большей части остаются при нем.

Это — информационное неравенство.

3. И все это подводит нас к третьему виду неравенства: неравенство значимости. Терапевтические отношения подразумевают откровенность как в самой близкой дружбе, но заключаются в рамку сеттинга: время, место, стоимость. Они основаны на привязанности, но не эксклюзивны[3], причем неравномерно: у клиента — один терапевт, а у терапевта много клиентов, и это, так или иначе, звучит фоном в их отношениях.

Получается, что по ощущениям клиента терапевт более значимая фигура. Он обладает большим влиянием и переживается как более ценный участник отношений.

Карл Роджерс, заметив этот дисбаланс, указал на необходимость выравнивать этот перекос в терапии, проявляя уважение и поддерживая достоинство клиента; он говорил о принципе равенства клиента и терапевта как свободных людей, наделенных субъектностью.

— Как должно проявляться уважение к этой субъектности и свободе?

— В чем будет проявляться верность терапевта клиенту, если есть и другие клиенты?

— Как подчеркнуть значимость клиента в ситуации неравенства?

— Как балансировать авторитетную позицию и уважение к свободе?

— Как говорить о том, что клиент значит для терапевта, какую роль играет в его жизни? Какова вообще эта роль? Где проходит граница между значимостью и присвоением? Между симпатией и желанием обладать? Между недовольством отдельными поступками и подавлением?

Все это — вопросы терапевтической этики.

Переживание собственной ценности клиента в терапии бывает очень неочевидно; переживание ценности своего терапевта — куда очевидней. Это и вообще так, и особенно — для людей с эмоциональной травмой. И травма сепарации, и травма насилия (любого) бьет по способности ощущать собственную безусловную ценность. Травма связана с опытом беспомощности, бессилия и неразлучным с ними переживанием глубокого стыда — а стыд, как ощущение ничтожности, это антагонист ценности. Сильный неосознаваемый стыд парализует процесс мышления и ясного восприятия реальности и вызывает к жизни автоматические реакции и разнообразные защитные механизмы. Одна из автоматических реакций — это поведение привязанности, сходное с тем, что было в детстве: желание крепко держаться за фигуру, от которой ждешь защиты и утешения (даже если эта фигура холодная или отвергающая).

Все, что покушается на устойчивость фигуры терапевта во внутреннем мире клиента, вызывает сильную тревогу. Понятное дело, что терапевт не может быть идеально устойчивым — он может заболеть, отменить сессию, забыть что-то важное, не понять с первого раза… Но, как «достаточно хорошая мать» у Винникота, достаточно хороший психотерапевт старается, чтобы клиент не сталкивался со слишком большим количеством беспомощности в их отношениях. Иначе вместо роста личностных способностей мы получим парад защитных механизмов.

И одновременно с этим, как в любых важных отношениях, мы стремимся сравняться в ценности/значимости.

Отношения с дисбалансом власти бывают надежны во многих контекстах, при условии, что есть баланс ценности (например, у родителя гораздо больше власти и влияния, чем у ребенка — но для хорошего родителя это уравновешивается огромной ценностью ребенка и уважением его достоинства).

А вот отношения с дисбалансом ценности ненадежны и опасны для личности того, кто находится в зависимой роли.

Эротический перенос — одна из защитных реакций психики на угрозу небезопасной привязанности.

***

[из интервью]

«Однажды мой психотерапевт написал мне письмо — в его содержании не было ничего необычного: впечатления от книги, которую мы оба в то время читали. Необычным было время — пять часов утра. «Мне было так плохо, — позже написал он, в ответ на мое удивление. — У меня есть хроническое заболевание, и приступы бывают обычно в предрассветные часы. В такие минуты, пока я жду, когда подействует лекарство, я боюсь умереть. Я написал тебе, потому что боялся смерти, и мне захотелось поговорить с тобой о книге, отвлечься».

Конечно, мое сердце перевернулось в ответ на это признание. Конечно, у меня родилось много сочувствия. Это естественно. Я расплакалась, неожиданно для самой себя, и несколько дней после заливалась слезами, вспоминая эти слова. Фигура моего терапевта вдруг стала для меня такой хрупкой, такой драгоценной, требующей бережной заботы и нежности.

Спустя некоторое время у меня началась бессонница с четырех до шести часов утра — «в самые страшные предрассветные часы». Я подглядывала в сетевой аккаунт терапевта, чтобы убедиться, что он не в сети — то есть, вероятно, спит, и в порядке. Иррациональным образом я надеялась, что пока я бодрствую, с ним не случится ничего плохого. Я понимала умом, что это иллюзия, всего лишь ответ на мою беспомощность — неспособность противостоять его болезни и смерти — но мое тело упорно просыпалось и несло вахту; это длилось несколько лет и прошло нескоро даже после того, как наши отношения полностью прекратились.

Я никогда не говорила об этом на терапии, и мой терапевт так об этом и не узнал. Почему? Я боялась его огорчить. Нежность к нему, переполнившая меня, и страх его потерять закрывали мне рот. Это было «мое личное дело».

Я чувствовала, что мне доверен секрет — и обязалась хранить его. Признайся я в своих трудностях, мой терапевт мог бы решить, что я слишком хрупкая для того, чтобы доверять мне секреты. Я не хотела разочаровать его.

И наша терапия, кажется, так и не сошла с этой точки».

***

Конечно, такие драматически яркие реакции может давать только психика, раненая опытом пережитой травмы. Но правда и то, что именно люди, пришедшие в терапию с травмой, чаще других сталкиваются со злоупотреблением со стороны терапевта. Что-то, что при более благополучной организации личности происходит умеренно и кратковременно, в случае травмы или расстройства звучит более мощно и начинает диктовать правила участникам отношений. Мы стараемся понять — что именно.

Что мы назовем эротическим переносом? В отношениях двух взрослых людей, которые волею обстоятельств сближаются и открываются в подлинных, уязвимых чувствах, нередко присутствует и эротическая теплота, и некоторое эротическое напряжение. Они могут даже не осознаваться или распознаются как симпатия (в том числе и в отношениях людей одного пола и гетеросексуальной ориентации). Когда эта симпатия проявляется очевидно, участники испытывают смущение — замешательство и небольшое напряжение, связанное с барьером в отношениях.

«Наши отношения не про это, но я все равно это чувствую».

Переносом можно назвать все чувства и реакции, которые возникают у клиента в отношении терапевта, однако можно разделить эти чувства и реакции на более кратковременные, ситуативно обусловленные — и устойчивые, длительные.

Например, в разговоре, касающемся сексуальной жизни клиентки, смущения и эротического напряжения может быть больше, чем при обсуждении ее материнства или работы: это ситуативно обусловленные реакции. При обсуждении тем, которые клиент не решается поднимать ни с кем, кроме терапевта, тоже могут возникать переживания, похожие на любовные — из-за ситуации интимности, доверительности, которая связана для нас с близостью: если не дружеской, то романтической. И, наконец, бывает так, что у клиента развивается устойчивый комплекс эмоций и мыслей в отношении терапевта, который так или иначе проявляется в поведении.

— Нежность к терапевту, желание прикоснуться, обняться, быть в физическом контакте; эмоционально насыщенное восприятие его внешнего вида, звука его голоса, запаха; желание быть рядом, успокоение или взбудораженность от присутствия в одном пространстве; радость от присутствия этой фигуры в жизни. Нежность — это общее и в детско-родительском, и в эротическом переносе, и в этой точке их невозможно разделить — ни наружнему наблюдателю, ни изнутри.

— Восхищение терапевтом, идеализация, отрицание возможности его неправоты и заблуждений.

— Желание понравиться в романтическом смысле, быть замеченной как эротически и эстетически привлекательный человек. Стремление выглядеть притягательно в глазах терапевта, иногда сознательный анализ того, как терапевт реагирует на одежду, прическу, макияж, манеры и т.д.: попытки понять, что привлекает, и держаться этой линии.

— Разной степени обсессия — повторяющиеся мысли о том, что терапевт подумает, скажет, сделает, что ему понравится или не понравится, как он реагирует и как можно было бы вызвать ту его реакцию, которая желанна. (В терапевтических отношениях большую роль играют воображаемые диалоги между сессиями — моменты, в которые фигура терапевта присутствует и закрепляется во внутреннем мире клиента, присваивается им, становится Внутренним объектом. Содержание этих «диалогов» обычно монологично: клиент рассказывает о себе, обращается к фигуре терапевта, проговаривает чувства или события своей жизни, изредка представляя себя возможную реакцию… В то время как при обсессии эротического переноса фокус внимания не на себе, а на воображаемых чувствах, мыслях, действиях терапевта, как если бы клиент постоянно подглядывал за ним). Собирание «в копилку» комплиментов, критических замечаний, поступков и даже отвлеченных фраз терапевта, которые как будто бы имеют отношение к тому, как терапевт относится к клиенту/клиентке. Обсессия призвана создать иллюзию контроля над фигурой, очевидно находящейся вне зоны контроля.

— Ревность к другим фигурам в жизни терапевта: к жене/мужу, детям, друзьям, а также к другим клиентам. Сравнение себя с этими фигурами, если они известны. Фантазии или о своей ничтожности по сравнению с этими фигурами, или о своем превосходстве над ними.

— Желание заботиться о терапевте, связанное с потребностью нравиться, быть значимой. Желание говорить добрые слова, делать подарки, совершать поступки во благо терапевта, фантазии об этом и сожаление/негодование о невозможности этого в отношениях. Попытки подвинуть эту границу, выяснить пределы дозволенного.

— Фантазии о завоевании терапевта, доминировании над ним, о подчинении его своей воле, похищении или взятии в плен — буквально или символически (пленив его собой, отпечатавшись навечно в его внутреннем мире). Такие фантазии основаны на подспудном желании выравнять неравенство в отношениях, качнув баланс власти в свою сторону.

— Собственно эротические переживания: возбуждение, влечение, эротические фантазии или сны с участием терапевта. Флирт, кокетливое поведение, сексуализированное поведение в отношении терапевта. Я пишу их последними в списке, потому что они могут присутствовать в очень малом количестве или даже вовсе не присутствовать, или начаться гораздо позже, чем остальные феномены — отчасти из-за внутреннего табу на сексуальные отношения с «родительской» фигурой, вследствие которого все вытесняется, отчасти из-за возможной общей нечувствительности к сексуальной сфере жизни.

Пожалуй, кроме последнего пункта, все остальные могут проявляться в отношениях независимо от пола клиента и психотерапевта и их сексуальной ориентации (да и последний пункт иногда тоже проявляется, обескураживая обоих участников).

Все описанное выше не отменяет, а дополняет, присоединяется к детско-родительскому переносу, со свойственным ему содержанием:

— потребность в принятии;

— потребность в одобрении, положительной оценке;

— потребность сохранять контакт с фигурой привязанности, в том числе трудности с выдерживанием интервала между встречами;

— потребность в заботе терапевта, в той форме, которая предписана семейными концепциями, а также фантазии о новых способах заботы;

— потребность в утешении;

— потребность в защите со стороны старшей фигуры;

— гнев и обида в ответ на фрустрацию;

— и так далее.

Эротический и детско-родительский перенос — это не «или — или», это «и то, и другое». В уязвимой позиции человек часто ощущает дефицит первичных актуальных способностей, которые начинают звучать как потребности. Нежность и теплота — маркеры способности любить/заботиться и потребности в любви/заботе, легко могут быть приняты за сексуальные импульсы, особенно если в жизни терапевта они тоже связаны. (Вот почему, как мне кажется, мужчины-терапевты в нашей культуре чаще, чем терапевты-женщины, принимают одно за другое: ужасный дефицит не-эротической нежности в отношении мальчиков и мужчин это наша — и не только наша — культуральная особенность).

Вот, скажем, что пишет Ролло Мэй:

«Мы можем привести в пример реальный случай преподавателя, работающего в женской группе, который часть времени думает о студентках как о своих детях (это осознанно), а часть времени — как о своих возлюбленных (это, конечно, неосознанно, но очевидно для любого внимательного наблюдателя). Таким образом, вмешивается субъективный элемент, который делает невозможным эффективное консультирование…

Как только консультант замечает, что ему доставляет удовольствие присутствие данного клиента, он должен быть предельно осторожным».

(Р. Мэй. Искусство психологического консультирования).

Упомянутые феномены могут проявляться изредка, по отдельности, мимолетно — а могут звучать целым оркестром, приобретая устойчивые, а иногда навязчивые формы. В отдельных случаях переносные реакции обретают непреодолимую силу и режиссируют поведение, о котором человек потом сожалеет — особенно в тех случаях, когда они плохо осознаются и подавляются с помощью стыда, а также когда они входят в конфликт друг с другом (например, желание быть маленькой и беззащитной и желание быть соблазнительной).

Я хочу отдельно сформулировать, что в самом эротическом переносе нет, естественно, ничего злокачественного. Он — часть развертывания процесса терапии при некоторых условиях; у него есть функция и смысл. Но, как и идеализация, он нуждается в рефлексии и терапевтическом внимании, в бережном открывании недомолвок и тайн, в ясном свете сознания. В чуткости и трезвомыслии терапевта. В противном случае может случиться так, что помощь не будет получена. Р. Гловер (исследователь переноса и контрпереноса в психотерапии) указывает, что архаичный перенос[4] — диагностический признак стресса, он проявляется и усиливается при стрессе. Значит, следует исследовать стресс, возникающий в терапевтических отношениях.

Как-то я спросила старшего коллегу, замечает ли он, что многие его клиентки влюблены в него, и как он к этому относится. Он ответил, что относится к этому философски. Что влюбленность — то есть эротический перенос — помогает клиенткам с избегающей привязанностью оставаться в терапии из желания держаться за него, и тем самым приносит им пользу. И что влюбленность делает человека лучше, побуждает стремиться к большему в жизни, созидать и расти. Так что он просто терпит эти аспекты переноса и дает ему делать свою работу (ну и немножко наслаждается, если клиентки симпатичные).

Сейчас, после многих лет собственной практики и опыта личной терапии, я сомневаюсь в верности такого подхода. Я думаю, что все, что удерживает человека в терапии, помимо его доброй воли, — угроза его свободе. Сейчас я думаю, что переносные реакции лучше бы делать более прозрачными, делать доступными осмыслению — не в них ведь суть помощи; это даже не столько инструмент терапии, сколько способ уйти от подлинного контакта, включение проективных защит.

Что же обостряет и углубляет эротический перенос и пробуждает паттерны сексуализированного поведения?

Эротический перенос — это попытка повысить свою ценность/значимость для важной фигуры, если нет уверенности, что эта значимость может быть дарована в таких отношениях, как есть: уязвимых, таких, где клиент занимает место «младшей» фигуры и нуждается в помощи. Если есть опасения, что я, как нуждающийся, могу быть не в безопасности или имею меньше прав, или достоин меньшего уважения — возникает стремление поднять свою значимость, став для своего терапевта кем-то, кем терапевт захотел бы обладать.

Отношения подчиняются законам формирования и развития привязанности. Безопасная привязанность — основное условие для роста способностей личности.

«Развитие происходит спонтанно из точки покоя».

Это не так критично, когда речь о вторичных актуальных способностях, но в случае необходимости развития первичных способностей или структурных способностей личности (в логике ОПД-2), надежная привязанность — основа терапевтической стратегии.

Когда в отношениях со значимой фигурой привязанность становится тревожной и напряженной, это пробуждает разного рода реакции, направленные на поддержание отношений: можно сказать, что мы каким-то образом «цепляемся» или «цепляем» значимую фигуру, пытаемся взять ситуацию под контроль. Угроза привязанности — это стресс, и чем глубже травма привязанности в прошлом, тем больший стресс это вызывает и тем более яркие реакции он запускает. Угроза привязанности, таким образом — это фактор, влияющий на развитие переносных реакций.

Второй фактор — это травма насилия или травма сепарации в личной истории клиента. Главное следствие травмы — переживание невыносимого опыта беспомощности: настолько невыносимого, что он отщепляется в особое пространство — пространство травмы — и психика совершает множество усилий, чтобы не прикасаться к этому опыту, не переживать его… и тем не менее обречена рушиться в него снова и снова. Попытки взять под контроль максимальное количество обстоятельств жизни нередки для травмированного человека. Это относится и к стремлению контролировать отношения.

Соблазнять — значит контролировать; чувствовать, что ты делаешь что-то, чтобы отношения с этим человеком продолжались, чтобы человек был заинтересован в их продолжении. Соблазнять, очаровывать — значит играть активную роль, не позволяя себе снова оказаться беспомощной во власти другого человека.

Терапевтические отношения в начальной своей стадии всегда тревожны. А как будет дальше — зависит от того, как они будут складываться, насколько терапевт способен создавать устойчивость и безопасность, насколько он способен не сталкивать клиента с чрезмерной фрустрацией или тревогой, а также от того, как насколько тяжелый опыт отношений есть у самого клиента.

Процесс терапии это постепенный процесс изменений, иногда неочевидных и неожиданных. Для изменений необходимо уменьшить долю невротического контроля, «позволить чему-то происходить». Но если наша безопасность, ценность или привязанность оказываются под угрозой, контроль активируется.

Первой, естественно, реагирует часть личности, отвечающая за привязанность, через реакции детско-родительского переноса. Но что если, к тому же, в опыте клиентки/клиента есть представления о своей ценности через сексуальную привлекательность, если есть опыт сексуального использования или объективации? (то есть такие примерно концепции:

— «я чувствую, что я ценна/ценен, когда я сексуально привлекаю другого человека, чувствую его эротический интерес»,

— «я верю, что для сохранения отношений ключевую роль играет эротическое притяжение»,

— «я надеюсь, что человек, который заинтересован во мне сексуально, будет лучше заботиться обо мне»,

— «я научилась, что лучший способ выразить благодарность — это доставить человеку сексуальное удовольствие или удовлетворение»,

— «я чувствую вину и тревогу за отношения, если не приношу в них пользы — а единственное, что я могу внести, это романтическая и сексуальная подпитка партнера»

— и так далее).

Тогда поведение становится эротизированным.

В этом нет настоящей сексуальности — то есть стремления к собственному удовольствию. А есть поглощенность другим, проективная идентификация. «Я думаю, что тебе это нужно, а мне нужно не это, а нечто другое взамен… например, мне нужно, чтобы ты был со мной, чтобы ты заботился обо мне».

По сути, это точно такая же ситуация, когда ребенок, переживший сексуальные посягательства от одного взрослого, строит отношения с другим взрослым, уже как бы зная, чего этим взрослым от него нужно — и как будто проявляя послушание дать это в обмен на заботу и защиту.

Эротический перенос в терапии всегда отчаянно детский.

В нем нет никакого зрелого, взрослого «подлинного» сексуального желания… хотя временами сами клиенты готовы поклясться, что оно «честно-пречестно» есть. Это всегда — потребность в чем-то другом, для которой сексуальность выступает разменной монетой… в отсутствии привычки беречь эту уязвимую часть себя — ведь ее уже не берегли другие.

Отклик терапевта на это эротизированное предложение — если он не родительский, а тоже сексуализированный или романтический — даже если клиент втайне о нем мечтает, в реальности вызывает приступ растерянности, страха и вины, и становится триггером для погружения в пространство травмы (а механизмы защиты фигуры привязанности часто даже не дают связать ухудшение состояния с действиями или словами терапевта).

Еще раз повторимся.

Эротический перенос — это попытка повысить свою ценность/значимость для важной фигуры, если нет уверенности, что в «детской» роли эта значимость может быть получена.

Если есть страх, что я, как нуждающийся и «слабый», могу быть в опасности или имею меньше прав, или достоин меньшего уважения — возникает стремление поднять свою значимость, став для своего терапевта кем-то, кем терапевт захотел бы обладать.

Сильные переносные реакции = тревожная привязанность, развивающаяся в терапевтических отношениях.

***

[из интервью]

«Однажды я написала письмо своему психотерапевту — о том, как сильно я люблю его; о том, как много он для меня значит; и о том, что я испытываю к нему в том числе и эротические чувства, которые — я знаю — исчезнут со временем, и за которые мне перед ним неловко и я надеюсь, что они не доставляют ему беспокойства. Они пройдут, написала я, но сейчас они есть.

В ответ он тоже написал мне красивое письмо, о том, что он тронут. И что он тоже любит меня. И что ему грустно от того, что мои эротические чувства пройдут, ему бы этого не хотелось, хоть это и неизбежно.

Его ответ доставил мне ожидаемое удовольствие — и неожиданный приступ сильнейшей тревоги. «Любит — в каком смысле? Что именно — из всех видов любви — он имеет в виду? Любит — значит любуется, как родитель ребенком, или гордится как учитель учеником, или вожделеет — как влюбленный мужчина?» Я задавала эти вопросы себе и пыталась увидеть в поведении терапевта скрытые знаки, подтверждающие какую-то из версий. Но с ним мы об этом не говорили. Мы никогда об этом его письме не говорили, как будто его не было. Наверное, мне было страшно услышать правду — какой бы она ни была. А почему молчал он — я не знаю. Главный вывод, который я сделала: мои эротические чувства к моему терапевту ему нравятся, он хочет, чтобы они продолжили быть. И мое поведение с ним в результате стало более откровенным, я стала чаще проявлять нежность — очень дозированно: так, чтоб доставить ему удовольствие, но без явно сексуальных действий, чтобы у него не было «формального» повода остановить меня. Я обнимала его при встрече и при прощании и оставалась подольше в его объятиях, могла погладить его или подержать его руку и погладить заусенец на пальце, запустить пальцы в его волосы или размять ему плечи. Время от времени он говорил «знаешь, в этом что-то многовато эротического» и накладывал запрет на мои действия — и тогда я азартно придумывала новые. Мы как будто играли в игру — молча, не анализируя это. Все это занимало минуты и наверное, для него выглядело как теплые моменты встреч и прощаний — но для меня это было настоящей одержимостью. Я ловила себя на том, что продумываю, как одеться, как сесть, как осторожно войти с ним в физический контакт, какие слова подобрать, чтобы передать ему мое влечение и нежность. Какие затронуть темы, чтобы ему было интересно слушать, как его заинтриговать и завлечь…

Сейчас я понимаю, что все это было очень далеко от моих собственных потребностей — вообще от терапии. Наши отношения потеряли целительную силу — хотя мне казалось, что наверное, таким образом психотерапевт работает с моей сексуальностью… Но спустя несколько лет после разрыва наших отношений я поняла, что три года после них одевалась так, чтобы одежда максимально скрывала мое тело, и не допускала во внешнем виде ни капли сексуальной привлекательности, совершенно этого не сознавая; и мой страх перед мужчинами стал больше. Навряд ли моя сексуальность поправилась.

А в терапию я вообще-то пришла, чтобы оставить в прошлом травму сексуального насилия.

Какой реакции я хотела бы на то мое письмо? Я не знаю, чего я хотела, но помню, что отправляя письмо, ожидала, что ответ будет — ну, отеческим, что ли. Что он по-доброму посмеется надо мной, напомнит, что эти чувства — всего лишь перенос, и что он никогда не будет любить меня так, как я написала — что он здесь не для этого. По сути, в моих фантазиях я была девочкой-подростком, которая, замирая от ужаса, признается в любви учителю, а учитель легонько щелкает ее по носу карандашом и говорит: «вернемся к параграфу тридцать пять».

***

В этой истории легко увидеть, как чувства, о которых можно было бы говорить и осознавать их роль в жизни и в структуре личности клиентки, превратились в навязчивую игру, которая в итоге разрушила терапию — лишь потому, что и чувства, и поведение замалчивались. И так же видно, как много активности клиентка приписывает себе, наделяя психотерапевта ролью пассивного объекта ее соблазнения, как будто не обладающего собственной волей и слепого к проявлениям ее нежности. В то время как у меня возникает много вопросов к поведению терапевта и его вовлеченности в эту игру.

Чего бы я сама ожидала в такой истории с признанием? Наверное, бережного внимания терапевта к этой влюбленности и этой одержимости. Мне хотелось бы, чтобы прозвучали вопросы вроде таких:

«Когда ты постоянно держишь перед внутренним взглядом мою фигуру, что тебе это дает?»

«Когда ты тратишь столько энергии в наших отношения, что это значит для тебя? Что было бы, если бы была расслаблена и не старалась мне понравиться? Что бы тогда произошло?»

«Не может ли быть эта сфокусированность на мне попыткой от чего-то защитить (или спрятать) саму себя?»

Эротический перенос направлен на фигуру терапевта. А цель терапии — мягко развернуть фокус человека на самого/саму себя и свою безусловную человеческую ценность.

Р. Габбард и Э. Лестер, исследовавшие нарушения терапевтических границ, отмечают, что терапевты влюбляются в клиентов, воспринимая их (как это вообще свойственно для влюбленности) как часть своего Я: как «спроецированная часть субъекта» и, в некотором смысле, как объект, теряя контакт с субъектностью человека, который обратился за помощью. Такое отношение к клиенту, пережившему эмоциональную травму (особенно травму насилия), чьи чувства обострены, является объективацией — то есть овеществлением, в некотором смысле. Терапевты искренне удивляются, когда им указывают на то, что клиент не заинтересован в «особенном отношении», и также не заинтересован в идеализации психолога. И этот отказ в субъектности — уже часть злоупотребления.

Эротический перенос и его проявления в поведении — романтическом или сексуализированном — это попытка взять под контроль отношения с терапевтом вследствие тревожной привязанности.

Конечно, первая мысль — о том, что корни тревоги в опыте клиента, в травме привязанности, какой бы она ни была, или в травме насилия.

Но это всегда искушение: сказать, что клиент просто сломан (травмирован, погранично организован, структурно дефицитарен etc). И вследствие этого обладает повышенной, болезненной чувствительностью к таким вещам, на которые «здоровые» люди даже и внимания бы не обратили или уж точно никогда не зациклились бы.

«То, как эти женщины пытаются очаровать нас всевозможным психическим совершенством, пока не добьются своей цели — один из величайших спектаклей природы», — писал Фрейд (цит. по Габбарду и Лестер, «Психоаналитические границы и их нарушение»).

Ну да. Люди и находятся в терапии потому что у них есть внутреннее страдание. Поэтому они и обратились за помощью. Вообще удивительно, как много в литературе о злоупотреблениях эротическим переносом сочувствия и понимания в отношении психотерапевтов, а также сожалений о том, как это нарушает психоаналитический процесс — и как мало внимания тому, как сильно это влияет на клиентов, какие страдания причиняет, какие длительные последствия имеет.

Когда я читаю книгу о нарушениях терапевтических границ, я то и дело встречаю фразы «психотерапевт осознал, что происходит, и прекратил терапию», «психотерапевт предстал перед этической комиссией», «терапевт охотно/неохотно сотрудничал на слушаниях». Но мне ни разу не попалось описание того, как психотерапевт раскаялся и принес извинения клиентам. И что сказали клиенты. Вероятно, такое тоже происходит. Но — видимо, не считается достойным упоминания?

Вот какой кусочек истории стал для меня поворотной точкой.

***

[из интервью]

«Мой терапевт говорил, что не перестает удивляться наблюдательности и чувствительности людей с пограничной организацией личности. Что для него каждый раз — шок, какие я подмечаю детали в его поведении и в наших отношениях. Что он не заметил бы и половины того, что вижу я.

Из всего этого я, конечно, слышала только «пограничная личность», и мне было очень стыдно. Я чувствовала, что во мне есть неустранимый дефект, который определяет меня как человека.

Но, возвращаясь домой и пытаясь обдумать все происходящее, я должна была честно признать: я ни с кем в моей жизни, никогда не была так наблюдательна и так осторожна, как с ним. Ни с родителями, ни с мужчинами, ни с женщинами, — ни разу я не проявляла никаких «чудес наблюдательности» и предупредительности.

Я до сих пор не уверена в том, какая структура у моей личности. Но одно я знаю: чувствительность к мельчайшим оттенкам моего терапевта существовала только — и единственно — в этих отношениях, и была, я полагаю, обусловлена не только моим опытом, но и тем, что именно происходило в этих отношениях.

То, что я принимала за внимательность и одержимость любви, теперь я склонна трактовать как постоянную настороженность, напряжение, связанное со страхом отвержения или потери».

***

Я думаю, нам стоит обращать больше внимания на то, что в наших отношениях может провоцировать тревожные переживания. И рассматривать переносные чувства и реакции как повод исследовать, достаточно ли безопасны наши отношения для клиента, достаточно ли они открыты, нет ли переживаний, о которых клиент не говорит.

«Тревожными кнопками» в отношениях могут быть события, угрожающие клиенту в трех аспектах:

— безопасность;

— ценность;

— свобода.

С переживаниями о безопасности в терапевтических отношениях связаны:

— Тревога за конфиденциальность — если клиенту становится известно, что и как терапевт рассказывает о своих клиентах; например, если он становится свидетелем того, как его терапевт рассказывает клиентские случаи на групповой супервизии или интервизии или описывает их в социальных сетях; при этом часто у клиента возникают фантазии, что и его случай может быть описан прилюдно, и на него может быть какая-то негативная реакция — особенно если терапевт в рассказе иронизирует или пренебрежительно отзывается о своих клиентах; также эта тревога обостряется, если есть опасения, что терапевт может рассказать что-то родителям или родственникам клиента (если клиент — подросток, например); или если клиент обнаруживает, что их с терапевтом связывают общие знакомые, друзья или другие внетерапевтические контакты; если встречи происходят онлайн и бывают случаи, что терапевт обращается к третьим лицам, появляющимся в его комнате — в таких случаях нередко появляются фантазии о невидимом наблюдателе, о котором клиент не знает.

— Тревога за неприкосновенность личных границ: если терапевт без предупреждения прикасается к клиенту, инициирует физический контакт или, не обсуждая это с клиентом, добавляется к нему в друзья в социальных сетях, тем более — комментирует посты.

— Тревога по поводу зависимости и авторитета: если терапевт директивен и нетерпим к «непослушанию» или отличающемуся мнению; у человека, обратившегося за помощью, могут возникать фантазии о том, что терапевт может давить на него, заставить делать что-то, что не в интересах клиента, а клиент не сможет противиться или не поймет, что нужно противиться.

— Тревога о сексуальной неприкосновенности: если клиент замечает или ощущает сексуальную заинтересованность терапевта.

— Как ни странно — если у клиента есть основания полагать, что терапевт относится к нему/к ней с особой теплотой, участием — по сравнению с другими клиентами. С одной стороны, ощущение своей особенности доставляет удовольствие; с другой — причины такого участия могут быть неясны, а значит — неясны и условия, при которых это особое отношение может быть утрачено. Тревога побуждает стараться сохранить такое отношение. Когда, по какой-то причине, дистанция в отношениях увеличивается и особого отношения становится меньше, клиент остается с вопросами и о безопасности, и о собственной ценности.

— И так же, между угрозой безопасности и угрозой ценности, находится ситуация, в которой клиент чувствует неприязнь и отчуждение со стороны терапевта, которые не становятся фокусом терапии (или даже не признаются). Здесь, в зависимости от личного опыта клиента, на первый план выходит ощущение «меня нельзя любить» (ценность) или «человек, который отчужден или враждебен, находится слишком близко ко мне» (безопасность).

Чего-то из этого мы обязуемся избегать (например, рассказов о клиентах в соцсетях), а что-то может происходить помимо нашей воли (например, эротический интерес или антипатия), но главное — как мы говорим об этом, удается ли клиенту поделиться своими переживаниями и снять тревожное напряжение, опираясь на обоюдную открытость.

***

[из интервью]

«Однажды мой терапевт сказал: «Мне так нравится, что ты не носишь лифчик, я так люблю нынешнюю моду: прикольно разговаривать с тобой и видеть, как реагирует твое тело, как оно включается в диалог»…

Он сказал это без всякой преамбулы, посреди разговора о чем-то еще — это было неожиданно для меня; внезапно я страшно смутилась: я покраснела, у меня выступили слезы, я зажала руками уши, как маленький ребенок, а локтями прикрыла грудь… Как бы желая подбодрить меня, мой терапевт продолжил говорить что-то о том, что телесного не нужно стесняться, и сам он научился спокойно говорить клиентам о том, что он мастурбирует… Я не могла найти слов, но хотелось пискнуть что-то вроде «я не хочу этого знать».

До конца дня я была в ошеломленном состоянии… мне кажется, я и сейчас его чувствую, когда вспоминаю этот момент. Я чувствовала себя одновременно сексуально привлекательной и страшно беззащитной, как будто обнаженной перед всем миром.

Поговорили ли мы об этом потом? Да. В тот раз я поняла, что о таком нужно говорить. Мой терапевт ответил, что моя реакция позабавила его и тронула. Умилила, сказал он.

Теперь, спустя несколько лет, мне это кажется странным. Я была бы тронута такой реакцией у юной девушки. Но мне было тридцать шесть лет, я бывала замужем, у меня были мужчины, был опыт флирта, да всякий опыт у меня был! Я была взрослой женщиной — по любым меркам. И такое острое, такое детское смущение было не тем, что сочетается с этим опытом. Это было нечто странное — то, что стоило бы исследовать. Если бы мой терапевт не был сам очарован? Если бы ему не казалось это эротически привлекательным? Если бы это не было для него знаком его привлекательности, может быть? Не знаю.

У меня действительно была привычка не носить бюстгальтер, ради телесного комфорта, и до того дня я никогда об этом не задумывалась. Но год или два после этого в людных местах рядом с мужчинами я стала ощущать страх, что они увидят под одеждой мою грудь и причинят мне боль или оскорбят меня. Чувство беззащитности усилилось. Самое удивительное, что я никак не связала его с тем случаем в терапии… фактически, только сейчас, рассказывая это, я вдруг поняла, что страх начался в то же самое время.

Я думаю, мой терапевт даже не понял бы, что я имею в виду. Мне кажется, для него это было и осталось забавным эпизодом.

Уже после окончания терапии я сделала попытку написать о своих сомнениях, поговорить о том, что происходило в терапии. Но мой терапевт мне не ответил. И больше мы никогда не разговаривали».

С переживаниями по поводу ценности и свободы могут быть связаны такие события:

— Ограничения в возможности рассказывать другим о том, что происходит в личной терапии. Открытые просьбы терапевта не делиться ни с кем тем, что происходит в отношениях — или недовольство или огорчение, если такое случается.

— Ревность терапевта к другим терапевтам, огорчение или раздражение при обращении клиента к другому специалисту или при упоминании о таком желании. Предупреждение, что клиенту придется расстаться с терапевтом, если есть желание пойти к другому.

— Просьбы терапевта оставить отзыв о его практике или о его учебных программах на сайте или в соцсетях.

— Просьба терапевта сохранить в тайне какую-то информацию о нем, которая стала известна клиенту.

— Просьба терапевта разрешить использовать историю клиента для статьи/книги/поста в соцсетях.

Любые личные просьбы от значимой фигуры, от которой человек зависит, ждет помощи и заботы, могут быть нагружены страхом отказать — а значит, согласие никогда не будет полностью добровольным.

— Нежелание терапевта извиниться за что-то в отношениях, что принесло клиенту боль и дискомфорт. Передача клиенту ответственности за это в духе «ты так это понял», «это твой перенос», «ты слишком чувствительна»; или «инвалидные» извинения («тебе нужно, чтобы я извинился? хорошо, я извиняюсь», «да, но у тебя тоже есть твоя часть ответственности», «но пойми и ты меня» и т.п.).

— Пристыживание со стороны терапевта.

— Резкость или холодность терапевта. В том числе — в случае групповой терапии — в присутствии других людей.

— Ненадежность и невнимательность терапевта: внезапный перенос или отмена встречи, забывчивость относительно времени встречи или каких-то важных обстоятельств клиента, которые он сообщил терапевту и ожидал, что терапевт будет о них помнить. Отсутствие участливого отношения в тех моментах, где оно ожидается — недомогание, слезы, трагические события и сложные обстоятельства в жизни клиента.

Все, что подчеркивает зависимость клиента и дисбаланс ценности, вызывает стресс и обостряет архаические переносные реакции.

И опять — чего-то мы сознательно обязуемся избегать, а чего-то избежать не можем (забывчивости или болезней, например, или разного толкования наших слов и действий), но важна способность принимать на себя ответственность и выравнивать дисбаланс ценности. Человек, обратившийся за помощью, особенно переживший эмоциональную травму, легко теряет ощущение собственной ценности — и тем больше необходимо задумываться.

***

[из интервью]

«В конце концов моя терапия вышла из всех границ: мой терапевт доверял мне сердечные тайны, говорил о своей любви ко мне, позвал работать под своим руководством и предложил дружбу… А потом, видимо, осознав масштаб драмы, просто отказал мне в общении, посоветовав найти другого терапевта, оборвав разом все наши связи. Это случилось после того, как мы обнялись на прощание и вдруг он сказал, что у него эрекция и что из-за меня у него проблемы в браке.

Я долго не могла прийти в себя; на то, чтобы поправиться, ушло несколько лет. И еще один курс психотерапии, в ходе которого я двигалась от горевания о разбитом сердце и сильного чувства вины перед хорошим человеком, который из-за меня сбился с пути, к осознанию причиненного вреда и злоупотребления. Это был длинный путь. Даже сейчас, когда я говорю об этом вслух, я чувствую себя виноватой перед ним — за то, что выношу это на свет, за то, что неправильно вела себя в терапии, за что, что драматизирую всякую ерунду и страдаю из-за каких-то мелочей… За то, что выставляю злодеем уважаемого всеми человека, который все сделал правильно и отказался от отношений (и от меня) прежде чем все вышло из-под контроля…

— Точно прежде?

— (пожимает плечами) К вопросу о моем эротическом переносе. Был ли он по-честному эротическим? Если верно, что бессознательное нам никогда не врет, то снам можно верить. Мои мечты о терапевте были какими-то детскими: мне постоянно снилось, что я иду с ним за ручку. Единственный сон эротического содержания был такой.

Мне приснилось, что я сижу в учебной аудитории на заднем ряду. А мой терапевт должен провести у нас лекцию, и он устанавливает проектор на моей парте, рядом со мной, и начинает говорить, стоя за партой, почти вплотную ко мне. Мне приятно и лестно, что на всем протяжении лекции я буду сидеть с ним рядом, в темноте, ощущая его теплое присутствие. Я чувствую гордость и нежность — и вдруг, повернувшись к нему, я замечаю, что он, не прерывая лекции, смотрит на меня и мастурбирует. Прежде, чем я успеваю среагировать, моя рука и одежда оказываются забрызганными, и я готова заорать на него от злости и омерзения… но вынуждена молчать, чтобы не прерывать лекцию, не позорить его, не подвергать себя риску насмешек и отвержения. Я хотела бы подождать, пока все уйдут, чтобы высказать ему свою ярость с глазу на глаз — но понимаю, что, как только лекция будет окончена, он уйдет из аудитории, и никогда не даст мне шанса быть услышанной…

Похоже на всю нашу историю — от начала до конца. От нежности до стыда. Отвращение, страх отвержения, стыд, страх быть непонятой и обвиненной другими и гнев — чувства, которые я вытесняла, пока была в отношениях — смогли прийти ко мне только во сне.

Я реально жалею, что не вытерла там же, во сне, об него руку.

Самое противное в том, что, пока разворачивалась наша история, я могла бы в каждый момент поклясться, что я всего этого сама хочу. Что я совершенно искренна. Так, и правда, искренне проявлялась часть меня. Просто это была не здоровая часть.

Суть же терапии в этом? Научиться идти за здоровой частью.

— Я понимаю, что это болезненная история. Если бы ты сейчас могла бы что-то сказать бывшему терапевту, что бы ты хотела сказать?

— Не знаю, я теряюсь от такого вопроса; боюсь, что сейчас скажу — а меня упрекнут: «ну а что ж ты не сказала, когда могла?» Наверное, я могу понять его чувства. И понимаю, что не всегда можно сообразить, что делаешь: я сама только что призналась, что теперь иначе оцениваю свое поведение в терапии, чем тогда. Терапевт тоже человек. Наверное, самую большую боль продолжает причинять то, что он обрезал контакт и оставил меня в немоте, без права обсудить то, что произошло. Что не было разговора, в котором он принял бы свою часть ответственности и сказал бы, что теперь понял и сожалеет, что ли… Мне кажется, меня бы это освободило».

Я сопереживаю истории моей рассказчицы. Мне кажется, что она по-прежнему наделяет героя этой истории большей ценностью, чем себя.

Что может сделать терапевт, чтобы заметить и сделать осознаваемым эротический перенос? Как выстроить действительно безопасную привязанность в терапии? Как реагировать на эротический перенос и контрперенос, как научиться видеть моменты злоупотребления? Что будет являться профилактикой? А прежде всех этих вопросов нужно ответить еще на один: что происходит с терапевтом?

[из интервью]

«Вообще-то я поняла, что все-таки хочу кое-что сказать. Но не своему психотерапевту. Я согласилась рассказать свою историю, как уж получится, чтобы ее прочитали люди, которые так же как я, чувствуют, что в их терапии происходило что-то не то, но не могут понять, что именно.

После того, как наши отношения с тем психотерапевтом закончились, меня мучило постоянное чувство вины и отвращения к себе. Мне казалось, что я грязная, жалкая и все это увидят, если я попытаюсь заговорить о том, что между нами было. Я боялась, что все мне скажут: ты влюбилась в своего терапевта и вешалась ему на шею, позорилась, пока он не вышел из терпения и не послал тебя. Что он и так проявлял невероятное понимание и такт, а ты прилипла к нему как банный лист, и ему было за тебя стыдно.

Я оставила в его кабинете книгу — принесла ему почитать, а потом забыла. Нас еще какое-то время связывали рабочие отношения: он читал курс на потоке, где я училась. И эту книгу он однажды после лекции отдал моему другу, просто попросил передать мне — хотя я на той лекции была в той же аудитории. Когда друг рассказал мне это, мне стало так больно, я не могла дышать, как будто меня ударили. Я почувствовала себя прокаженной, неприкасаемой: какое же сильное отвращение и ненависть нужно чувствовать, — думала я, — чтобы даже книжку не мочь передать из рук в руки. Я спрашивала себя, сказала ли я, сделала ли что-то такое, что обидело бы его или разозлило, не была ли навязчива, не было ли мое поведение непристойным — но нет; клянусь вам, я очень старалась, чтобы каждый мой поступок, каждое слово были комфортны, а если чувствовала, что это не так, то всегда извинялась.

Потом я прочитала, что эротизированный контрперенос у психотерапевтов часто связан с вытеснением враждебных чувств к пациенткам, если психолог не осознает или подавляет стыд или вину, возникающую в процессе сближения. Не знаю, насколько это так, но я страдала от навязчивых фантазий о том, что мой терапевт хочет, чтобы я исчезла, умерла, чтобы от меня не осталось никаких следов, которые могли бы попасться ему на глаза.

Мне повезло, что у меня была невероятная поддержка друзей, что у меня вообще были друзья. И то — стыд и вина стали такими невыносимыми, а фантазии такими настойчивыми, что я дошла до попытки покончить с собой — к счастью, не успешной. А потом я вновь пошла в терапию, в которой сначала пришлось преодолевать недоверие и ужас перед психологом. В первую сессию у меня почти началась паническая атака — хотя я вообще к ним не склонна.

И — вот о чем я хочу сказать — поворотным моментом для меня стало открытие, что в терапии у этого человека были и другие женщины, с которыми происходили похожие вещи: с кем-то больше, чем со мной, с кем-то меньше, но сами отношения и чувства в них были те же самые! Удивительно, что, подозревая об этом раньше, я испытывала дикую ревность, но узнав наверняка от них самих, впервые испытала облегчение. Я не одна такая. Мои чувства — следствие злоупотребления в отношениях, и они типичны. У меня есть сестры по несчастью. И мы имеем право злиться… Да, впервые тогда у меня получилось на самом деле почувствовать гнев и осознать, как его много.

Поэтому я хочу попросить таких же, как я: делитесь. Не молчите, пожалуйста, не принимайте на себя лишней ответственности, не думайте, что это с вами что-то не так. Даже если в вашей терапии было что-то ценное и хорошее (как и в моей), и вы за многое благодарны своим психотерапевтам, нельзя закрывать глаза на то, что причиняло боль и ранило, потому что в этом случае боль стыда и разрушение могут задержаться на долгие годы.

Сейчас я в порядке — и то, что я так сердита, тому подтверждение. Со временем злость остывает, но ощущение неправильности того, что происходило в моей терапии, трезвая оценка и желание, чтобы такого ни с кем больше не было, это достижения, которые останутся со мной».

Интерлюдия

И снова я вспоминаю книжную историю — ту, что теперь кажется мне метафорой страдания травмированного клиента в терапевтических отношениях.

«Волшебница Шалот», Теннисон.

Это история о прекрасной деве: на острове, в своей светлице, она ткет покрывало, сплетая на ткани в узор все, что видит… но ей нельзя глядеть в окно — она зачарована, и если она выглянет из башни или увидит жизнь как она есть, то проклятие настигнет ее. Волшебница Шалот видит лишь отражение жизни в зеркале на стене, висящем перед ней.

И этого ей вполне достаточно — пока в зеркале не появляется сияющий шлем и летящий плащ Ланселота; плененная его красотой и силой, Волшебница Шалот решается: она не может удержаться от искушения, она распахивает окно, выглядывает в реальный мир, и —

Порвалась ткань с игрой огня,

Разбилось зеркало, звеня.

«Беда! Проклятье ждет меня!» —

Воскликнула Шалот.

Теперь ей суждено умереть, и она, кажется, смиряется со своей судьбой. Она велит приготовить себе ладью и начертать на ней «Волшебница Шалот». Она начинает песню, которой прощается с этим миром — и песня длится, пока течение несет ладью вниз, в Камелот, где живет ее возлюбленный.

И только в сумраке ночном

Встал над рекою первый дом,

В ладье уснула вечным сном

Волшебница Шалот.

И, в белый шелк облачена,

Как призрак мертвенно-бледна

Вдоль темных стен плыла она

Сквозь царство сумерек и сна —

Сквозь спящий Камелот.

Покинув лавки и дворцы,

Дворяне, дамы и купцы

Сошлись на брег; и мудрецы

Прочли: «Леди Шалот»

Ланселот же, спустившись к берегу вместе с Артуром и рыцарями, увидев бездыханную деву и прочитав надпись на ладье, говорит буквально следующее (и здесь поэтический перевод на русский язык не передает драматизм легенды, так что я приведу подстрочник):

— У нее милое лицо, да упокоит Господь ее душу.

В юности это меня ужасно задевало: так много чувств и целая история с ее стороны — и такая отстраненная, прохладная оценочность — с его.

Символизм легенды о Волшебнице Шалот — вся эта история с зеркалом, с невозможностью видеть реальность, с бременем проклятья — для меня вполне описывает работу эмоциональной травмы: отщепленную часть личности («раненую»), которая не может быть в контакте с реальным миром, и тем не менее, стремится к этому контакту, к целостности; соблазняется образом героя, который может быть ее проводником в настоящий мир — даже страшась того, что это сулит ей гибель. С «выжившей» частью расщепленной личности нередко связан страх ее гибели (ее — и всех ресурсов, что она дает) в случае восстановления связи с реальностью. Но на самом деле «выжившая» часть не должна погибнуть — ей (и ее ресурсам) нужно интегрироваться в целостную личность. Единство личности восстанавливается — и тогда история заканчивается хорошо, злые чары сняты.

Но история Волшебницы Шалот заканчивается печально — и (в моем поэтическом представлении) именно потому, что ее проводник оказывается не проводником, а лишь случайным прохожим. Ну что это такое: «у нее милое лицо»… в ответ на историю, на целую загадочную трагическую историю, явленную герою. Он не хочет разгадать загадку; ему не любопытно.

Волшебница Шалот для него ничего не значит — и это тем более грустно, что он для нее значит (или мог бы значить) очень многое.

Это не романтическая история.

Это история «невстречи» — встречи, которая не состоялась.

И для меня эта история — страшный сон раненого человека, все надежды, все напряжение которого разбиваются о вежливую демонстрацию незначительности его самого и его истории для человека, от которого он ждал помощи.

Если смотреть на жизнь Волшебницы Шалот не ради нее самой, а «со стороны», то легко прийти к выводу, что у героини серьезные проблемы. Она увидела, она придумала, она пришла в отчаяние, она умерла — он ей ничего не должен и не был должен, он, собственно, вообще не знал о ее существовании до момента ее смерти (или, в оригинальном мифе артуровского цикла, не знал о ее любви к нему). У героини вроде бы нет права ни в чем его упрекнуть — и у нас тоже.

И это тоже — страх человека в уязвимом положении: услышать в ответ на свой упрек «это твои невротические реакции»; фантазировать, как на интервизии или супервизии терапевт говорит «понятно, что девушка довольно непросто устроена», «это типичное проявление пограничной организации личности»…

Терапевтические отношения — это не романтическая история. Это история узнавания и восстановления целостности.

Или нет.

Собственно говоря, Теннисон даже имя у героини отнял. Шалот — это место, название замка, в котором заключена героиня.

А звали ее Элейна.

Элейна из Асталота.

 Актуальные способности (в Позитивной транскультуральной психотерапии) — важнейшие способности личности, которые проявляются в актуальных жизненных ситуациях. Н. Пезешкиан выделял 12 Первичных А. С. (способности к внутренней саморегуляции) и 12 Вторичных А. С. (способы поведения в отношениях с другими людьми).

 Нарушение единства личности при эмоциональной травме — травматическая диссоциация, защитный механизм психики. По Ф. Рупперту, в момент Т. диссоциации отщепляется Раненая часть личности, вместе с опытом пережитой боли; тогда же появляется «Выжившая» часть, цель которой — с помощью разных паттернов поведения отвлекать сознание от травматических воспоминаний, «держать Раненую часть в чулане». Также в личности остается Здоровая часть, которая содержит ресурсы, способности и смыслы для того, чтобы жить дальше. Раненая и Выжившая части создают постоянное напряжение, много энергии тратится, чтобы поддерживать их шаткое равновесие: периодически Раненая часть оказывается задета событиями текущей жизни, и Выжившей приходится снова и снова погружать ее в беспамятство, истощая ресурсы Здоровой части.

 Эксклюзивные отношения — те, в которых люди выбирают друг друга, одновременно отказываясь строить подобные отношения со всеми другими людьми. Типичный пример эксклюзивных отношений в нашей культуре — романтические и супружеские. Дружеские отношения, напротив, обычно не эксклюзивны: у каждого из друзей может быть сколько угодно еще друзей.

 Архаичный — то есть относящийся к раннему периоду жизни, к «родоплеменному» поведению, к «нижним» этажам бессознательного.

Часть 2. Что происходит с психотерапевтом

И снова мы начнем с природы терапевтических отношений. Для того, чтоб развивать чувствительность к злоупотреблению, нам необходимо задумываться о том, что в терапевтических отношениях есть дисбаланс власти.

В этом вопросе есть два перекоса: одни психологи отлично чувствуют этот дисбаланс и именно из-за него и приходят в помогающую профессию, желая быть всегда в экспертной, важной позиции; другие упрямо отрицают его, особенно если работают не с детьми: все, мол, люди взрослые, все равны, об этом и Ялом вот пишет.

Между тем и Ялом, и Роджерс, и Бьюдженталь, говоря о необходимости равенства в отношениях клиент — терапевт, указывают на то, что для такого равенства необходимы специальные усилия психолога. Само собой оно не получается — более того, само собой, первоначально в отношениях есть выраженное неравенство.

Кто-то находится в уязвимом положении, а кто-то — в «прикрытом», защищенном.

Красная ниточка, которая проходит через все терапевтические отношения: уязвимость — зависимость — привязанность. На самом деле они обоюдны. Но когда мы находимся в роли «главного», мы можем защищаться от этой обоюдности, делая вид, что лишь клиент уязвим, лишь клиент зависим, лишь он привязан к своему терапевту. А ты — нет. Можно притворяться перед самим собой, что ты здесь в другой позиции, терапевтической, «экспертной», и не нуждаешься ни в чем.

Механизмы психологической защиты крадут у нас часть реальности — важную часть. Она может быть описана такими словами:

«Я в отношениях — тоже живой человек».

Уязвимость

Дело в том, что это вовсе не очевидная истина, и далеко не каждый клиент, общаясь с нами, видит в нас живых, настоящих людей. Я, бывало, удивлялась, как порой суровый, замкнутый мужчина, которого сложно заподозрить в эмоциональной открытости, рыдает на первом приеме. «Неужели я так с первого взгляда расположила его к себе?» — недоумевала я. Но, подозреваю, с таким же пылом он плакал бы, рассказывая свою историю аквариуму с золотой рыбкой — если бы только у рыбки был статус «психотерапевт».

Сам факт обращения за психологической помощью побуждает человека заранее наделять фигуру терапевта ожиданиями — как надеждой на его способность и готовность помочь, так и всем комплексом черт, связанных с властными фигурами из его опыта: если они были жестоки, то жестокостью, если холодными — то холодностью, если стыдящими — то стыдом. Естественно, чем больше эмоциональная нестабильность, тем сильнее проекции; чем глубже дефициты, тем архаичней перенос. И, следовательно, самые сильные переносные реакции будут у тех людей, которые сильнее всего нуждаются в помощи.

Мало какие другие человеческие отношения вызывают к жизни так много проекций — тут мы и врачей, и педагогов обставили, разве что священники впереди нас. Сама роль психотерапевта такова. Проекции, ожидания и страхи обращены не к терапевту как к человеку, а к его роли.

Но за ролью стоит живой человек. И этот человек уязвим, в том числе перед тем фактом, что всякая власть развращает.

Не секрет, что идеализация и обесценивание это качели. Все коллеги знают, что человек, склонный идеализировать терапевта, вероятнее всего склонен и обесценивать — это лишь вопрос времени. Все знают, что это относится не к личности терапевта, а к его роли.

Однако большинство коллег признает, что иметь дело с идеализацией гораздо приятней, чем с обесцениванием; мы даже порой принимаем идеализацию за Слияние[1] — на том простом основании, что терапевту на стадии идеализации приятно. Клиенту-то, кстати, не факт, что так же за себя приятно, он может ощущать свою ничтожность или неуверенность рядом с идеализируемой фигурой терапевта, но тут уж вступают в силу наши проекции: «если приятно мне, то наверняка приятно и собеседнику». Напомню, что идеализация — это защитный механизм, она скорее препятствует контакту, чем помогает, ведь в ней нет подлинной встречи двух личностей — в то время как Слияние это «игра в четыре руки», добровольное доверительное сотрудничество клиента с терапевтом в работе над своей жизнью. Именно по совместному труду клиента и терапевта, по отсутствию скрытого сопротивления мы понимаем, что мы на стадии Слияния.

Идеализация приятней, чем обесценивание (и даже, может быть, приятней, чем Слияние) тогда, когда мы хоть немножко, но принимаем ее на свой счет. Как царица из сказки, мы смотримся в клиента: «свет мой зеркальце, скажи» — и хотя царица знает, что в зеркальце просто стоит волшебная программа, ее настроение от ответа неизменно улучшается (пока зеркальце не преподносит ей сюрприз).

Еще одна причина клиенту идеализировать терапевта — уязвимое состояние благодарности. Терапевтическое участие само по себе может быть непривычным и глубоко трогать, тем более в сочетании с ожиданиями. Чем сильней нужда — тем больше смущение. Осознавать большую благодарность значит признать свою большую нужду в заботе; поэтому, как защита от осознания глубокой нужды, идеализация снова приходит на помощь (терапевт помогает потому что он волшебное существо, а не потому что клиент сильно нуждается в помощи).

Терапевт же, принимая идеализацию на свой счет, бывает сам невольно очарован собственным прекрасным отражением. Не очаровываться совсем не просто: полегче, когда клиент простодушно приписывает терапевту волшебные качества — и очень трудно, когда человек более проницательный говорит именно о тех чертах и способностях, которыми терапевт обладает или — особенно — мечтает обладать.

На супервизиях обычно говорят скромно: «кажется, клиент меня идеализирует», и редко когда подробно рассказывают, какими именно чертами наделяется терапевт, особенно в тех случаях, когда клиент «попадает в точку». Согласитесь, если человек говорит то, что вы больше всего хотели бы о себе услышать, это очень интимное переживание. Такие слова хочется сохранить в сердце.

Есть ли у вас опыт идеализации вашими клиентами? Какими чудесными качествами, способностями вас наделяли? Что из этого находило самый яркий отклик в вашем сердце?

Бывало ли такое, что идеализация вызывала смущение или тревогу? Какие способности и ожидания вам приписывались в этом случае?

В свое время мой первый психотерапевт представлялся мне подвижником, наделенным духовной силой, бессребренником, удивительно целомудренным и теплым, бесконечно красивым и утонченным — настоящим аристократом. Все это я — дозировано, чтобы не смутить его скромность (!) — ему рассказывала. Позже он сознался, что ему это ужасно льстило и — даже уговаривая себя, что скорее это я вижу его таким — он вспоминал мои комплименты и проникался ко мне симпатией и предвкушением встречи: особенным отношением, которого я так жаждала.

(Надо ли говорить, что именно тот период терапии был в плане исцеления максимально для меня бесполезным).

Приятный, «удобный», красноречивый идеализирующий клиент, если он к тому же умен и образован, умеет задеть за живое.

Подобно сексуализированному поведению, за которым не стоит собственно желание пережить чувственное удовольствие с этим человеком, а скорее, попытка удовлетворить другие свои потребности (например, в безопасности) — идеализация терапевта так же является в некоторой степени «неискренней», она небескорыстна. Хотя, конечно, ни один идеализирующий клиент — ни я, когда была в этом состоянии — не согласились бы с этим. Такова работа защитных механизмов психики.

А терапевт, принимая идеализацию на свой счет, тоже выпиливает кусочек реальности, и по той же причине: защищая свою уязвимость. На самом деле, заглянув за идеализированный образ, я как терапевт обнаруживаю

— свой страх ошибки, да и саму возможность ошибиться;

— нечеткое понимание того, что именно я делаю в терапии, и тревогу, что в отсутствие понимания одного чутья окажется недостаточно;

— свою ответственность в этих отношениях и пугающую свободу;

— свою власть и возможность вольно или невольно причинить вред человеку, обратившемуся за помощью.

Идеализированный образ являет нам фигуру чудесную, могущественную — но, главное — милостиво безопасную. Реальность заключается в том, что мы достаточно опасны для человека в беззащитном состоянии (чем больше уязвимость одного, тем больше ответственность другого).

И это очень неприятная реальность, осознавать себя как возможную угрозу для другого. Отрицая ее, психотерапевт отрицает и свою возможную враждебность, недовольство клиентом, нетерпение, авторитарность, самолюбивые желания, стыд или обидчивость, которые рано или поздно возникают во взаимодействии с клиентом. Защищаясь от них, психолог включает «реактивное образование» — механизм психологической защиты, побуждающий его быть подчеркнуто терпеливым, доброжелательным, ласковым в ответ на любые проявления агрессии клиента; это создает ощутимое напряжение в отношениях, о котором стыдно или страшно поговорить.

Первый шаг к злоупотреблению делается тогда, когда терапевт принимает идею, что именно его уникальная личность является целительной для клиента. Личность терапевта, конечно, присутствует и проявляется в процессе терапии (поскольку куда же ее деть), но именно знания и опыт и осознанные ценности помогают создавать особое пространство, в котором даже отношения важны не сами по себе, а становятся инструментом психотерапии. Фантазии об уникальности своей личности — это, в некотором смысле, профессиональное самообесценивание (а для чего мы тогда столько учились?).

Другая сторона этой реальности — страх перед клиентом: перед его возможной враждебностью и обесцениванием. Что если клиент догадается о сомнениях терапевта и разглядит его как фигуру, способную как помочь, так и причинить боль? Что если он выйдет из своего детского или эротического переноса и посмотрит прямо на реальность отношений — в том состоянии, в каком они есть?

Отто Кернберг называет враждебность, подозрительность и обесценивание параноидным переносом и указывает, что «пограничные клиенты»[2] склонны к нему так же часто, как к идеализируюшему. Параноидный перенос обижал меня как терапевта — ведь он обесценивал мое желание помогать.

Но мой личный терапевтический опыт теперь говорит мне, что в нем есть правда — особенно если клиент попадает в точку (подмечая равнодушие, скрытое раздражение, недовольство или давление).

Страх перед этой правдой побуждает испытывать облегчение при идеализации: кажется, что все проще, когда на тебя смотрят восхищенными глазами. Восхищаются — значит считают компетентным — значит, будут больше верить — значит, терапия будет лучше работать, разве не так?

Но нет.

Терапия работает, когда в отношениях появляется доверие, доверие основано на искренности и познании друг друга, а познание невозможно без надежно выстроенной привязанности — и хотя бы один из участников процесса должен быть способен строить такие отношения, отказавшись от нарциссической защиты (то есть от защиты собственной грандиозности).

Поворотной точкой моей терапии стал момент, когда в ответ на очередной мой комплимент терапевт сказал: «Я чувствую за твоими словами напряжение, как будто тревогу. Ты меня боишься?» И позже внезапно признался: «Я понял, что я тоже тебя боюсь». Это признание стало началом нашего настоящего диалога — и моего настоящего исцеления.

Лирическое отступление

Я вижу, что многие коллеги втайне грустят, что не соответствуют стереотипному поп-культурному образу психотерапевта: волшебника, учителя, странствующего рыцаря или провокатора — компетентного, блестяще умного и завораживающего словом. В лучшем случае они кажутся себе ловкими фокусниками — и признаются в синдроме самозванца.

Однако хороший психотерапевт — не героическая фигура, никакой не сэр Ланселот — он Дон Кихот, Санчо Панса, он конь Дон Кихота и осел Санчо Пансы, он кто угодно, только не маг и кудесник.

Для тщеславия терапевта иметь репутацию гуру, наверное, круто. Но для клиента хорошо, если терапевт скорей

— чувствительный

— тревожный

— виноватый

— раненый в нежное место стыдом — и поэтому остро ощущающий стыд и уязвимость другого

(при условии хорошей рефлексии этих вещей).

То есть — самый обычный раненый целитель.

Конец отступления

Мы уже говорили в первой главе, что идеализацию просто не стоит принимать как должное. Это не необходимый этап отношений, как слияние, дифференциация или отделение. Защитные механизмы приходится учитывать в работе, и думать вместе с клиентом, почему в них есть надобность — так же, как мы задумаемся, зачем нужно отрицание, проективная идентификация или диссоциация.

А что, собственно, мешает задуматься?

Самая большая уязвимость человека — потребности. Мы все время в чем-то нуждаемся, все время рыщем в поисках «пищи», потому что — как и с физической пищей — мы крайне ограничены в способности удовлетворять свои эмоциональные потребности самостоятельно.

Мы — психически гетеротрофные[3] организмы.

Есть ужасная ложь в высказывании «мы приходим в этот мир в одиночку и покидаем его в одиночку». Его часто повторяют как некую горькую истину об экзистенциальном одиночестве человека. И неужели никому не приходит в голову, что в одиночку никто не рождается? Мы рождаемся в руки другого человека, на грудь матери. В миг рождения нас уже — как минимум двое. И так же, по свидетельствам многих, в смертный час люди нуждаются в человеческом присутствии.

Отношения являются естественной средой обитания человека.

Я помню, как-то раз на терапевтической группе, которую я вела, отключили свет, и мы остались в полной темноте, но решили продолжить разговаривать. Немедленно обнаружилось, что человек в темноте «видим» только пока говорит — это было удивительное ощущение, как будто голос, речь, интонация это огоньки, подсвечивающие говорящего. Стоило мне несколько минут помолчать, как я почувствовала себя невидимкой для группы: сначала это было любопытно, потом беспокойно; я поразилась, как быстро я дошла до острого чувства обиды и раздражения за то, что меня забыли. Тогда я впервые всерьез задумалась о своей потребности в контакте — о том, что я делаю для того, чтобы сохранять контакт с группой… а также о том, на что я могу идти ради того, чтобы этот контакт не терять, каких ситуаций избегаю как терапевт.

Отрицанием уязвимости будет отказ размышлять, какие потребности терапевта вовлекаются в терапию, в чем я как терапевт нуждаюсь в отношениях с клиентом, что пытаюсь «добрать».

Всегда где-то рядом — потребность в признании, потому что дефицит признания заложен в самой сути нашей работы. Этический кодекс психолога запрещает нам рекламировать наши услуги и просить об отзывах клиентов, ограничивает нашу активность в соцсетях. В результате единственной формой признания в собственно терапевтической деятельности становится выражение благодарности от клиентов, в жизни которых произошли изменения к лучшему, или тех, кто отогрелся в наших отношениях. Но эта благодарность — как осеннее солнышко: светит нам непредсказуемо и не каждый день.

Недалеко от нее расположена потребность в одобрении. Да, хоть мы и не дети, мы по-прежнему нуждаемся в том, чтобы кто-то одобрял наши действия, любовался, гордился и восхищался нами. Представьте человека, который, как это нередко бывает в нашей культуре, вырос в скупом на одобрение окружении: в критикующей семье, со строгими и скорыми на порицание учителями, в университетской и корпоративной среде, ценящей достижения, но жалеющей доброго слова даже для тех, кто их демонстрирует; с критичным и недовольным брачным партнером… Для такого человека одобрение и восхищение клиентов будет чуть ли не первым опытом насыщения — ошеломляющим опытом.

В детстве лето для меня было щедро наполнено одобрением — бабушки были готовы приветствовать любое проявление моих способностей, каждый добрый порыв. Все, что я делала, объявлялось важным, замечательным и достойным внимания. Каждый год целое лето я жила «в свете софитов», и это сделало одобрение знакомым и привычным: я знала с тех пор, что нужно делать, чтобы его заслужить, знала, как на него реагировать, а также — в более позднем возрасте — узнала, что могу без него обходиться и знаю, где его можно взять. Мои отношения с одобрением рано стали осознанными и спокойными.

И в то же время я видела, как болезненно воспринимают одобрение мои друзья, выросшие в других условиях. Как трудно им поверить в восхищение других, как тяжело его принимать. Фрустрированная потребность вытесняется — и вот мои друзья говорят, что им вовсе не нужно одобрение, не замечая и скрывая даже от себя, как они ищут его и в нем нуждаются.

То же происходит и с потребностью в заботе. Многие из нас сталкивались с дефицитом заботы в детстве — и тем более, когда мы стали взрослыми. Стремление клиентов позаботиться о своем терапевте — подкормить его, побеспокоиться о его здоровье, самочувствии, времени, маленькие знаки внимания — трогают невероятно. Особенно это касается эмоциональной заботы: если с заботой бытовой наши семьи лучше или хуже справлялись, то забота об отношениях со стороны клиента может быть настолько в новинку, что даже не будет распознаваться.

И снова: если внутри нет права принимать заботу и привычки к ней, потребность вытесняется, человек убеждает себя, что в заботе не нуждается, что сам находит радость в заботе о других — и перестает замечать, как бессознательная потребность в заботе начинает управлять им.

Ну и потребность в контакте, конечно: в близком, задушевном общении, в познании друг друга. Это большое удовольствие — и, часто, большой дефицит в жизни.

И не забудем потребность в ценности: необходимость чувствовать собственное достоинство. Потребность в уважении и самоуважении, представлении о себе как о человеке, значимом для кого-то — а может, и драгоценном кому-то.

И любовь. Многим давно и сильно не хватает ее теплоты.

Это далеко не все наши эмоциональные потребности (а как же безопасность, принадлежность, свобода, смысл, единство и так далее…), мы просто навскидку вспомнили те, что чаще всего звучат в историях коллег.

Не те потребности, которые мы осознаем, подталкивают нас к злоупотреблению, а те, от которых мы привычно отмахиваемся.

Человек, предлагающий нам на ладошке то, в чем мы нуждаемся, становится нам мил, приятен, и искушает нас — тем сильнее, чем менее это осознается.

Если говорить об эротизированном контрпереносе, то здесь критично вот что: если у терапевта не было опыта удовлетворения эмоциональных потребностей в семье, а позже культурные концепции подсказали искать их в романтических и сексуальных отношениях — мы получим волну эротических или романтических чувств к клиенту, который подпитывает эти потребности.

Это тоже ничего, бывает — лишь бы хорошо осознавалось.

«Мое слабое место, — говорит коллега-мужчина, — „прекрасная дева в беде“. Если клиентка нежная, беззащитная и находится в угрожающей ситуации, я начинаю нарушать с ней границы времени, идти на уступки и как будто даже на подвиги; я ловлю себя на желании обнимать ее, прикасаться к ней и, конечно, спасти и защитить».

Ради чего? Что это напитает внутри? Слышно ли, как в этом звучит желание восхищения и потребность в ценности?

— Да нет, я же не ради себя, я искренне хочу помочь.

«Когда мои клиенты-мужчины проявляют заботу и галантность, — говорит коллега-женщина, — я чувствую, что начинаю смотреть на них с женским интересом».

Слышна ли потребность в заботе и защите?

— Да нет, я давно могу сама о себе позаботиться.

Я думаю, что простое, прямое эротическое влечение и возбуждение — это самое легкое в контрпереносе; то, что проще всего отрегулировать. Желание сексуального контакта — это просто желание, оно может быть уместным или неуместным в зависимости от контекста.

Как бы я ни любила шоколадные тарталетки, я не буду красть их с витрины: любовь к тарталеткам — это не голод, это просто аппетит, и все мы с детства умеем управляться с такими порывами. Секс сам по себе это не базовая, не жизненно важная потребность.

Симпатия и легкий эротический интерес могут окрашивать отношения особой теплотой. И всё на этом.

Но если отрегулировать влечение трудно или невозможно, если мысли и фантазии становятся навязчивыми или — тем более — если эротическая заинтересованность начинает проявляться в поведении помимо сознания (и отрицается) — значит, под этим лежит какая-то потребность более глубинного уровня. И с этого места легко сделать шаг к злоупотреблению — или задуматься о своих нуждах.

Итак. Я нуждаюсь в контакте: опыт детства, поделенного на теплое, насыщенное любовью лето и холодный одинокий школьный сезон, научил меня отчаянно дорожить близкими отношениями и избегать ссор. Подростковая культура научила меня мечтать о романтическом герое, который откроет мне свое сердце, доверит свои тайны, сохранит мои, и будет моим возлюбленным и лучшим другом. Попадая в отношения с мужчиной, предполагающие самораскрытие и задушевные разговоры, я испытываю смущение и интерес, который легко могла бы принять за эротический: чтобы удержать человека в отношениях, я могу проявить его больше, чем на самом деле есть.

А в чем нуждаетесь вы?

Поиск решения

Признавать уязвимость — значит, в том числе, не считать себя ни самым умным, ни самодостаточным в вопросе потребностей.

Мне кажется, воспитание, которое мы получили, сделало нас виртуозами в отрицании потребностей; когда-то очень давно философ Диоген жил в бочке и разбивал чашку, восклицая «как много на свете того, без чего я могу обойтись!» А нам сейчас впору с таким же удивлением восклицать «как много на свете того, в чем я нуждаюсь — думаю я об этом или нет!»

Думать о своих эмоциональных нуждах бывает больно. Когда-то мы все были детьми и обращались к миру простодушно — но не ко всем мир в ответ был добр, не все просьбы исполнялись щедро — и мы отучались сначала просить, а потом и хотеть… точнее, помнить о том, чего хотим.

Поэтому «просто осознать свои потребности» далеко не просто. Чаще всего для этого нужно достаточное количество личной терапии, опыт самоисследования и группового самораскрытия, практика рефлексии — сначала вместе с психологом, потом самостоятельной.

Психотерапия помогает ответить на вопросы

— какие поступки я совершаю? (не «меня кроет», не «меня перемкнуло», не «от меня прилетело», а «я взбесилась», «я наговорила лишнего», «я ударила») — то есть опыт личной ответственности и субъектности;

— в ответ на какие события и обстоятельства я так поступаю? (чтобы не впадать в крайность «Я сама притягиваю все в свою жизнь или Как управлять миром, не привлекая внимания санитаров»); опыт трезвой связи с внешней реальностью;

— какие чувства, эмоции стоят за моими поступками? — опыт связи с внутренней реальностью;

— какие потребности стоят за моими чувствами? — опыт уязвимости;

— какие способности помогут мне их удовлетворить? — опыт выбора.

В процессе личной терапии лесенка: от поступков — к стимулам — к чувствам — к потребностям — к способностям должна стать привычной до автоматизма. Доступной в любом эмоциональном состоянии.

— Что я делаю?

— На что я реагирую? (Что этому предшествовало?)

— Что я чувствую?

— В чем я нуждаюсь?

— Как я могу это получить без вреда для себя и других?

Последний вопрос — ключевой.

Уметь чувствовать и осознавать свои потребности — хорошо, но суть голода — подтолкнуть к поиску пропитания. А наша задача — сделать так, чтобы клиенты не были главным (или единственным) источником эмоциональной «пищи».

Эмоциональные потребности психотерапевта должны быть в порядке: должны быть места, где он получает подпитку и поддержку.

Но мы же не можем в здравом уме требовать от терапевта до начала практики привести свою личную жизнь в соответствие с требованиями Методсовета; не можем требовать отчета о том, что у него с друзьями, с романтическими отношениями, не можем не принять на обучение или отчислить по причине отсутствия поддерживающей семьи, одиночества, неудавшегося брака… Это было бы несомненно дискриминацией. (Хотя обращать внимание на то, как человек строит отношения и умеет ли он образовывать прочные связи с другими людьми, в процессе обучения стоило бы).

Поэтому так важно — так необходимо — заботиться о том, чтобы функцию поддержки и подпитки брало на себя профессиональное сообщество. «Рабочая ячейка», интервизионная группа, дружески-коллегиальная тусовка — то есть горизонтальные связи внутри Сообщества. Стоит заботиться разными способами, чтобы эти связи были разветвленными и богатыми.

Чтобы люди хотели быть вместе.

Пестовать здоровое поддерживающее сообщество — это не сентиментальность, а производственная необходимость.

Чувствуете ли вы себя частью профессионального сообщества? Есть ли у вас дружески-коллегиальные связи? Есть ли малые группы, в которых вам приятно и полезно общаться на профессиональные и личные темы?

Есть ли что-то, чего вам не хватает? Как по-вашему, какая помощь вам бы не помешала для большей интеграции в сообщество?

Коллеги — те, кто учился вместе или входят в одну интервизионную группу, или в местное сообщество — могут и выразить признание и одобрение, и поговорить по душам, посочувствовать и позаботиться в трудную минуту, создать теплую атмосферу или подарить опыт конфликта и примирения. Могут иногда лучше и быстрее, чем супервизор, обратить внимание на слабое место в отношениях с клиентом. Им не так стыдно признаться в слабости и сомнениях, как супервизору или тренеру. В сложившемся кругу можно занять свою нишу, знать, что тебя ценят как откровенного или деликатного человека, как хорошего теоретика или находчивого практика, как коллегу, способного утешить или подбодрить ехидным юморком. Это питает ощущение значимости, своего особенного места в мире.

Да, пожалуй, принимающее сообщество — это все, что в наших силах противопоставить дефицитам в других социальных кругах человека. Это не панацея, конечно. Но это — то, что в сфере нашего влияния, то, в чем мы заинтересованы для себя и могли бы дать другим.

Зависимость

«Зависимость» нынче слово чуть ли не бранное. Помните, в «Похороните меня за плинтусом» бабушка кричит внуку: «Сколько твоей матери талдычила „учись, будь независимой!“ Нет, и ты вырастешь и будешь таким же, как она — дерьмом зависимым!»

Между тем, без понимания зависимости и ее законов мы вообще ничего не поймем об отношениях.

Понимание зависимости разворачивается в двух плоскостях: есть два термина, которые по-русски мы обозначаем как «зависимость», но наполнение у них разное.

— Dependence — связанность и обусловленность; отношения, в которых у одного человека есть нечто необходимое другому (ресурсы, способности), а также влияние одного человека на другого. В этом смысле зависимость это антоним самодостаточности. И синоним связи: зависимость это связанность, взаимовлияние нескольких переменных, некоторых процессов, состояний. И людей.

— Addiction — болезненное, навязчивое пристрастие, непреодолимое желание, тяга (объектом которой выступает, по старому сетевому мему, «существо, вещество или баловство»). Зависимость в этом значении обладает разрушительной силой в жизни человека.

Откройте Гугл и попробуйте набрать «зависимость это» — вы увидите на первой странице множество ссылок и определений зависимости в значении «addiction», пару определений из области математики и статистики. И ни одного — в первом значении.

А именно в значении «dependence» зависимость лежит в основе абсолютно любых человеческих отношений.

У такой слепоты есть вполне обоснованные культурные причины, и эти причины имеют прямое отношения к теме нашего рассказа — к злоупотреблениям в терапии.

Мы попробуем увидеть, как зависимость в обоих значениях проявляется в терапевтических отношениях — и что из этого следует.

Dependence

Итак, любые отношения — это отношения зависимости. Мы не самодостаточны, как уже говорилось:

— ни экономически (мы не производим сами все нужные нам продукты, а также не печатаем сами деньги: мы нуждаемся в том, чтобы нам деньги кто-то дал, а мы бы потом тоже их кому-то отдали);

— ни социально (каждый человек включен в сложную систему связей: чем хуже включен, тем хуже его жизнь, но даже бездомный бродяга связан с другими людьми — например с теми, кто вовремя выбросил куртку на помойку);

— ни физически даже (в моменты телесной уязвимости — рождение, детство, болезнь, старость, умирание — мы нуждаемся в помощи и заботе других людей; кроме того, мы всю жизнь нуждаемся в физическом контакте, прикосновении других — без них не только психика, но и тело страдает; частично эту жажду прикосновения мы научились утолять через домашних животных);

— ни, конечно же, эмоционально: самостоятельное обслуживание своих эмоциональных потребностей это миф.

Как одинокая пчела, человек, оставшись без всяких связей со своим «ульем», некоторое время ползает кругами, а потом погибает.

1. Мы физически зависимы от воздуха, воды, пищи, микробиологической и химической обстановки и т. п. — если с этим что-то будет не в порядке, мы умрем.

2. А если у нас не будет возможности контактировать с другими человеческими существами, или чувствовать себя с ними в безопасности, или если наша свобода будет серьезно ограничена, или если мы находимся в стрессе от обесценивания и отвержения, то наше ментальное и физическое здоровье начнет разрушаться. Исследователи все больше говорят о том, что у человека «интерперсональная биология»[4].

Но второй набор факторов уже вызывает желание поспорить и посопротивляться — у некоторых людей.

А у других — и первый набор. Настолько сильно не хочется от чего-то зависеть.

Нежелание зависеть в нашей культуре принимает разные формы — и вынуждает изо всех сил уговаривать себя: «я не завишу, не завишу», закрывая глаза на тот факт, что это попросту невозможно.

Любые отношения предполагают взаимную, двустороннюю зависимость.

Возьмем самые «односторонние» отношения: человек и цветы. Садовые цветы — это не овощи, они не обеспечивают наше существование, а вот зато сами очень зависят от человека и его труда. Зависит ли человек от цветов? Вроде как не должен же?

Однако если они плохо всходят, криво растут, не цветут, если их жрет тля, опадают листья, сохнут соцветия — у человека портится настроение, человек фрустрируется, злится, обижается на судьбу, он сидит на форуме цветоводов и начинает вместо книжки после обеда и кино после ужина размешивать в банках зловещие жидкости — в общем, его чувства и поведение меняются.

Садоводы меня поймут.

Человек зависит даже от цветов — если они состоят в отношениях.

Поэтому представлять, что клиент зависит от терапевта, а терапевт НЕ зависит от клиента — это очень смешно! И самообман.

Лучшим доказательством того, что терапевт зависит от своих клиентов, является наличие феномена профессионального выгорания.

А откуда же ему иначе взяться?

Оттуда же, откуда оно берется у матери маленького ребенка: из бремени зависимости и ответственности.

Ответственность терапевта как будто бы признается, о ней много говорится. Но без признания зависимости ответственность остается умозрительной, усвоенной на уровне послушания, а не на уровне глубокого ощущения сути этих отношений. А еще — так же, как мать маленького ребенка — если мы не признаём нашу зависимость от существования клиентов, отношений с ними, их прогресса, самочувствия и настроения, то ответственность кажется нам односторонней — и начинает давить на плечи, ощущаться обузой.

Потому что, отрицая зависимость, мы отрицаем дары, которые получаем от этих отношений. Отрицаем, что мы питаемся от отношений с людьми, обратившимися за помощью, что мы пришли в эту профессию потому что нуждались в этом питании — а ответственность это всего лишь плата за него.

От чего ты больше всего зависишь в отношениях с клиентом?

Подсказка:

от чего ты быстрее всего выгораешь?

От конфликтов?

От финансовых вопросов?

От недостаточно быстрого прогресса в терапии?

От обесценивания со стороны клиента?

От его отчужденности?

Значит, ответ про зависимость будет: я завишу от переживания уважения и значимости, от ощущения финансового благополучия или справедливости вложений и отдачи, от ощущения компетентности, от признания, от ощущения контакта…

От чего выгораете вы? От чего вы зависите?

Что питает вас? Это то, что притянуло вас в профессию.

Желание заботиться — вырастающее из собственной потребности в заботе?

Желание быть нужным — как преодоление одиночества?

Желание что-то менять в жизни людей — как преодоление беспомощности?

Желание быть кем-то, кому доверяют тайны и чувства — как поиск интимного, задушевного общения?

Стремление защитить — как поиск безопасности в суровом мире?

Но даже и без конкретики — там, где люди вступили в любые отношения, зависимость обоюдна.

Однако в нашей культуре (и в европейской цивилизации в целом) есть давняя традиция презрения к слабости.

«В этом мире есть единственное преступление: слабость» (В. Пелевин) — высказывание, под которым многие готовы подписаться.

То, что считается слабостью, отрицается и вытесняется. Если слабостью считается эмоциональность, то эмоциональность становится «уделом женщин и детей», если желание быть в покое и созерцании считается слабостью, то покой становится уделом больных и немощных (остальным предписывается «активный отдых»). Если слабостью считается любовь, то любовь — это «сладкие сопли».

И точно так же с зависимостью. Если зависимость — синоним слабости, то нужно во что бы то ни стало быть независимым: а поскольку это невозможно, нужно создавать иллюзию независимости.

Если у кого-то в отношениях больше ответственности/власти, этому человеку гораздо легче убедить себя в том, что он

— не зависит (от меня зависят, а я нет);

— не нуждается (от меня что-то нужно, а мне ничего не нужно, я могу и без них, это они без меня не могут);

— неуязвим (я могу причинить боль, а меня невозможно задеть).

Поскольку это все неправда, отрицание своей доли зависимости становится дорожкой к злоупотреблению властью — в любых подобных отношениях: в паре, где один партнер доминирует и распределяет ресурсы; в авторитарной семье, в деспотической корпорации, и в терапевтических отношениях тоже.

Люди злоупотребляют властью, пытаясь поддержать иллюзию независимости и неуязвимости.

* (Попробуйте проделать такое мысленное упражнение: порассуждайте на тему: зависит ли командир от своих бойцов? Начальник — от своих подчиненных? Учитель — от своих учеников? Босс мафии — от своих приспешников? Родитель — от своих детей? Правительство — от своего народа? В каком случае ответ приходит быстрее всего, а где нужно было подумать подольше?)

Отношения с неравномерным распределением власти:

— родитель — ребенок

— учитель — ученик

— начальник — подчиненный

— врач — пациент

— психолог — клиент, и т. п.

Такие отношения выравниваются не за счет наделения другого равной властью (это просто невозможно), а за счет выравнивания ценности.

Родитель обладает огромной властью над ребенком, но это уравновешивается тем, что ребенок для любящего родителя — сокровище, величайшая ценность и живой человек, боль которого ощущается так же сильно, как собственная. Это стреноживает многие властные порывы.

Пациент для врача, конечно, не сокровище — но и власть врача меньше. Для уравновешивания достаточно вежливого и уважительного отношения: признания, что перед тобой — живой разумный человек, наделенный достоинством.

Терапевтические отношения находятся где-то посередине. И самый большой дисбаланс власти в терапевтических отношениях между взрослыми людьми возникает в случае работы с эмоционально травмированными клиентами, у которых сильно фрустрированы важнейшие эмоциональные потребности.

Чем больше власть — тем большую ценность другого и уважение его достоинства необходимо демонстрировать.

Попытка же втайне от самого себя восполнить свои потребности за счет другого, отрицая свою нужду и свободу другого, приводит к зависимости во втором значении этого слова: к аддикции.

Addiction

Страшненькие сказочки

Одна девочка-психотерапевт так боялась быть отвергнутой, что никогда не конфликтовала со своими клиентами. Она так переживала, что они бросят ее и уйдут недовольные, что на всякий случай не говорила им ничего неприятного — а если случайно так получалось, то она сильно пугалась и расстраивалась. Она была самым ласковым терапевтом на свете, и все хотели ее обнять и погладить.

А еще один мальчик-психотерапевт так боялся чужой агрессии, что совсем не выносил, когда клиенты указывали ему на его ошибки. Если его косяк был маленький, он начинал так сильно каяться и посыпать голову пеплом, что клиентам становилось стыдно, что они из-за такого пустяка так расстроили хорошего человека. А если косяк был большой, мальчик делал вид, что вовсе не виноват, а клиенты все не так поняли, потому что у них проблемы. Он был самым терпеливым терапевтом на свете, и все его жалели.

А еще одна там девочка так боялась оказаться беспомощной, что научилась провокативной психотерапии и сбивала клиентов с толку внезапными интервенциями. Она выворачивала истории клиентов наизнанку, а когда они были полностью выбиты из колеи, щурила глаза и многозначительно молчала. «Больно, дорого и без гарантий», — был ее девиз. Она была самым дерзким и свободным терапевтом, и все ею восхищались.

А вот еще один мальчик так боялся к кому-нибудь привязаться, что даже книжку написал, что психотерапия не про это. И читал своим клиентам лекции про ответственность человека за свою жизнь. А если к нему все-таки привязывались, ему сразу становилось скучно, и он ерзал в кресле и вспоминал, что у него такое плотное расписание, что в следующий раз они с клиентом увидятся через полгода. Он был самый крутой психотерапевт, и все ему почтительно кланялись[5].

И если бы им сказали, что они предлагают клиентам аддиктивные отношения, они бы очень удивились.

(Как вам кажется, какие неутоленные потребности звучат у героев этих историй?)

Чем здоровее натура человека, тем ближе его желания к потребностям, тем проще они осознаются. Попытка удовлетворить фрустрированную потребность неподходящим способом (через неподходящий объект) — это и есть аддикция.

Аддикция — это вечный голод, потому что неподходящий способ не может насытить потребность, а дальнейшая фрустрация делает невозможным осознавание.

Так, например, человек попадает в ловушку власти, требуя послушания от других в попытке насытить потребность в безопасности или в собственной значимости. Но покорность не дает ни того, ни другого (потому что результат связывается с собственным воздействием, а не с доброй волей других людей; другие люди лишь объекты влияния) — и голод лишь усиливается, нужны все новые доказательства власти, все новые проявления лояльности. В конечном итоге человек оказывается опустошен, все его значимые отношения — разрушены.

Власть не является потребностью человека, а желание подчинять себе других лежит далеко от здоровой потребности в безопасности, значимости или принадлежности.

Для аддикции характерны два момента:

— неосознанность потребности, отрицание истинной нужды;

— (неотрефлексированное) отношение к другому человеку как к объекту, лишение его субъектности (а следовательно — свободы).

При наличии собственной осознанности и признания субъектности другого мы можем попросить о том, в чем нуждаемся, и признать право человека ответить на нашу просьбу согласием или отказом. Или мы можем признать наше желание неуместным в данном контексте, погрустить — и поискать желаемое в другом месте.

Если я в текущий момент остро нуждаюсь в заботе, и знаю это, а клиент от всего сердца приносит мне то кофе, то шоколад, я могу обсудить это в нашей терапии. Я могу спросить, произвожу ли я впечатление человека, о котором хочется позаботиться. Могу искренне поблагодарить. Могу узнать, каковы тайные надежды клиента, стоящие за этой заботой — как, в его представлении, могут измениться наши отношения, если он будет заботиться обо мне. Могу увидеть его собственную потребность в заботе, которую, возможно, он стал получать от меня меньше в последнее время. И, наконец, могу подумать, как мне напитать мою потребность в более подходящих для этого отношениях.

Аддикция — это гонка за ускользающим призом. Когда за ускользающим призом гонятся двое — это созависимые отношения.

Когда терапевт нуждается в чем-то, и пытается тайно взять это в отношениях с клиентом — а клиент, в свою очередь, тоже надеется, питая терапевта, получить нечто важное для себя — это и есть борьба за ускользающий приз.

В первой части книги мы рассматривали серию интервью клиентской истории о злоупотреблении. Это история аддикции. Терапевт в чем-то нуждался — возможно, в близких задушевных отношениях, или в переживании собственной ценности; и клиентка, изобретая разные способы его насытить, ожидала в ответ его особой защиты и заботы, хотела быть драгоценной для него. Но ни тот, ни другая в итоге не получили ничего.

Будь они на равных, это была бы история неудачных романтических отношений.

Но терапия — это не романтическая история.

Психотерапия — это «прояснение темных мест»: то есть восстановление и проговаривание таких моментов поведения, чувств, конфликтов, которые в других случаях не выражаются словами, не попадают в ясный свет сознания.

Поэтому психотерапия — это искусство честности с самим собой. Бережной — и одновременно мужественной прямоты.

Этот фокус невозможно проделать одной только силой воли, даже зная, что честность необходима, даже желая ее. Для этого нужна способность любить, способность строить здоровую привязанность, о которой речь еще впереди.

Лирическое отступление

Представьте, что вы смотрите кино: банальный, но от этого не менее жизненный поворот сюжета — есть героиня (представьте ее прекрасной) и герой. Она в отчаянии, возможно — в беде, обращается к нему с просьбой о помощи и защите. Ее лицо залито слезами, глаза распахнуты, она прижимается к нему. Он готов ей помочь, и вдруг, в какой-то момент в порыве страсти начинает ее целовать — дальше дорисуйте сами. Мы все сто раз это видели.

Поставьте себя на место героя и попробуйте вдумчиво ответить: откуда берется эта вспышка желания?

Что в просьбе о помощи пробуждает эротические чувства?

И почему хороший парень и настоящий джентльмен распознаются по тому, что отказываются воспользоваться ее бедственным положением? Что это вообще значит — воспользоваться положением? Учитывая, что оба — взрослые люди, и рот у нее не заклеен, она могла бы сказать «нет» — почему хороший парень в такой момент все равно не даст волю рукам?

Когда люди в кабинете психотерапевта признаются в своих страхах, делятся тайнами прошлого, сожалеют, горюют, доверяются — они очень сильно стесняются своей «слабости». Иногда они смотрятся в зеркало, чтобы проверить, не сильно ли слезы изуродовали лицо, иногда прячут лицо в салфетку или в подушку, отворачиваются или сутулятся.

Люди не знают, что в эти минуты они прекрасны. Их наполняет свет — не какой-то мистический там. Свет самой жизни. Ничего прекрасней лица, в котором проступает душа, нет на земле. Как будто юнгианское Божественное Дитя выглядывает из плачущих глаз. Это вызывает в свидетеле чувство сродни благоговению — и иногда порыв страсти, не зависящий от пола собеседника.

Потому что живое обладает магнетизмом.

Конечно, не каждый клиент вызывает настолько сильные чувства. Но сочетание «именно такой как надо» внешности и характера, плюс собственный голод в текущий период жизни, плюс доверительная ситуация — может ошеломить даже опытного терапевта. Любого.

Конец отступления

И последнее, что хочется сказать про аддиктивное поведение в терапевтических отношениях.

Во многих заступах в злоупотребление мотив равенства «двух взрослых людей» и мотив «он сам предложил/она сама предложила», «у нее/у него есть как минимум половина ответственности» очень силен.

Представьте, что у вас есть клиент — директор очень приличного санатория — благодарный клиент, склонный платить добром за добро. И вот он (или она) приглашает вас в свой санаторий — с хорошей скидкой «для своих» (представим, что санаторий реально крутой и дорогой, и в обалденно красивом месте, судя по отзывам).

В первый раз вам будет очень легко отказать.

Но, если терапевтические отношения продолжат развиваться в приятном ключе («у меня вся жизнь меняется, как хорошо, что я к вам пришла»), станут длительными, доверительными — и клиент продолжит предлагать («да помню-помню, границы, но слушай, я буду в отпуске, меня вообще там не будет, и это же просто путевка, мне это вообще ничего не стоит, это даже не труд»), да и прежние терапевты клиента ездили в санаторий, и все было нормально… В общем, вы начнете задумываться…

А если вы действительно устали и любите прекрасную природу и отдых вам бы не помешал, а финансы не позволяют взять и оплатить что-то такое же — вы начнете задумываться чаще.

И мимолетные мысли превратятся в искушение.

И если/когда вы перестанете сопротивляться искушению, вы скажете себе именно это:

«Мы оба взрослые люди, в конце концов». «Главное — быть способными поговорить об этом».

Правда же заключается в том, что именно настойчивое желание не принимать, а отдариваться, имея в виду пользу, и создало в жизни вашего клиента существенные трудности. Именно этот конфликт и есть часть его страданий: отказываясь принимать помощь на общих условиях, стремясь отслужить в ответ, человек не дает прикоснуться к своей уязвимости. Остается «на равной ноге», не может принять свою нужду в сострадании, в утешении и в контакте с воспаленными потребностями.

Это зачастую и есть история травматического расщепления:

В помощи нуждается Раненая часть, но на прием раз за разом приходит Выжившая.

Суть травматического расщепления (дефицита Единства[6]) в том, что части личности действуют, как бы не зная о существовании друг друга — поэтому вопрос добровольности и выбора здесь очень сомнителен. Беспомощность, связанная с травмой, вытесняется и пытается заместиться контролем. Отщепленная часть действует, не «оповещая» здоровую часть, и может казаться, что клиент прекрасно все осознает. Помните, в первой части книги в клиентских интервью героиня говорила, что совершенно сознательно продумывала соблазнительное поведение — и в то же время какая-то часть ее личности была в ужасе от того, что происходит, а другая часть испытывала гнев и отвращение к ответным реакциям терапевта.

Заботливое, романтическое или соблазнительное поведение клиента — это защитная реакция, копинг-стратегия[7] Выжившей части личности, цель которой — держать боль под замком и не допускать ее обнажения.

Как птица отвлекает змею от гнезда, так контролирующая часть личности отвлекает внимание от раненой части, не давая к ней прикоснуться.

Выжившая часть личности — Мерилин Мюррей называет ее также «Контролирующий ребенок» (а две другие Плачущий ребенок и Естественный ребенок) — может быть внешне беззащитной, покорной (как «дева в беде» или «заблудившийся мальчуган»), а может быть грандиозной, пленяющей терапевта своей силой, красотой и витальностью («вечно юный бог» или «богиня»). Но важно помнить, что это паттерн, прикрывающий хрупкость, каким бы взрослым и осознанным он ни казался, и цель терапии — сделать этот паттерн осознаваемым. Пока мы очаровываемся великолепием или умиляемся наивности, Плачущий ребенок — тот, кто действительно нуждается в помощи — заперт в темной комнате.

Вопросы для прикосновения к этой части могут быть такие:

«Из какого возраста ты сейчас это рассказываешь?»

«Когда это происходило, сколько тебе было лет?» «Какой ты был/а в этом возрасте? Как выглядел/а?»

«Если бы ты сейчас говорил/а со мной именно из этого возраста, что бы ты сказал/а?»

Верить Выжившей части в ее аддикции, принимать ее за чистую монету — значит закрывать глаза на страдания Раненой части и потребности Здоровой части.

Соблазнительный клиент не вожделеет терапевта, увы. Он защищается от подлинного контакта, игнорируя саморазрушение, которым будет платить за это. Соблазняющийся терапевт становится сообщником его аддикции — и попадает в собственную.

Поиск решения

Ключевым инструментом для распознавания зависимости и аддикции (собственной и чужой) является первичная актуальная способность Контакт. Контакт — это вершина нашей способности познавать, чувствовать и понимать другого и самих себя, основанная на развитии высших психических функций: в частности, на такой структуре психики, как Theory of mind — по-русски ее можно назвать Теорией Другого.

И Лев Выготский, и Жан Пиаже, исследовавшие и открывшие это новообразование, описывают серию опытов с детьми, подобных вот такому.

Смотри какая коробочка, — говорят ребенку, показывая коробку из-под печенья. — Как ты думаешь, что в ней лежит?

Ребенок видит картинку на крышке и простодушно отвечает:

— Печенье!

Но в коробке оказывается не печенье, а карандаши.

— Давай снова закроем коробочку и позовем сюда твоего друга. И тоже спросим его: что в коробочке. Давай? Как ты думаешь, что он нам ответит?

— Карандаши! — уверенно говорит малыш, не знающий еще, что его опыт, его знания, его чувства заперты внутри его «черного ящика», и недоступны никому, пока он как-то не проявит их наружу; что в жизни существует одиночество и боль невысказанности, что многие люди, наделенные особым талантом, сотни лет пытаются выразить полностью эти чувства, эти мысли, этот опыт, чтобы, прикоснувшись, каждый человек мог бы узнать в нем себя и быть ошеломленным мыслью: «Всё во вселенной — об одном и том же… и все мы — одно, и все мы разные».

Ну так вот. «Карандаши», — уверенно говорит малыш. И только между четырьмя и пятью годами его уверенность трескается и дает место открытию: «моя голова не прозрачная, я могу утаивать своё в себе».

Но до преодоления детского эгоцентризма и ясного осознания, что головы других людей — такой же «черный ящик», что мои чувства, потребности, идеи, правила совершенно не обязательно совпадают с тем, что внутри других людей, и что каждому дорого своё — до этого должно пройти еще несколько лет… А у некоторых людей — вся жизнь.

У животных нет этого дара: высшие приматы научаются ему лишь чуть-чуть.

Познание другого как действительно Другого, познание себя как Незнакомца внутри меня — это и есть Контакт. Вершина эмпатии, в которой эмоциональный отклик соединяется с рациональным познанием: не детское «что бы я почувствовала на твоем месте», а зрелая способность представлять, что чувствует на своем месте Другой: в своей ситуации, в своей картине мира, в своих ценностях и организации личности — и переживать это. Отделяя при этом свои переживания от переживаний Другого.

Удивительная способность человека, которой мы пользуемся реже, чем хотелось бы…

Где дефицит Контакта — там множатся проекции: мы естественно приписываем другим наши желания, страхи, ценности и смыслы, ведь Я — это точка отсчета и мерило для каждого человека. Мы легко и не задумываясь полагаем, что если мы кого-то вожделеем, то и нас в ответ вожделеют (просто не умеют или не хотят показать), а если мы кого-то ненавидим, то и нас ненавидят в ответ. Этот детский эгоцентризм существует «в настройках по умолчанию», и только с развитием личности мы учимся видеть себя и других иначе.

Конфуций сказал: «мы доверяем своим глазам — но им нельзя верить; мы полагаемся на свое сердце — но и на него не следует полагаться. Запомните же: поистине, нелегко познать человека».

VI век до нашей эры.

Если я — психотерапевт и моя способность к Контакту недостаточно развита, это приведет меня в ловушку, из которой непросто будет выбраться. Нелегко, знаете ли, убеждать себя сомневаться в том, что «видишь своими глазами»: что клиент «сам хочет», «сам притягивает», «сам все знает», «все чувствует» про тебя. Непросто увидеть себя создателем и повелителем иллюзий; принять, что я не знаю на самом деле, как все это выглядит в мире Другого.

Принцип консультирования: не знаешь — спроси.

Но помни, что и клиент может не быть в контакте с собою, он может ответить поспешно и приблизительно. Разбираться, что же происходит на самом деле в мире Другого — часть нашей работы.

Так вышло, что культура нашего взросления не способствовала развитию Контакта. Много ли вас спрашивали в детстве:

— чего ты сейчас хочешь?

— как тебе лучше?

— как ты думаешь?

— как ты относишься…?

— как, по-твоему, правильно?

Скорее, наоборот: многие из нас выросли в логике послушания, когда взрослые по умолчанию полагали, что правила одни на всех и всем понятны.

«Наведи порядок» — «Я навела порядок» — «Это, по-твоему, порядок?!»

По-моему — да, но, кажется, ты имеешь в виду что-то другое… но что? Если это — не порядок, то что именно?

К сожалению, взрослые так же часто, как и дети, предполагают, что есть вещи сами собой разумеющиеся, на которые все смотрят одинаково, и разъяснять их не нужно. В итоге мы, конечно, научились наводить порядок так, как от нас хотели, но не усвоили более важный урок: в головах разных людей даже самые простые вещи имеют разный смысл.

Я убеждена, что дефицит способности к контакту с собой и другими неизбежно приводит к нарушениям этики, большим или малым. Не умея увидеть, из какой картины мира действует наш клиент, как он видит нас, себя и ситуацию (никогда не похоже на наше видение), мы рискуем заблудиться в собственных проекциях, в том числе из лучших побуждений.

Можете ли вы вспомнить случаи из вашей практики, когда клиенты приписывали вам побуждения и мотивы, которых у вас вовсе не было? Когда ваши слова или поступки, которые казались вам незначительными, обретали неожиданный для вас смысл? Когда ваши мелкие промахи, которые вы легко себе прощали, для клиента оказывались вовсе не мелкими?

Это вопросы из моего опыта, и мой ответ на все — да, такое бывало со мной. А с вами?

Я думаю, что способность к Контакту должна быть решающей при отборе будущих практикующих специалистов — а также одной из важнейших забот преподавателей.

Поэтому способность к контакту нам необходимо развивать: в личной терапии и в групповой. Групповая психотерапия — прекрасный инструмент для осознанного развития навыка слышать и познавать Другого. Неспособность выдерживать групповую динамику и извлекать из нее транскультуральные уроки — серьезное противопоказание для начала психотерапевтической практики.

«Выдерживать» — значит

— уметь разрешать межличностные противоречия путем открытого диалога и навыка замечать точку зрения другого (контакт с другим);

— а также разрешать конфликтное напряжение внутри себя, восстанавливая внутреннее равновесие с помощью внутреннего диалога и рефлексии (контакт с собой).

Итак, главным способом профилактики и решения проблем, связанных с зависимостью и аддикцией, является повышение осознанной чувствительности к себе и к Другому:

— в групповой психотерапии;

— в личной супервизии (в которой я буду обращать внимание на те ценности, конфликты и паттерны, которые вовлекаются в мою деятельность);

— в работе с терапевтом-наставником (вместе с которым я буду исследовать свои потребности и реакции и развивать внутренний слух);

— в доброй привычке постоянно анализировать свой контрперенос, не принимать как должное все чувства, импульсы, воспоминания и фантазии, возникающие в работе с клиентом; не идти за ними бездумно; воспринимать себя как удивительное зеркало, способное отразить два мира: мир другого человека — и мир собственного опыта, выстроив из них, как в детском гадании, зеркальный коридор.

Коридор к исцелению.

А не зеркальный лабиринт.

Привязанность

«Бывает и так, — с сожалением говорил наш учитель: — смотришь на клиента — и сердце щемит, как подумаешь, каким хорошим другом он мог бы стать, встреться мы при других обстоятельствах. Какие проекты мы могли бы создать. Какая любовь сейчас проходит мимо…»

В некотором отношении психотерапия похожа на работу с телом: в здоровом человеке все движение должно происходить без помех, без застоев и зажимов. В разных концах нашей планеты этот принцип свободного течения подмечен и описан разными словами: через гармонию телесных жидкостей, через течение энергии либидо или энергии ци. Как и позвоночник, здоровая психика обладает гибкостью; как и организм, она открыта окружающей среде и должна работать на ввод и на вывод: впускать многое, отделять нужное, отпускать лишнее; она поддерживает баланс напряжения и расслабления.

«Тело — это и есть душа» (А. Лоуэн)

Для полнокровной жизни и преодоления испытаний нам необходима как душевная устойчивость (прочность), так и спонтанность (гибкость).

В одном индийском мифе главный герой обладал волшебными доспехами: в бою или в опасности его кожа твердела, образуя панцирь и шлем, а после снова становилась мягкой и чувствительной, как ни в чем не бывало.

Это кажется мне отличной метафорой работы здоровой психики.

Если же «панцирь не втягивается» или, наоборот, нет прочности, если мы видим нарушение подвижности, невозможность гибкости — какие-то жесткие ограничивающие концепции или дефицит способностей к саморегуляции и архаичные защитные механизмы — то восстановление, как и в работе с телом, происходит через размягчение, согревание, постепенное восстановление подвижности или силы.

Все это возможно только в условиях безопасной привязанности.

По сути, все требования к профессиональной этике, все наши предписания и принципы так или иначе служат этой цели: построению отношений безопасной, надежной привязанности.

Кроме того, это должна быть привязанность особого рода: для того, чтобы вернуться к тем состояниям, в которых возможно развитие первичных способностей, необходимо ощутить себя в отношениях со старшей фигурой: безопасно «умладшиться», ослабить контроль, проявить свои потребности, не рискуя при этом потерять отношения.

Признавая и уважая в клиенте взрослую, ресурсную личность, не претендуя на экспертную позицию в отношении его жизни, мы, тем не менее, в некоторых вещах строим отношения как взрослый с ребенком:

— принимаем на себя большую часть ответственности за наши отношения;

— даем ему в этих отношениях больше пространства для выражения спонтанных чувств (контейнируем свои реакции и делимся ими избирательно, по необходимости);

— постоянно удерживаем в фокусе его безопасность (и свою ответственность за нее в рамках наших отношений);

— вежливо отказываемся от его заботы, полагая себя той фигурой, от которой исходит забота, не требующая того же взамен;

— отказываемся добровольно от того, что приняли бы от равного: пользы, связей, секса, денег сверх оговоренной оплаты, подарков, услуг и т.п.;

— строим отношения вне зависимости от успешности клиента, его достижений, сообразительности и социально одобряемого поведения (то есть, по Роджерсу, с безусловным принятием самой личности).

Все это создает такой контекст отношений, в которых клиент терапевту практически ничего не должен, и следовательно, его ценность (как ценность ребенка) не связана ни с пользой, которую он мог бы принести, ни с его «хорошим поведением», ни с его успехами или неудачами.

Тогда сами отношения становятся благоприятной средой, в которой возможны изменения. По сути, это опыт некоторой благополучной зависимости от другого человека.

И «взрослый», и «ребенок» в терапевтических отношениях это лишь роли, но это роли, которые должны быть в ключевых точках выдержаны, чтобы могли случиться изменения. И большая ответственность здесь ложится на терапевта.

В прошлой главе мы говорили о том, что в жизни невозможно избежать зависимости от других людей. Привязанность — данный нам самой природой механизм, позволяющий не тяготиться этими связями.

Привязанность — это эмоциональная связь между людьми и ее субъективное переживание, стремление быть рядом с другим человеком, потребность ощущать его близость, поддерживать постоянный контакт с ним.

Привязанность делает зависимость

— не тягостной, а приятной, утешающей;

— не вынужденной, а желанной, а следовательно — добровольной.

Так неожиданно в зависимости появляется ощущение свободы.

Привязанность помогает нам задерживаться в отношениях и использовать их для развития своего потенциала. Именно привязанность является питательной средой для роста способностей личности, особенно — первичных актуальных способностей.

Все это, понятно, относится к безопасной привязанности. Собственно, все отношения по определению являются зависимыми, но сильно различаются по качеству привязанности. Она бывает

— поверхностная или глубокая,

— спокойная или напряженная,

— безопасная или тревожная,

— питающая или истощающая.

Чем больше повреждена у человека способность глубоко привязываться к другому человеку, тем труднее ему строить отношения, и тем хуже дается развитие способностей к саморегуляции. В особенно сложных случаях эффективность психотерапии ставится под вопрос из-за невозможности терапевтических отношений.

Это верно и в отношении психотерапевта. Психолог, не способный позволить себе глубоко и спокойно привязываться и распознавать привязанность к себе, будет избегать зависимости в отношениях — но, поскольку это невозможно, он будет строить такие отношения, в которых зависеть от него будет тревожно, и клиенту придется прикладывать усилия, чтобы «убедить» терапевта привязаться к нему — в том числе, с помощью соблазнительного и романтизированного поведения.

Критерии привязанности

Глубина привязанности определяется степенью присвоения (интериоризации) фигуры другого человека. Насколько другой человек становится частью нашего внутреннего мира, нашим внутренним объектом. Насколько этот внутренний объект в нашем мире устойчив и постоянен. Насколько он там внутри к нам добр и хорош.

Сила привязанности ощущается как интенсивность желания сохранять отношения.

Чем меньше глубина привязанности, тем она напряженней и тем интенсивней и контрастней переживания в отношениях. Неглубокая, но сильная привязанность создает трудно выносимое напряжение из-за постоянного страха потери, который обостряется при любом отдалении. Неглубокая и слабая привязанность не дает удержаться в отношениях.

Задача терапии — провести отношения от бурных и противоречивых чувств к глубоким надежным водам, в которых возможен рост способностей личности.

Сначала привязанность появляется как желание испытывать ощущения, которые дарит другой человек. Потребность видеть его снова, слышать его, ощущать его запах и прикосновение, присутствие. Это очень острые переживания, знакомые всем влюбленным как начало романтической любви. Однако и чувства младенца к родителям, и чувства к новому другу, и чувства клиента к терапевту и терапевта к клиенту на первом этапе всегда таковы — если складываются отношения привязанности. Нам хочется проводить вместе время, уделять свое внимание (на языке психики время это и есть внимание, и это связано с первичной актуальной способностью Время).

Уже здесь, если есть трудности с привязанностью, можно принять чувства за романтический или эротический интерес. Например, если в опыте терапевта или клиента все сильные привязанности были не в семье, а в романтических или сексуальных отношениях.

Второй волной приходит потихоньку проникающее, просачивающееся желание подражать другому, перенимать его или ее словечки, жесты, манеру одеваться или причесываться, позы и привычки. Другой человек начинает «звучать» и «действовать» внутри нас сперва через внешнее подражание.

Ни дети, ни взрослые не подражают тому, кто им не нравится. Даже перенимая неприятные черты, мы заимствуем их только у тех, с кем у нас есть внутренняя связь.

Если автономность в жизни давалась дорогой ценой (было много принуждения, контроля, произвола со стороны старших фигур), нам может быть неприятно ловить себя на невольном подражании кому-то — или замечать, что кто-то другой подражает нам. И всегда раздражает, когда нас копируют те, к кому мы не привязаны — и, тем более, те, кто нам не симпатичен.

Также стремление подражать принимается за признак идеализации, некоторой «влюбленности». Хотя это про другое: так мы начинаем вписывать любых важных для нас людей в свой внутренний мир через первичную способность Модель/Пример.

Углубляясь дальше, привязанность приводит нас к переживанию принадлежности отношениям: появляются притяжательные местоимения. «Мой терапевт» (а не просто «психолог, к которому я хожу»), «моя клиентка», «наши разговоры». Другой человек воспринимается как «свой», и возникает желание быть для него тоже «своей»/«своим». «Мой» означает, естественно, «хороший», «лучший» — это обычное проявление отделения своих от чужих. Свои лучше, чем чужие.

— Армяне лучше, чем евреи.

— Чем? Чем лучше?

— Чем евреи.

Так в пестрой толпе посторонних мы оказываемся подсвечены привязанностью другого и становимся для него кем-то — еще не уникальным в своей человечности, нет — но особенным, собственным; тем, с кем есть отношения.

Где верность — там и ревность: на этом этапе очень много ревнивого отношения к другим людям рядом с фигурой привязанности. Ребенок отталкивает отца от матери и не хочет быть «третьим лишним». Друзья не разлучаются. Влюбленные замыкаются в своем «эгоизме вдвоем». Клиенты не хотят сталкиваться в дверях с другими клиентами, предпочитая поддерживать ощущение, что терапевт принадлежит только им. Терапевты раздражаются, узнавая, что у клиента есть или был другой терапевт, который оказывает влияние на их клиента, особенно если мнение этого человека авторитетно и отличается от их собственного.

Здесь же рождается переживание преданности с ее особенным отношением: «если тебе хорошо, то и мне хорошо; если тебе плохо, то и мне плохо». «Принцип убунту»[8]: Я есть потому что МЫ есть.

По моим наблюдениям, многие отношения остаются на этом уровне глубины: здесь много чувств, отношения осознаются как реально существующие, ими обычно дорожат (как всегда дорожат чем-то «своим»). Но, так как привязанность еще не очень глубока, возникает много страха потери или отвержения, много фрустрации или отчуждения в ответ на отдаление фигуры привязанности. Привязанность можно назвать сильной, но напряженной, она требует постоянного подтверждения. В ней трудно расслабиться.

В терапевтических отношениях на этой стадии клиент часто с большим трудом выносит недельный перерыв в сессиях. И испытывает желание написать терапевту, поделиться картинкой или музыкой, получить в ответ какую-то реакцию, чтобы убедиться, что связь никуда не делась.

Или же, наоборот, за неделю происходит отчуждение, и участникам отношений трудно вспомнить, что было на прошлой встрече. За недельный перерыв терапевт/клиент не вспоминался, не было внутреннего диалога с ним, и теперь на встрече снова трудно проявлять открытость, чувствуется дистанция и отстраненность, от которой становится тревожно и хочется снова почувствовать контакт.

Если клиент пишет вам, возникает ли у вас импульс ответить? Какими эмоциями окрашен этот импульс?

Вспоминаете ли вы этого клиента между сессиями? Приходит ли он/она вам на мысль случайно, по какому-то поводу?

Чувствуете ли вы раздражение или ревность к другим авторитетным фигурам в жизни этого клиента? Говорите ли о нем/о ней «мой клиент»/«моя клиентка» или не используете притяжательные местоимения (просто «клиент», «у меня есть клиентка», «такой-то/такая-то»).

Ощущаете ли, что у вас складываются отношения?

Замечали ли за собой подражание каким-то мелким жестам или словечкам клиента?

Приятно ли вам видеть этого человека? Какие чувства вызывает внешний вид, голос, ощущение его присутствия?

Пока привязанность сильна, но не глубока, чувства остры и переменчивы: от любования до злости, от доверия до подозрительности. Если опыта глубокой и надежной привязанности мало, возникает тревога: зачем во мне эти чувства? Что это значит? Непознаваемые переживания вытесняются, человек пытается скрыть сам от себя, что привязывается к другому, и становится отстраненным, нормальное течение процесса нарушается.

У многих из нас привязанность, близость связана со страхом утраты — неважно, через расставание или через отвержение. Наша работа — психотерапия — наполнена опытом утрат: люди приходят, вступают в отношения, развивают их, а потом уходят, и хорошо, если мирно, благодарно уходят, а то, бывает, просто пропадают или уходят с упреками, или погибают, оставляя после себя скорбь и мучительные вопросы.

«Не привязываться — лучший способ не переживать утрат» — это формула, которая бывает открыта еще в детстве.

«Привязаться — значит присвоить, а присваивать другого человека неправильно, значит не стоит привязываться».

Все это справедливо только для неглубокой связи. Если мы не зашли дальше принадлежности отношениям, все это действительно так: утрата, отвержение и ревность не просто болезненны, они ранят и могут разрушить то, что было построено до того.

Но после готовности принадлежать отношениям начинает строиться признание ценности человека в нашей жизни — и желание почувствовать нашу ценность для него. Именно здесь мы переживаем уникальность того, к кому привязались. Здесь он перестает быть просто «своим», «нашим» и становится особенным: драгоценным — не за то что он свой, а за что, что он есть. Признание ценности другого пробуждает уважение к нему, признание его права на свои желания, чувства, мнения, границы. И ожидание того же взамен, в отношении нас, потому что ценность в здоровых отношениях должна быть в балансе.

На этом уровне мы получаем великое право в отношениях: быть собой. Не скармливать себя другому ради сохранения контакта, а чувствовать себя значимыми и важными. И — взаимно — разными способами (верность, надежность, забота, искренность, справедливость…) показывать, как важен для нас выбранный нами человек.

Здесь мы глубоко отпечатываемся друг в друге.

(Но и дисбаланс на этом уровне, отказ другого в ценности может сильно ранить. По ощущениям — как будто другой, обесценив нас, оторвал от нас часть и унес ее с собой, и теперь нам придется себя восстанавливать).

И дальше, когда привязанность достигает уровня любви, образ другого в нашем сердце становится наконец постоянным. Теплым, ярким, всегда присутствующим, живым отпечатком другого человека в самой глубине нашего сердца. И тогда, даже если нам придется его утратить или просто расстаться на время, ощущение связи не пропадает. Вместо холода одиночества появляется печаль разлуки — более осознанное, более мягкое переживание, которое одновременно и про разлуку (потому что тебя нет рядом), и про близость (потому что я помню и думаю о тебе).

Великая тайна любви, которую нам забыли открыть:

чем глубже привязанность, тем меньше разлом от утраты.

Есть страдание — и есть разрушение. Чем глубже мы способны входить в привязанность, впускать в сердце другого человека, вживаться в отношения друг с другом — тем глубже его фигура отпечатывается в нас. И после расставания мы страдаем — но не разрушаемся… Более того, однажды нас изумляет открытие, что присутствие любимого человека в нашей жизни длится и продолжается. Что не только часть нас не умерла/пропала вместе с ним — но наоборот: часть его продолжает жить и действовать в нас. Если мы привязаны на уровне любви (внутренней постоянной теплоты), если мы привязаны на уровне контакта (глубокого познания друг друга, представление о человеке как о близком Другом, понимание его картины мира, ценностей, потребностей, чувств).

Человек может умереть — но любовь не умирает.

Это — самый несекретный на свете секрет.

Пути решения

Я думаю, терапевту важно знать что-то о своей способности привязываться. Тревожно-избегающий тип привязанности будет поневоле проявляться в дистанции в отношениях, в «ускользании» терапевта и повышенной тревоге клиента — и это может (и будет) приводить к желанию клиента позаботиться о терапевте, привязать его к себе, страхе потерять контакт и к поведению, обусловленному этим страхом (в том числе и эротизированному, ведь нет же лучшего «крючка», чем эротическая привлекательность).

А тревожный преследующий тип привязанности у терапевта будет выражаться в директивности в отношениях с клиентом («я лучше знаю, как клиенту лучше», «без меня клиент не справится и будет сильно страдать»)

,и это легко может перейти во вторжение в пространство клиента и злоупотребление его доброй волей.

Личная и групповая терапия, внимательное исследование и развитие собственных отношений помогут нам знать больше о своей привязанности. Это та область, где профессия предъявляет свои требования к личной жизни: нам, психотерапевтам, важно развивать, углублять, строить личные связи на основе привязанности. Нам необходимо быть кому-то лучшим другом, эмоционально вовлеченной матерью/отцом, возлюбленными, супругами, любимыми детьми, братьями или сестрами — по крови или по духу.

В частной жизни можно выбрать одиночество, ни к чему не обязывающие отношения, дистанцию от людей, странные связи. В процессе консультирования или коучинга можно не строить личные отношения, работать с проблемой, а не с личностью. Но в терапии это невозможно: терапия — это построение особых отношений, которые становятся условием изменений личности человека. Личностей обоих участников процесса, если вдуматься. Избегание привязанности или ее нарушения здесь могут привести к тому, что вытесненные чувства попытаются, как вода, просочиться через преграды, принимая форму чего-нибудь другого.

Например, эротического контрпереноса.

 Термин употреблен в значении одной из стадий взаимодействия, как они понимаются в методе позитивной транскультуральной психотерапии

 Иногда у меня возникает ощущение, что «пограничным клиентом» называют такого человека, с которым у терапевта не складываются отношения; Н. Пезешкиан считал такую классификацию несостоятельной и настаивал на дифференциальном анализе: какие именно способности человека, необходимые ему, находятся в дефиците — и, соответственно, что может быть сделано для их развития

 Гетеротрофные организмы — то есть получающие готовые питательные вещества извне (таковы все животные); в отличие от аутотрофных, которые способны их синтезировать самостоятельно, как, например, растения.

 Габор Матэ в книге «Травма. Миф о нормальности» приводит примеры таких исследований. «Интерперсональная биология» — это определение биологической зависимости человека от качества межличностных отношений; эти исследования подтверждают реальность влияния межличностных отношений на состояние организма в любой период его существования. Отношения, таким образом, становятся для нас не только эмоциональной, но и физической реальностью.

 Все истории вымышлены, все случайные совпадения случайны

 Единство — первичная актуальная способность (по Пезешкиану): способность воспринимать себя целостно и примирять в себе свои противоречия. Травматическая диссоциация всегда покушается на единство личности, нарушая связи между ее частями и создавая внутренние конфликты

 Копинг-стратегия или стратегия совладания: поведение, помогающее справиться с аффектом и невыносимым напряжением; бывают конструктивные (обращенные к удовлетворению потребностей и активизации первичных актуальных способностей) и деструктивные (аддиктивные).

 Принцип убунту — эфиопский термин, принцип построения отношений, в котором в жизни человека большую роль играет его значимая группа, и каждый человек в своих поступках соотносит себя с этой группой, с ее благополучием, которое он не отделяет от собственного. Групповая преданность дает каждому участнику поддержку и ресурс. Это такой важный и симпатичный принцип, что в Позитивной психотерапии он был принят как еще одна Первичная актуальная способность.