Александрия Рихтер

Встретимся 31-го октября

I. Кнопка спуска

Открываю глаза.

Я смотрю на Агату, на ее бледное кукольное, будто фарфоровое лицо с едва уловимым оттенком синевы, и чувствую, что еще немного, и меня вывернет тыквенным пирогом, который я съел на ужин.

Ее веки сомкнуты, выглядит она расслабленно, будто прилегла отдохнуть после трудного дня и мгновенно провалилась в сон. Но по широкому уродливому порезу на шее, по запекшейся темной крови, запачкавшей ее лимонное платье, по отсутствию дыхания, в конце концов, я понимаю, что это не так. Совсем не так.

Пол уходит из-под ног, я часто моргаю, пытаюсь прогнать наваждение.

Она… она что, умерла?!

– Конечно, умерла, глупый, – словно в ответ на мои мысли глубокий мужской голос раздается прямо над моим ухом. Знакомый голос. – И ты скоро умрешь. Вы все скоро умрете!.. Ха-ха-ха!

Раскатистый смех будто забирается под мою рубашку, тело пронизывает могильный холод. Мне становится страшно. Не в силах пошевелиться, я хриплю:

– К-кто ты?..

– Ты все узнаешь… – продолжает смеяться голос. – Скоро мы встретимся, и ты все узнаешь!.. Все узнаешь…

Я закрываю глаза и шепчу заклинание быстрого пробуждения: «Я меняю сон на явь! Демонов всех отогнав, открываю я глаза, свет да оградит меня… Я меняю сон на явь!»

Голос умолкает.

Я открываю глаза, но тело Агаты продолжает парить передо мной, будто кто-то подвесил ее за нитки, как марионетку. Заклинание не подействовало, я все еще нахожусь в кошмаре.

«Только если это и правда сон, а не реальность», – замечает внутренний голос. Сегодня у меня в голове так много голосов… Но этот хотя бы мой. Надеюсь, что мой.

Не хочу думать о том, что, возможно, я по-прежнему внутри жуткого сна. Собираюсь снова прочитать заклинание, и вдруг в руках у меня появляется… фотоаппарат! Пальцы прикасаются к шершавой поверхности, ощупывают причудливые формы… Да это же Polaroid?

Подношу его к лицу. «Черт побери, зачем мне во сне Polaroid?» — возмущенно недоумеваю я, но в то же время с любопытством провожу пальцем по серебряным символам, выгравированным на корпусе. Верчу фотоаппарат, разглядываю со всех сторон. Мое лицо на миг отражается в мутном фотообъективе, и какая-то сила заставляет мои пальцы перебраться ближе к кнопке спуска. Я обязан сделать снимок.

Я должен. Я хочу этого. Я был рожден для этого.

– Не смей!

Когда-то изумрудные, а теперь совершенно белые глаза Агаты (серьезно, даже зрачков не видно!) оказываются напротив моих. Она слишком близко, и в другой ситуации я бы обрадовался, но не сейчас, когда от запаха железа тяжело не только дышать, но и думать. Она открывает рот, хоть и не должна. Она же умерла, демоны ее побери!

– Не выгоняй кота за дверь! Не ходи на кухню! Не прикасайся к фотоаппарату!

Ее голос почти не изменился, может, стал чуть выше, и действует на меня, как гипноз. Я едва понимаю, что она говорит, но я стараюсь.

Пытаюсь повторить:

– Понял. Никуда не ходить с котом, не выгонять фотоаппарат за дверь…

– Мы в опасности, Артур! Запомни, что я сказала! Не делай фото-о-о…

Я почти ее не слышу. Все вокруг заволакивает чернотой, я улыбаюсь, чувствуя, как меня выталкивает из мира сновидений в реальность.

Подскочив на влажной от пота простыне, я открываю глаза, задыхаюсь, шумно хватаю воздух ртом.

Из противоположного угла комнаты на меня смотрят два огромных фиолетовых глаза, и я поступаю, как любой шестнадцатилетний парень, которому только что приснился кошмар: я кричу. В камине что-то шуршит, ввысь, хлопая крыльями, взметаются какие-то ночные твари. Я скидываю одеяло и вскакиваю на ноги.

– Болван… – мурлычет кто-то в углу. – Всех летучих мышей мне распугал!

* * *

– Артур, милый, скажи… Ты хоть понимаешь, как твое поведение отражается на моем статусе Верховной ведьмы? – Мама обращалась ко мне, но взгляд ее был прикован к красным яблокам, которые она подбрасывала в воздух и заставляла вращаться. – Ковен вот-вот пришлет мне летучую мышь с письмом.

И знаешь, что в нем будет? Ничего хорошего! Только обвинения и угрозы: «Ингрид Ллойд отличная ведьма, но ужасная мать. Не может найти общий язык с родным сыном. Она заслуживает наказания! Пусть эта летучая мышь неделю пьет ее кровь». Неделю, Артур! Ты же знаешь, как я не люблю летучих мышей!

– Мр-р… мр-мяу! Кто сказал: «летучая мышь»? Вку-у-сная мышка-ау…

Коготок, наш кот из породы ворчливых персидских болтунов с глухим стуком спрыгнул с лестницы и в три прыжка оказался рядом со мной.

Мне хотелось одного: как можно скорее сбежать и не слушать ежедневных нотаций, поэтому я пожал плечами и что-то пробубнил.

– Будь добр, говори разборчиво, – продолжила мама, не замечая моего настроения.

Произнеся еще одно заклинание, она взмахнула руками, будто дирижировала оркестром, и яблоки покрылись липкой густой карамелью. Мой рот наполнился слюной. В животе заурчало, ужасно хотелось есть.

– Я очень волнуюсь, – продолжила она. – Звезды с неба ты воровать не желаешь, заклинаний знаешь… А кстати, сколько? Пф-ф, по пальцам одной руки можно пересчитать! Да еще и водишься с этими… страшно сказать, с людьми!

– Ну сколько повторя-я-ять, – протянул я, не выдержав. – Я всего лишь помог Кенделл донести рюкзак до дома. Она наша соседка, я просто проявил вежливость. Не ты ли говорила, что если природа обделила меня магическими способностями, то нужно быть хотя бы милым?

Мама перевела на меня взгляд, я отпрянул и ударился плечом о дверной косяк. Ее зрачки по-кошачьи сузились и сверкнули зловещим огнем, но я нашел в себе силы выпрямиться и сделал вид, что ничуть ее не боюсь.

– Я вижу тебя насквозь, Артур Ллойд младший!

Черная прядь выбилась из ее туго затянутого хвоста, на лбу выступила испарина.

– Ты обещала не использовать на мне заклинание всевидящего ока! – возмутился я.

Яблоки, оставшиеся без маминого внимания, со стуком упали на стол и раскатились в разные стороны. Она с проклятьями бросилась их собирать.

– Я бы на твоем месте уже сбежал на другой континент… мр-р-мяу! – проговорил Коготок.

Его длинная рыжая шерсть, которую утром вычесывали не меньше часа, лоснилась, а фиолетовые глаза больше, чем обычно, напоминали крупные драгоценные камни, которые я так любил – аметисты.

Это я его заколдовал, когда мне было три года. Вышло случайно, но получилось красиво!..

– Артур, это не шутки!

Ее светлая кожа совсем побледнела, и она глубоко вздохнула.

– Я работаю, не покладая рук! Все ведьмы и колдуны окрестных городов и деревень надеются на мою защиту. Моей репутации ничто не должно угрожать, особенно… – она понизила голос, будто кто-то мог нас подслушивать: – Особенно мой сын. У которого не оказалось выдающихся способностей к магии! А теперь я узнаю, что он, как желторотый птенец, боится ночных кошмаров! И от кого узнаю – от кота! Подумать только! А ведь твой троюродный дядя – Бугимен!

Я кивал, но смотрел в сторону. Коготок уселся ко мне спиной и, подергивая хвостом, принялся медленно вылизывать правую лапку.

– Ты меня понял? – спросила мама, и мне пришлось посмотреть на нее.

– Конечно, госпожа Верховная ведьма, – отчеканил я. – Больше никаких ночных криков! В следующий раз, когда дядя Бу начнет скрестись в окно, попрошу его показать мне настоящий ночной кошмар и даже не пискну.

– Ну что ты… – Мамино лицо смягчилось, хотя она прекрасно уловила сарказм в моих словах. – Дома можешь называть меня мамой.

Она рассеянно коснулась моей щеки холодной рукой. А потом, словно я вдруг исчез, вновь повернулась к столу и продолжила готовить традиционный праздничный ужин в честь Хэллоуина, которым собиралась угощать Ковен. Ну и нас с Агатой она не могла оставить голодными.

Сегодня Ковен соберется на ежегодный шабаш в лесу. Где точно – я не знаю… Я ведь даже не посвященный, так что мне почти ничего не говорят. Знаю только, что там будут решать судьбы таких же неудачников, как я. Ну или чем колдуны и ведьмы там еще занимаются? Пока мне не исполнится семнадцать лет, никакой информации – даже от мамы. Так что эти сборища в лесу я представляю себе лишь в самых общих чертах: танцы, полеты на метлах, всякие ритуалы… А может, они всю ночь напролет пьют кровавый глинтвейн и закусывают плавающими в нем желейными глазами? Настоящие они ведь есть не станут? Не станут же, да?..

В животе заурчало громче прежнего. Я оглядел кухню в поисках еды – мармеладные червяки ползали по столу, выбравшись из глиняной пиалы, и пытались добраться до тыквенного хлеба. Томатный сок молчал (и на том спасибо), а маршмеллоу, воспользовавшись тем, что мама вырезала им отверстие для рта, теперь соревновались, кто шире его распахнет, не разломившись пополам.

Я схватил песочное печенье в форме кленового листа. Шоколадная глазурь раскрошилась раньше, чем я успел поднести его ко рту.

– Коготок, позови, пожалуйста, Эрни. Утром он ушел в сад, и с тех пор я его не видела… – сказала мама, не оборачиваясь.

– Очень, мр-мяу, смешно! – проворчал Коготок, не сдвинувшись с места.

– Я позову! – отозвался я и, едва не опрокинув в холле подставку для зонтов, распахнул дверь.

– Дядя Эрни-и-и! – крикнул я. – Время пить чай!

– Нечего так орать, юноша! – Кресло-качалка на крыльце заскрипело. Шерстяной плед болотного цвета, лежавший на сиденье, взмыл вверх.

– Откуда же мне было знать, что вы тут? – улыбнулся я. – Я ведь вам уже говорил, что не вижу призраков. Для этого у меня глаза слишком обычные.

– Классическая отговорка неумелых колдунов, – послышалось уже в дверях. Голос дяди Эрни был похож на негромкие завывания ветра. – Так тебя в Ковен не примут… Кем бы ни была твоя мать.

Мое сердце пропустило удар.

– Примут! – фыркнул я. – У меня еще целый год, чтобы развить способности к колдовству. Посмотрим, что вы скажете, когда я превращу вас в банку консервов. Обещаю, это будет томатная паста!

– Я скорее поверю в то, что Джек Тыквенная Голова отыщет свою душу! – захохотал дядя Эрни.

Дверь захлопнулась – кажется, он вошел в дом.

– Вот уж от тебя-то Ковену вообще никакой пользы! – закатил я глаза.

Но в чем-то дядя, конечно, прав. Я действительно ни на что не гожусь. Хотя это не моя вина – просто не повезло родиться парнем. Лет триста назад мой прапрапрадедушка разозлил одну и так не очень добрую ведьму, и та наградила его родовым проклятьем. С тех пор ни один мужчина в нашей семье, даже, если родился с магическими способностями, не мог сотворить ни одного заклинания. Мне иногда везет, и некоторые, из тех, что попроще, получаются, но обычно… Обычно ничего не выходит. Или выходит так, что лучше бы я не брался. Как-то я превратил наш деревянный дом в пряничный, исковеркав в заклинании одно латинское слово. Мама до сих пор вздрагивает, вспоминая тройные стеклопакеты из леденца…

Так вот, о проклятье… О нем мне рассказывала бабушка Маргарет, которая умерла прошлой осенью. Раньше она возглавляла Ковен, а после ее смерти Верховной ведьмой стала моя мама. Вот тогда мы и начали отдаляться друг от друга. Она постоянно где-то пропадала, загруженная работой и заботой об имидже. Сын, лишенный магических способностей – серьезное пятно на репутации. Мама считает, я должен учиться усерднее, тогда никакое заклятье не будет помехой, но я ее энтузиазма не разделяю. Быть сыном ведьмы и так непросто. А уж сыном Верховной ведьмы — совсем отстой.

– Тобой только ворон пугать, – услышал я мурчание у себя за спиной. Неизвестно откуда появившийся Коготок, ловко запрыгнув на кресло-качалку, уставился на меня. – Волосы лохматые, весь в шоколаде. Настоящее пугало!

Я смахнул с лица крошки и бросил на кота недобрый взгляд.

– Предатель! Зачем рассказал маме про ночной кошмар? Больше тебя в комнату не пущу, будешь, как все обычные коты, спать на холодном полу в коридоре.

Коготок потянулся.

– Не буду… Мр-мяу! – Он разлегся в кресле. – Ты для этого слишком слабохарактерный.

– Ну хоть ты не начинай! – возмутился я.

Корить себя за отсутствие силы воли я мог и сам, без помощи Коготка.

– Не стой как истукан, – вдруг сказал кот. – Агата приедет только вечером. Или ты хочешь произвести на нее впечатление, замерзнув насмерть и превратившись в зомби?

Мои уши вспыхнули. Я хотел возмутиться, но не мог произнести ни слова и только сердито сопел.

– Так я и думал, мр-мяу, – заключил Коготок и обернул лапы хвостом.

Я сердито посмотрел на него и вернулся в дом.

Агата… Одного ее имени было достаточно, чтобы я впал в ступор. Стоило только подумать о ней, как я тут же будто наяву видел ее большие зеленые глаза в обрамлении пушистых ресниц… Длинные рыжие волосы, которые так красиво сияют на солнце… Россыпь веснушек на бледном лице… Она была самой красивой девушкой, которую я встречал. Я влюбился в нее с первого взгляда.

* * *

– Так это ты – про́клятый мальчишка Ллойдов? – было первым, что я услышал от шестилетней Агаты.

Ее мама, всеми уважаемая ведьма Астрид, владела магией времени и дружила с моей матерью. Ночь с 31-го октября на 1-го ноября мы каждый год проводили вместе. Мамы отправлялись на шабаш, а нас с собой не брали, и мы сидели дома под строгим надзором Коготка.

– Мама говорит, ты никогда не сможешь колдовать, – проговорила Агата, в упор разглядывая меня, но я ее почти не слышал.

Для меня не существовало ничего, кроме ее огромных глаз. Мне казалось, они похожи на колодец, и я тону в нем, тону…

– Ты какой-то дурной, – вдруг заявила Агата. – У вас есть во что поиграть?

– Ничего я не дурной, – надулся я. – Сама такая. И колдовать я могу, просто не так хорошо, как мама. А когда избавлюсь от проклятия, для меня вообще преград не будет. Я стану самым сильным колдуном! А ты так и останешься глупой девчонкой!

– Это я-то глупая? – возмутилась Агата и покраснела. – Да ты… Ты…

Ей хотелось сказать что-нибудь обидное, но она так ничего не придумала и убежала в сад.

С тех пор нашей дружбе пришел конец.

* * *

На кухне все бегало, прыгало и летало. Мама пыталась украсить пряные маффины серебристой паутиной. Дядя Эрни – судя по чашке, плавно взлетавшей над столом и с негромким стуком опускавшейся на блюдце, наслаждался чаем.

Я принял единственное возможное решение – спастись от этой суеты у себя в комнате.

* * *

Небо почти затянуло тучами, когда мимо моего окна верхом на метле пролетела тетя Астрид. Я вскочил со стула, отшвырнул джойстик, и, одернув свитер, вышел из комнаты.

– Артур, дорогой! – голос тети Астрид был звонким, как переливы колокольчиков. – Чудесно выглядишь, тыковка! А как ты вырос за год! Скоро будешь на две головы выше меня!

Я с удовольствием обнял тетю Астрид и поцеловал в щеку. От нее приятно пахло – апельсинами и еще чем-то горьким.

– Ну и космы… – протянула она, запуская длинные пальцы в мои отросшие волосы. – Вас с Агатой теперь друг от друга не отличить.

– В каком смысле? – удивился я.

В это самое мгновение распахнулась дверь, и Агата – о, незримые боги! – вошла, держа на руках мурчащего Коготка.

Шикарные рыжие локоны, так красиво лежавшие на ее плечах, исчезли. Ее стрижка была короткой, как у мальчишки.

– И ничего мы не похожи, мама. У него волосы цвета соломы, а у меня благородная рыжина, – произнесла Агата скучающим голосом. – Привет, Артур. Интересный свитер… Сам связал?

– Ха-ха, – ответил я. – Очень смешно.

– Мне казалось, у тебя полно свободного времени, так что я бы не удивилась, если бы ты посвятил его чему-то в этом роде. – Она подняла бровь. – Насколько мне известно, ты даже на маг-права не сдаешь, как все наши ровесники, потому что твоя метла… не поднимается в воздух.

Я глубоко вздохнул. «Не падай в грязь лицом, не комментируй», – шептала мне на ухо светлая половина меня. «Ответь ей как следует, что она о себе возомнила? Ну-ка, соберись и как рявкни!», – командовала темная половина.

– Земля вызывает Артура! – Агата пощелкала передо мной пальцами свободной руки и улыбнулась. – Извини, что-то я увлеклась. Шутка была ниже пояса. Ну все-все, а то на тебе лица нет.

Коготок, перебравшийся на ее плечо, мурлыкнул.

– Не извиняйся, Агата. У него всегда такое глупое лицо, когда он тебя видит.

– Я начинаю жалеть, что мы взяли тебя из приюта, – зло прошипел я, глазами меча молнии в кота. – Надо было отдать тебя той трехлетней девочке, которой нравилось таскать тебя за хвост!

– Агата, ты прекрасно выглядишь!

В холл вошла мама. Она уже успела сменить домашнее платье в горошек и фартук с какими-то странными рюшами на стандартную одежду офисного работника – светло-бежевый костюм с широким черно-оранжевым поясом.

Жаль, что она не наряжается, как ведьмы из фильма «Фокус-покус». Позапрошлым летом я видел его в кино, и меня позабавило то, как смертные представляют себе одежду колдуний. Остроконечные черные шляпы – это нечто!

Агата с подчеркнутой вежливостью приветствовала мою маму поклоном и спросила:

– Вы уже отправляетесь на шабаш или останетесь ненадолго с нами, чтобы выпить пунш? Я сварила маленький котелок.

Она взмахнула рукой, откуда-то сверху посыпались искры и посреди гостиной, перед телевизором, появился огромный черный котел на треноге, в котором булькал пунш. От запаха пряностей у меня заслезились глаза.

– Ничего себе – маленький!.. – выдохнул я. – До следующего Хэллоуина хватит.

– Артур, тыковка, не занудствуй, – улыбнулась тетя Астрид.

Они с мамой обменялись мимолетными улыбками, и тетя, не теряя времени, направилась на кухню за чашками.

– Предлагаю выпить за ваш последний год без шабаша! – донеслось с кухни, а потом раздался звон посуды: что-то разбилось. – Ой, Эрни, прости!.. Я тебя не заметила. Ты не ушибся?

Агата подмигнула мне, и я вновь забыл, о чем думал.

– Да, хочется верить, что в следующем году мы будем отмечать Хэллоуин не в этой гостиной, а в лесу, как положено, – сказала она.

– Я тоже на это надеюсь, – согласился я, хотя вовсе не был уверен, что у меня хватит магических сил, чтобы пройти обряд посвящения.

Тетя Астрид разлила дымящийся пунш по чашкам и весело провозгласила:

– За Артура и Агату! Пусть Хэллоуин 1995 года станет последним…

Вдруг люстра качнулась с протяжным скрипом. Дверь в дом распахнулась настежь, порыв ветра разбросал бумаги, лежавшие на комоде.

– Что за… – недовольно воскликнул я и вдруг перехватил свирепый мамин взгляд.

– Все в порядке. – Ее голос звучал уверенно и спокойно. – Просто кто-то забыл запереть дверь.

Она взмахнула рукой, и дверь с грохотом захлопнулась. Я шагнул в сторону, чтобы поставить чашку на стол. И в этот момент люстра рухнула, разлетевшись на тысячу осколков. Рухнула на то самое место, где я стоял секунду назад.

– Кажется, этот Хэллоуин и правда мог стать последним, – нервно засмеялся я.

Послышался треск электричества, и дом погрузился во мрак.

II. Щелчок

Я уныло выковыривал из ковра осколки разбившейся люстры. Это было непросто, так как свет погас во всем доме. Где-то закоротило, а разбираться у мамы времени не было – она и так опаздывала. Нагрузив дядю Эрни едой, она напомнила нам с Агатой: ни при каких обстоятельствах не подниматься на чердак (это правило мы и так никогда не нарушали) и при малейшей опасности сразу связаться с ней по магической связи. В такие моменты я думаю: что будет, если подарить ей пейджер?

Я бросил очередной осколок в мусорное ведро, надеясь не опрокинуть при этом свечу.

– Давай уже скорее заканчивай уборку, и посмотрим «Дракулу», – устало протянула Агата и уселась на диван с чашкой пунша. В полумраке она больше походила на древнегреческую богиню, чем на ведьму, только в клетчатой рубашке и голубых джинсах, а не в белой тоге. Коготок запрыгнул ей на колени и принялся крутиться на месте.

– Во-первых, если хочешь, чтобы я справился быстрее, то помоги, а не умничай, сидя на диване, – заметил я, убирая волосы за ухо.

– Мне лень, – отозвалась Агата. – А что во-вторых?

– А во-вторых, «Дракулу» мы все равно посмотреть не сможем. Электричества нет.

– Так пусть появится, – нахмурилась Агата. – Нужно его позвать?

Тетя Астрид жила в заколдованной деревеньке в нескольких милях от нашего дома, поэтому Агата с детства общалась только с ведьмами и колдунами. И в школу ходила там же, и о том, откуда берется электричество, им не рассказывали.

– Меня всегда удивляло, как мало ты знаешь о мире людей, – сказал я. – Нет, электричество позвать не получится. Оно спит.

– Ну, класс, – повелась Агата. – То есть ты хочешь сказать, что мы не посмотрим фильм только потому, что электричеству нужно выспаться? Какая наглость с его стороны! – Она застонала: – Воистину ужасный Хэллоуин.

Я не смог сдержать улыбку. Вообще-то, как и тетя Астрид, Агата людей недолюбливала. И точно так же, как тетя Астрид, не могла сказать, почему. Но ей нравились некоторые развлечения, доступные обычным смертным. Особенно кино. Особенно триллеры. Поэтому раз в год, когда мы собирались у нас дома, я восполнял пробелы в ее кинообразовании.

Наклонившись ближе к ковру, я попытался сгрести мелкие осколки рукой.

– И что же теперь делать? – продолжала размышлять Агата. – Не спать же ложиться?

– Ну, не знаю, – Я был поглощен сбором стеклянного крошева. – Можем поговорить о чем-нибудь. В конце концов, это наш последний раз. Ну… последний раз, когда мы вместе в канун Хэллоуина. – Я чихнул. – Неужели тебе от этого не грустно?

– Платочек принести? – фыркнула Агата.

– Зачем? – удивился я.

– Чтобы утереть слезы печали! Последние несколько лет я жду не дождусь, когда наконец смогу провести Хэллоуин с семьей и друзьями! Будем читать заклинания, проводить ритуалы… Гораздо круче, чем есть сладкий попкорн и смотреть движущиеся картинки.

– Это называется «фильмы», сколько раз повторять, – закатил я глаза, но Агата меня не слушала.

Откинувшись на спинку дивана, она запрокинула голову, уставилась в потолок и мечтательно продолжила:

– Лететь на метле так высоко, так быстро, наперегонки с ветром… Кружить между горячих звезд, схватить одну и спрятать за пазуху… Плясать, пока ноги не заболят, пить огненную воду из коровьих копыт…

Я поморщился.

– А потом натереть кожу мазью из душистых трав и веселиться, пока не пропоет…

– Ай! – вскрикнул я. Крошечный осколок впился в мой указательный палец. – Зараза!.. – На коже выступила кровь, потекла ручейком вниз.

– Отойди-ка, – вздохнула Агата. – Пока ты не порезался еще сильнее и не решил, что истечь кровью – отличная идея.

Она поставила чашку на столик и поморщилась, будто собиралась чихнуть. Затем взмахнула рукой и осколки, даже самые мелкие, которых и не разглядишь, взмыли вверх. Из мусорного ведра в воздух со звоном и бряканьем поднималось стекло, вновь собираясь в люстру…

– Опять эти твои штучки со временем… – вздохнул я. – А раньше нельзя было?

– Тебе же известно, что я не могу слишком часто использовать перемотку времени. Это тебе не песню на… как это называется? На плеере переключить, – сказала она таким тоном, будто объясняла элементарные вещи несмышленому ребенку. – Тем более, что всегда есть риск создать временной парадокс, потерять какое-нибудь важное воспоминание или даже полностью стереть себя из временной линии.

– Тогда оставила бы как есть…

Стеклышко, застрявшее в моем пальце, выскочило и полетело к остальным осколкам. Но кровь не останавливалась. Облизав палец, я нахмурился и вдруг заметил, что Агата как-то странно смотрит на меня.

– Что? – проговорил я, не убирая руку от лица.

– Ничего.

Она резко отвернулась и щелкнула пальцами. Люстра, как новенькая, взлетела к потолку и повисла, слегка покачиваясь и звеня подвесками.

Это свет так падает, или Агата покраснела?..

– Готово, – сказала она. – Теперь нужно ждать, когда мои магические силы восстановятся, прежде чем я снова смогу сделать что-нибудь такое.

– Ты молодец, – неожиданно для себя произнес я. Агата явно удивилась, а я, чтобы не встречаться с ней взглядом, наклонился и поднял свечу. – Три года назад ты с трудом могла попасть в чей-то сон, а сейчас так ловко манипулируешь временем… И даже можешь направлять силу на отдельные предметы.

Я ожидал услышать очередную колкость, но Агата не спешила с ответом.

– Спасибо, я стараюсь, – пробормотала она.

Коготок подозрительно громко замурчал.

– Ингрид сказала, что на кухне нам оставили тыквенный пирог, – помолчав, проговорила Агата. – Не хочешь поужинать пораньше?

– Да, конечно, – согласился я. – Надеюсь, мармеладные червяки до него еще не добрались.

* * *

– У тебя есть запасной план? Я не собираюсь несколько часов пялиться в стену, – заявила Агата. Она сидела, поджав ногу, и щедро поливала кленовым сиропом подгоревший тыквенный пирог. – Чем ты обычно занимаешься?

– В приставку играю, но сейчас и это не получится. Для нее тоже электричество нужно, – ответил я. – Еще книги читаю.

– Восхитительно, – кисло произнесла Агата. – И все? А с друзьями вы как развлекаетесь?

– А чего ты ожидала? Что каждый вечер, нарядившись в пончо и сомбреро, я трясу маракасами? – вспыхнул я, но тут же подумал, что Агата вряд ли поняла хоть слово. – Мама работает, я учусь в самой обычной старшей школе, а сверстников, владеющих магией, поблизости нет.

Я зачерпнул арахисовую пасту длинной ложкой. Моя порция тыквенного пирога оказалась очень маленькой и только раздразнила аппетит.

– Ты что же, все время один? – удивилась Агата.

– Представь себе, – ответил я и, мечтая сменить тему, добавил: – Не хочешь еще сока?

Она кивнула. Не выпуская ложку изо рта, я встал и направился к холодильнику.

– Почему тогда госпожа Верховная ведьма не отправит тебя к нам в деревню? Ты бы мог хоть на каникулах увидеть, как живут люди магического мира.

Я пожал плечами и что-то промычал. Конечно, я знал ответ, но не готов был поделиться им с Агатой. Вряд ли она поймет, если я скажу, что маме кажется, будто за каждым поворотом меня поджидает опасность. Возглавив Ковен, она вообще помешалась на безопасности. Все комнаты теперь увешаны амулетами, и даже на полу в ванной начерчена защитная пентаграмма.

Я наощупь достал из холодильника стеклянную банку сока и, открутив крышку, принюхался. Еще не забродил. Облизнул ложку и проговорил:

– Осталось немного гранатового. Ты такой пьешь?

– Тащи уже сюда, – сказала Агата, залпом допивая остатки пунша из своей чашки.

Она зажгла новую свечу – предыдущая почти догорела, – и короткая вспышка осветила ее лицо. Я невольно залюбовался и едва не пролил сок на скатерть.

– Артур, послушай, – вдруг сказала Агата, подперев голову рукой. – Я никогда не спрашивала, потому что это вроде как неприлично, но… – Она замолчала. Я вопросительно поднял бровь, и она продолжила: – Но раз это и правда наш последний Хэллоуин вдвоем, может…

«Нет, нет, нет…» – Самые невероятные мысли замелькали у меня в голове с бешеной скоростью. Дыхание перехватило. «Неужели она хочет спросить о моих чувствах к ней? Вдруг и она все эти годы была влюблена в меня? Не может быть! Что, если она сейчас признается мне?.. Седой Мерлин, что тогда делать?!»

– О твоем родовом проклятье ходит столько слухов, – поговорила наконец Агата. – Откуда оно вообще взялось? И что стало с остальными мужчинами вашей семьи?

Внутри у меня будто что-то оборвалось. Я был так разочарован, что едва смог произнести:

– А, ты о проклятье…

– Если не хочешь, не рассказывай! – замахала она руками. – Извини, если это больная тема.

– Все нормально, – заверил я, отодвигая стеклянную банку с соком в центр стола, чтобы случайно не задеть ее локтем. – Ну, про ведьму и моего пра-прапрадедушку ты уже сто раз слышала, а больше я и сам ничего не знаю. Бабушка не любила поднимать эту тему, – пояснил я. – Не любила разговоров про отсутствие магии, и все такое. Как бы тебе объяснить?.. Представь, что ты птица – например, сокол. И вся твоя жизнь – полет.

– Угу, – сказала Агата, прищурившись.

– А потом – раз! – тебе обрезают крылья. И все, ты теперь обычная куропатка.

Агата прыснула, но заметив серьезное выражение моего лица, смутилась.

– Во мне есть магия, я это чувствую, но она так глубоко, что я не могу до нее добраться.

– Жуть, – сочувственно сказала Агата. – И ничего нельзя сделать?

– Как видишь, – мрачно ответил я. – Ну это ладно, прадедушке и дедушке повезло куда меньше, чем мне. Сначала прадед спятил, потом слег с лихорадкой и умер. А потом, когда родился мой отец, та же участь постигла деда.

– А почему тебе повезло? – не поняла Агата. – Или ты не боишься сойти с ума?

– Боюсь, конечно, – признался я, но добавил: – Бабушка говорила, что внезапные смерти прекратились после того, как папа… исчез.

О, мы коснулись самой больной темы. Черт бы побрал это электричество!

– Он до сих пор не прислал даже письма? И ты ничего о нем не слышал?

– Нет, – я покачал головой. – Он отправился фотографировать… Ну, это когда какой-то момент из жизни можно запечатлеть на бумаге… Хм… ладно, потом покажу тебе фотоальбом. Так вот, однажды он пошел фотографировать болотных ведьм, и больше его никто не видел. Мама думает, его похитили… или заколдовали, что еще хуже. Но мне кажется, ему просто больше понравилось плавать в озере, чем растить сына.

Я не хотел, чтобы это прозвучало чересчур серьезно, но вышло именно так.

Агата почувствовала, что мне не по себе, и нахмурилась. Она потянулась ко мне, чтобы обнять, но тут между нами, быстро взмахивая крыльями, пролетело что-то маленькое и черное.

– Не уйдеш-ш-ш-шь, мышка-ау! – промурлыкал запыхавшийся Коготок, появляясь на кухне.

Он запрыгнул на стол и, вцепившись в скатерть, проехал вместе с ней, сбивая на пол чашки и тарелки. Банка с соком покачнулась, замерла на краю стола, но потом все-таки полетела вниз. Нас с Агатой окатило кроваво-красными брызгами.

Коготок ловко спрыгнул со стола, но не рассчитал, что тарелка с остатками пирога грохнется прямо ему на хвост. Он подпрыгнул, метнулся в темный угол и зашипел.

– Все усы теперь в сиропе… м-ряу! – донеслось до нас его ворчание.

– Это единственное, что тебя волнует? – возмутился я, оглядывая свой испачканный свитер. – Больше ничего?

– Мышь из-за вас упустил… – добавил совершенно не раскаивающийся Коготок и принялся вылизываться.

– Ты самый невоспитанный кот, которого я видела! – возмутилась Агата, пытавшаяся промокнуть ярко-алое пятно на груди бумажным полотенцем. Казалось, она истекает кровью после того, как ей выстрелили в грудь из пистолета. Ее голубые джинсы тоже были в брызгах сока.

– Нужно срочно закинуть твои вещи в стиральную машинку. Тогда есть шанс, что они отстираются. Мама недавно купила сверхсильный магический пятновыводитель из корня цветка-невидимки, это поможет! – засуетился я, боясь, что Агата, не дождавшись извинений от Коготка, обозлится на меня.

– Отличное предложение! – саркастично воскликнула она, подтверждая тем самым мои опасения. – А во что мне переодеться? В твои потные футболки?

– Мр-мяу, и как ты включишь стиральную машинку? – послышалось из угла.

– Для нее тоже необходимо электричество? – Агата посмотрела на Коготка, а затем на меня. – Буди его немедленно! Скажи, что поспать оно может и потом!

– Коготок, ты слышал? – нашелся я. – Сейчас вы с Агатой пойдете в подвал, к электрощиту, а я – наверх, искать чистую одежду.

– Я с ней никуда не пойду! – проворчал Коготок.

– Я с ним никуда не пойду, – проворчала Агата.

– Некогда спорить, – напомнил я. – А то пятна не удастся вывести. Нужно, чтобы кто-то был рядом с Коготком, пока он будет чинить электрощит. Не то он запросто забудет, зачем спустился в подвал и начнет ловить летучих мышей.

Заметив недовольный взгляд фиолетовых глаз, я фыркнул и сказал, пристально глядя на кота:

– И нечего на меня так смотреть! Можно подумать, я не знаю, кто любит пошалить с выключателями, особенно когда я смотрю любимый сериал.

– Не понимаю, о чем речь, – промурлыкал Коготок, но все-таки выбрался из своего угла. – Ладно… Агата, отнеси меня вниз.

– Сам дойдешь, – твердо сказала она. – Лапы не отвалятся.

– Я мигом! – Схватив со стола свечу, я выскочил из кухни и побежал по лестнице на второй этаж.

Так, взять что-то из маминой одежды – не вариант. Во-первых, она взбесится, если узнает, что я рылся в ее вещах. А во-вторых, ее комната наверняка, как обычно, защищена охраняющим заклятием – чтобы никто не совал нос в ее дела.

Я застыл перед дверью в свою комнату. Нет, Агата явно дала понять, что мои футболки ее не устраивают. Что же делать?

И тут будто неведомая сила заставила меня обернуться. Я посмотрел на лестницу, ведущую на чердак.

«Нет, нет, нет, – тряхнул я головой. – Плохая идея».

После смерти бабушки Маргарет все ее вещи привезли к нам домой. Сундуки с ее одеждой мама хранила на чердаке. Но ведь она запретила туда подниматься!

Лестница манила, тянула к себе. Я смотрел на нее… и, наконец, перестав сопротивляться, сделал несколько неуверенных шагов вперед.

* * *

Дверь чердака почти всегда оставалась открытой, но у меня никогда не возникало желания туда подниматься. Разумеется, в раннем детстве я тайком заглядывал в эту маленькую душную и пыльную комнату. Она казалась мне настоящей сокровищницей – темнокрасные бархатные шторы, закрывающие единственное круглое окно, деревянные стулья с мягкой обивкой, разбросанные по полу подушки, и много-много книг… Пока в моей жизни не появилась игровая приставка, меня очень интересовало все, что видел там – разбитое зеркало в старинной раме, украшенной драгоценными камнями; железная клетка, внутри которой жужжали пчелы, никогда не вылетавшие наружу; странные рисунки, игральные карты…

Раз в месяц, а иногда и чаще, мама поднималась на чердак, но никогда не говорила, зачем. Сначала я думал, что она разбирает ненужный хлам – все-таки некоторым вещам было уже несколько веков… Но потом решил, что ей просто нужно место, где можно побыть в тишине. Что-то вроде еще одного кабинета – с метлами, бутылями настоя из вереска и прочими колдовскими штучками.

Я переступил за порог, щелкнул выключателем. Конечно же, света и здесь не было. Свеча, которую я принес с собой, еще горела, но освещала все лишь на расстоянии нескольких шагов. Я почти ничего не видел вокруг. Оставалось надеяться, что на голову мне не свалится гигантский паук.

Шаг, потом еще один. Комод на кривых ножках, графин с янтарной жидкостью…

– Может, тут что-нибудь найдется? – спросил я сам себя.

Я потянулся к огромному деревянному шкафу, и вдруг свеча погасла, оставив меня в кромешной тьме. Под потолком, мигая короткими вспышками, вдруг зажглась лампа. Тусклый и теплый электрический свет озарил чердак.

– Агата! – позвал я.

– Коготок потянул за какой-то рычаг, и все заработало, – отозвалась она. – Где ты? Я поднимаюсь! Ты нашел, во что мне переодеться?

– Я на чердаке! – крикнул я и открыл шкаф.

На меня с грохотом обрушилось что-то белое, и я с воплем отпрыгнул, едва не грохнувшись в обморок.

– Не думала, что тебя так просто напугать скелетом, – хмыкнула у меня за спиной Агата.

Выглядела она довольно жутко – как будто нарядилась на школьную вечеринку по поводу Хэллоуина. Еще одна жертва маньяка из фильма «Крик».

– Откуда тут взялся скелет? – удивился я.

– У каждой уважающей себя семьи такой есть, – улыбнулась Агата, но тут же стала серьезной. – А твоя мама не рассердится, что мы здесь? Мне казалось, она запрещает тебе даже приближаться к чердаку.

– Зачем же ты тогда сюда пришла? – поднял я бровь. Мне было прекрасно известно, что ее, как и меня, много лет мучило любопытство: что еще здесь хранит мама, кроме бабушкиных вещей? Человеческие кости, свитки с древними заклинаниями? А может, она держит тут какое-нибудь чудовище?

– Честно говоря, я ожидала большего, – призналась Агата, и я мысленно с ней согласился.

– Здесь есть кое-какая одежда, – сказал я. – Давай найдем, во что тебе переодеться и свалим отсюда. Надо скорее постирать твои вещи. И, раз теперь есть свет, можно и кино посмотреть.

Ничего устрашающего на чердаке не оказалось. По углам висели паучьи сети, они были такими огромными, что там могла поселиться целая семья восьминогих. Толстый слой пыли покрывал столы и стулья, а некоторые книги, казалось, готовы были рассыпаться в прах, стоит к ним прикоснуться. Только сундуки, как попало расставленные у зашторенного окна, выглядели относительно новыми.

Агата подошла к одному из них и с трудом откинула тяжелую крышку. Поднялось облако пыли, что-то зашуршало и, клянусь, я видел, как жирная серая крыса бросилась наутек.

Но Агату это не испугало.

– Какое красивое! – воскликнула она, доставая из сундука платье лимонного цвета, солнечное, как она сама. – А какой фасон! Это платье твоей бабушки?

– Да, – кивнул я. – Если понравилось, забирай насовсем.

– А госпожа Верховная ведьма не будет против? – усмехнулась Агата.

– Не будет. Вряд ли она узнает, – сказал я. – Судя по всему, она сюда давно не заглядывала.

– Да, неплохо было бы устроить здесь генеральную уборку, – заметила Агата. – Я переоденусь в твоей комнате, ты не против?

– В моей комнате?! – опешил я. – Почему не в ванной или в коридоре? Или в гостиной… Да и на кухне теперь свет есть!

Я лихорадочно вспоминал, убрал ли грязные носки в корзину для белья и не засыпана ли моя кровать крошками от печенья.

– Я переоденусь в твоей комнате, – повторила Агата и продолжила: – Потому что она ближе всего. – Подхватив платье, чтобы оно не волочилось по полу, она выскользнула за дверь. – Обещаю не смотреть на твои плакаты с девушками из Spice Girls!

– Если я пару раз включал тебе Wannabe, это еще не значит, что я их фанат! – крикнул я ей вдогонку.

Свет мигнул, и я поспешил к выходу. Что, если электричество опять пропадет? Мне совсем не улыбалось остаться тут одному в темноте. Я споткнулся о музыкальную шкатулку. Опрокинувшись на бок, она проскрежетала первые ноты незнакомой мелодии. Затем все смолкло… Зачем мама приходила сюда? И потом, пусть она бывала тут всего несколько раз в году, но оставалась подолгу… Так почему все предметы здесь выглядят так, будто к ним давно никто не прикасался?

Щелчок.

Я остановился.

Еще один щелчок. Это было похоже на звук… фотоаппарата?

Сбоку от двери я вдруг заметил письменный стол. Сделал шаг к нему, и еще один… Я почувствовал жар, мои руки горели…

Я медленно, будто не по своей воле, подошел к столу и выдвинул ящик. К счастью, оттуда не выпрыгнул маленький скелет, хоть я и был к этому готов. Потянувшись, я захотел рассмотреть содержимое ящика поближе.

– Бу! – раздалось у меня над ухом.

Я подпрыгнул, обернулся, задыхаясь от ужаса… и увидел перед собой Агату.

– Тебе заняться нечем, сумасшедшая ведьма? – недовольно спросил я.

– Видел бы ты свое лицо!

Агата широко улыбнулась, на ее щеках показались ямочки. Она отошла на пару шагов и закружилась на месте. Юбка лимонного платья приподнялась, обнажая ее ноги до колен. Я сглотнул.

– Ну как? – спросила она. – Кажется, мне идет!

– Очень идет, – ответил я, отчаянно пытаясь составить из слов, мелькающих в голове, что-то, хотя бы отдаленно похожее на комплимент. – С глазами красиво… Ну, это… сочетается, короче. Подходит тебе… Цвет, и все такое, в общем! Или как это сказать-то?..

Агата окинула меня скептичным взглядом и, кажется, тут же потеряла интерес к этому разговору.

– Короче, как-то так, – добавил я, умирая от неловкости.

– Ой, а это что? – указала Агата на выдвинутый ящик стола. – Какая-то штука, в которую играют обычные люди?

Я повернулся, чтобы посмотреть, что ее так заинтересовало. Передо мной лежало то, чего никак не ожидал увидеть.

– Это же фотоаппарат моего отца!

– Тот самый? С которым он ушел фотографировать болотных ведьм?

– Да… Или нет? – Я взял фотоаппарат в руки. – Не знаю, вроде бы, похож.

– Интересно… – протянула Агата. Но посмотрев на мое встревоженное лицо, добавила: – Наверное, просто похож. Кстати, почему он такой странный?

– Это фотоаппарат моментальной печати. Polaroid, – сказал я, вертя его в руках. – Нажимаешь на кнопку спуска, достаешь готовый снимок фото, и ждешь несколько минут, пока появится изображение.

– Ого!

Агата так удивилась, что я предложил:

– Хочешь, я тебя сфотографирую?

– Конечно! – обрадовалась она. – Смотри! А что тут написано? – Она указала на корпус, где виднелись серебристые буквы.

– Carpe diem, – произнес я медленно. – Латынь. «Лови мгновение».

– Красиво… – вздохнула Агата. – Что за поэма? Ничего о ней не слышала.

– Не важно, – отмахнулся я и кивнул в сторону окна. Там было больше всего света. – Встань там. А я щелкну.

Агата встала, куда я показывал, и широко улыбнулась, позируя.

– На счет три, – сказал я и приблизил глаз к видоискателю.

– Что вы тут делаете? – Коготок от негодования выгнул спину дугой. – С ума сошли?! Немедленно возвращайтесь вниз, пока госпожа Верховная ведьма не узнала, что вы здесь были!

– Когги, не нуди, – позвала его Агата. – Артур меня стофо… сграфирует, и мы уйдем. Хочешь, мы и тебя стофо… Короче, я могу взять тебя на руки…

– Какой я тебе Когги? – возмутился Коготок. – Вы что, меня не слышите?! Немедленно возвращайтесь в гостиную!

– Всего одно фото, – сказал я. – Считай, что мы с Агатой решили устроить костюмированную вечеринку. Без фотографий никак нельзя.

И не обращая внимания на возмущенного Коготка, я нажал на кнопку спуска.

Чердак озарила вспышка и через несколько секунд карточка из плотной бумаги с жужжанием выехала из щели внизу фотоаппарата.

– Покажи! – потребовала Агата, подходя ко мне.

– Надо подождать, когда картинка проявится, – улыбнулся я, поднимая на нее глаза.

Мы еще никогда не стояли так близко. Я сглотнул, увидев, что на щеках Агаты расцветает легкий румянец.

– Тут везде паутина, – прошептала она, отводя рукой в сторону тонкую серебристую сеть. – И, кажется, паук…

Я замер, но не от страха, а от такой неожиданной близости. Что-то между нами происходило. Что-то необычное…

– Мр-мяу! Вы закончили? Идем! – возмущался Коготок, но мы его не слушали.

Я не отрываясь смотрел в изумрудные глаза Агаты и ничего не мог с собой поделать. В горле пересохло.

– Агата, я… – сорвалось с моих губ.

– Артур, паук сейчас залезет тебе в ухо! – изменилась она в лице, и я отчаянно замахал руками, пытаясь стряхнуть насекомое.

– Где? Где он?!

Снимок я уронил, но сейчас мне было не до него.

– Уже все, – успокоила меня Агата. – Ты его смахнул.

– Ты уверена? – спросил я, но она не ответила.

Ее внимание было приковано к лежавшему на полу снимку Она наклонилась, чтобы поднять его. Коготок зашипел, но она взмахнула рукой, призывая к молчанию.

– Это еще что такое? – сказала она, протягивая мне снимок.

На бледно-тусклой картинке была запечатлена Агата. Она широко улыбалась… а за ее спиной на фоне распахнутого окна отчетливо проступала фигура со страшным землистым лицом. Какая-то Старуха жутко скалила желтые гнилые зубы. Изорванное платье лохмотьями висело на ее костлявом теле. Но страшнее всего было то, что она тянула к нам руки с длинными острыми когтями… Ее волосы развевались белым облаком, будто она застыла в прыжке.

– Ее вы тоже на вечеринку позвали, мр-мяу? – испуганно спросил Коготок, и мы с Агатой, не сговариваясь, обернулись.

Как и на снимке, на фоне окна застыла старуха. Ее жуткий взгляд был прикован к нам с Агатой.

Ill. Вспышка

Несколько мгновений ничего не происходило. Мы застыли на месте, не в силах даже сделать шаг. Белая дама принюхивалась, будто почуяла знакомый запах. А затем блаженно улыбнулась и медленно проговорила:

– Выпустили… свобода…

Слова вспороли воздух, Агата вскрикнула, схватила меня за руку… В любой другой ситуации я бы начал умирать от смущения, но сейчас на это не было времени.

– Я знаю, кто вы, – тихо проговорила Агата. – Банши, верно? Вестница смерти?

– Умная девчонка! – усмехнулась Банши и с глухим стуком спрыгнула с подоконника. Она оскалилась, переводя взгляд с Агаты на меня и обратно. – Хорошая девчонка. Мертвая девчонка…

Заслонив собой Агату, я изо всех сил оттолкнул старуху и выкрикнул:

– Не прикасайся к ней! Моя мать Верховная ведьма! От тебя пустого места не останется, если ты нас тронешь.

Ведьма замерла, с удивлением слушая меня, потом неестественно выгнулась, так что кости захрустели, и расхохоталась.

– Бегите, глупцы! – прохрипел Коготок.

– Это я от вас ничего не оставлю! – хохотала безумная старуха. – Верховная ведьма поплатится за то, что заключила меня во тьму на столько долгих лет!

Ее глаза налились кровью.

Мы с Агатой попытались отступить к двери, но Банши вдруг бросилась на нас. Я закрыл лицо руками, но старуха не успела до меня добраться. Коготок вцепился ей в лицо и с утробным воем начал драть когтями.

– Мерзкая тварь! Гадкое отродье! – взвыла Банши. – Убирайся!

В конце концов ей удалось схватить Коготка за шкирку и отшвырнуть в сторону. Взъерошенный кот приземлился на все четыре лапы, мяукнул, и вновь приготовился к прыжку.

– Агата, беги! – крикнул я, но дверь на чердак с грохотом захлопнулась.

– Не уйдешь!.. – Банши стала еще страшнее, ее кожа покрылась смертельной бледностью, черты лица будто стали резче и вытянулись.

– Он идет за тобой, Артур… – медленно проговорила она. – И в эту ночь тебе не скрыться!

– Кто идет? От кого не скрыться?

Банши вновь захохотала и, запрокинув голову, вдруг замерла. А затем издала такой оглушительный визг, что мне пришлось зажать уши руками. Я упал на колени и согнулся пополам.

Боль была страшная. Мне казалось, что сосуды в голове лопаются, глаза наливаются кровью. Еще немного, и они тоже лопнут, растекутся по лицу.

Я хотел найти взглядом Агату, но не мог пошевельнуться.

Когда мне стало казаться, что я вот-вот потеряю сознание, все прекратилось.

Нежная механическая мелодия, которую я едва мог уловить, разлилась по чердаку.

– Что это? – Банши металась в поисках источника звука. – Что это такое?!

– Музыкальная шкатулка!

Я увидел Агату, у которой на плече сидел воинственный Коготок. В руках она держала ту самую музыкальную шкатулку, которая попалась мне под ноги.

– Убери, убери! – завизжала Банши, а потом лишь разевала рот, из которого уже не доносилось ни звука

– Всякие мерзкие твари из потустороннего мира не выносят настоящей музыки! – проговорила Агата, вытянув вперед руки, сжимавшие шкатулку.

Корчась от боли, Банши стала медленно оседать на пол. Ее скрюченное худое тело обратилось в прах. На полу остались только лохмотья.

Я не верил своим глазам.

– Получилось! – восторженно произнесла Агата, обернувшись к Коготку. – Спасибо тебе.

– Не за чтоу-у, мр-мяу! – лениво проговорил тот. – С тебяу летучая мышь.

Я осторожно пнул ногой лохмотья… ничего не произошло. Переглянувшись, мы с Агатой бросились друг к другу и крепко обнялись.

– Ну, это без меняу… – буркнул Коготок и спрыгнул на пол за секунду до того, как мои руки обхватили плечи Агаты.

– Ты цела? Не ранена? – спросил я, вглядываясь в ее лицо.

– Нет, – покачала она головой. – А ты?

– Может, потом обсудите свое невероятное спасение? Не пора ли вернуться в гостиную? – вмешался Коготок. – Или вам мало одного монстра?

Мы с Агатой отстранились друг от друга. Я виновато посмотрел на пушистую шерстку Коготка, испачканную чем-то черным.

– Откуда вообще взялась эта старуха? – спросил я, почему-то не сомневаясь, что коту это должно быть известно.

– Откуда мне знать, м-ряу! – Коготок задрал хвост. – Идем же скорее!

– Он прав, – согласилась Агата. – Здесь может быть опасно. Вернемся на кухню, нужно собраться с мыслями, – она потянула меня за свитер, а потом заметила лежавший на боку фотоаппарат.

– Каким-то чудом не разбился, – заметила она. – Он проклят, как ты думаешь?

– Только не надо проверять! – забеспокоился Коготок. – Просто положите его на место.

Я прикоснулся к шершавому корпусу, снова провел пальцами по выпуклым буквам.

«Сделай снимок» – прозвучало в моей голове.

Меня необъяснимо тянуло к этому фотоаппарату. Я попытался забрать Polaroid у Агаты, но она крепко держала его.

– Отдай его мне, я сама уберу, – сказала она, заметив на моем лице сомнения.

Я молча потянул его на себя, она стала сопротивляться. Попыталась вырвать его у меня из рук, но я не сдавался. Вцепившись в корпус, я был твердо намерен завладеть фотоаппаратом любой ценой.

– Артур, что ты делаешь?! Осторожнее! – воскликнула Агата, но было поздно. Мой палец добрался до кнопки спуска. Послышался щелчок. Фотокарточка медленно выползла из щели.

Я в ужасе отпрянул.

– Что ты натворил! – Агата покраснела от злости.

Она выхватила карточку и перевернула ее.

– Что там? – спросил я, приходя в себя. – Не понимаю, что на меня нашло. Меня будто кто-то заставил нажать на кнопку…

– На снимке Коготок и дверь, – сказала Агата, оглядываясь в поисках второй фотокарточки. Найдя ее, она стала сравнивать снимки.

– С моего снимка Банши исчезла, – сказала она, вздохнув с облегчением. – Все в порядке.

– Что ж, оставь фото себе на память, – вздохнул Коготок и повернулся к двери. – Открывайте дверь и сейчас же спускайтесь, или я обо всем расскажу вашим мамам.

Я дернул за ручку и дверь со скрипом отворилась. Но не успел я сделать шаг, как услышал в углу шорох.

– Агата… – осторожно произнес я.

Она взглянула на снимок, и ее лицо перекосило от ужаса. Я вдруг услышал детский голосок:

– Ты взяла мою шкатулку?

Из самого темного угла на негнущихся ногах, постукивая выцветшими от старости башмачками, шагала фарфоровая кукла – такая красивая, что глаз не отвести, маленького роста, в красном атласном платье с рюшами и оборками, в широкой шляпе в тон платью… Милое белое личико было скрыто узорчатой белой вуалью.

– За это я выпью твою кровь. Выпью всю твою кровь. Ни капли не оставлю, – проговорила она жутким потусторонним голосом.

Ее лицо исказилось. Страшную гримасу можно было различить даже сквозь вуаль. В стеклянных глазах вспыхнули красные огоньки. Кукла с хрустом повернула голову на девяносто градусов, и к ее ногам осыпались кусочки фарфора. Жуткие красные глаза уставились на Агату.

– Выпью… всю твою кровь…

Я захлопнул дверь перед Коготком, который уже успел покинуть чердак. «Хватит с него геройств на сегодня! Не хочу, чтобы он пострадал», – подумал я.

Кот начал громко царапать дверь и требовать, чтобы его пустили обратно, но я не стал слушать. Я метнулся к Агате в тот самый момент, когда кукла поднялась в воздух и, вытянув короткие ручки, закружилась перед ней.

– Не трогай ее! – завопил я, и в прыжке схватил куклу. Держа ее за ноги в черных башмачках, я как следует размахнулся и попытался швырнуть ее на пол. Но она не упала, а снова взлетела, замерла напротив моего лица, и ее фарфоровая голова стала медленно поворачиваться, вставая на место.

– Перед тем как он придет за тобой, я выпью тебя до дна, – вкрадчиво произнесла кукла. – Выпью всю твою вкус-сную кровь…

Ее ножка согнулась под неестественным углом, по лицу пошла трещина, она открыла рот, и я увидел два длинных клыка, готовых вонзиться в меня.

– Прочь, гадкое создание! – воскликнула Агата, замахиваясь подсвечником.

Кукла увернулась от удара, нырнув ей под руку и оказалась у нее за спиной. Она взлетела к самому потолку, закружилась волчком и вдруг превратилась в летучую мышь.

– Где Коготок? – вскрикнула Агата. – Нам нужна его помощь!

Я хлопнул себя по лбу, но добраться до двери не смог – летучая мышь атаковала нас. Я молотил руками, отбиваясь от нее. Агата схватила большую книгу и стала размахивать ею, но смогла задеть только крыло.

– Нам… нужен… Коготок… – задыхаясь, проговорила она. – Где он?!

Я бросился к двери, мышь метнулась за мной, но Агата швырнула в нее книгу. Наконец мне удалось повернуть дверную ручку, и Коготок ворвался на чердак. Он погнался за летучей мышью, но та оказалась быстрее.

– Берегись! – крикнул я коту. – Она была куклой, потом стала мышью! Кто знает, во что еще она может превратиться?

– Кукла-вампир? – удивился Коготок. – О таком я еще не слышал!

– Вампир? – ахнул я. – Тогда нам нужно что-то посерьезнее, чем кот.

Я лихорадочно вспоминал все фильмы и сериалы про вампиров, которые видел. Чем их можно обезвредить, как убить? Чеснок? Нет, до кухни далеко. Осиновый кол? Вряд ли на чердаке в доме ведьмы найдется такое.

– Артур! – крикнул Коготок. – Уведи Агату!

Кот, безуспешно пытавшийся поймать летучую мышь, был измотан… А мышь была все так же полна сил. Улучив момент, она метнулась к Агате и впилась зубами ей в шею.

– Ой!.. – вскрикнула Агата и замерла, будто окаменев.

– Нет! – бросился я к ней.

Летучая мышь отпустила ее, и Агата рухнула на пол.

Я почувствовал, как кровь от ярости закипает в моих жилах.

Летучая мышь вновь превратилась в куклу. Фарфоровое чудовище, глухо засмеявшись, уставилось на меня.

– Дай мне своей крови… Дай мне вкусной крови!.. – повторяло оно.

Схватив со стола огромное блюдо – первое, что попалось под руку, – я обрушил его на куклу. Проклятая тварь метнулась в сторону, и я задел только ее ногу. Раздался хруст, нога отломилась, осколки брызнули во все стороны.

– Не-е-ет! – жалобно вскрикнула кукла.

Она попыталась подняться в воздух, но не смогла. Из фарфоровых обломков хлестала кровь, платье вспыхнуло и обгорело по краю.

Я посмотрел на блюдо в своих руках. Оно было серебряным.

Замахнувшись, я вновь ударил куклу. Та дико взвизгнула и развалилась на куски, кровь забила фонтаном… Я накрыл фарфоровые осколки блюдом и бросился к Агате.

– Нужно увести ее отсюда, – сказал я, обращаясь к коту, и осторожно помогая Агате подняться.

Она страшно побледнела и, казалось, не понимала, что происходит.

– На кухню! – скомандовал Коготок. – В аптечке Верховной ведьмы наверняка найдется что-нибудь от укусов оборотней и вампиров… Скорее, Артур!

* * *

Я оставил Агату в гостиной, и Коготок вызвался посидеть с ней. Агата была в сознании, но яд, попавший в кровь, начинал затуманивать ее разум.

– Настой чертополоха, настой крапивы… – Дрожащими руками я перебирал пузырьки с зельями в маминой аптечке.

– От обычной мигрени… От столетней мигрени… От непрошеных… Не то, не то! От вурдалаков, от вампиров!.. Коготок!

Кот примчался, я протянул ему маленький сверток и сказал:

– Пусть примет этот порошок! Тут написано, что он избавляет от боли и возвращает рассудок. А я буду искать дальше – нужно что-то еще, что-то быстродействующее…

– М-ряу! – Коготок схватил сверток зубами.

Щелк.

Мы с котом в ужасе уставились друг на друга.

– Фотоаппарат! – воскликнул я. – Он что, остался у Агаты?!

Кот умчался в гостиную. Я потер лицо ладонями: может быть, нам послышалось? Попытавшись сосредоточиться, я продолжил рыться в аптечке.

Мне показалось, что в ночном небе за окном что-то ярко вспыхнуло. Я поднял взгляд и вздрогнул, увидев отражение в темном стекле: на меня смотрела… репа! С криво вырезанным ртом и страшными глазами-ягодами…

Я обернулся: репа стояла у меня за спиной – насаженная на длинную палку с перекладиной, на которой болтался мешок из-под картошки. На полу валялась соломенная шляпа.

– Пугало… – прошептал я.

Я и моргнуть не успел, как оно ринулось ко мне. Соломенные руки обвили мое горло и начали душить.

– Тебе не спастись! – слова доносились будто издалека. – Он напитается нашей энергией и придет за тобой!

Я едва мог дышать. Пытался набрать воздуха в грудь, но безуспешно. Перед глазами поплыли кровавые круги… и тут до моего слуха донеслось:

– Руки прочь от моего сына!

Пугало тут же отпустило меня. Согнувшись пополам, я хватал воздух ртом и все не мог надышаться. Пурпурный свет озарил комнату, и голова репы упала к моим ногам.

Мама схватила меня за плечи.

– Артур, дорогой, что вы натворили? – В ее голосе не было гнева, только страх. – Что с Агатой?

– Мама… – прошептал я, и обнял ее. На глазах от радости выступили слезы. – Я нашел на чердаке фотоаппарат… И появились монстры… И кукла…

Мамины глаза потемнели. Она встала, закрывая меня собой, и оглядела кухню, будто что-то искала.

– Где ты? – произнесла она громко. – Ну же, покажись!

– Мам, с кем ты говоришь? – спросил я.

– Милый, – ответила она, не оборачиваясь, – ты только что выпустил на свободу своего отца.

Анна Сешт, Олег Крамер

Одолень

 

«…Если их прогонишь – уйдут они, позовут на подмогу страх —

Он вопит на разные голоса, обращает дыханье в лёд;

Отыщи отвагу в моих глазах, и не вздумай шагать вперёд…»[6]

 

– Это какой-то кринж, – Вик держал на вытянутых руках сплетённую из соломы куклу, которую покрывал приличный слой пыли. – Их тут полная кладовка, ты в курсе? Твоя родня что, фанатами ужастиков была? «Дети кукурузы» там, «Пугало». Или этот, помнишь… про ожившее растение фильмец был? Там ещё всех в конце съели.

Ника выглянула из соседней комнаты, скептически усмехнулась.

– Нет, Шерлок, не угадал. Ещё попытка?

Она невольно посмотрела на старенькую бабушкину софу за спиной Вика, над которой разверзлась «многоликая бездна»… в смысле, гордость всякой уважающей себя советской семьи – красно-бордовый узорный ковёр, без которого раньше не обходилось ни одно приличное фото. Но в приглушённом свете торшера, когда Ника засыпала на этой софе в детстве, ковёр оживал, превращаясь в ту самую бездну. А узоры на нём оборачивались то причудливыми масками, то чьими-то мерзкими рожами. Кажется, это зависело от бабушкиного настроения и от сказок, которые та рассказывала на ночь. Повзрослев, Ника, конечно, перестала замечать в ковре какое бы то ни было волшебство, злое или доброе. Но нет-нет, да проглядывали лица-маски, если посмотреть искоса – словно боялись показываться напрямую.

Но ковёр ещё ничего, такой у всех висел и с переменным успехом пугал. Гораздо больше не по себе Нике становилось от бабушкиной гирлянды куколок-берегинь над софой. Хотя самые страшные жили не там, а за заедающим стеклом, в серванте. Нике нравилась его лакированная поверхность, похожая на настоящее дерево или даже на плитку тёмного янтаря. А вот за стеклом, за колоннадой бокалов и рюмок из чешского хрусталя, жили они… От них-то девушка и предпочла избавиться в первую очередь, поселив в коробке в кладовке. Гирлянду берегинь снимать не решалась, словно бабушка с мамой могли обидеться, а вот их попрятала. Больше они не смотрели на неё сквозь мутноватое стекло, но почему-то их взгляды она иногда чувствовала даже через занавешенную дверь кладовки. Когда к этому добавились и шорохи – словно кто-то копошился там, среди коробок, недовольный новым пристанищем, – Ника приняла твёрдое решение, что от старого хлама в самом деле пора избавляться.

– Нет, серьёзно, откуда тут столько кукол? Ты никогда не рассказывала, – голос Вика вывел девушку из оцепенения. – И почему они не стоят на одной полке, как полагается коллекции? Вот у меня фигурки все в ряд, в одном шкафу, по сеттингам разбиты. А тут, – парень обвёл жестом Никину квартиру, – они повсюду. Над кроватью, над дверью.

– Ещё и там стояли, – отозвалась Ника, указав на сверкающую вымытую батарею хрусталя, уже без жутковатых обитателей серванта. Так ей всё нравилось гораздо больше.

Вик у неё в гостях, конечно, бывал не раз, ещё когда мама и даже бабушка была жива. Но когда спрашивал, мама отшучивалась, а бабушка, которая к тому времени, к сожалению, уже была не совсем в ладах с реальностью, объясняла смутно, даже жутковато.

– О, смотри-ка, – парень отодвинул полупрозрачную тюль и указал на подоконник. – Даже на окне. Причём две. Между прочим, сырость – враг соломы. На подоконнике им точно не место.

Сердце кольнуло. Эти две Нике нравились. Их ещё мама делала на заказ, но заказ почему-то не забрали. Они были похожи на бабушкиных берегинь, только не такие… потусторонние. В сарафанах и нарядных кокошниках, с ожерельями из рябиновых бусин. Мама неизменно поворачивала их к окну.

– Не помню, их мама расставляла, – глухо ответила Ника, ставя на пол большую картонную коробку. – Сколько себя помню, после каждой ген уборки мы с мамой расставляли всех этих кукол по местам…

Сколько времени прошло со звонка в больнице? А ей всё казалось, что мама сейчас окликнет с кухни, ужинать позовёт. Или пожурит, что не так расставила, да и пыль на серванте пропустила. Ника закусила губу. Нет, так жить нельзя – нужно двигаться дальше… Мамин голос она по ночам слышала долго, даже когда «заморозка» первого шока отошла. Сейчас вроде немного полегче стало, а всё равно нет-нет, да накроет. Здесь всё было мамино и бабушкино, всё дышало ими, и даже эти жутики из серванта будто по-своему тосковали по ним.

В какой-то момент Ника поняла, что нужно вычистить всё, чтоб не напоминало так больно.

– Ну теперь-то всё, хватит, – девушка решительно кивнула. – Пора менять жизнь кардинально.

Вынести старое из дома и из головы. Обновиться, проветриться, открыться новому. Полезно, знаешь? Только избавляясь от отжившего мы достигаем гармонии с собой и достигаем новых вершин.

– Это тебе твой психолог так сказал? – беззлобно подначил Вик. – Ну вместе с йогой, вдох-выдох. Полный релакс, музыка сфер.

Нике почему-то стало обидно. Она понимала, что друг ничего плохого не имел в виду, но когда пытаешься научиться жить хоть как-то, сама, одна… Вик понял, что немного перегнул, и примирительно улыбнулся, забирая у неё коробку. Ника перехватила у него соломенную куклу и бросила на ворох старых бумаг, тряпок и ещё нескольких кукол, похожих на эту.

– Тебе, кстати, тоже советую, – всё ещё хмурясь, сказала она. – Начни хотя бы с ген уборки, – проще было перевести тему со своих проблем на чужие. – Ты ж после расставания с Катюхой сам не свой.

Она посмотрела на двух маминых кукол и решительно сняла их с подоконника. Жалобно звякнули рябиновые бусы. Выбросить рука не поднялась – Ника отложила куколок в сторону.

– Ну это уже удар ниже пояса, Николя, – хмыкнул парень. – Да кто угодно будет «сам не свой» после расставания с девушкой.

– Ну учитывая, что ты сам её аккуратно бросил… тут явно что-то не сходится. Думаю, ты просто раздолбай, боящийся ответственности. И даже сейчас помогаешь мне разгребать старый хлам вместо подготовки к пересдаче, – подмигнув другу, Ника подошла к серванту, провела ладонью по лакированной «янтарно-деревянной» поверхности. Заглянула за тщательно вымытое, но по-прежнему мутноватое стекло – никого ли не пропустила?

Нет, страшных обитателей бабушкиного «хрустального храма» среди колонн-бокалов не пряталось. Все перекочевали сперва в кладовку, а теперь в коробки.

– Вот она, чёрная неблагодарность, – Виктор картинно возвёл глаза к потолку, являя собой вселенскую трагедию. – Вместо «спасибо, ты настоящий друг» получаешь «ты ж раздолбай». Ещё скажи, что надо было оставить тебя одну в этом неравном бою с пылью, стариной и армией криповых соломенных кукол, – он запечатал другую коробку, подвигая к Никиной. – Кстати, хорошо тебе с новой причёской. Сколько тебя знаю, всё время носила длинные, а теперь коротко постриглась, модно. Тоже по совету психолога? – он улыбнулся.

– Ага, сама бы не решилась, – Ника повернулась к Вику, смущённо провела ладонью по короткому «недокаре». Ей нравилось. Было в этом что-то дерзкое, почти киберпанковское. Совсем не похожее на неё прежнюю. – Ну то есть… она сказала изменить что-то привычное на совсем новое. Типа вот пьёшь ты всегда кофе, а возьми и начни пить чай. Но идея с причёской ей понравилось. Мама б, наверное, в шоке была… – её взгляд скользнул к фотографии на серванте, уложенной лицом вниз. Нерешительно Ника взяла старую фоторамку, впервые за эти долгие недели решившись посмотреть. Красивая женщина со светлой косой, перекинутой на плечо, улыбалась в камеру. На голове, словно маленький изящный кокошник, пристроился узорный плетёный ободок. – Ужасно по ней скучаю. Вроде и ссорились часто, и не понимали… ну знаешь, как у всех с предками… А как мне позвонили тогда… – на глаза навернулись слёзы, и она снова закусила губу.

Виктор обнял её за плечи.

– Ты сильная девочка. Уже год самостоятельно живёшь. Ковид многих забрал и скучать по ним – нормально. Просто помни, что у тебя есть мы, твои друзья. Хоть и раздолбаи.

– Спасибо, – Ника шмыгнула носом, медленно отстранилась. – Как думаешь, куда положить? Смотреть сил нет.

– Ща, – Вик поднялся и принёс из коридора пустую коробку поменьше. Достал откуда-то маркер и написал крупными буквами: «Память. Осторожно, хрупко». – Вот сюда давай. Сложим всё, что тебе важно. Всякие дорогие мелочи.

Девушка кивнула и бережно положила фото в коробку. Туда же последовали мамины «заказные» куколки.

– Иди умойся и продолжим.

Ника кивнула и ушла в ванную, а когда через минуту вернулась – парень изучал содержимое книжных полок. Его взгляд привлёк плетёный ободок, примостившийся поверх потёртого томика с русскими сказками. Переплетение алой ленты и соломы с нанесёнными на них символами – красивая была вещица когда-то. Правда, от времени и частой носки символы почти стёрлись.

Аккуратно, боясь сломать, Вик взял ободок. Ника знала – тот был крепче, чем казался на вид.

– Бабушка мастерила… – Ника протянула руку за ободком, невзначай коснувшись плеча друга.

– А я его помню, – кивнул Вик. – Ты его часто носила, когда мелкая была. Так это значит… – он раскинул руки, обводя комнату и коробки. – Всё бабушка делала?

– Ага, в точку, Шерлок. Со второй попытки.

Ника улыбнулась, вспоминая.

– Мама тоже делала куклы на заказ. А вот бабушка была непревзойдённая мастерица, как говорили. К ней со всей России люди приезжали, представляешь. Правда, продавала она их недорого, а иногда даже даром отдавала. Ну или в обмен на какую-нибудь безделицу.

– Сейчас бы много денег на этом подняла. Этника и хоррор в моде. Эй! – парень картинно потёр плечо, куда Ника ткнула его кулаком. Несильно.

– Бабушка странная была. Даже до того, как заболела… До сих пор помню, в детстве она всегда заставляла меня этот ободок надевать. И у мамы был похожий. А ещё… – Ника вздрогнула. Сколько она старалась об этом не думать и даже почти подзабыла, и вдруг вспомнила остро, как вчера.

– Всё нормально? – с тревогой уточнил Вик, когда молчание стало затягиваться. Ника тряхнула головой.

– Да нормально, просто вспомнила, знаешь… Помню, когда мелкая была, ужасно боялась бабушкиных кукол. Тех, из серванта. И подумала, что надо с ними подружиться, чтоб они меня больше не пугали. У меня была Барби, я ей сделала домик на книжной полке. Взяла пару бабушкиных кукол и поставила их туда – пригласила на чаепитие. Но бабушка, когда увидела, так на меня накричала! Отобрала своих кукол. Говорила «нельзя приглашать их в дом, нельзя!» И так она сильно сердилась, что я дико испугалась, заплакала. Мама прибежала, увела меня на кухню. Никогда я бабушку такой не видела… До сих пор помню, столько лет прошло, и столько было хорошего. А ярче всего этот момент. Это ж… ну… ненормально как-то?

Вик пожал плечами.

– Ну так уж у нас память устроена. Помним самое яркое и не всегда хорошее. Иногда вон песню дерьмовую услышишь – так и крутится потом. А уж если чего-то боишься…

– Так, не начинай. И так спать стрёмно иногда.

– Могу остаться и охранять твой сон, – он улыбнулся, заметив тень страха на её лице. В шутку предложил или всерьёз – да кто разберёт?

И ведь поначалу, когда совсем тяжело было, ребята часто у неё оставались ночевать, иногда всей компанией. Просто как-то стыдно было признаваться, что ей до сих пор не по себе от тёмных проёмов, от шорохов в кладовой, от отражений в зеркалах трюмо и серванта…

– Я уже большая девочка, – фыркнула Ника и кинула ободок в коробку «на выброс».

– Эй, зачем? – Вик перехватил ободок на лету. – Понимаю, воспоминания не всегда радужные. Но потом ведь сама жалеть будешь, такая важная частичка памяти.

Парень протянул ей ободок. Покрутив в руках, Ника переложила его в коробку «память». Почуяв, что она опять «зависла», Вик потянул её на кухню.

– Пойдём хоть перекусим, и так уже ударно поработали. А через пару неделек вообще развеемся по полной! С шашлычками, все дела. Ты ж не забыла, надеюсь? – он грозно сверкнул глазами.

Ника чуть улыбнулась, качая головой. Толик звал их к бабушке, на озеро. Правда, ехать туда было часа три, а по пробкам так и все пять. Но очень уж и правда хотелось развеяться… а заодно побыть подальше от квартиры, любимой и уютной, но всё-таки полной призраков памяти.

– Едем в итоге как, всей командой?

– А то ж. У Марата тачка, без него никак. Светик никуда от Марата – ну сама знаешь. Сколько раз ты ей сама мозги вправляла, когда он расставался со своей очередной. Мол, ловить там нечего, только дружба, только хардкор.

Ника со вздохом кивнула. Переубеждать подругу в её «великой пресветлой любви» было бесполезно. «Мар – он же самый лучший».

– Ну мы с тобой. И Толик. Только б не бубнил всю дорогу что-нибудь заумное… так-то он парень норм.

Вик говорил что-то ещё, но Ника опять «зависла», обернулась через плечо, в комнату. Может, не ехать никуда? Что она, на озере ни разу не была, что ли? Квартира её словно не отпускала. Уютная, привычная, тёплая топь…

Вик сунул ей в руки чашку с тёплым чаем.

– Так, пей, сейчас бутеров пожуём и продолжим. Как раз к ночи всю эту хрень до помойки донесём.

* * *

К выбору сладкого Ника всегда подходила вдумчиво, подолгу торча у полок. Это ведь почти ритуальное действо – поднести дары к чаепитию, особенно когда едешь в гости. Как бабушка говорила, для каждого момента и настроения – своё угощение. И в этом она никогда не ошибалась, в любой компании. Чутьё. Ну, примерно как Вик с Маратом умели выбирать приличные напитки на любой бюджет.

Сегодня лучше подойдут золотые фольгированные колокольчики «Осеннего вальса» или простенькие, но невероятно притягательные сладкие с кислинкой «Феи»? А может, слоёный вафельный тортик или совсем «тяжёлая артиллерия» – воздушные безе с кремом? Всё, что с кремом, в жару, конечно, «поплывёт», но почему-то Нике показалось правильным привезти хозяйке именно такое «подношение». Что, конечно, не исключало печенья, карамелек и прочего баловства… Но, когда девушка уже развернулась и уверенно направилась к холодильнику с тортами и пирожными, чтобы выбрать достойное, её внимание привлекли шум и ругань.

– Да я клянусь, сами, сами на него посмотрите! – голосил кто-то за полками. – Вон он, в белом пыльнике и красных кедах! Он же…

– Совсем у деда крыша потекла.

– Напился уже, вот и мерещится всякое.

– А чего говорил-то?

– Да бред какой-то несёт.

Ника пошла вдоль полок, прислушиваясь. Покупатели равнодушно обсуждали происшествие и возвращались к своим делам. Пара охранников выводили из супермаркета всклокоченного пожилого мужчину, который на удивление агрессивно цеплялся к какому-то парню из отдела молочки.

– Дедуль. Иди проспись, а. По-хорошему пока говорю, – пробасил немолодой охранник. Его напарник восточной внешности отрывисто закивал – ему явно уже не терпелось избавиться от надоедливого посетителя.

– Вон он, стоит, смотрит, – тихо, настойчиво заговорил дед, вцепляясь в форму первого. – Присмотрись же. Неживой… глаз у него соломой заткнут… лицо чужое нацепил…

Ника вздрогнула, как будто её окатили ледяной водой. Время застыло, голоса зазвучали откуда-то издалека. Охранники уже выпроводили деда из супермаркета. Ничем не примечательный парень, в самом деле одетый в белый пыльник и красные кеды, пожал плечами и отвернулся к холодильнику, выбирая кефир. Внешность у него была настолько обычная, что даже странная – взгляду зацепиться не за что. Посмотришь на такого и не запомнишь. Эдакий guy next door[7]. Нике стало даже немного неловко, что она вот так пялится, но почему-то слова деда не шли из головы.

«… лицо чужое нацепил…»

Парень уже пошёл к кассе, держа в каждой руке по пакету с кефиром. Спохватившись, девушка поспешно выбрала торт – «Сказка», с красивыми кремовыми цветами, вкус детства – и последовала за ним, надеясь, что не выглядит слишком настойчивой. С сожалением она глянула на гору сладостей в корзине – не успеет рассчитаться, парень уже уйдёт. К счастью, тот, кажется, что-то забыл и вернулся из очереди в торговый зал.

Подошла очередь Ники. Она успела разложить покупки по пакетам и расплатиться, когда парень подошёл к соседней кассе. Руки у него были заняты кефиром, и пакетик карамели «Фея» он удерживал в зубах. Кассирша собиралась возмутиться, но он улыбнулся так обаятельно, извиняясь почти по-мальчишески, что тётка растаяла. Улыбка оживляла его «никакое» лицо, делая по-своему симпатичным.

Поняв, что пялится, Ника поспешно собрала пакеты и направилась к раздвижным дверям.

На парковке было безлюдно. Улица казалась тёмной, бесконечной, резко контрастируя с ярким освещением магазина. Ника словно в другом мире оказалась, даже не ожидав, что так быстро стемнеет. В сквере напротив покачивались подвижные тени деревьев, потягиваясь, точно щупальцами, в зыбком фонарном свете. Фонари здесь, как водится, работали через один.

Ника покрутила головой. Дед сидел на бордюре у выезда с парковки, что-то бормоча себе под нос. Может, он пьян был? А может, у него, как у бабушки, расстройство от старости приключилось, поэтому мерещилась всякая жуть?

Девушке стало его вдруг очень жалко, и она решила, что нужно подарить ему пакетик… ну вот, например, лимонных долек. Отличное средство от печали, а от них с ребятами не убудет. Только вот проследит за тем парнем…

Стеклянные двери за спиной раздвинулись. Ника посторонилась, пропуская покупателя, обернулась через плечо, натолкнувшись взглядом на парня. Беззаботно насвистывая, он направлялся к парковке.

Ника не знала, что случилось в тот момент. Игра света или воображения? Впечатлилась так сильно происшествием в магазине? Только что-то вдруг как будто сместилось, когда она мельком увидела его отражение в стекле.

Как те жуткие взгляды в серванте за батареей хрустальных бокалов. Зыбкие блики, отражения в стеклянной завесе.

«… глаз у него соломой заткнут…»

Его лицо казалось маской, натянутой наспех и плохо подогнанной, скрывающей нечто иное, чуждое… словно кто-то натянул кожу поверх соломенного чучела, и под всем этим были слои, слои, скрывающие множество безликих форм…

Видение длилось лишь пару мгновений. Ника сморгнула, тихонько пискнула от ужаса.

Этого оказалось достаточно. Существо услышало, обернулось, встречаясь с ней взглядом. Один глаз был почти человеческим, второй… второй… Она бы не смогла описать иначе, чем говорил старик…

Парень улыбнулся ей, почти как той продавщице, только теперь было в его улыбке что-то зловещее. Ника быстро отвернулась, поспешила прочь по парковке, чувствуя, как прожигает спину этот взгляд. Она ускорила шаг, почти уверенная, что её будут преследовать.

Резкий свет ослепил её, и она бросилась в сторону, как перепуганная кошка. Надо же, засмотрелась, едва под машину не попала. Едва пакеты не выронила.

Отдышавшись, девушка обернулась к парковке. Странного парня и след простыл, как, впрочем, и деда. Только деревья в сквере всё так же перешёптывались, и танцевали смутные тени.

Той ночью Ника никак не могла уснуть. Свет фонаря со двора пробивался сквозь штору, оживляя «многоликую бездну» ковра, и сегодня лица были недобрыми. То и дело девушка бросала взгляд на сервант, словно не избавилась неделю назад от них. Тени ползали по стеклу мутными отражениями, и что-то скреблось за дверью.

Только на этот раз не из кладовки. За обычной, входной дверью, которую Ника заперла на замок и ещё на старый бабушкин засов и цепочку.

Очнувшись в очередной раз от рваного сна, она включила торшер, поднялась. Задержалась на пороге, раздумывая, не заглянуть ли в глазок. Даже сделала пару шагов в крохотную тёмную прихожую… а потом отшатнулась от острого предчувствия, даже уверенности: за дверью кто-то был. Чёрное око дверного глазка притягивало и пугало – словно та самая пропасть, которая могла посмотреть на тебя в ответ. И смотреть Нике было страшно.

По ту сторону не раздавалось ни звука – ни шороха, ни дыхания, и даже скрестись перестало. Но откуда-то она знала совершенно точно, что если посмотрит – то увидит нечто такое, что видеть совсем не нужно… И впервые за долгое время стены прихожей показались ей осиротевшими без маминых и бабушкиных поделок. А ещё, вспоминая, как корчились, скрючиваясь в огне фигурки, Ника впервые почему-то пожалела о том, что они с Виком сделали.

Боясь даже дышать, чтобы не выдать присутствия тому, что за дверью, девушка попятилась в комнату. Тихо скрипнула нижняя дверца серванта, откуда она достала заветную коробку.

«Память. Осторожно, хрупко».

Ободок. Мамины куколки. Фотография. Ника разложила их на кровати, словно какой-нибудь ведьмин круг, а фоторамку прижала к себе. Горло привычно свело непрошеными слезами.

За дверью что-то стукнуло, зашевелилось, щёлкнуло. Ника бросила взгляд на телефон. Может, в полицию позвонить? Нет, эту мысль она отмела сразу. Ещё можно было написать Вику, мол, страшно, приезжай… Но ведь поймёт ещё что-то не то. Да и не могла ж она рассказать, как испугалась того парня. В белом пыльнике и красных кедах.

Мысль заканчивать не хотелось, но слова деда эхом отозвались в голове, а внутренности скрутило страхом.

«… глаз у него соломой заткнут…»

– Мам… – тихо позвала она, как в детстве, зажмурилась и укуталась в одеяло. А вместе с одеялом её окутало таким уютным защищающим теплом, словно она снова была не одна, и всё непременно должно быть хорошо.

Нехитрая магия, ведомая каждому ребёнку – пока ты не смотришь, тебя тоже не видно. Где-то она ведь слышала эту фразу… Кажется, бабушка бормотала за плетением: «Если их видишь, они видят тебя. Пока не смотришь, тебя не видно». И смутно Ника вспомнила, что уже видела когда-то что-то такое, не предназначенное для её глаз… и отчаянно, всем сердцем пожелала больше никогда не видеть.

Как она заснула – или просто отрубилась от усталости – девушка уже не помнила. А когда проснулась, солнце било в окно, а с улицы раздавались самые обычные звуки, привычные и земные. Никины соседи, пара гостей из Средней Азии, опять пытались завести свою старую газель, разбавляя родную речь исконно русским матом. Издалека доносился лай Бублика, которого тётя Катя привязывала у входа в продуктовый, и он ужасно переживал. На площадке играли дети – счастливое время каникул. А у неё, у Ники, как раз ведь начался отпуск…

Вчерашние ужасы выветрились, только пальцы судорогой свело, так сильно она сжимала рамку с фотографией. Девушка отложила фото на тумбочку, не решаясь посмотреть, откинула одеяло, садясь, и на пол что-то посыпалось с тихим стуком.

Ободок и мамины куколки. Россыпь рябиновых бусин – как жалко! Сами куколки были целы, но их прекрасные уютные украшения порвались.

«Беду отвели», – услышала она мамин шёпот будто наяву. Мама всегда так говорила, если у Ники рвался браслет или она теряла кольцо или серёжку.

Бусинки рассыпались по полу. Некоторые закатились под кровать. Ника смотрела на них, никак не решаясь собрать, и всё думала – неужели этой ночью что-то и правда пыталось проникнуть за её нехитрый защитный круг?..

* * *

Видавший виды Рено Дастер взрезал ночное шоссе светом галогеновых фар. Разметка, выхватываемая из темноты, мелькала, словно трассирующие лучи, рисуя причудливые узоры. Поздний вечер быстро превратился в ночь, да ещё не вовремя начался очень мелкий дождь.

Нику клонило в сон – тяжёлая неделя, быстрые сборы, да ещё и кошмары эти, которые она силилась выкинуть из головы. В обществе ребят было проще и совсем не страшно. Произошедшее казалось далёким, нереальным. Может, и вовсе приснилось?..

Марат настоял ехать именно к вечеру, мол, шоссе пустое, солнце не так печёт, а кондей-то нормально не фурычит, постоянно ломается. «Долетим и не заметите», – убеждал он. В тот момент его доводы показались всем вполне разумными. Однако первая же пробка на выезде из Москвы, ремонт дороги и небольшая авария – кто-то подлез под ФУРУ – посеяла некоторые сомнения. В итоге выехали за пределы МКАД, миновав Мытищи и Королёв, только когда уже окончательно стемнело. Марат ругался на «оленей» на дорогах, Светик залипала в телефоне. Вик и Толик обсуждали какую-то игру. Ника и сама любила поиграть, даже имела за плечами не один год рейдов в Варике, но эту игру не знала. Какая-то инди-студия выпустила демку по славянскому фольклору, и парни взахлёб обсуждали персонажей.

Светик время от времени делала селфи – то себя одной, то со всеми сидящими в машине, привлекая даже водителя. Марат был не против, старательно улыбался в камеру. Буквально несколько минут назад Ника прочла свежий Светкин пост про то, как прикольно ехать ночью по тёмной дороге в хорошей компании. Прикольно и немного крипово – как в хоррорах, где машина застревает у чёрта на рогах, а с героями приключается какая-нибудь дичь. Ника успокаивала себя, как в детстве с фильмами про зомби, что тут не Америка, а значит, никаких чудовищ или ранчо с маньяками.

Над постом Марат смотрел вполглаза на дорогу, Вик как обычно корчил рожицу – тот самый друг, способный испортить любую фотку. Толик растерянно смотрел сквозь очки, похожий не то на филина, не то на ботана, оторванного не вовремя от любимой книги. Сама Ника выглядела удивлённой и сонной – ещё бы, после такой ночки. И только Светик была звезда. Этой её особенности можно было только позавидовать – да многие в универе и завидовали. Светик была красотка – большинство парней с курса бегало за ней по пятам, а список друзей в соцсетях имел цифру с тремя нулями. Но она к тому же сдавала сессии без хвостов. Да ещё и спортом занималась – правда, каким именно, Ника не могла вспомнить. И участвовала в различной волонтёрской деятельности. Может, она с Венеры была? Или где там больше часов в сутках?

Вспоминая своё расписание с занятиями и подработками и мечты о том, чтобы просто выспаться на выходных, Ника вздохнула и снова посмотрела в окно. Капли, сдуваемые ветром, оставляли следы из мокрых дорожек. Лес вдоль дороги возвышался неприступной мрачной стеной, только мелькавшие придорожные столбики разбавляли черноту. Девушка невольно вздрогнула, вспоминая вчерашний сквер, но скорость не позволяла задержать взгляд на ползучих тенях или смутных очертаниях кого-то, таившегося в темноте.

– Так, народ, – пробасил Марат. – Впереди хорошая заправка, вон огни горят. Там есть нормальный туалет. Потом по дороге долго не будет.

– Девчонки, – Вик не мог не вставить свои «пять копеек». – Надо кому? Мы-то в лес сгоняем, а у вас-то комфорт превыше всего, – в голосе сквозила беззлобная подколка.

– Ну главное, чтоб не из окон прямо на ходу, мальчики, – не осталась в долгу Светик.

Ника улыбнулась, заметила, что Толик чуть смутился. Он не так давно влился в их компанию, ещё не ко всем шуточкам привык.

– Короче, я пас. Спасибо, Мар, – добавила Света. Голос у неё был высокий, звонкий и всегда как-то теплел, когда она обращалась к Марату.

– Мне тоже не надо, спасибо.

– Ну я, если что, предупреждал, – машина, сбросившая было ход, плавно начала ускоряться. За окнами, сверкая яркими огнями вывесок, пронеслась заправка. – Не, ну вы, блин, эти цены видели? Совсем обалдели, нельзя ж столько за бензин брать! Скоро борцовки с медалями продам, чтобы бак заправить.

Марат в негодовании сильнее сжал руль. Нике показалось, ещё немного, и один из них треснет – причём, кто крепче, руль или кулаки Марата, ещё вопрос. Мар имел разряд по дзюдо и какой-то ещё борьбе – Ника никак не могла запомнить и тем более понять разницу. Да и подраться он был не дурак, если кто-то «нарывался» и надо было за своих вписаться, но чаще выходил победителем. В обычное время парень работал бариста, причём там свой горячий нрав не проявлял – посуда оставалась целой.

Ника улыбнулась. С друзьями было так хорошо, комфортно. Она их обожала, таких непохожих друг на друга. Она сама, тихий интроверт. Светик, их яркая звёздочка. Вик – весельчак, душа любой компании. Вспыльчивый, но отходчивый преданный Мар. И неожиданно примкнувший к ним Толик, эдакий гик, главный специалист по компьютерным играм и сказкам. О фольклоре он знал, наверное, не меньше Проппа[8]. И кстати, о Проппе это именно он Нике рассказал – про архетипы, встречавшиеся в бабушкиных и маминых сказках. На курсе он был новенький и поначалу держался особняком, за что его дразнили снобушкой, а на деле при ближайшем рассмотрении оказался отличным парнем. Он тоже внезапно очень поддержал Нику, когда всё случилось… сам когда-то отца потерял.

В данный момент Толик с Виком спорили о каком-то монстре из игры.

– Да нет же, говорю тебе. Эти ребята взяли за основу не только славянскую мифологию. Несколько культур сплели! Взять хоть того крылатого коня, которого призывает ГГ. Ну чистый Пегас. Греция!

– Ну нет, – Вик умел говорить серьёзно, когда надо было поспорить. – Во многих мифологиях есть летающие крылатые кони.

– Ав славянике? – Толик настаивал на своём. – Водяные и ледяные есть, а летающих не припомню.

– Нет, точно были, – не уступал Вик. – Сивка-Бурка и Конёк-Горбунок, – довольный собой, он откинулся на спинку сиденья.

– Ну ты чего? – не унимался Толик. – Во-первых, это сказочные персонажи. Во-вторых, хоть и кони, но не крылатые.

– Тулпар, – неожиданно для Ники сказал Марат и чуть смутился, когда все удивлённо на него уставились. – Ну, конь такой. Он ещё на гербе Казахстана и Монголии. Да и у нас встречается.

– Вот! – гордо подхватил Вик. – Учи матчасть. Талпар. Я его и пытался вспомнить.

– Тулпар, – с улыбкой поправил его Марат. – Погугли, там и картинки есть.

Все засмеялись, а Толик полез в телефон и, судя по картинкам лошадей на экране, действительно всерьёз пошёл гуглить. Около минуты в машине была тишина, но скоро он продолжил:

– Ну не славянская мифология, а тюркская. Ладно, близко к нашим краям, если Марата брать.

– Ага, – согласился Мар. – Татаро-монголы разнесли… Да блин! Ну опять, что ли?

Все резко посмотрели вперёд, забыв о конях. Ярко-красная река из габаритных огней автомобилей тянулась вдоль шоссе, насколько хватало глаз.

– Пробка? Серьёзно? Сейчас же ночь, – удивлённо проговорила Светик.

– «Всё, что выходит за рамки обычного, мы привыкли называть чудом», – задумчиво Вик процитировал какую-то древнюю рекламу. – Мы тут надолго встрянем.

– Не, есть вариантик, – голос Марата, хоть и расстроенный, внушал уверенность. – Тут примерно через километр дорога вправо пойдёт, в объезд города. По тому шоссе грузовики пускают. И мы туда же рванём. Правда, это удлинит наш путь километров на двадцать, но зато тут не встрянем. Наверняка опять ремонт или авария.

– Ты водитель, тебе и решать, – промурлыкала Светик.

– Ага, – согласился Вик. – Веди, капитан.

У Ники и Толика тоже возражений не было, и спустя минут пятнадцать Дастер уже бодро мчал по объездной дороге.

Пейзаж за окном чуть сменился. Стена леса отдалилась, уступила место полям. То тут, то там вспыхивали огоньки окрестных деревень. Изредка попадались закрытые на ночь магазинчики.

Ника вполуха слушала разговоры друзей. Вик и Толик вернулись к обсуждению мифологических созданий и плавно перешли на монстров. В какой-то миг девушку буквально выдернуло из дремоты – разум зацепился за несколько фраз.

– … Да, волкодлаки вообще пофиг! Вот те тварюки, помнишь, как скрученные из корней. Музычка такая ещё на заднем фоне… То ли зомби, то ли куклы плетёные. Двигаются так изломанно, ну типа зомбаков. И ты такой сидишь – с тобой вроде ещё ничего не сделали, а ты уже обосрался.

Марат и Толик засмеялись.

– Так это ещё Мори[9] вывел, и японцы теперь во всех своих играх эту тему юзают. Сестрички из Silent Hill и прочее. Про эффект «зловещей долины» слыхал же? – начал Толик. – Ну это типа почему мы инстинктивно боимся кукол, роботов и прочую хрень, которая похожа на людей, а на самом деле не люди.

– О, это тогда и с зомби работает.

– Ага. Неживое, которое становится живым. Похожее на человека, но неуловимо отличающееся.

– Да блин, мне и манекены в витрине порой стрёмными кажутся. О, или помнишь игруху по «Чужому»? Про дочку Рипли. Там андроиды эти, манекеноподобные, ещё криповее самих Чужих были.

– Бояться надо только того, что может дать тебе в бубен, – авторитетно заявил Марат. – Манекен разве что на башку свалится с витрины.

Ника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она с детства боялась кукол, особенно тех, бабушкиных. Глупость, конечно, но сколько она себя ни убеждала, этот глубинный ужас не проходил. Страх был совершенно иррациональным, но почему-то именно сейчас отчётливо вспомнилось: она всегда будто чуяла, что внутри них что-то есть. Кто-то ведь смотрел на неё из глубин серванта… множество тех, скрытых за стеной хрусталя. И другие тоже смотрели, со стен и полочек.

Единственная кукла, её не пугавшая, была Барби, но в той и не чувствовалось никакой жизни. Ника её очень любила именно за это – за простую пластиковую красоту. А вот когда ей дарили пупсов и прочую такую дрянь, она даже плакала, поэтому мама быстро сдалась и всем говорила: в подарок никаких кукол. Только плюшевые зверушки. Можно ещё машинки, но этого дарили мало – мол, девочка же. Батарею своих зверушек во главе с чаучау Тоби маленькая Ника расставляла вокруг себя перед сном – её личная защита от взглядов тех.

Голос Вика прорезался сквозь мысли и воспоминания.

– … а ведь если подумать – получается такая вот фигня: если в каждом человеке, от Японии до России, заложено типа инстинкта бояться человекоподобных монстров, это ж не просто так, да? Ну там пещерные инстинкты, вот это вот всё.

– Логично, – согласился Толик.

– Получается, что когда-то у людей был естественный враг. Вот именно такой, похожий на человека внешне, а человеком не являющийся… Мы-то его уже не помним, а вот наши предки чего-то такого реально боялись.

В машине повисла тишина. Ника вздрогнула. Стало вдруг очень холодно, не по себе, словно она снова заглянула куда-то, куда не следовало. Хотелось срочно придумать какую-нибудь шутку, отгородиться от всего этого, но разум словно парализовало.

«… Присмотрись же. Неживой… глазу него соломой заткнут… лицо чужое нацепил…»

– Да ну вас! – подала голос Света, а Вик заржал, но получилось как-то натянуто.

– Народ, – прервал их Марат. – Я сейчас на заправку сверну. Там знак был. Не сетевая, похоже, последние частники. Цена уж больно хороша.

Ника была готова его расцеловать за эти простые совершенно житейские слова, разгоняющие ночную жуть.

И действительно, через минуту показалась заправка. Вот только никаких сияющих огней, только пара тусклых фонарей.

– О, её даже навигатор не отсекает, – удивлённо сказала Светик. – Дай сигнал тут не очень.

– Welcome to USSR, – тихо сказал Вик. – Марат, это у нас теперь машина времени?

– Ага, – подхватил Толик. – DeLorean[10] Дастер.

Все засмеялись.

– Ну вас, шутники. Всё, перерыв на несколько минут. Пойду договорюсь.

Все вышли из машины. Толик остался с Маратом заправлять Дастер. Ника со Светиком пошли искать уборную, раз уж представился случай. Вик быстро нагнал их, вызвавшись проводить.

– Ох, ну и темень… О, зацепите! «Удобства во дворе»! – он ткнул пальцем в характерный деревянный домик за заправкой, давно не крашеный. Ника последний раз такой видела в деревне у знакомых. – Не хватает только засиженного мухами трупа, – с улыбкой добавил парень, открывая чуть покосившуюся дверцу со зловещем скрипом.

Ника дёрнулась. Светик стоически скрестила руки на груди, будто совсем не испугавшись.

– Виктор, я сейчас вас стукну, – заявила она и с царственным видом прошла в «кабинку», внутри оказавшуюся на удивление чистой. Ника пошла следующей.

Когда через некоторое время девушка вышла из кабинки, ребята перешучивались в стороне. Заправка отбрасывала густые тени – тусклого подрагивающего света пары фонарей явно не хватало. Возможно, ей показалось, но темнота словно качнулась в её сторону, оживая. Стало очень неуютно, и Ника поспешно направилась к кругу света, ближе к ребятам. Она успела сделать несколько шагов, когда поняла, что не двигается. Расстояние не сокращалось! Её словно отсекло от привычной реальности, замкнуло за невидимой стеной, и даже живые голоса стали звучать всё дальше.

Тень, отбрасываемая невысоким зданием, подползала ближе. За спиной что-то зашелестело, зашептало с порывом ветра. Сердце бешено заколотилось. Ника хотела крикнуть, позвать Свету и Вика, но из груди не вырвалось ни звука. Она рванула вперёд, вот только ноги не слушались – как в плохом сне, когда бежишь, бежишь, но никак не можешь сбежать. Нечто двигалось к ней, неспешно, неотвратимо – неуютное ощущение чужого пристального внимания, незрячих взглядов, которые видели.

Видели её.

Скрипнула дверца. Охнув, девушка зажмурилась.

«Пока не смотришь, тебя не видно».

Но ощущение чужого пристального внимания всё не уходило. Более того, стоя спиной к подползающей шепчущей темноте, она чувствовала себя до ужаса уязвимой.

Ника обернулась…

От темноты отделился мужской силуэт, по-хозяйски захлопнул дверь и обернулся к девушке. Черт его лица она не могла различить отсюда, словно лица у него не было вовсе – только глаза чуть поблёскивали. А потом силуэт двинулся к ней.

Ника попятилась, но в отличие от неё, безликий мужчина преодолевал расстояние.

– Застряла, что ли? – хмуро уточнил он вполне живым, недовольным голосом и сипло надсадно откашлялся.

Вблизи свет фонарей выхватил многодневную небритость, смутные черты немолодого лица, которое у него всё-таки было. И глаза, тёмные, блестящие, как маслины или спинки жуков.

– Н-нет… Не знаю, – заикаясь, ответила Ника.

Её захлестнуло облегчением – никакой это не монстр, а просто работник заправки. Пусть даже обстоятельства встречи и были престранными.

Откуда-то издалека постучалась мысль: почему ребята не хватились её? Почему не идут к ней? Или она, словно мошка в янтаре, и правда застряла, застыла где-то в слоях реальности?

Мужчина смачно шмыгнул носом и сплюнул.

– Ещё и родовую защиту сожгла свою. Дура. Теперь так и будет случаться… всякое…

Что такое – «всякое» – она спросить не успела, как и возмутиться. Мужчина подтолкнул её вперёд, и она по инерции сделала несколько спотыкающихся шажков…

… в следующий миг оказавшись прямо перед Светкой и Виком. Ощущение было такое, словно она вынырнула из глубины – разве что всплеска не слышно.

– О, быстро ты! – улыбнулась подруга. – Пойдём.

Быстро? Ника удивлённо посмотрела на друзей. Она же там чёрт-те сколько провела, да ещё и с мужиком этим поговорить успела.

Марат окликнул их от машины. Задерживаться никому не хотелось.

Уже садясь, Ника обернулась. Мужчина стоял в тени заправки – всё такой же безликий силуэт – и буравил её невидимым взглядом, а за его спиной дышала темнота.

Их путь дальше лежал по узкой просёлочной дороге. Здесь не то что пробок не было, даже встречных машин не попадалось, и Ника невольно задумалась – как вообще выживала эта заправка, которую и на картах навигатора не было?

Когда она думала о произошедшем, становилось не по себе. Слишком уж напоминало смутные кошмары ещё из детства, когда тебя словно выбрасывает из реальности, и ты оказываешься Там, один на один с неведомым Нечто. Где же она «застряла», как выразился незнакомец? Но другие его слова пугали девушку ещё больше.

«Ещё и родовую защиту сожгла свою. Дура».

О чём он вообще говорил? Она ничего не жгла! Кроме… кроме…

Скрюченные фигурки в коробке, корчившиеся в пламени, источавшие густой чёрный дым, от которого они с Виком закашлялись. Вся коллекция – почти вся, кроме тех двух, маминых. Тогда это казалось правильным – не хотелось, чтобы бомжи растащили, а любого ребёнка такие куклы только пугали бы. Ей казалось, что она изгоняет свой давний детский страх, отпускает болезненную память.

Кого же она изгнала на самом деле? Или высвободила?..

Ника сунула похолодевшую руку в сумку, нащупывая ободок, который зачем-то взяла с собой.

«Теперь так и будет случаться…»

Машину неожиданно тряхнуло, словно она попала в неглубокую яму. По кузову пошла лёгкая вибрация.

«… всякое…»

Ника с тревогой посмотрела на водителя. Что-то явно было не так. Марат то и дело отрывал взгляд от дороги и хмурился на панель приборов. Когда машину снова тряхнуло, Мар тихо выругался.

– Всё в порядке? – с тревогой спросила Светик.

– Нет, но сейчас поправим, держитесь.

Двигатель взревел и несколько секунд рычал очень громко, тревожа чёрный лес, обступивший их.

– Вот так лучше, – Мар улыбнулся. Двигатель будто и правда стал работать ровнее.

– Эй, полегче, тигр, – Светик хоть и говорила с лёгким укором, ей явно понравилось.

Марат улыбнулся ей.

– Позже ещё попробуем. На шоссе.

Через несколько минут они остановились на одиноком светофоре, первом за всё это время. Однако в ожидании зелёного машину снова начало потряхивать.

– Точно всё норм? – Вик подался вперёд, тоже глядя на панель приборов. – Бензина вроде много, а ведёт себя так, как будто заканчивается.

– Дав том-то и дело, – Мар явно заводился. – По ходу бенз там был для местной сельхоз техники. И мой Рено не хочет его переваривать, слишком чувствительный.

– Не выпендривайся, – Вик хлопнул Марата по плечу. – У Дастера в роду были Лады. Причём состояли они явно где-то в близкородственных связях. Он и не такое топливо переживёт.

Ника улыбнулась, Толик не сдержал смешок.

– А кто-то сейчас пойдёт пешком! За оскорбления нашего верного тулпара, – Марат обернулся к Вику, но его глаза смеялись.

Светик тронула его за плечо.

– Зелёный.

Мар нажал на газ, и машина даже тронулась, но с каким-то неправильным звуком. Не то что Ника была механиком, но за часы пути привыкла к ровному монотонному звуку двигателя. А сейчас там что-то явно сбоило. Автомобиль набирал скорость, но будто нехотя, медленнее, чем раньше. Дорога уходила всё дальше от шоссе, и теперь бежала вдоль огромного озера.

– Ого, красота какая! – Светик сделала несколько снимков, несмотря на темноту.

В лунном свете тёмная гладь мерцала мистическим серебром, и обступавший берега с этого края лес казался почти сказочным.

– Ну, а я вам что говорил! – с гордостью заявил Толик. – Сейчас до бабушки доедем, тут недолго, километров пятнадцать. Переночуем, а завтра вернёмся купаться. Места тут у нас особые. Столько сказок и легенд связано. Говорят, в этих краях много нечисти водится, – голос парня сделался вкрадчивым, почти зловещим. – Кто-то русалок видел, лешего. Кто-то собак чёрных.

– Ага, в зависимости от того, сколько выпить, – не удержался Вик.

– Да ну тебя, – отмахнулся Толик. – Правда, нечисть видали больше на болотах, не на озере. Оно прям за полосой деревьев. А в озере ещё с царских времён вылавливали каких-то чудовищного размера рыб. Ну а про камень ритуальный вы наверняка слышали. Ещё дохристианский. То ли алтарь какой-то был, то ли место священное помечал. Про это вам лучше бабушка расскажет. У неё такие сказки, ух! Лучше любого ужастика! Она ж у меня ведунья – к ней со всех окрестных деревень ходят. Даже из Москвы приезжают.

– Ну ты скажешь тоже, ведунья прям, – хмыкнул Вик. – В смысле, порчу наводит, проклинает? Или лечит заговорами?

Толик как-то странно на него посмотрел, но промолчал. А вот Нике вспомнилась её собственная бабушка, сказки и странные гости.

– Марат, сейчас осторожнее, там нормальная дорога как раз заканчивается.

Марат щёлкнул чем-то, и дорогу впереди озарил яркий свет дополнительных фар.

– Красиво! – оценила Светик.

– Ага, и стремновато. Деревья так и обступают. Да и тени эти… – Вик ткнул пальцем в стекло. – О, там что, заяц? Серьёзно, тень из-под куста какая-то шарахнулась.

– Где? – Света припала к окну.

– Да тут вообще много живности, – с видом знатока продолжал Толик. – Зайцы, лисы, кабаны. Это ж всё-таки леса, а не парк.

Ника вглядывалась в пейзаж за окном. Свет фар казался в этих местах неестественным, чужеродным. Они словно вторглись в чужие владения, где им были совсем не рады. Деревья протягивали хищные ветви, то и дело вскользь цепляя стекло, словно когтями.

В глубине среди стволов мелькали чьи-то тени… или это просто Ника так уже перенервничала, что мерещилось всякое. Дорога, петлявшая по берегу, была будто некой границей, разделяющей волшебное залитое лунным серебром озеро и ощетинившийся зарослями лес, обитель чего-то недоброго, неведомого.

Побитый асфальт под колёсами уступил место гравию, когда машина вдруг чихнула, несколько раз дёрнулась и безнадёжно заглохла. Марат выругался, несколько раз попытался завести. Показалось было, что ему это даже удастся – но нет. Дастер медленно по инерции сполз на обочину и замер прямо у кромки зарослей.

Ещё несколько раз Марат крутил стартер. Светик мудро молчала. Ника из ругани парней поняла, что эти неправильные звуки издавал именно стартер. Несколько раз упоминался предохранитель, бензонасос и бензин. Так же упоминались хозяин заправки с его роднёй и партнёрами, среди которых было огромное разнообразие видов, всё чаще мужского пола.

Девушки с интересом слушали. Спустя ещё энное число попыток даже свет фар стал более тусклым, и Мар подвёл неутешительный итог:

– Всё, дальше только акум посадим. Мы сдохли. Можно выходить, приехали.

Он первым вышел из машины, открыл капот.

– Ну пока хоть ноги разомнём. Толик, давай, двигай.

Парни вышли, и девушки остались в машине одни.

– Блин, Ник, глянь на свой мобильник. В моём сигнал чуть теплится, – Светик повернулась, показав экран смартфона.

Ника сравнила со своим – ненамного лучше – и покачала головой.

– Уж застряли так застряли. В глухом лесу. Во втором часу ночи…

– Ладно, Вик прав, давай хоть ноги разомнём, – предложила Светик.

Ника поняла, что ей очень не хочется вылезать из машины. Если уж её в темноте за заправкой так накрыло, то что будет в лесу? Разве что держаться поближе ко всем, ни на шаг в сторону.

Сама не зная зачем, девушка нащупала в сумке ободок, сжала в руке и вышла вслед за подругой.

Ветер с озера оказался прохладным, и она невольно вздрогнула, поёжилась. Снова возникло то странное чувство, будто они оказались где-то не там. Застряли, только теперь все вместе.

Лес хищно шелестел. Толик говорил, за полосой деревьев болото, и Ника надеялась, что оно всё-таки далеко.

Ребята спорили, как поступить дальше. Толик предложил вывести всех дальше, пусть и сквозь темень, но это предложение никому не понравилось. Да и Мар стоял намертво – бросать свою машину в этой глуши он не собирался.

– Ну значит, остаёмся здесь, у озера, – подытожил Вик. – Светает-то рано. Утро вечера, как говорится, мудренее. Только давайте хоть костерок разожжём, раз уж мы тут остаёмся.

Марат хмуро кивнул, захлопнул капот.

– Палатка в багажнике. Маленькая, но девчонкам хватит. И жрачка наша там же. Предлагаю с этим утра не ждать.

– Да, поешь, станешь добрее. Утром что-нибудь придумаем, – мягко сказала Света, уводя его за руку к багажнику, пытаясь хоть как-то отвлечь от поломки, а то с него бы сталось копаться в двигателе до рассвета.

За обустройством маленького лагеря на берегу Ника немного отвлеклась, но спокойнее ей не стало. Всё так же чудились чьи-то взгляды, а по периферии зрения скользили тени. Спиной к лесу она старалась не поворачиваться, потому что так становилось ещё хуже – её буквально скручивало от ужаса непонятно перед чем. Бабушкин ободок она прицепила к петельке на поясе джинсов – на голову он всё равно бы уже не налез. Но расставаться с ним почему-то не хотелось. Как с маминой фотографией в ту ночь.

«… родовую защиту сожгла…»

Через некоторое время все расположились у костра. Замаринованный в ведёрках шашлык приберегли до следующего дня, зато колбаса и сосиски пошли на ура. Даже неприятно потеплевшие в багажнике напитки показались весьма кстати. Светик старалась хоть немного развеселить Марата. Толик и Вик обсуждали местный фольклор, но по обоюдному негласному решению не касались монстров и прочей жути. «Не поминай лихо – оно и не явится», – буркнул Толик, цитируя свою бабушку.

Ника была бы и рада расслабиться и насладиться красотой озера, но то и дело бросала взгляды на лес. Она и так постаралась расположиться с той стороны костерка, чтоб за спиной была вода, а не заросли. И лучше было не вглядываться в темноту, хотя и отворачиваться не стоило – чтоб Нечто не застало врасплох.

Откуда у костра взялись незваные гости, Ника так и не поняла. Никто из ребят не слышал ни звука шагов, ни треска ветвей – троица будто просто материализовалась здесь.

– Опаньки, туристы. Смотри, народ! Отдыхающие из первопрестольной. Да ещё и не на пляж, а к нам сюда, в дикие места пожаловали.

Вид у этих троих был не мистический, а вполне обычный. Эдакие типичные «гопники» из местных, которые сами не знают, до чего докопаться.

На вид – ровесники Ники и её друзей. Руки в карманах, неспешная уверенная походка, наглые улыбки полноправных хозяев. Никого не стесняясь, они подошли ближе, разглядывая компанию.

– Вечер в хату, – сказал первый, так и не вынув руки из карманов.

Марат и Вик поднялись как по команде, выступили вперёд. Местные были чуть выше Марата. Особенно один, выделявшийся странной неестественной худобой. Прям Слендермен из крипипасты. Второй, наоборот, был коренастый, широкий в плечах; под майкой выдавалось округлое пузо. Первый – тот, что заговорил – явно был у них заводилой. Его товарищи осматривали стоянку. Главарь выхватил взглядом Светку, сально ей подмигнул. Та незаметно сжала руку Ники, но не шелохнулась. Сама Ника понимала, что должна бы испугаться, но почему-то испытывала облегчение, как тогда на заправке. Это были не какие-то неведомые лесные твари, а обыкновенные хулиганы. И хотя опасности такие представляли куда больше, чем эфемерные русалки, девушка едва ли не обрадовалась их появлению.

– Чего надо? – в голосе Марата сквозили опасные нотки. – Не видите, отдыхаем.

– Ну так мы не мешаем. Гуляли мимо, видим – костёр. Вот и зашли на огонёк. Вдруг кто вежливый, типа, пригласит? Да, пацаны? – Главарь окинул своих взглядом, и те закивали. Движение получилось неестественным, словно выученным. – А вы чё такие не гостеприимные-то, а? В наших краях так не принято, – он ухмыльнулся.

Его друзья оскалились в подобии улыбок.

– Ну так и гуляйте себе дальше, – Марат подался вперёд, но Вик чуть придержал его, сказал:

– Парни, серьёзно. У нас тут своя компания. Мы просто отдыхаем и не ищем проблем, – голос Вика звучал успокаивающе, но с нажимом. – Обидеть вас никто не хотел.

– А если проблемы сами нашли вас? – Главарь снова кинул взгляд на остальных, и те заржали, словно он выдал лучшую шутку века. – Чё делать будем?

Только сейчас Ника заметила, что Толик разве что не трясся от страха. Его лицо в отблесках костра казалось совершенно белым.

– Ребят, – тихо позвал он. – Ребят, они ненормальные… вы же тоже видите? – он почти заикался, едва справляясь с ужасом.

– Опаньки, да тут кто-то смелый?! А ответить за ненормальных? – первый поднял с земли соломинку и зажал её в зубах. – Я смотрю, нас тут реально не уважают.

«Слендермен» выступил вперёд, обогнул своих товарищей и стоявших перед ними Марата и Вика, пристально поглядел на Толика. Тот затрясся ещё сильнее, отступил к костру, бормоча что-то про «совсем ненормальных». Тощий обернулся к своим.

– Не, слабоват. Может, кровь не разогналась пока? Силы едва-едва, только страх и память. Скучный…

– Ты дебил, что ли?! – сорвался Марат, но Вик снова придержал его.

– У парней свои игры. Они на своей волне, ну их, – и, повернувшись к незваным гостям, добавил: – Шли бы вы, ребят, по-хорошему, а?

Главарь подступил к Вику почти вплотную, начал что-то говорить, но его прервал возмущённый возглас Светы. Ника сбросила оцепенение, решительно направилась к другу, чтобы помочь… но перед ней вырос третий. Как он вообще здесь оказался? Не мог же он двигаться так неуловимо – при его-то комплекции! Девушка отшатнулась, но тяжёлые лапищи сжали её плечи. Маленькие поросячьи глазки буравили её взглядом, заглядывая глубоко, внимательно. Где-то она уже видела такой взгляд…

У супермаркета. Когда кожа была лишь оболочкой.

По спине пробежал холодок, а нутро сковало каким-то первобытным ужасом. Этот страх, уходящий корнями куда-то к далёким предкам, медленно выползал из потаённых глубин подсознания, предостерегал. «Не зови их к столу. Не приглашай их в дом».

Рука инстинктивно потянулась к прицепленному на петельке пояса ободку, судорожно сжала. И в тот же миг образ чего-то тёплого, родного обхватил её, согревая саму душу, онемевшую от ужаса. Перед внутренним взором возникла до боли знакомая фигурка невысокой женщины с седой косой. Она взмахнула руками, и тьма отступила. Силуэт медленно обернулся, и ласковый голос прошептал: «Дальше сама, внученька. Ты справишься. Ты не одна…»

Существо отшатнулось от Ники, словно получило мощный удар, и упало навзничь. Ободок, сломанный надвое, лежал у ног девушки.

Света уже спешила к подруге, Марат – за ней, но его перехватил Главарь. Странным движением – наверное, каким-то неуловимым приёмом – отбросил на землю. Падая, Марат задел Вика, и тот едва устоял на ногах.

– Лежать! – рявкнул Главарь.

Но Марат был упрям, особенно когда стоял за своих. Взвившись на ноги, он ударил незваного гостя кулаком в лицо, рискуя сломать кости… вот только тот на удивление легко поймал его кулак и отвёл в сторону. Свободной рукой Мар схватил его за ворот.

Толстый, напавший на Нику, закопошился у её ног, неуклюже попытался подняться. Девушка отступила, хотела закричать, предупредить друзей.

Именно в тот миг она встретилась взглядом с Главарём. И в этом взгляде не было ничего человеческого.

– Мы видим тебя, – прошептал он одними губами. Ухмылка грозила раскроить лицо надвое.

И Ника увидела тоже… увидела их, как есть…

Марат ударил лбом, и Главарь отшатнулся. Кровь хлестала из разбитого, возможно, сломанного носа. Лицо исказилось от злости и, кажется, презрения.

– Вот же отродье человечье, такую шкурку попортил. А ведь почти новая была, – он сплюнул кровь и отёр лицо ладонью. – Что, не нравится? Может, так лучше?

Ухмыльнувшись, он взял себя за подбородок и резким движением сдёрнул лицо, словно маску.

Вокруг будто стало темнее, и лес зашелестел ещё более пугающе, чуждо. Чёрная вода озера почти не отражала звёзды, а лунная дорожка на воде больше походила на тропу в иной, недобрый мир. Деревья оживали, медленно смыкаясь. В завываниях поднявшегося ветра слышались давно позабытые напевы старых заклятий и далёкий отзвук ритуальных барабанов. Воздух стал тяжёлым, вливаясь в лёгкие тягуче, нехотя, словно смола.

Света вскрикнула, отпрянула, увлекая за собой подругу. Ребята звали её, но Ника едва различала их голоса, а слова потеряли смысл.

С земли, уже не тая своей сути, поднималось кошмарное создание, которое разум просто отказывался воспринимать чем-то живым и реальным. Тело, ещё недавно принадлежавшее коренастому человеку, изменилось. Оно состояло из месива жухлой травы, стеблей и высушенного сена, мёртвых листьев и комьев гнилой земли. Из чёрных провалов в тех местах, где были глаза, на Нику смотрело первобытное Нечто, которого так боялись древние предки людей.

Тварь встала перед девушками в полный рост, неспешно шагнула вперёд. Краем глаза Ника увидела, как Толик с криком бросился в лес. Марат проорал ему что-то вслед матом. Вик успел только растерянно крикнуть: «Эй, ты куда!», но парень уже скрылся из виду.

Второе существо – «Слендермен» – теперь и правда стало больше похоже на создание из крипипасты. Словно тонкая высокая берёза с острыми когтистыми ветвями. Вместо кожи существо покрывала кора дерева – больного, изъеденного паразитами, покрытого мхом и наростами грибов дерева. Тварь повернула голову к лесу и, шелестя, заскользила вслед за Толиком.

Света оттащила Нику от наступающей твари, извивающейся переплетёнными стеблями. Марат попытался ударить стоящее перед ними чудовище, но оно с той же лёгкостью перехватило парня за руку и подняло в воздух. Вик схватил из костра тлеющее полено и ткнул в спину твари. С шипением существо отпрянуло. В воздухе запахло жжёной карамелью, мёдом и горелой травой. Выпустив Марата, Главарь отступил. Поленце в руках Вика пыталось погаснуть. Света уже тянула Нику за собой ближе к парням.

Марат не медлил, тоже выхватил из костра поленце. Поспешил навстречу девушкам, отгоняя вторую тварь горящей головешкой. Главарь, оправившись, наступал на Вика. Лица у создания почти не было – словно восковая маска, испещрённая маленькими отверстиями-сотами. Из правой глазницы вылетела оса. Нику едва не вывернуло от отвращения.

Светик последовала примеру парней, схватила горящую ветку, и Ника тоже поспешила к костру. Огонь, тепло. «Безопасность», – нашёптывали древние инстинкты. Когда их предки приручили пламя, они научились изгонять порождения хищной темноты.

В следующий миг что-то с силой рвануло её, потянуло от огня в чёрный зев леса. Ника кричала, сопротивлялась, пыталась ухватиться за траву, но только резала в кровь руки.

«И защиту родовую сожгла…»

Возглас Светы вернул её к реальности. Ника вдруг ужасно разозлилась – неужели она сама совсем ничего не могла?

– Да сгиньте ж вы! Возвращайтесь в места вашего обитания! – воскликнула она с такой силой, словно владела древними заговорами.

Показалось, или хватка ослабла?

Светик ткнула горящей веткой в опутавшие ноги Ники корни, потом обхватила обеими руками большой камень, ломая длинные ногти. Опустила на извивающиеся щупальца леса.

Ника сумела выпутаться, и подруга протянула ей руку, помогая подняться. Вместе они бросились к костру, где твари теснили Марата и Вика.

И вдруг – вспышка. Пепел и искры во все стороны.

Твари замерли, крутя уродливыми башками.

Толик вынырнул буквально из-за завесы пламени, словно герой какой-нибудь из своих игр, и побежал вокруг костра, очерчивая по земле круг большой веткой. Соединив линию, он сунул девушкам в руки горсти травы, угля, ягод и чего-то ещё, заорал, чтоб они рассыпали это по границе круга.

Внутри Ника твёрдо знала, что Толик прав. Что это – поможет. И когда парень уставился в огонь, сосредоточенно бормоча что-то, она встала рядом с ним, делясь своей силой. Толик подбросил пучок травы в костёр, и пламя заревело, взметнув в небо сноп искр. Нет, он не предал их, не сбежал – он спешил за спасением.

Краем глаза Ника смотрела на тварей. «Слендер-мен» вернулся из леса, и медленно все трое двинулись вдоль границы круга, не нарушая хрупкую черту. Казалось, стоит сделать лишний шаг – и схватят, а пока они словно не видели людей в круге у костра.

Нике вспомнился «Вий» из учебной программы. Недаром в старинных суевериях люди передавали друг другу секреты, уцелевшие с древности. Ключи, утерянные во времени, собранные по крупицам.

«Получается, что когда-то у людей был естественный враг…»

Марат, Вик и Света стояли у границы с тлеющими поленьями в руках, словно стражи. Толик продолжал что-то бормотать, и Ника сжимала его плечо, чувствуя, как её сила перетекает к нему, наполняет тихие слова заговора.

Темнота вокруг костра сжималась удушливым саваном, живая, осязаемая. Голоса и шорохи леса сливались в мрачную какофонию. Страх извивался внутри, прорастая. Ника почти физически чувствовала, как нечто скребётся в их круг. Как ещё совсем недавно скреблось в её двери… И так хотелось посмотреть, убедиться, что они не проникнут, не войдут.

Словно прочитав её мысли, Толик вдруг вскинул голову, сжал её руку.

– Нет. Тебе смотреть нельзя – придут.

Что бы он ни имел в виду, Ника зажмурилась для верности. Сила пульсировала в ней, требуя выхода, требуя сделать хоть что-то. Ведь разве мама её не умела справляться с таким? Разве не о таком были все сказки бабушки, все её скрытые предупреждения?

– Убирайтесь прочь! Вас сюда не звали! – крикнула она в темноту. – Мы не пустим вас. И не позовём!

Темнота, озарённая костром, трепетала за границами век. Ника чувствовала, как твари остановились совсем рядом, где-то с её стороны круга.

А потом отступили. И всё стихло…

В наступившей тишине всхлипнула Света. Ника осторожно открыла глаза.

– Что это т-такое было? – голос Вика сильно дрожал. – Кто-нибудь может объяснить, что здесь происходит? Мы что, в грёбаное «Закулисье» провалились? Или это какой-то пранк?

– Да тихо ты, – буркнул Марат, подсвечивая границы круга головешкой. – Кровь же есть? Боль? Ни один пранк так далеко не заходит… или я засужу их всех на…

– В огонь смотрите, – глухим, чужим голосом сказал Толик. – Ещё не закончилось.

– Может хоть сушняка ещё собрать? – тихо спросила Света. – Костёр же погаснет!

– Из круга не выходить! – таким тоном обычно разговаривал Марат, но никак не тихий геймер Толик. – Нельзя. Пока не рассветёт. За руки можете взяться. И сюда, ко мне поближе.

– Ладно, ведун ты наш недоделанный, – хмыкнул Вик, приблизившись.

Толик не отреагировал на подколку, зашептал что-то над колеблющимся огнём. Ника снова положила ладонь на его плечо, а свободной рукой сжала руку Светы. Ребята встали рядом. Простое человеческое тепло заземляло и словно подпитывало костёр.

И когда ночь обрушилась на них, девушка зажмурилась, черпая в их присутствии уверенность. Вспоминая своих близких и любимых, защищавших её даже теперь.

«Ты не одна. Не одна…»

Темнота выла на разные голоса, ревела и скрежетала, и чья-то тяжёлая поступь звучала совсем близко, у самой границы. Страх скручивал внутренности – не сбежать, не обернуться. Что-то внутри нашёптывало сдаться, ведь так будет легче, ведь так не придётся терпеть и бояться, зависнув на волоске от неведомой участи… Каждый из них боялся. Каждый из них был всего лишь человеком. А сколько людей прежде перемололо, сожрало неведомое нечто, обитавшее в тёмных оврагах лесных чащоб, в чёрных проёмах городских улиц? Но здесь и сейчас никто из них не был один.

Время потеряло смысл, изобретённое людьми и ими же приручённое. Много часов прошло или лишь несколько мгновений, Ника не знала. Но в какой-то момент темнота сменилась серыми рассветными сумерками, а издалека – из той, привычной человеческой реальности – раздавались первые крики петухов.

Страх отступил, сворачиваясь на дне восприятия. Ужасы ночи отползали, возвращались в места своего природного обитания. Первые хрупкие солнечные лучи касались леса, возвращая ему прежний знакомый облик.

Ника обессиленно рухнула на колени у потухшего костра. Друзья робко переговаривались, обнимали друг друга, подбадривали. В произошедшее верилось с трудом.

Когда девушка вскинула голову и огляделась, пейзаж выглядел уже знакомым и даже почти приветливым. Пели первые птицы. Вода озера мирно плескалась о берег, и ветер шептался в ветвях.

Вдалеке среди деревьев она разглядела знакомый силуэт. Но как он здесь оказался?! Тот мужчина с заправки просто стоял и смотрел на неё, и от него исходила Сила, такая же древняя, как от ночных тварей, но, кажется, не враждебная. Он чуть кивнул Нике.

– Что ж ты раньше-то не пришёл, – устало пробормотала девушка. Даже сил особенно злиться на него не было. И чего он теперь явился? Предупредить хотел ещё о чём-то или просто проверить заглянул?

– Да-a уж, – тихо протянул Толик, подходя и останавливаясь рядом с ней. – Говорила мне бабушка, что хочет с тобой познакомиться. Смотрю, вам и правда много что будет обсудить.

Парень протянул ей обломки ободка, и Ника взяла свой старый детский оберег. Полустёртые остатки неведомых узоров на нём словно выжгло. Жаль, некому будет сделать новый, или…

– А она умеет плести из соломы? – спросила девушка прежде даже, чем успела как следует обдумать.

Толик чуть улыбнулся.

– Конечно. А что такое?

Ника снова посмотрела в лес. Её «потусторонний знакомец» исчез, словно и не было его.

– Да так. Думаю, тоже пора научиться…

Июль 2024

С благодарностью Дерил за интересный эпизод из Люберец

Хельга Воджик

По ту сторону Вороньего холма

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

* * *

Девочки так и ахнули. Их было трое: сёстры Арно, Мишель и Эрика, и Кэти, с которой они познакомились совсем недавно. Новенькая, с зелёными кошачьими глазами и чёрным, как смоль, «каре», пришла в их класс месяц назад. После бурного обсуждения сёстры решили посвятить её в свой клуб тайносказов. Хотя ни одна из девочек и не была против, но обе сошлись на том, что решающим доводом стала загадочность не самой новенькой, а её отца: учёного, вхожего в Вороний Совет, а это было покруче любого тайного общества.

Им было уже по десять лет, они учились в Академии Корвинграда – в крыле для младших, с гордостью носили тёмно-синюю форму с жёлтым шарфом, стойко терпели, когда старшеклассники дразнили их желторотиками, ведь точно знали, что через год сменят цвет и сами будут такими. А ещё у них был свой клуб – тайносказов. Два раза за луну они собирались и рассказывали невероятные истории вне зависимости от того, как эти истории их нашли. Встречи неизменно происходили в шикарном особняке Мишель и Эрики, чьи родители, Виктор и Анжелика Арно, были в равной степени богаты, красивы, умны и щедры, что у многих вызывало подозрение в их демонической природе – ведь невозможно получить всё и сразу!

Для Кэти это была вторая «клубная» ночёвка, и ей полагалось теперь не только слушать, но и самой подготовить историю.

– А что это, антрацитовый сад? – робко спросила Кэти, она хоть и ахнула вместе с новыми подругами, но сделала это скорее под действием таинственного флёра, что окутывал вигвам историй – возведённый посреди комнаты из подпорок и полога шатёр, внутри которого сидели девочки, пили колу и занимались мифотворчеством под призрачный свет синего фонаря.

– Мы не знаем, – пожала плечами Эрика, почёсывая, сидящего на её плече, трёхногого крыса Пирата, своего любимца. – Но что-то крайне захватывающее!

Эрика – «книжный червь» и раз она не знала, то это было серьёзно, настоящая тайна, требующая внимания. А ещё она совершенно не похожа на свою сестру! Худая, как соломинка, полная энергии, увешанная кучей пластиковых побрякушек всех мыслимых и немыслимых цветов, не расстающаяся с безумным, несуразно большим, разноцветным жилетом. Но вместе с тем эта разлитая палитра красок очень шла её коротким взъерошенным каштановым волосам и большим карим глазам, казавшимся просто мультяшными за круглыми стёклами очков.

– Но когда узнаем, – хитро улыбнулась Мишель, похожая на златовласую сказочную принцессу, – то обязательно туда проберёмся! И тебе придётся пойти с нами! Ведь тайносказы своих не бросают!

Кэти неуверенно улыбнулась, почувствовав, как запылали щёки и уши. Для неё всё ещё была в новинку такая бурная дружба с ночёвками, совместной примиряющей пиццей, а главное – с другими увлечёнными загадочными, пугающими и манящими историями.

– Давай, рассказывай свой тайносказ, – Мишель подвинула синий фонарь так, что призрачные азуритовые мотыльки облепили Кэти.

Кэти закусила губу, поёрзала, усаживаясь удобнее и жутко боясь провалиться в своём первом докладе.

– Рика, дай ей Глазастика для уверенности, – кивнула Мишель сестре, заметив волнение новенькой.

– Вот, – Эрика протянула Кэти круглый камень. – Это камень историй, держи его в руке, когда будешь рассказывать. Говори так, словно с ним.

– С камнем? – Кэти ощутила гладкий холод в руке, всмотрелась в чёрную точку, чуть сползшую к краю. Камень жутко напоминал глаз.

– Глазастик с нами с самого основания! – кивнула Эрика. – Даже камни любят хорошие истории.

– Особенно камни, – подмигнула Мишель.

– А ещё они не перебивают, – отрезала Эрика.

– Для этого есть мы! – рассмеялась Мишель, но под строгим взглядом Эрики изобразила, что застёгивает рот.

– Я прочла начало этой истории в «Чёрно-белых сказках» Эллаизы Монро, – Кэти немного смутилась. – Мне нравится эта книга, хоть там и детские сказки.

– Чушь! – фыркнула Эрика. – Не бывает детских сказок, бывают лишь слишком старые для волшебства читатели.

– Не перебивай, – ткнула сестру в бок Мишель. – Иначе старуха Книгочея рот зашьёт.

Кэти поёжилась: она ещё не привыкла к витиеватой и обширной мифологии тайносказов, которой так ловко орудовали сёстры Арно.

– Эта история о сироте из приюта «Роза и тёрн», который находился раньше на месте нашего младшего крыла. – Кэти прокашлялась, возвращая голосу уверенность. – Я спросила у папы, и он показал мне табличку приюта и замурованное окошко у крыльца, в которое подкидывали детей.

– О! Как в «Соборе Парижской Богоматери»! – воскликнула Мишель, и Эрика вернула ей толчок в бок и шипение тишины, которому бы позавидовали библиотечные смотрители.

– Её звали Лили, и она никогда не выросла, не стала матерью, а главное, не рассказала никому о своей встрече с драконом, что пьёт воды, омытые янтарём времени, и спит на дне лунного пруда, но если его разбудить, он исполнит заветное желание. В то время, когда жила Лили, пройти к пруду не составляло труда, ведь он блестел расплавленным лунным светом среди чёрной ночи или сиял лазурью небес при свете дня. И неизменно к нему вела тропинка из грёз, которую видит всякое чистое сердце. Но сейчас дома расплодились, старые вороны, знавшие тайны, издохли, не успев передать их, а волшебство уснуло крепче самого дракона. Но когда граница миров истончается, а тишина звенит хрустальными колокольчиками, можно услышать смех Лили и позвать её. Призрак явится и укажет путь. Если идти в самую тёмную ночь года, можно выйти на середину пруда и через прозрачный толстый лёд увидеть спящего дракона, который объединяет пространство и время. А если пойти в канун живых и мёртвых, зачерпнув огня из свечи меж двух миров, то можно узнать от Лили, как пробудить дракона и загадать ему желание. Но только одно – самое важное. И нет силы, способной помешать воплотиться тому, что было сказано духу миров и шло из самого сердца. Призрак сиротки скажет: «Пусть так и будет», и мечта воплотится. Что было сокрыто, перешагнёт порог небытия и станет частью реального мира. «Пусть так и будет» вернётся эхом и осядет как сон.

Кэти замолчала, вцепившись в камень, который стал почти горячим, как недавно сваренное яйцо. Сердце колотилось. Понравилась ли новым подругам история? Достойна ли она стать частью их клуба? Неожиданно Кэти очень захотелось по-настоящему подружиться с Эрикой и Мишель. Последние годы из-за постоянных переездов отца у неё не было других друзей, кроме альбомов и красок.

– Но только одно – самое важное, – повторила чуть слышно Эрика, глядя в пустоту, и мотнула головой, прогоняя одной лишь ей видимые образы. – Отличная история, Кэти! Да ведь, Миша?

Маленькая Арно одобрительно кивнула, и её локоны заплясали. Напряжение спало, и девочки весело защебетали.

– Мы должны найти приют! – Эрика ударила кулаком по ладони, отчего дюжина пластиковых неоновых браслетов затрещала. – Узнать больше о Лили!

– Канун живых и мёртвых – это ведь Хэллоуин? – перебила Мишель. – Это же через неделю! Давайте вызовем Лили, она нам сама про себя и расскажет!

– И покажет дорогу к озеру, – прищурилась Эрика, вглядываясь в лица подруг. – У вас же есть желания для дракона?

Мишель пожала плечами.

– Это всего лишь легенда…, – робко заметила Кэти.

– А вдруг, нет! – вскинулась Эрика, и Кэти отпрянула. – У каждого есть желание, которое не в силах исполнить ни одна сила этого мира, разве что волшебная или драконья. Так почему не попробовать?

Эрика сжала кулаки, глаза её наполнились слезами. Пират, почувствовав настроение хозяйки, сунулся мокрым носом ей в шею, но девочка даже не заметила этого.

– Ты права, mon cher[11], – ласково сказала Мишель и обняла Эрику, ногти которой готовы были вспороть ладони, а глаза пролиться обидой и гневом. – Мы всё равно не придумали забав на Хэллоуин, так почему же не выдернуть из небытия мёртвую сиротку и не развлечь её в компании тайносказов.

– Где у вас туалет? – выдохнула Кэти, стараясь скрыть смущение и неловкость.

Мишель вызвалась её проводить, и по пути раскрыла секрет такого разительного внешнего отличия с сестрой и причины её частых эмоциональных вспышек. Недавно Рика пережила трагедию: мать исчезла, отец сошёл с ума от горя. Арно удочерили Эрику, что не стало проблемой ни для юристов, ни для их горячо любимой дочери, ведь девочки были не разлей вода.

– Не обижайся на неё, ma chere chaty[12]. Прошло меньше полугода, а осенью, как известно, старые раны ноют.

Кэти подумала, что вряд ли подобная боль носит сезонный характер, но промолчала. Теперь ей стала ясна непохожесть сестёр и вместе с тем она прониклась к ним ещё большей симпатией и интересом.

– В Эрике полно зловещих тайн и историй, – шепнула Мишель. – Но ты ей нравишься. Она мне сама сказала, что из тебя выйдет отличный тайносказ. Знаешь, как мы с ней познакомились? Три года назад объединились против мерзких братьев-вонючек, победили в честном бою, – Мишель пожала плечами. – Насколько честно могут драться petites dames[13], лишённые физической мощи, но не обделённые ловкостью и умом. Мы отвоевали и закрепили за собой разлапистую иву, а потом сидели, хохотали и хвастались боевыми потерями. Выбитый молочный зуб, оторванный карман юбки, четыре царапины и дюжина «синюков». Ну а кончилось всё тем, что мы запечатали вечную дружбу на мизинчиках и нареклись сёстрами.

Кэти вздёрнула брови.

– А у тебя? – улыбнулась она, радуясь, что её приняли в клуб. – Тоже полно зловещих тайн?

– Mon secret[14] – кровь французских королей, текущая в венах, – подмигнула Мишель, поправляя в волосах цветок лилии[15] и распахивая дверь уборной.

Кэти озадаченно покосилась на блестящее великолепие будуара, Мишель поймала её взгляд и захихикала:

– Даже принцессы какают. Allez-y![16]

После чего впихнула подругу внутрь и прикрыла дверь.

Мать Мишель – Анжелика Арно – была страстной поклонницей Франции, о чём кричал каждый уголок родового гнезда. Спальни и коридоры могли тягаться с Версалем, а гостиная и библиотека, обставленные со вкусом и любовью, и вовсе затмить выцветшую роскошь былых эпох. Судя по всему, эта страсть передалась вместе с кровью и молоком малышке Мишо, как ласково называли дочь родители, и чего сама девочка не выносила, предпочитая «Миша». Корвинград славился мешаниной людей разных культур и судеб, но что удивительнее – у каждого из жителей Вороньего городка кроме имени и витиеватых родословных корней имелись ещё удивительные способности притягивать истории или же самим их творить. Корвинград был поистине Город Дорог, вбирающий многое из большого мира и щедро дополняющий это богатым самобытным фольклором. И хотя Кэти приехала сюда совсем недавно и совершенно ненадолго (рабочие дела отца часто мотали его по миру, прихватывая время от времени и дочь), но она уже успела влюбиться в это место и была счастлива найти двух таких разных, но великолепно одержимых тайнами и духом приключений подруг. Пусть даже приключения не шли дальше тайносказов в вигваме историй и огромных кругов пицц на плоской, прогретой солнцем крыше особняка Арно.

Когда девочки вернулись, Эрика улыбалась, она смущённо попросила прощение за резкость у Кэти. После они ели пиццу прямо на ковре, запивали колой из огромных бумажных стаканов, смеялись и вели себя так, словно обычные дети, поглощающие фастфуд посреди спальни короля Солнца.

До Хэллоуина оставалась всего неделя. И подруги вместо того, чтобы трудиться над костюмами, зарабатывать вороньи лапки за осенний марафон и разгадывать карту сокровищ академии, целыми днями торчали в библиотеке.

Страсть вызвать дух Лили от Эрики передалась и Кэти, и Мишель. Ужас и любопытство смешались в причудливый коктейль, который так часто подают в детстве. И ужас тот был не синонимом страха, а братом страстного ожидания чуда. Что если получится? Это будет так здорово! Накануне они ещё раз перечитали сказки о сиротке из сборника Кэти, который неизменно кочевал вместе с ней в поездках, и чья обложка была похожа на шкуру полинявшего зверя, пережившего лесной пожар, наводнение и голодную зиму. Но этих знаний было недостаточно! Им требовалось больше, и потому библиотека академии стала на эти дни их вторым домом.

В шесть глаз и шесть рук подруги шуршали страницами, по крупинкам выискивая все истории о сиротке. На исходе пятого дня казалось, что в их клубе появился четвёртый тайносказ. Лили следовала за ними повсюду: вот стёртая временем табличка приюта; тот самый ботанический справочник, давший имя крошке; старый дуб, под которым она шепталась со своим другом, и аптекарский огород, что всё ещё служил для обучения воспитанников академии.

Сегодня они, как обычно, разбрелись среди стеллажей и каталогов. Мишель рылась в книгах, а Кэти и Эрика штудировали архивные слайды воспитанников «Розы и тёрна», надеясь, что Лили попала хотя бы на один из них, и они сумеют её узнать.

– Я нашла! – вскрикнула Мишель, и её голос разлетелся на весь читальный зал, вернувшись угрожающим шипением смотрителей.

Маленькая Арно тут же зажала рот и принялась быстро складывать пальцы в загогулины, а закончив, схватила книгу и показала подругам.

– Она знает язык глухих? – чуть слышно спросила Кэти, глядя, как сияющая Мишель, пританцовывая, движется к столу, на вытянутых руках размахивая книгой, словно победным знаменем.

– Мы и тебя научим безмолвному сказу, – ответила Эрика, дублируя слова жестами. – Пошли, Миша ухватила ниточку, за которую можно вытянуть историю.

Эрика и Кэти скользнули по отполированной скамье к подруге, буквально взяв в тиски, и уставились в книгу с двух сторон.

– Я нашла, – Мишель ткнула пальцем в страницу.

Кремовая бумага, справа от текста иллюстрация – чёрно-белая гравюра, выполненная мелкими штрихами. Тёмный лес обступает худенькую девочку. На ней длинная белая сорочка. Лица не видно – она стоит спиной к зрителю, но светлые локоны рассыпались по плечам, спина прямая… И ощущение, словно малышка вовсе не боится зловещей чащи, чьи ветви и листья складываются в морду чудовища. Лес живым существом обступил маленькую гостью. Её появление озадачило древнего духа, его удивление в сорванных с ветвей воронах, чёрными кляксами вырывающимися за пределы рисунка, прямо на читателя. Но девочка не замечает птиц, а смотрит вперёд и, наверное, сжимает в руках свечу или фонарь, а может, светится сама – её образ воздушен и ярок среди ужаса ночи.

– Антрацитовый сад, – выдохнула Эрика, указывая на подпись художника «Антрацит». И потянула книгу к себе. – Что это за издание? Никогда не видела его прежде.

– Если уж ты его не видела, Рика, – удивилась Мишель. – То это что-то да значит! La magie![17]

Кэти подумала, что Мишель явно переигрывает – Эрика никак не могла знать все книги Корвин-града!

Увесистый томик оказался «Корвинградскими часами». Всего в нём было двадцать четыре истории, по две на каждое деление циферблата Башни Ворона, ратуши в центре города, что отмеряла время и служила приютом птицам. Первый рассказ как раз и был посвящён этому зданию. По легенде башня построена на месте, где заложен камень города – янтарное сердце Корвина в окованном сундуке, ключ от которого хранит чёрный ворон. Эта легенда отразилась на гербе города – птица, сжимающая золотой ключ. Одни считают, что зарыт был философский камень, а город основал орден учёных мужей, открывших пути меж мирами. Как бы там ни было, но знания и постижение тайн мироздания всегда были в почёте на Вороньем холме, а латынь, язык науки, звучал так же часто, как и местные наречия. И корпящим над рукописями и творящими эксперименты над живой и неживой природой было решительно всё равно на страшные проклятия и давние суеверия. Но люди попроще не забывали, что холм иначе именовался погостом, и необходимо умилостивить духов, о которых мрачно кричат вороны и шумят самые почтенные из деревьев. Ведь жить на тревожных костях – добра не сыскать! Устав спорить с тёмным народом, учёные мужи провели ритуал, воздвигли башню и запустили ход времени, провозгласив, что новый хронограф теперь отмеряет и пишет новую историю. Старые призраки не были изгнаны, но и им нашлась работа – отгонять слишком любопытных соседей и обеспечивать таинственную репутацию растущему городку.

Девочки переглянулись, их лица засияли, а глаза хищно сверкнули. Они не просто напали на след тайны, они загнали её в самый угол – осталось лишь вытрясти из неё историю.

– Двадцать пять рассказов, – нахмурилась Кэти, глядя в оглавление.

Эрика и Мишель пересчитали дважды.

– Один лишний? – спросила Мишель.

– Или один и есть тот самый, – сверкнули глаза Эрики.

– Осталось узнать, какой, – отозвалась Кэти.

– Может, этот? – Мишель постучала по странице. – «Час межмирья». У всех определённые часы, а здесь…

– Как-то слишком просто, – разочарованно отозвалась Эрика и открыла нужную страницу.

Девочки разглядывали рисунок – часовая башня, сопровождающая каждую историю. Изображение практически не менялось от рассказа к рассказу, лишь двигались стрелки на циферблате, да появлялись солнце, луна и звёзды. На этой же картинке небесных светил не было. Тёмный камень строения в ореоле мелких ровных штрихов.

– Словно дождь идёт, – задумчиво шепнула Кэти, присмотрелась и ткнула на картинку. – Смотрите! Здесь чёрная кошка. На других рисунках её нет.

– И орёл на башне, – ахнула Мишель. – Вы же знаете, что «Арно» это «орёл» на французском[18]?

– И обезьянка есть, – прошептала Эрика. – Меня так отец называл.

– Ох, девочки, жутко, – Мишель схватила руки подруг, заглянула в лицо каждой, после чего выдохнула и зажмурилась как от порции мороженого. – Жутко интересно! Je suis ravi![19]

Над башней полукругом развевалась лента, а на ней надпись.

– «Свет обернётся рекой, а стена – дверью», – прочла Кэти, стараясь скрыть возбуждение и говорить как можно тише, чтобы не пробудить библиотечных смотрителей, но эхо шипений всё равно донеслось до неё. – Наверное, это и есть ключ.

Эрика порылась в рюкзаке и достала лупу. Подруги всматривались в штрихи рисунка, ища другие необычные подсказки и знаки. И самым загадочным открытием оказалось одно лишнее деление на циферблате: между XII и I было вписано 13. И, в отличие от часа после полудня, цифра была изображена как латинская строчная омега с крышкой сверху. Об этом не преминула рассказать Эрика, которая совершенно не интересовалась французским, но с недавних пор испытывала страсть к мёртвым языкам.

– Омега – это двадцать четвёртая буква латинского алфавита, – делилась знаниями Эрика. – Последняя буква, а потому часто обозначает крайний предел. Конец чего-либо.

– В сутках двадцать четыре часа, но на циферблате двенадцать. Тринадцать словно конец половины? – подхватила рассуждение Кэти.

– Но вроде как, и в самом дне, – отозвалась Мишель, кивая на книгу, по замыслу автора, этот день символизирующая.

– Вам не кажется странным, что единичка над омегой – такая кривая? – задумчиво произнесла Эрика и перерисовала изображение на листок. Взглянув на часы, она потянула подруг за собой. – Я уже видела такое. И сейчас вспомнила, где!

– Память у Эрики просто отличная! – с гордостью сообщила Мишель Кэти. – Она запоминает все детали! И так ловко связывает в логические цепочки! Она бы могла стать отличной напарницей Шерлоку! Или написать пару историй в духе Конан Дойля.

– Я предпочитаю создавать новые истории, а не фанфики, – фыркнула девочка, явно польщённая такой характеристикой от сестры.

– А ещё наша Рика очень скромная, – не унималась Мишель. – Явно станет редактором или того хуже – писательницей!

Эрика покачала головой, нырнула в сектор точных наук и остановилась перед мозаикой на стене:

– Вот! Наш тринадцатый час!

Стена перед девочками вся сплошь была испещрена символами и формулами, а книжные стеллажи по сторонам ломились от трудов давно почивших гениев. Эрика показывала на перевёрнутую цифру 13, что кружила в хороводе прочих знаков.

– Кэти, справа от тебя на третьей полке должна стоять «Занимательная математика», открой статью про омегу.

Изумлённая Кэти потянулась к книге, и страницы, как по волшебству, раскрылись на нужном разделе.

– Омега с тильдой использовалась для обозначения «пи», – процитировала Кэти, захлопнула справочник, возвращая его на полку. – Это что-то, что мы ещё не проходили.

– Это что-то, что звучит как намёк? – хихикнула Мишель. – Предостережение, что всем пи…

Эрика удивлённо вскинула брови, когда это Мишель успела разжиться похабными шуточками, из-за которых раньше краснела и пылала праведным гневом. Но выяснять не стала, перехватила у Кэти справочник и уже листала его:

– Пи – это символ бесконечности, математическая константа. Она не заканчивается и не повторяется. Это вселенная во вселенной.

– То есть буква, обозначающая конец, вместе с кривой крышкой становится бесконечностью? – Сморщилась Мишель, потирая виски. – Конец – это только начало?

– Как другой мир? – Кэти задумалась. – Существующий за пределами нашего?

– Как другой мир, прекрасно существующий в нашем, – подмигнула Эрика. – А ещё Хэллоуин в ночь с 31 октября на 1 ноября. Словно движение стрелки вспять от единицы к тильде и омеге.

– Пи на английском произносится как «пай», что значит пирог, – подала голос Мишель, и подруги уставились на неё. – Чего смотрите? Маман говорит, что у меня способности к языкам. А ваша «пи»… Может, это знак, что пора подкрепиться? Я ужасно проголодалась! Чем ваш циферблат лучше круга пиццы?

Девочки рассмеялись. Мишель обладала совершенно уникальной способностью: есть и не толстеть. Как полагала Эрика, именно за этот ведьмачий талант её и приняли в корвинградскую академию для одарённых. Хотя Мишель отрицала, говоря, что единственная её заслуга – родиться в правильной семье. Виктор Арно входит в попечительский совет, он щедро жертвовал на реставрацию поющей колоннады старшего крыла. А так как академия стара, как сам город, дряхла, как старуха, и требует постоянных денежных даров, как капризная жена, она, Мишель, без проблем закончит это заведение, даже если не в числе лучших, то в списке почётных учеников Вороньего городка. C’est la vie[20].

– Пирог – это отличная идея! – согласилась Эрика. – Книгу возьмём с собой. А то книжные змеи скоро прожгут своими очами в нас дыры.

Кэти вздрогнула, покосилась на смотрителя. Женщина неопределённого возраста, похожая на мумию, поджав губы, смотрела на неё так, что, обладай этот взгляд хоть толикой силы, лежать бы всем трём тайносказам горкой молчаливого пепла.

– И пойдём к часовой башне! – предложила Кэти, втягивая голову в плечи и отворачиваясь от библиотечного монстра.

– Погода отличная, чтобы устроить пикник, – потянулась Мишель и зажмурилась. – А по пути возьмём небесных эклеров в кафе на перекрёстке! Малиновых!

– И какао со взбитыми сливками! – просияла Эрика, хлопнув в ладоши.

Эхо вернулось к тайносказам грозным шипением, потерявшим всякое терпение хранителей порядка.

Девочки расположились на деревянной скамье, похожей на сбитую с неба луну. Эрика без устали вгрызалась в загадку, делясь мыслями с подругами. Мишель кивала, блаженно жмурясь в лучах осеннего солнца, и было похоже, что математическая магия интересует её куда меньше, чем золотые частички, рассыпанные в воздухе. Кэти же мало смыслила в чехарде цифр и знаков, но пристально всматривалась в рельеф башни, пытаясь найти спрятавшуюся чёрную кошку.

– Через пи находят длину окружности. – Эрика постучала карандашом по носу. – Если радиус – это стрелка часов, то, может, расстояние от «двери» мы сможем вычислить по этой формуле?

– А как нам узнать длину стрелки? – Кэти прикрыла рукой глаза от солнца.

– Можно спросить у… – Эрика озадаченно стала крутить головой, но натолкнулась лишь на табличку «закрыто» на двери музея, который ютился с торца башни.

– Сразу видно, темнота! – мотнула головой Мишель и золотые локоны засеяли в ореоле света. – У каждого уважающего себя корвинградца должна быть книжка «Сколько ворон в городе воронов»!

– И сколько? – Кэти обернулась на Арно и изумилась: на миг почудилось, что рядом с ней сидит Лили! Те же светлые волосы и сияние, идущее изнутри.

– Ой, ты чего, Chatte, словно призрака увидела! – Легонько толкнула подругу Мишель и победно заявила: – Ни одной! Ведь все они вороны.

– Миша, твоя книга врёт, как дышит, – Эрика махнула в сторону серой крупной птицы, деловито прохаживающейся по газону – Минимум одна есть.

– Это прилётная, – рассмеялась Мишель и кинула кусочек пирожного.

Ворона, подпрыгнув, подхватила угощение. Кэти почудилось, что глаза птицы сверкнули синими искрами.

– Опять в библиотеку? – уныло протянула Кэти.

– Ещё чего! – Мишель извлекла справочник из рюкзака. – Я знала, что не зря таскаю его с собой весь день!

– Кажется, я теряю репутацию «книжного червя», – покачала головой Эрика. – Третья книга за неделю, о которой я даже не слышала!

– Ох, Рика, я погорячилась, говоря, что эта книжка есть у всех, – Мишель обняла наречённую сестру, всунув ей в руки книгу. – Я стащила её со стола папы, сегодня утром. Видимо, это какой-то образец или как там…

– Сигнальный экземпляр, – буркнула Эрика, выворачиваясь из объятий Мишель и листая странички, втягивая типографский запах.

Книжка была достаточно скромной, какая-то пара сотен страниц с картинками и выносками, кусочками карт и крохами городских легенд. Издание просто пестрело бесполезными фактами – от длины шага основателя, коей измеряли торговые ряды и подушевой налог, до всего, что только можно было измерить и учесть. Часам на ратуше было уделено несколько разворотов, на которых указывались не только параметры механизма и его частей, но даже размер ботинок смотрителя (43)!

Девочки узнали, что минутная стрелка – это переделанное копьё Корвина Завоевателя, а часовую сделали из его двуручного меча. Ну а то, что на закате солнце сияет так, что кажется, будто Янтарная, покинув берега, проникает по мостовой в арку, Кэти заметила и сама, когда летом днями напролёт просиживали на площади перед башней, делая наброски. Хотя её отец и был профессором в университете Корвинграда, и даже имел на лацкане твидового пиджака золотого ворона, не обладал состоянием и связями, чтобы вселить в дочь уверенность. А значит, ей самой придётся постараться, чтобы продолжить своё обучение в этом городе. В любом городе.

– Значит, копьё Корвина, стрелка часов, проткнёт Янтарную – закатный свет. И от этого места нам надо отсчитать шагов столько, какова длина времени, то есть окружности циферблата, вдоль стены, – Эрика задумалась и зажала карандаш между губой и носом. – Вроде всё понятно.

– А что дальше? Как нам призвать Лили? – Мишель поёжилась. – Она же типа мёртвая.

– Она наверняка мёртвая, – выдавила улыбку Кэти. – Если вообще когда-то жила.

– Что ты имеешь в виду? – Эрика спрятала кусочек эклера в карман, чтобы вечером дать угощение Пирату.

– То, что она может быть просто выдуманной, – пожала плечами Кэти, чувствуя неловкость, словно она лишала ребёнка веры в зимнего деда.

– О, это не проблема! – рассмеялась Эрика. – Порою в выдумке больше жизни, чем в реальности.

Кэти показалось, что в голосе подруги скользнула печаль, а лицо накрыла серая тень, но стоило моргнуть, и наваждение прошло.

– Знаете, мне кажется, что всё, что надо, мы найдём в нашем вороньем хронографе, – улыбнулась Мишель, протягивая книгу.

Эрика медленно перелистывала страницы, и шесть пар глаз вновь буравили страничку за страничкой.

– Подожди, – воскликнула Кэти, останавливая руку подруги. – Вот здесь, на уголке, нарисована кувшинка, водяная лилия. Как мы раньше не заметили?

– И правда, – пригляделась Эрика и провела пальцем по строке, к которой тянулся стебель цветка. – «Зри в корень, – воскликнула колдунья, теряя терпение. – На что тебе книга?». – Эрика окинула взглядом подруг. – Эта история восемнадцатого часа. А восьмёрка – знак бесконечности.

– И чем-то похожа на омегу со слипшейся тильдой, – подхватила Кэти.

– Может, они спрятали подсказку в корешок, – зевнула Мишель. – Как мы шпаргалки на уроке ботаники.

Эрика перевернула книгу и заглянула в переплёт, пришлось как следует раскрыть обложку, чтобы хоть что-то увидеть. Кэти подсветила фонариком, а Мишель выудила пинцет из миниатюрного набора, что всегда носила с собой.

– Здесь что-то есть! – Эрика извлекла пожелтевшую, сложенную в несколько раз бумажку, и осторожно расправила ее.

– Это кровь? – брезгливо сморщила носик Мишель, указывая на бурые пятна.

– Это какая-то считалка, – сказала Кэти, косясь на ворону, что сидела на газоне в нескольких шагах и внимательно смотрела на неё глянцевыми глазами.

– Или ведьминское заклятие! – добавила Мишель, схватив за руку Эрику.

– «Прочесть перед городищем душ после того, как разгорится свеча», – озвучила Эрика, разбирая слова, написанные круглым старательным почерком.

– Их стало больше, – шепнула Кэти, кивая на птиц.

Теперь вокруг скамьи было с десяток галок, три вороны и даже одна сорока. Девочки притихли, а набежавшая тучка скрыла солнце, погружая мир в тоскливый серый сумрак. Когда же над головой раздалось скрипучее карканье, переходящее в бой часов, подруги вздрогнули и прижались друг к другу, устремив глаза на башню. В клубах сизого неба на крыше сидел крупный чёрный ворон.

– Вне Времени и вне Пространства[21], – зловеще прошептала Эрика и ущипнула подруг, те от неожиданности вскрикнули и в праведном гневе обрушились на книжную всезнайку со щекоткой.

Ничто не избавляет от страха лучше смеха, а потому, когда девочки вновь взглянули на башню, ворона там уже не было, как и его более мелких сородичей на газоне вокруг. Солнце щедро разливало янтарь тепла, а лёгкий ветерок принёс соблазнительный запах ванили и корицы из пекарни на другой стороне площади. Сама же площадь проснулась, заворочалась и наполнилась жизнью, готовясь к завтрашнему празднику.

* * *

Утром Кэти предупредила, что после школы пойдёт к сёстрам Арно, а потом сразу на осенний фестиваль. Отец не возражал. Он хорошо знал Виктора Арно, а кроме того, пребывал в типичной сосредоточенной рассеянности – полностью поглощён очередным рабочим проектом. Однако что-то заставило профессора оторваться от записей, сдвинуть очки и заверить дочь, что он приедет на площадь к восьми. Кэти такая перспектива показалась ужасающей, и она соврала, что Арно заберут её вместе с Мишель и Эрикой, и она останется у них с ночёвкой. Кажется, это сработало, отец кивнул, глянул на часы и вновь уткнулся в свои записи.

Академия сегодня пестрела красками – на осенний фестиваль разрешалось являться в костюмах и даже не выходить из образа на занятиях. Для некоторых преподавателей этот день был сущим кошмаром, другие же сами охотно включались в игру, представая в нарядах, которым позавидовали бы самые дорогие киностудии.

Занятые поисками Лили тайносказы решили пожертвовать костюмами. Так что Кэти лишь дополнила чёрную толстовку с кошачьими ушами на капюшоне длинным шарфом, который волочился сзади, имитируя хвост. Каково же было её удивление, когда она отыскала в толпе подруг. Мишель сияла как сказочный единорог, хоть и уверяла всех, что она Астра – звезда, именем которой называл Лили её друг в одной из сказок. Эрика же нарядилась флибустьером, и на её плече красовался плюшевый крыс, подозрительно похожий на Пирата (даже нога оторвана!)

– Представляешь, Chatte, – Мишель щёлкнула игрушку по носу. – Рика хотела взять живого. Я еле отговорила! Ведь неизвестно, какие ужасы нас ждут на изнанке Корвинграда!

– Костюмами не будем заморачиваться, – язвительно заметила Кэти, натягивая капюшон.

– Chatte, не дуйся, – Мишель обвила её руками. – Никаких новых костюмов! А эти у нас с прошлого года! Вот! – Мишель мазнула блёстками по носу Кэти и оторвала лже-Пирата с плеча Эрики и сунула в карман подруги. – Теперь ты Призрачная Кошка с добычей!

– И теперь у тебя семь жизней! – рассмеялась Рика. – Хватит на всех, чего бы ни произошло на изнанке Корвинграда. Береги моего крыса!

– Непременно, – заверила Кэти. – Верну, когда всё закончится!

Время за партой пронеслось незаметно, на обеде клуб тайносказа сверился с планом, проглотил по куску тыквенно-яблочного пирога, игнорируя более полезную пищу, не участвуя в противостоянии инквизиторов и ковена ведьм, лавируя между криптидами всех форм и изящно сохраняя нейтралитет с созданиями дня и ночи. А когда занятия закончились, до заката оставалось ещё почти два часа.

Тайносказы укрылись под теряющим листву дубом, и, раскрыв рюкзаки, сверились со списком необходимого.

Толстая восковая свеча, три чёрных вороньих пера, коробок охотничьих спичек, перочинный нож, расчёт шагов, переписанные листочки с жуткой считалкой, клубок тонкого вощёного шнура, шесть злаковых батончиков, бутылка с водой и книга с закладкой на картинке с девочкой перед лесным чудовищем.

– Кажется, мы готовы, – Эрика машинально потянулась к мордочке игрушечного крыса, но ощутила лишь пустоту. – Дальше нас ждёт неизвестность новой истории. – Вот бы сейчас ту твою книгу, – протянула Мишель, но тут же осеклась под суровым взглядом Эрики.

Кэти не стала уточнять, о чём речь, но сделала в уме засечку, что у подруг есть какие-то свои любопытные тайны. Просто зевнула, устало потёрла глаза.

– Плохо спала? – участливо поинтересовалась Мишель.

Кэти кивнула. Её мучили кошмары. Утром она не помнила ничего, кроме липкого ужаса, который быстро развеивался душем и какао. Но иногда, как сейчас, сны возвращались, проступая яркими, пульсирующими картинками в голове. Во сне она была чёрным котёнком и пыталась спастись от угольных птиц, в которых рассыпалась ночь. Она выбежала на тонкую дорожку из алой как кровь черепицы, а по бокам на ветру развевалось развешанное на сушку бельё. Сначала паруса простыней и пододеяльников, наволочек и балахонов приняли облик воинов в разноцветных доспехах, затем воины по обе стороны были в белых как снег одеждах, а после путь преградила армия пепельных воинов, чьи плащи больше не развевались на ветру, а истлевшие лица смотрели пустыми глазницами.

Кэти поёжилась, даже сейчас было жутко вспоминать, а во сне и вовсе был полный кошмар.

– До заката ровно один час и сорок минут, – сказала Эрика. – Пора.

* * *

Площадь была полна – осенние украшения, тыквы, торговые палатки, соломенные чучела и аттракционы. Шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу прямо в ухо. Девочки пробирались к башне, стараясь не поддаться соблазну и не застрять на фестивале.

Они минули праздник, прошли сквозь арку под башней и оказались у реки. Янтарная неторопливо текла, подныривая под ажурный мост и унося опавшие листья. Её берег был украшен бумажными фонариками, которые с наступлением темноты зажгут и отпустят вверх, передавая приветы духам и провожая лето. Но сейчас, бледные и сморщенные, они были похожи на отрубленные головы призраков. Кэти снова вспомнила сон и вцепилась в игрушку в кармане. Она не знала, то ли воображение её разыгралось без меры, то ли мир подавал знаки, что следует бросить идею дразнить призраков, а может быть, просто город щерился, не желая расставаться со своими секретами.

Когда уходящее солнце щедро рассыпало золото на камни и газоны, девочки увидели, как Стрелка часов сияет, указывая на тропинку. Янтарная дорожка на глазах становилась всё яснее, вела меж двух зданий, ныряя в узенькую боковую улочку.

– Я и не знала, что тут есть проход, – шепнула Мишель, касаясь выдолбленной в камне цифры 18.

Над головой часы пробили шесть вечера.

– Вывернутая полночь, – пробормотала Эрика, выстраивая одной лишь ей понятную цепочку из символов и знаков. – Мы на верном пути!

Девочки нырнули за янтарной змейкой, протиснулись между пахнущих древностью и сыростью камней и оказались в заросшем саду.

– Это старый Гербарий? – неуверенно спросила Мишель. – Мы просто проникли в центральный парк через тайный лаз, а не главные ворота, – девочка закрутила головой. – Которые где-то там…

Вот только эта часть парка скорее напоминала дикий лес, сюда не долетали звуки праздника, и не видно было ни башни с часами, ни шпилей Совета. Ничего. Одни лишь деревья и тропинка, вихляющая меж ними.

Город исчез.

Но солнце ещё не успело окончательно сесть, птицы тихонько выводили свои трели, а угольные стволы не выглядели зловеще. Скорее таинственно. Тропинка продолжала мерцать, и, присев, Эрика сказала, что это вовсе не магия, а слюда, которой много в песчаном камне.

Девочки шли по дорожке, и чем глубже заходили они под полог леса, тем темнее становилось. К их изумлению, по обе стороны от них распускались цветы – белые грозди пушистых соцветий, похожие на пионы и источающие сладкий аромат. С коры деревьев отделялись крупные бархатные мотыльки и кружили вокруг цветов, поглощая медовый нектар. Один раз над головами пронеслась огромная птица, похожая на сову, но белая, словно сотканная из снега. Мишель вскрикнула, и птица ответила ей протяжным эхом.

Кэти показалось, что у птицы было человечье лицо с тёмными провалами вместо глаз, но она лишь проглотила страх, напомнив себе, что это всё игры сумрака на плоской «морде».

Тропинка вывела к птичьим домикам. Целая стена из пустых, посеревших от времени каменных, деревянных, квадратных и круглых гнёзд. Город в миниатюре. И сотни тонких лент, алыми полосками дрожащие на робком ветру. Зачем эти ленты, они ведь отпугивают птиц? Зачем эти дома, если в них никто не живёт?

– Выглядит жутко, – Мишель потёрла плечи, шурша сеткой неоновой розовой материи.

– Как колумбарий, – сглотнула Эрика и пояснила для уставившихся на неё подруг. – Место на кладбище, где стоят урны с прахом.

– Может это тот самый Вороний погост, с которого начался город? – предположила Мишель. – Птичье городище.

– Слишком уж они странные, – повела плечами Эрика. – Разве птицы живут в таких?

Кэти закусила губу и подошла ближе.

– Тут есть номерки, – она прикоснулась пальцем к выбитой в камне цифре 813 и отдёрнула руку. Камень словно укусил её лёгким разрядом тока. Но может, это лишь игра воображения? Их нервы оголены, и разум рождает чудовищ.

Эрика достала книгу, открыла на закладке и охнула, выпустив из рук. Книга гулко упала на землю, её страницы затрепетали и раскрылись на картинке с сироткой. Вот только теперь Лили стояла не перед монстром, а птичьим городищем, точно таким, на какое сейчас смотрели Эрика, Мишель и Кэти. Ветки леса расступились, тропа упёрлась в стену миниатюрных домиков. Штрихи рисунка трепетали, листва на ветвях подрагивала, и, казалось, даже локоны сиротки трогает лёгкий ветерок.

– «Гнездовье душ», – Эрика прочла надпись на ленте, что кружила у домиков на картинке.

– Как такое возможно? – растеряв всю смелость, прошептала Мишель.

Девочки переглянулись.

– Вы уверены, что хотите провести этот ритуал? – спросила Кэти, чувствуя, как мороз пробрался под толстовку и ползёт по коже.

– Я – да! – вскинулась Эрика. – Если это не взаправду, мы просто развлечёмся. А если призрак явится, то исполнит наши желания! Мы ничего не теряем!

Кэти пожала плечами, расстегнула рюкзак и достала свечу.

– Омега соответствует числу восемьсот, а пи – это 3,14. – Эрика протёрла очки. – Ещё у нас из подсказок число тринадцать и…

– Или просто сверимся с картинкой, – перебила Эрику Мишель.

Округлив глаза, малышка Арно указывала на страницу позабытой за спорами книги. Лили загадочным образом исчезла с рисунка, оставив лишь гнездовье душ. Но теперь оно было ближе, крупнее, и в центре сияла свеча, помещённая в нишу, похожую на распахнутую дверь.

Девочки рассмотрели картинку, сверили с птичьими домиками перед ними и нашли нужный. Внутри застыли капли воска, кто-то до них жёг здесь свечи. Это, с одной стороны, успокаивало, а с другой – пугало. Кто приходил сюда до них? Что они увидели? Удалось ли им призвать призрак сиротки? А главное – вернулись ли они обратно?

Вот свеча оказалась внутри домика. Подруги попарно связали свои запястья шнуром, образуя круг. Каждая взяла по спичке в одну руку и листочек со считалкой в другую. Они переглянулись, кивнули друг другу и одновременно чиркнули, выбивая из камня искру. Три крохотных огонька запылали в темноте, отразились в глазах девочек и сошлись над фитилём, как янтарные мотыльки. Пламя затрещало, взметнулось и, успокоившись, затрепетало золотым пером.

Тайносказы начали повторять слова:

 

Голос без лести, связаны вместе.

Крови капель, ключ от дверей.

Дыханье от трёх нарушит покой.

Как ухнет сова, как погаснет свеча,

Закроется дверь, и исчезнет тропа.

Вернутся не в срок, омоют порог.

Лишатся зарока, не вспомнят дорог.

Та сторона не покинет тебя.

Всегда за спиной…

 

Холод окутал гнездовье душ. Пламя свечи дрогнуло. Огонь обглодал длинные спички, превратив их в кривые тонкие пальцы паукообразных фей.

Следующие строчки девочки читали быстро, ритмично, и весь мир вокруг отзывался, вибрировал. Остатки солнечного света гасли, тепло втягивалось в холодную почву под ногами, а слова вылетали изо рта белёсыми призраками.

 

В шёпоте леса, в плаче дождя,

В крике совы, в мерцанье огня,

В шорохе ночи, в свете дня,

В сиянии солнца, в тени забытья…

Та сторона не покинет меня.

 

Мир вокруг стал резче, запах осени усилился, девочки ощутили некую силу, что проникала в них, делала движения чёткими и уверенными. Они стали частью древнего ритуала, запустили колесо, которое не остановится, пока не совершит оборот.

Эрика проткнула кончик пальца ножом и капнула кровь на свечу, то же сделали Мишель и Кэти. Воск стал красным, он вскипал и чадил сизой дымкой. Кэти втянула в себя этот дым и, наклонившись к Мишель, выдохнула облачко в её приоткрытый рот. Мишель передала дыхание иномирья Эрике, а та – Кэти, которая вернула взятое пламени.

Теперь настал черед перьев, каждая девочка взяла одно, провела по нему разрезанным пальцем, оставляя красный смазанный след и думая о желании, за воплощением которого пришла. Три пера легли возле свечи, и свет заиграл на них, вызывая переливы мистического синего цвета. Никто не произнёс своё желание вслух, не доверил накануне подругам. То, что было запечатано кровью на чёрных перьях, осталось тайной и стало ключом к двери меж их душой и магией иномирья. И они вверяли эти ключи духу Лили, проводнику, к которому взывали в жажде приключений и под действием детского, лишённого боязни, любопытства. Ведь всем известно, что страх и осторожность приходят с опытом, а потому взрослым так сложно поверить в чудеса и быть их частью.

Потом девочки подняли связанные руки, поднесли к пламени, и шнур разомкнулся, оставив лишь тонкие браслеты на детских запястьях.

Подруги заворожённо смотрели за танцем пламени, пока не почувствовали прикосновение к своему плечу. Даже сквозь одежду каждая ощутила тонкие пальчики, от которых шёл могильный холод. И когда озноб добрался до самой макушки, иней покрыл ресницы и стянул тонкой плёнкой изморози глаза. Зрение затуманилось. Вдох. Выдох. Лёд затрещал, как на проснувшейся реке. Треснул.

Мишель, Кэти и Эрика обрели зрение. Перед ними предстал совсем иной мир.

 

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

 

Девочки так и ахнули. Их дыхание вырвалось невесомыми призраками и рассеялось во мраке.

Перед ними стояла Лили. Это она произнесла слова, словно запоздавшее эхо их собственных, сказанных семь дней назад в вигваме историй.

Бледная кожа и серебристые волосы искрились как свежий снег, от босых ног по земле шла паутина изморози, а воздух вокруг сверкал так, будто в нём летала алмазная пыль. Девочке на вид было лет семь, но огромные глаза, синие, как озёрная гладь, вобравшая небо, полнились бесконечной мудростью и печалью.

Лили с любопытством посмотрела на подруг, вскинула руку, указывая на гнездовье душ, закружилась, улыбнулась пламени свечи, взяла вороньи перья, прижала к груди и, рассмеявшись, побежала вглубь леса. Там, где её босые ноги касались тропинки, чёрная земля распускалась снежным узором, а воздух звенел сотней колокольчиков, и в их мелодичном переливе слышалось «догони».

Мишель и Эрика уже спешили следом за призраком. Кэти не отставала от них, но сомнения пульсировали внутри, голосом отца предупреждающие, что «всякое волшебство – это сила, а сила требует осмотрительности и ответственности». Но кипучий восторг подруг был столь заразителен!

Мир вдруг вырос, распух, стал огромным и непостижимым. Птичьи домики превратились в избушки из детских сказок. Лишь у самой кромки света Кэти остановилась и оглянулась на свечу, вспоминая предостережение, что вернуться они должны до того, как прогорит время.

Золотая тропа оборвалась у пруда. У Кэти лихорадочно забилось сердце. Тот самый пруд, в котором по легенде спит дракон. Лили остановилась, и девочки заметили, что перья в её руках из чёрных стали васильково-синими.

Сиротка, улыбаясь, протянула их обратно, кивком подталкивая их к водной глади. Теперь каждая из девочек могла обратить свои слова к спящему Хранителю.

Кэти услышала, как Мишель тихонько прошептала Лили желание, чтобы её родители, у которых сейчас не всё идеально, никогда не разводились и никогда не бросали её. И перо маленькой Арно рассыпалось в воздухе сапфировой пылью.

– Пусть так и будет, – прозвенел голос Лили. – По ту сторону.

– Пусть так и будет, – заворожённо повторила Мишель. – По ту сторону.

Следующей была очередь Кэти, но она лишь пожала плечами.

– Я просто хотела увидеть, что чудеса действительно существуют, – и Кэти протянула перо Лили.

На миг их пальцы соприкоснулись, и Кэти почувствовала невыносимую тоску девочки, весь тот холод, что был скрыт за улыбкой, одиночество безвременья. На глаза навернулись слёзы. Но Лили улыбнулась, качнув головой, и поднесла перо к груди Кэти. Кэти увидела, как перо исчезает, растворяясь в чёрной ткани толстовки. Лёгкое жжение разлилось по телу, а в голове зазвучали хрустальные слова:

– В следующей жизни оно тебе пригодится. Поможет найти путь среди тумана и приведёт к Хранителю.

Настал черёд Эрики. Она вздёрнула подбородок и, выставив перо как щит, сказала:

– Я хочу вернуть маму, – и, не дожидаясь ответа призрака, завершила: – Пусть так и будет!

Лили нахмурилась, сжала губы и качнула головой.

Перо не исчезло, не растаяло в воздухе. Эрика хотела было повторить своё желание, но не успела.

Зеркало пруда треснуло, разбилось. Осколки, чернее ночи, взметнулись в небо. Вода вспенилась и заклокотала. В волнах чудились обезображенные ужасом лики. Они накатывали и пожирали друг друга, пока чёрные воды не стали кровавыми.

Вода прибывала, наползала на берег липкой зловонной массой, приближаясь к девочкам.

По щекам Мишель бежали слёзы, но искривлённый ужасом рот не издавал ни звука. Кэти обняла подругу, прижалась к ней, чтобы унять холод, ползущий от ступней к затылку и распускающийся по всему телу ядовитыми вспышками.

Эрика же завороженно смотрела на багряную жижу, что набухала, принимая форму. Вот из неё показалась рука, нечто шарообразное отделилось и разверзло пасть. Когтистые пальцы дотянулись, вырвали куски, обозначив глазницы. Безобразной аркой выгнулся хребет, формируясь в позвоночник и рёбра, обрастая лентами плоти, укрываясь за чёрной липкой оболочкой. То, что было водой, обратилось в ленты алого фарша, который вновь обрёл форму. Как бабочка из кокона, на берег шагнула женщина. Последние ошмётки влажной плоти опали, обнажив идеальную атласную кожу. Улыбка сияла белоснежным оскалом, одежды струились волнами шёлка, а волосы тёмными локонами ложились на плечи.

– Мама, – прошептала Эрика и воскликнула: – Мама! Я так скучала.

Женщина раскрыла руки в широком жесте, приглашая дочь раствориться в объятьях. Но не успела Эрика прижаться к той, по кому так отчаянно тосковала, как чья-то рука ухватила её за плечо, рванула назад и земля ушла из-под ног.

Эрика билась и шипела, Мишель с трудом держала подругу, крича от страха. Кэти кинулась к ней на помощь. Трава превратилась в крысиные хвосты – цепкие, мерзкие, обвивающие руки и лодыжки, не дающие подняться. Цветы пожухли, утратив пышные лепестки, и теперь набухшими сердцевинами, гладкими как глазное яблоко, устремились на девочек: чёрная точка с алым венцом вокруг следила за каждым движением пришедших извне. Антрацитовый сад сбросил маску и наполнился кошмарами из бессчетного числа снов, когда-либо посещавших наш мир за прошедшие века. Сверкающий уголь пылал без пламени, горя болью и ненавистью, рождая смрад и чудовищ, превращая мечты в золу.

Призрак Лили исчез, никакой дракон не явился из пруда исполнять желания, только хтоническое порождение тянуло к ним свои когтистые руки и, вывалив длинный язык, источало зловоние. Кэти отчаянно резала ножом крысиные хвосты, извивающиеся червями.

– Этот кусок merde не твоя мать! – Мишель отвесила Эрике звонкую пощёчину.

– Это она, – кричала Эрика, вырываясь. – Я слышу её колыбельную! Она поёт мне, как тогда в детстве.

– Залепи ей уши, – крикнула Кэти. – Древнему греку помогло, может, и ей сгодится.

Мишель зачерпнула землю и принялась пихать в уши сестре, пока Кэти держала руки Эрики.

– Кажется, помогло! – Нервно улыбнулась Мишель, откидывая золотой локон перепачканной в грязи рукой.

Сопротивление Эрики ослабло, во взгляд вернулась осмысленность, тут же сменившаяся ужасом, стоило ей лишь увидеть чудовищное нечто, принятое за мать.

Мишель схватила лицо Эрики, жестом изобразила приказ смотреть ей в глаза, а затем её руки запорхали, безмолвно объясняя случившееся. Эрика кивнула.

– Убираемся отсюда! – крикнула Мишель. – В Бездну этот сад! Не знаю, куда мы угодили, но это ловушка!

– Пора возвращаться домой! – кивнула Кэти.

Девочки поднялись, и, держась друг за друга, кинулись по тропе обратно.

Антрацитовый сад шипел, хватал беглянок ветвями, подставлял под ноги узловатые корни, бросал в глаза чёрных мотыльков и круглолицых бледных птиц. Воздух разорвали крики птиц, чей голос отмерял время.

 

Как ухнет сова, как погаснет свеча,

Закроется дверь, и исчезнет тропа.

 

Гнездовье душ было совсем рядом, вот только свеча практически прогорела. Пламя еле тлело. По ту сторону Кэти увидела саму себя. Её тело лежало на земле, а рядом так же недвижимо спали подруги. Теперь страх пришёл один, вцепился в нутро и сжал стальные когти. Они были по эту сторону бестелесными духами, неотличимыми от призрака Лили. И если они не успеют вернуться, то застрянут в межмирье на века! Кэти хотела обернуться, предостеречь подруг, поторопить, но не успела… Мишель отпустила её руку и со всей силы толкнула в спину. Кэти пролетела последние метры как в замедленном фильме. Она слышала свой крик и еще один, другой, пронзительный. Антрацитовый сад полнился болью. Кэти вспомнила многочисленные ленты у гнездовья душ и увидела, как вздрогнул и исчез огонёк свечи.

Мир погрузился во тьму.

* * *

Сначала пришла боль. Саднило руку и ломило рёбра. Затем мир обрёл запах – корица, тыква, фейерверки, лёгкий мороз и прелая трава. А после звук. Шум разом обрушился со всей силой, и среди музыки и хлопков петард почему-то звучало её имя. Кэти открыла глаза и увидела перепачканное землёй и слезами лицо Эрики.

– Она не просыпается, – глотая слова, повторяла подруга. – Она не просыпается…

Кэти поднялась, оперлась на руки, повернулась и уставилась на Мишель. Её лицо было таким умиротворённым. Золотые локоны рассыпались по траве, розовые блёстки на глазах сверкали как волшебная пыльца, а длинные ресницы оставались неподвижны. В своём забвении она так походила на Лили…

– Вставай, Миша! – Кэти вцепилась в подругу, тормошила, звала, но ничто не могло пробудить маленькую Арно.

Эрика же застыла. Лишь слёзы текли по её лицу.

Когда раздался бой часов, что-то заставило Кэти повернуться к птичьим домикам. Но гнездовье душ исчезло, пропал антрацитовый сад, лишь лёгкая дымка висела над полинявшими кустами. И пусть Кэти не видела дух Мишель, но она была уверена, что девочка сейчас смотрит на неё с той стороны.

Потом была полиция и родители, чужие люди, незнакомые лица. Анжелика Арно беззвучно рыдала, Виктор прижимал Эрику. Когда появился отец, Кэти бросилась к нему и залилась слезами. Сидя в машине, сжимая в кармане плюшевую крысу, она взглянула на часовую башню и увидела на шпиле ворона. С синими искрами глаз.

Прошло три дня, прежде чем Кэти уговорила отца отвезти её в дом Арно.

Она робко шла по хранящему молчание коридору, сжимая в руках букет белых лилий – любимых цветов Мишель, истинно французских. Шаги отдавались эхом, и вязкая печаль чувствовалась в каждом уголке особняка.

Из комнаты маленькой Арно выскользнула Анжелика, она порывисто обняла Кэти, шепнула слова благодарности и скрылась, не в силах сдержать слёз.

Мишель лежала на кровати и была похожа на спящую принцессу из сказок. Сквозь тоненькую щель в тяжёлых портьерах пробивался луч солнца, падал на полог, заставляя сверкать золотом стежки вышивки. Эрика сидела рядом и держала сестру за руку.

– Она не просыпается, – бесцветным голосом прошептала Эрика.

Кэти положила букет на столик, опустилась рядом с Эрикой и обняла её. Они сидели молча, вглядываясь в бледное лицо маленькой Арно.

– Это я виновата. Если бы… – худое тельце Эрики сотряслось в рыданиях.

– Папа сказал, что врачи, – Кэти протянула платок подруге. – Они сказали, что у Миши лопнул какой-то сосуд в голове.

– Они ничего не знают, – зло ответила Эрика, утирая слёзы. – Я пыталась рассказать про Вороний холм, но они не верят. Книга исчезла. Её нет. А ещё эти птицы. Ты была права, они следят за нами.

– Какие птицы? – вздрогнула Кэти.

Эрика лишь махнула на завешанное окно. Кэти подошла и дернула штору. Свет ослепил, заставив зажмуриться. Моргнув, девочка отшатнулась, прижимая руку к груди. На подоконнике сидел огромный чёрный ворон, склонив голову, он внимательно смотрел на Кэти. За ним, на ветвях старого вяза, уродливыми наростами замерли десятки птиц. Вороны, вороны и галки. Все клювы обращены в её сторону. Крупный ворон на подоконнике медленно склонил на бок голову, и в его глазах разгорелся призрачный синий огонь.

– Жуткое зрелище, правда? – долетел шелест слов из комнаты.

Кэти поспешно задёрнула шторы и вернулась к Эрике. Они сидели в тишине, мысленно обращаясь к Мишель и пытаясь понять, что же произошло в тот вечер.

– Твои воспоминания линяют? – спросила Эрика, не поднимая взгляда.

– Да, как сон, – поделилась Кэти. – Всё такое зыбкое и текучее, как дождливый день. Я не могу вспомнить ни строки из той считалки, мотив кружится и щекочет память, но слова… Слова будто распались на буквы, и я не могу их собрать. Я помню, что положила бумажку в карман, но теперь её там нет.

– Словно ничего и не было, – кивнула Эрика.

– Но оно было, – покачала головой Кэти.

Ей хотелось рассказать, что все эти дни она не выпускала карандаш из рук. Рисовала, как одержимая. Грифель плясал по бумаге, линии стали увереннее, а сюжеты… Это были картины их путешествия в антрацитовый сад. И хотя память линяла, выветривала аромат цветов, что распускались на угольных деревьях, но стоило взглянуть на рисунки, и всё возвращалось. Запахи, чувства и жжение в груди. И холод. Она проваливалась на ту сторону раз за разом, тонула, с трудом выныривая обратно. Это рвало душу. Кэти хотела рассказать об этом и почти решилась, но тут Эрика заговорила.

– Доктор Арно хочет перевезти Мишель в свой институт, говорит, там они имеют дело с мозгом, могут попытаться восстановить его, но его жена против. Она не желает оставлять дочь ни на миг, читает ей, – Рика кивнула на томик у кровати. – Анжелика даже спит подле неё.

– Может, это сработает, – Кэти хотела верить. – Может, врачи и учёные найдут способ.

– Пусть так и будет.

– Что ты сказала, Рика?! – нутро Кэти сжалось от холода.

– Я сказала, что это всё моя вина, – по щекам Эрики вновь побежали слёзы.

Кэти осторожно погладила подругу по спине, коря себя за резкость.

– Мне кажется, Миша застряла на той стороне, – решилась поделиться подозрениями Кэти. – И мы должны найти способ её вернуть. – Она заглянула в лицо подруги. – Ведь так?

Эрика кивнула и отвернулась.

Что это? Горе или чувство вины? Кэти смотрела на Эрику, стараясь услышать её мысли. Почему она считает себя виноватой? Она хотела занять место Мишель? Но от простого желания сами собой не лопаются сосуды в чужих головах.

– Но ведь она сама этого хотела? – Эрика подняла на Кэти глаза.

– Что ты такое говоришь, Рика?

– Её желание сбылось. Её родители теперь всегда будут рядом с ней. Разве не это она желала? – взгляд Эрики буравил Кэти.

– Рика…

– Ведь ничего не даётся даром, а за самое заветное желание назначена особая цена. Не поэтому ли ты не стала загадывать своё? Струсила?

Кэти потянулась к рюкзаку, дёрнула завязки, принялась рыться. Лишь бы оторваться от взгляда Эрики. На кровать выпал плюшевый Пират. Эрика с любопытством уставилась на игрушку:

– Он так похож на крысу, – задумчиво произнесла девочка. – Ту, что в клетке.

– Мне дала его подруга, – Кэти сглотнула, со всех сил сжимая игрушку.

– Мило, – кивнула Эрика, взяла со столика книгу и протянула подруге. – А пока давай почитаем ей. Она, вроде, любила эту историю.

– Любит, – поправила Кэти, глядя на томик Гюго.

– Да, – задумалась Эрика и качнула головой. – Любит.

Слова сплетались в образы, и флёр таинственного собора окутывал комнату. Но Эрика не слушала, она вновь была на Вороньем холме, сжимала в руке перо и загадывала, чтобы у неё была замечательная семья. Белые хлопья снега мешали небо с застывшим прудом. Как давно это было? Тогда у неё было другое имя, и мир был другим.

Лишатся зарока, не вспомнят дорог. Та сторона не отпустит тебя.

Когда Кэти ушла, Эрика распахнула шторы и приоткрыла окно. В воздухе запахло морозом и лилиями. Девочка полной грудью вдохнула этот запах и звонко рассмеялась, улыбаясь чёрным птицам:

 

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

 

Глеб Кащеев

Одной ночью на Хеллоуин

Он осторожно выглянул из-за угла. На первый взгляд, улица была пуста. Когда он проснулся в пустом автобусе и подумал, что случайно проспал момент, когда тот уехал в парк, тоже так было. Вышел наружу – а там ни души. Темно, холодно – конец октября все-таки. А потом внезапно из ближайшего двора такое выбежало!

Сердце люто колотилось и било по барабанным перепонкам в ритме Рамштайна. Сегодня уже как минимум трижды он спасался только чудом. Сначала удачно подвернулось дерево, на которое он запрыгнул от какой-то чудовищно зубастой пасти неведомой твари. Потом удалось вовремя перемахнуть через забор, а колышущаяся на ветру и с виду невзрачная и безобидная тряпка, неведомо как перемещающаяся над дорогой, преодолеть его не смогла. Ага, безобидная… он видел, что стало с каким-то несчастным мужиком вдали, которого это рваное полотенце едва коснулось. А потом навстречу по узкой улице двинулось такое… даже описать сложно. Чудище сторуко, стозевно и вонюче, что рыбный рынок в жару. Он тогда сумел вжаться в выставленные неведомым и давно сбежавшим торговцем вешалки с карнавальными костюмами, замер, и монстр прошел мимо, ничего не заметив.

Улица по-прежнему выглядела соблазнительно пустой. Можно было короткими перебежками двинуться дальше. Вот только куда? Он совершенно не узнавал город. Временами возникало какое-то дежавю, и ему казалось, что район впереди выглядит знакомым, но ощущение тут же разрушалось, если оглядеться по сторонам. Ему то мерещилась строгость питерских дворов-колодцев, то улочки старой Москвы, то вдруг за поворотом возникал типично немецкий дом с фахверком, а потом свернул в сторону и вдруг оказался в лабиринтах старого Дубая или Стамбула.

Что вообще происходит? Куда его занесло на этом чертовом автобусе? Почему по улицам бродят монстры? Вопросов было слишком много. И ни одной живой души, которой можно было бы их задать. По крайней мере, без опасений быть съеденным в следующую секунду.

Для себя он решил, что лучше просто постараться выбраться из города. В окрестных лесах, полях, или что там еще за пределами городской черты, спрятаться и отдышаться будет проще. Сейчас он ждал подвоха за каждым углом. Он понятия не имел, в каком районе находится, но предположил, что если продолжать двигаться в одном и том же направлении, то рано или поздно должен выбраться из этого места.

Он выскочил из-за помойного бака, за которым прятался все это время, и настороженно пошел вдоль по улице, вслушиваясь и вздрагивая от каждого звука. А их было предостаточно. Постоянно где-то рядом кто-то кричал в предсмертной агонии, выл или довольно визжал, как свинья, дорвавшаяся до корыта. Все это сливалось в одну ужасающую какофонию.

Периодически слева и справа возникали странные витрины магазинов. Ну то есть вроде как магазинов. Вывеска, стеклянный фасад были на месте, а вот внутри творилось странное нагромождение столов, прилавков и стульев, но при этом никаких товаров.

В одной из темных витрин удалось разглядеть свое отражение: высокий накачанный мужчина средних лет. Да, примерно нечто такое он и ожидал.

Улочка сделала небольшой поворот и перед ним возник узкий трехэтажный, заросший плющом дом в викторианском стиле. На фоне низких одноэтажных невзрачных строений он выделялся как стилет, воткнутый в столешницу посреди мещанского чайного сервиза в цветочек.

В этом здании чувствовалась некая скрытая угроза. Он решил обойти его по дальней стороне улицы. Пока глазел на мрачные окна с цветными витражами, в которых ему померещилось какое-то движение, не заметил невесть откуда взявшееся на тротуаре ржавое ведро и случайно наподдал его ногой, отчего оно опрокинулось и, громыхая, как набат, покатилось под горку по брусчатке.

Вжав голову в плечи, он огляделся в поисках укрытия. Звуки были слишком громкие даже на фоне окружающего шума. Словно он специально колотил по жести, созывая всех сюда. Естественно, проблемы не заставили себя долго ждать: из-за угла впереди вылетела стая собак. Трехголовых огромных собак.

Он развернулся, собираясь дать деру изо всех сил, но замер в испуге: позади на узкую улочку выползал огромный зеленый студень. Иначе эту массу сложно было назвать. Внутри мерцающего салатовым желе угадывались полурастворенные останки каких-то существ. Ему очень не хотелось вглядываться и угадывать, есть ли там человеческие скелеты.

Это был конец. Спереди, утробно довольно рыча в предвкушении добычи, приближались церберы, а позади улицу преградила огромная амеба. Он заметался по улице, дернул ручки нескольких дверей в соседних зданиях, но там было заперто.

Псы, издав короткий вой, резко ускорились. У него оставался единственный выход: викторианский особняк. Он в три шага перескочил улицу, нажал на ручку в виде головы дракона, толкнул тяжелую дубовую дверь и та, слава всем богам, поддалась. Забежав в темную прихожую, он поспешил захлопнуть за собой дверь. Громко щелкнул замок.

– Стой! – раздался крик за спиной.

Он тут же развернулся. На гранитной парадной лестнице, застланной черной ковровой дорожкой, стояла высокая худая девушка в темном платье до пят. Ее лицо поражало контрастом: при неестественной белизне кожи волосы и глаза были угольно-черными, а губы выделялись необычно ярким, почти кровавым пятном.

– Дверь! – простонала она и в отчаянии всплеснула руками.

– Я закрыл! Они не прорвутся, – ответил он, пытаясь отдышаться.

Он с напряжением рассматривал незнакомку. Если вокруг одни монстры, то чего можно ждать от этой ожившей иллюстрации из комикса про семейку Адамс, одетой по моде девятнадцатого века: черное платье с оборками подметало подолом пол. Воротник стоечкой, скрывающий шею, и никаких украшений, хотя они к этому наряду явно просились. Сколько ей лет? На вид можно было дать чуть больше двадцати, но кто ее знает. Вдруг она уже который век так выглядит?

– Зачем?! – девушка тяжело вздохнула и посмотрела на резной кессонный потолок так, словно ей пришлось разговаривать с малолетним дебилом. – Она не открывается с этой стороны.

Он удивленно посмотрел на дверь. Действительно, изнутри не было ни ручки, ни собачки, чтобы как-то открыть замок. Он попытался поддеть створку пальцами и потянуть, но та даже не дрогнула.

– Бесполезно. Там замок защелкивается. Открывается только снаружи, – сказала девушка и устало села на ступеньки. – Я бежала с третьего этажа, чтобы успеть, когда поняла, что ты сейчас зайдешь в дом. Не успела.

– Ну… я не знал…

– Он не знал, – фыркнула она, неожиданно встала, отвернулась и пошла наверх.

– А через окно выйти нельзя? – спросил он вслед.

– Попробуй, умник, – она, не поворачиваясь, пожала плечами и удалилась наверх.

Он огляделся. Интерьер дома внутри полностью соответствовал его ожиданиям, которые возникли при виде фасада. Оформлено все было в самом мрачном готическом стиле: почерневшее от времени дерево на потолке, на полу и большей части стен. Кое-где проглядывала некогда белая, а теперь посеревшая от времени штукатурка. Из прихожей он видел только небольшой коридор с закрытыми дверями да парадную лестницу. В конце первого пролета виднелось большое витражное окно. Он поднялся к нему, опасливо высматривая, где там эта подозрительная незнакомка, но ее не было видно – наверное, ушла куда-то к себе.

Глухая оконная рама была толстой, внушающей уважение. Такую и топором не сразу-то выломаешь. Он спустился вниз и осторожно заглянул дальше в коридор за лестницу. Там в конце прохода виднелся небольшой зал-гостиная и камин.

Крадучись, ожидая неприятностей на каждом шагу, он дошел до камина, взял кочергу, висевшую рядом на кованой подставке в виде дракона, и вернулся к окну.

Бить по этим ажурным витражам казалось кощунством. Но, судя по словам девушки, окон, которые можно было открыть, в доме не было, а сидеть тут вечно он был не намерен. Размахнувшись, он со всей силы вдарил по стеклу. Руку отбросило так, что кочерга вырвалась из кисти и загромыхала, катясь по ступенькам. Ощущение было такое, словно он лупил по чугунной плите.

Внутри медленно начала нарастать паника. Он оказался заперт в очень подозрительном доме и шансов выйти отсюда, действительно, пока не наблюдалось.

– Ну что, герой, убедился? – раздался ехидный голос сверху.

Девушка стояла на втором этаже, скрестив руки на груди. Только тут он обратил внимание, что на руках у нее были белые перчатки, вообще не подходящие к платью. Зачем? Что она скрывает?

Готический особняк и разгуливающая по нему девица с мертвенно-бледной кожей. Что-то это подозрительно напоминало. Ему внезапно очень захотелось увидеть, какие у нее клыки. Или наоборот – постараться сделать так, чтобы ему не пришлось их увидеть.

– А ты давно… здесь? – голос у него неожиданно стал сиплым и сдавленным.

– Целую вечность, – вздохнула она.

– А… может ты знаешь… что вообще происходит?

– Ты о чем? – улыбнулась она, но губы при этом остались плотно сжатыми – ему не удалось увидеть зубы.

– Ну… как сказать… тут монстры на улицах.

– А тут было иначе?

– А где это – тут? – спросил он.

Повисла пауза.

– Сегодня та самая ночь, – наконец сказала она, – может, в этом причина.

– Какая «та самая»?

– Хеллоуинская. Нечисть выходит наружу и рыщет в поисках жертв. И только мужик с фонарем в виде тыквы может ее разогнать. У тебя нет тыквы? – неожиданно спросила она.

Он помотал головой.

– Тогда ты бесполезен, – печально кивнула девушка и начала спускаться.

Он инстинктивно сделал шаг назад.

– Оу… ты меня боишься? – она иронично вздернула правую бровь. – Здоровый накачанный мужик боится девушки?

– Сегодня я всего боюсь! – мрачно заявил он, глядя на нее исподлобья.

– Да ты трус! – ухмыльнулась она, неумолимо приближаясь.

Он нервно посмотрел, насколько далеко ускакала кочерга.

Она отследила его взгляд.

– Эй, хорош. От меня-то чего шарахаться?

– Да ты вылитая хозяйка вампирского дома! – выпалил он. – Действительно, с фига ли тебя боятся?

Девушка звонко расхохоталась.

– Я? Хозяйка? – с трудом сквозь смех смогла произнести она.

Только спустя несколько секунд он понял, что ее приступ веселья был скорее нервным. Девушка тоже находилась в жутком напряжении от испуга. Благодаря смеху ее зубки было прекрасно видно. Никаких вампирских клыков не наблюдалось.

– Да я попала сюда незадолго до тебя. Сначала радовалась – типа как хорошо спряталась! А потом поняла, что это мышеловка. Бродила по дому как привидение и вдруг в окно увидела тебя. Первого нормального человека тут. Только загадала, чтобы ты вошел ко мне, а ты как ломанулся! Как ошпаренный. Я помчалась вниз, чтобы успеть перехватить у двери, но не успела. Теперь ты тоже тут со мной заперт.

– То есть это не твой дом?

– Вовсе нет.

Он перевел дух.

– А где мы тогда? Как ты тут оказалась. Не в здании, а вообще?

– Ты много спрашиваешь и ничего сам не рассказываешь. Так не честно. Информация в обмен на информацию. Я сказала, как попала в дом, теперь твоя очередь. Зачем ты сюда пришел?

– На меня монстры мчались с двух сторон. Знаешь ли, выхода не было. По доброй воле я сюда бы никогда не ломанулся.

– Почему? Что ты знаешь об этом доме?

– Ничего! Просто он… кошмарный. И снаружи, и внутри, как оказалось.

– А куда ты шел по улице? – продолжила допытываться она.

Когда девушка серьезно чем-то интересовалась, у нее между бровями появлялась небольшая складочка. Так, словно она хотела нахмурится, но в последний момент передумала и оставила только это небольшое рефлекторное движение мышц. Он опустил взгляд на губы. Когда он только вошел, то подумал, что хозяйка дома явно переборщила с помадой, но сейчас было видно, что этот кроваво-красный – их естественный цвет.

Девушка от его взгляда смутилась, и на белоснежной коже щек появился розовый румянец. Он воспринял его с облегчением – все-таки хоть какое-то доказательство, что перед ним живой человек, а не оживший манекен из магазина викторианской моды. Тут он запоздало вспомнил, что она же его о чем-то спросила и теперь ждет ответа.

– Куда я шел? Куда глаза глядят. Хотел выбраться из города чудовищ.

– Зачем? Ты знаешь, что там, за городом?

– Тебе бы в полиции работать. Профессионально допрос ведешь, – ухмыльнулся он. – теперь моя очередь. Сама говорила – информация в обмен на информацию. А куда ты шла и как тут оказалась?

– Все как у тебя. Испугалась монстров, забежала сюда в надежде дождаться утра. Думала, что как закончится Хэллоуин, весь этот ужас исчезнет, и нужно просто переждать.

– Думала? А сейчас что изменилось?

– У тебя часы есть? – неожиданно спросила она.

Он похлопал себя по карманам в поисках смартфона. Успел удивиться, как ему в голову не пришло достать его раньше, чтобы по геолокации понять, где находится, но потом понял, что телефона при нем нет, и помотал головой.

– И у меня нет. Но мне кажется, я тут провела уже почти день. Даже выспаться успела. А ночь все не кончается.

– В доме часов нет? – спросил он.

– Я не нашла.

– А что там, наверху?

– Комнаты, – она пожала плечами.

– Можно посмотреть?

– Почему ты спрашиваешь? Я же не хозяйка. Пассажир, как и ты, – вздохнула она и пошла наверх.

Он поднялся за ней на второй этаж. В небольшом холле было три двери.

– Две спальни и ванная, – прокомментировала она.

– А выше?

– Там пусто. Две небольших мансардных комнаты и совершенно без мебели. Как будто еще не завезли, – она пожала плечами.

– Я посмотрю?

– А ты на все разрешение будешь спрашивать? – улыбнулась она.

За первой же дверью оказалась ванная комната. Именно что комната – в ней при желании жить можно было. Тут даже кресло имелось – видимо, если притомился лежать в большой чугунной ванне у витражного окна, можно было посидеть, отдохнуть.

– Богато живут, – ухмыльнулся он.

– Ванная как ванная, – пожала плечами девушка.

– Типа у тебя дома такая же? – ехидно спросил он.

Она нахмурилась, но не ответила.

Он перешел в спальню. Явно женскую – кровать с полупрозрачным палантином, выцветшие обои в темных лилиях, туалетный столик.

– Интересно, где хозяева? – спросил он.

Заметив фотографии на стенах, он подошел ближе. Фотокарточке было, наверное, лет сто. Это не современная цифровая печать – тут делали по-старому, проявляя фотобумагу под красным фонарем. Это был потрет строгой женщины в профиль в полный рост. Она стояла в точно таком же платье, как у девушки. Ошибки быть не могло – абсолютно идентичный воротник стоечкой, да и другие детали совпадали.

– Думаю, хозяева просто сбежали, когда в городе началось такое, – сказала она.

– Предлагаю следующий тур обмена информацией, – сказал он, прищурившись и глядя на нее. – А как давно ты в городе?

– Я же говорю, часов нет. Точно не знаю.

– Точно дело в часах? Может тут календарь скорее нужен?

– Не поняла… – обе ее брови удивленно приподнялись.

– Тут на фото дама в твоем платье. Мама?

Девушка подошла ближе. Он на всякий случай отодвинулся.

– В первый раз вижу. Ну да. Я надела ее платье, – сказала она, взглянув на портрет. – Взяла его из шкафа в этой самой комнате. После того, как носилась по трущобам и провела ночь на полу, моя одежда стала выглядеть так, как будто я бомж. Решила, что раз уж я в тюрьме заперта, то могу пользоваться тут всем, чем хочу.

– Ты так и не ответила на вопрос. Как давно ты в городе и как в него попала.

– Ты так ведешь себя, словно в чем-то обвиняешь, и я обязана отвечать! – фыркнула она.

– Да, потому что пока ты только укрепляешь мои подозрения.

Она тяжело вздохнула, посмотрела на него оценивающе и произнесла:

– Думаю, что так же, как и ты примерно. Это чисто предположение, если что. Я проснулась на заднем сидении автомобиля. Водителя не было, машина стояла на обочине. Вышла, оказалась на улице. Побегала от монстров, пришла сюда. Если внутренние ощущения времени не врут, то это было вчера.

– Слишком у тебя все ладно. Постоянно «как у тебя».

– Ну а если я вру, то что? Хорошо, я – ужасный монстр, который заманил тебя в ловушку в этом доме. Легче стало? – ехидно спросила она.

Он немного смутился и замялся, не зная, что ответить.

– Кстати, если уж у нас обмен информацией, то как ты оказался в городе? – спросила она.

– Так же. Только очнулся в пустом автобусе, – буркнул он.

– Ох как складно! Прямо как будто ты что-то скрываешь! – фальшиво воскликнула она.

Он смутился еще больше и покраснел.

– Ладно… был не прав. Прости. Просто все это так… подозрительно. Дом этот жуткий, да и ты так выглядишь…

– Как так? – с вызовом спросила она.

– Бледная, как вампир. И одета так же. Прямо как в кино изображают.

– Такой большой, а в тупые сказки веришь!

– Выгляни в окно. Там цербер по улице бегает, и гигантская амеба жрет все живое. Вампир – это самое невинное, что тут можно ожидать, – огрызнулся он.

Но она не сдавалась и пошла в атаку:

– Значит, я слишком бледная и страшная?! – девушка уперла руки в бока.

– Нет, я не говорил, что страшная. Красивая. Просто… ну…

– Что «ну»?

– Не в моем вкусе, – выпалил он.

Девушку, похоже, это возмутило еще больше, но она предпочла не продолжать развивать эту мысль.

– Ты тоже далеко не Апполон, – фыркнула она.

Он был рад сменить тему:

– Кстати, мы тут вместе уже почти час, но так и не познакомились. Как тебя зовут?

– Мартина, – она скрестила руки на груди, всем видом показывая, как возмущена.

– Необычное имя, – ухмыльнулся он. – Ну ок. А я – Михаил.

– Слишком обычное имя! – тут же отомстила она.

Он подошел к окну спальни. Витража тут не было, и можно было спокойно понаблюдать за улицей.

– Как там? – смягчившись, спросила она.

– Все так же. Только что по улице прошло приведение. Классическое. Полупрозрачное такое, – вздохнул он.

– Как ты думаешь, мы тут надолго застряли?

Он промолчал, в задумчивости глядя на небо, на котором даже близко не проявились признаки скорого рассвета.

– Я тут с ума сойду! – возмутилась она и села на пол.

– Платье испачкаешь, – сказал, покосившись на нее.

– Пофиг. Не мое, не жалко.

– Теперь твое. Вдруг мы тут год проведем?

– Через год оно будет ветхой тряпкой, даже если я стану его носить, не дыша и стряхивая пылинки. Кстати, стиральной машины тут нет, а руками я стирать ничего не собираюсь!

Он снова промолчал.

– Ну чего ты сидишь, как истукан? Сделай что-нибудь! – возмутилась она наконец.

– Что? – флегматично спросил он. – Даже если я найду, как выбраться из дома, в чем я сомневаюсь, ты уверена, что хочешь туда? Вечно бегать от монстров не выйдет.

– Надо решать проблемы постепенно, а не опускать руки.

– Ну хорошо, – он отошел от окна. – давай посмотрим, что там на первом этаже. Я видел камин. Может, по трубе получится вылезти на крышу?

– Я не полезу! У меня клаустрофобия.

– Я вылезу. И открою тебе дверь снаружи.

– Может быть попробовать открыть вторую дверь?

– Какую вторую дверь? – встрепенулся он.

– Пойдем, покажу. У меня с ней тоже ничего не вышло, но вдруг ты сообразишь.

Они спустились на первый этаж. Она привела его в гостиную с камином, и он даже удивился, как не заметил этот портал, когда забегал сюда за кочергой. Выложенная из зеленоватого камня арка с большой двустворчатой дверью просто притягивала взгляд. Шириной она была метра два, высотой – почти три.

Ручек у этой дверей тоже изнутри не наблюдалось. Видимо, они так же открывались только снаружи. По крайней мере, тут тоже ничего не вышло, как он ни старался поддеть дверцы пальцами.

– Странно, я вроде подходил к дому с этой стороны, но не заметил таких ворот снаружи, – пробормотал он.

– Может ты путаешь стороны? – предположила она.

– Может и путаю. Но тут тоже глухо. Если только ты не видела в доме топор. А что там, в комнатах по бокам коридора?

– Ничего особенного. Заброшенная кухня, пустая кладовка, истопная с печкой и небольшим запасом дров. Топора там не видела.

Он вздохнул:

– Значит, остается труба.

Он полез в камин, но спустя пару секунд выругался:

– Тут такая система заслонок, что без шансов. Нужно быть кошкой, чтобы пролезть. А ломать их – ну такое. Да и лома тоже нет.

– Что, получается, мы застряли накрепко? – спросила она.

Он грустно кивнул.

– Как ты быстро сдаешься! Вот был бы тут мой муж, он бы проблему решил в два счета! – заявила девушка, гордо вскинув подбородок.

– Муж? – удивился он.

– А что? Считаешь, что у такой странной и страшной не может быть мужа? Еще как может. Красивый, высокий, смелый голубоглазый блондин. Он никогда не сдается. Говорит, что любая проблема – это вызов. И что когда закрыта одна дверь, нужно поискать вторую, а потом прошибать стену насквозь. Вот!

Он, казалось, был смущен.

– Да? А вот моя невеста не ноет постоянно. Она бы предложила действовать вместе. Говорит, что даже если бы я решил воевать со всем миром, то она бы подавала патроны. А не так, как ты: устранилась, дескать, у тебя лапки, и пусть мужчина сам решает все проблемы.

– Это я ною?! – девушка разозлилась. – Ну и катись к своей невесте!

– Да я бы с радостью. Только меня с тобой заперли! – он передразнил ее интонацию.

Она раздраженно топнула ногой, мотнула длинными черными волосами и стремительно удалилась к лестнице. Он послушал перестук ее шагов по ступенькам и тяжело вздохнул.

Не зная, куда себя деть, он прошелся по коридору, открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказался небольшой туалет.

– А почему ты не сказала, что тут еще туалет есть? – спросил он, но ответа не получил.

Он тут же подошел ко второй двери и увидел, что она вела в кабинет с книжными шкафами. У окна стоял большой письменный стол из дуба, возле него располагалось удобное высокое кресло. Ровно такое, чтобы было комфортно работать, но не возникало желания развалиться в мягкости и расслабиться.

– Почему она все время врет? – тихо пробормотал он.

За третьей дверью пряталось техническое помещение с трубами, кучей крантиков и газовой колонкой. Никаких дров или печки он не нашел.

– Так… у меня появилось много вопросов, – сказал он и отправился к лестнице.

Он миновал второй этаж, где явно пряталась девушка и поднялся на третий, мансардный, где, по ее словам, были пустые комнаты. Площадь тут была меньше, чем на двух нижних, так что дверей было всего две.

Открыв первую, он увидел типичную детскую комнату девочки. Много розового цвета, плюшевые игрушки, небольшая кроватка с палантином. Вполне милая комната, особенно по сравнению с мрачностью холла и лестницы.

– Ну и как ты это объяснишь? – громко спросил он. Так, что его невозможно было не услышать даже за закрытой дверью этажом ниже.

– Что именно? – глухо спросила она.

Его расчет на женское любопытство сработал. Кратковременный бойкот прервался.

– Посмотри сама и скажи, – ответил он.

Снизу раздались шаги. Девушка поднялась к нему с раздраженной миной на лице, в стиле: «Ну чего еще тебе надо?». Подошла к двери, заглянула и вздрогнула.

– Почему ты все время врешь? Пустые комнаты! Мебель не завезли! Неужели ты думала, что, оказавшись тут взаперти, я рано или поздно сюда не поднимусь? – возмущенно спросил он.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – тут было пусто, серо и мрачно.

Она развернулась к двери напротив и распахнула ее. Там оказалась спальня мальчика. Машинки, солдатики. Голубого цвета не было – комната была оформлена в нейтральных, но вполне жизнерадостных серо-бежевых оттенках.

– Ну и? – нетерпеливо спросил он.

– Этого всего НЕ БЫЛО! – заявила она, практически прокричав по слогам последние слова.

– Думаешь, я в это поверю? А про первый этаж зачем врала?

– В смысле?

Она поменялась в лице и побежала вниз по лестнице. Он последовал за ней.

Остановившись у кабинета, девушка в растерянности осматривала интерьер комнаты.

– Ну и? Где заброшенная кухня и кладовка? – ехидно спросил он, не торопясь спускаясь с лестницы.

– Не понимаю. Тут не было ни стола, ни мольберта… – растерянно пробормотала она.

– Какого мольберта?

Он быстро подошел и заглянул ей через плечо.

Было такое ощущение, что кабинет за эти пару минут неуловимо изменился. Окно как будто стало шире. Обои светлее. Стол теперь стоял ближе к углу, а в том месте, куда должно было падать максимум дневного света из окна, действительно стоял большой мольберт.

– Разве я его мог не заметить в прошлый раз? – тихо спросил он.

– Кого?

– Мольберт. Когда я заглянул сюда, это был просто обычный кабинет. А теперь скорее мастерская… и кабинет.

– Я поняла! – сказала она и замолчала.

– Что? Что ты поняла? – нетерпеливо спросил он.

– Опиши мне, что было за той дверью, – она указала на техническое помещение. – Хотя нет. Не говори. Просто вспомни хорошенько.

Она подошла и распахнула дверь в это помещение.

Он видел, что трубы с крантиками остались на месте. Газовой колонки больше не было, зато стоял большой дровяной котел-печь и рядом на кованой небольшой дровнице лежало несколько поленьев.

– Когда я заходила, не было никаких труб.

– А я минуту назад не видел печи, – изумленно прошептал он.

Она повернулась к нему и пристально посмотрела ему в лицо. Глаза у нее были черные, как бездна. Настолько, что невозможно было определить, где кончаются зрачки и начинается радужка. Каждый раз у него от ее взгляда мороз по коже шел.

– Дом меняется, – прошептала она.

– Это как?

– Ну похоже… как будто подстраивается под нас. Ты помнишь, что было в гостиной?

Они вдвоем прошли в самый большой зал. Портал с большими вратами был на месте, как и камин. Девушка указала на стену, противоположную порталу:

– Смотри. Тут не было кухни и стола.

Он развернулся и взглянул туда.

– Я… не помню. Кажется, я просто туда не смотрел. Или не запомнил.

– Там, где был кабинет, я видела заброшенную старую кухонную мебель, а в гостиной было пусто. Теперь кухня здесь, и хоть и старинная, но выглядит не такой потрепанной. Почти как новая. Мне даже нравится. Ты понимаешь, что это значит?

– Что? – растерянно спросил он.

– Какой же ты… глупый, – вздохнула она. – Дом предполагает, что мы тут будем жить. Долго. Он меняется так, чтобы нам было удобнее.

– Включая детские комнаты? – растерянно спросил он.

– Включая детские комнаты, – кивнула она.

Он нервно взъерошил волосы. Она улыбнулась – после этого жеста он стал похож на растрепанного воробья.

– Не… ну я не готов тут всю жизнь провести. Это как-то… слишком.

– Я настолько тебе не нравлюсь? – нахмурилась она.

– Да нет! Дело не в тебе. Ты прикольная. Ну… мне нравится с тобой общаться. Я просто не готов жить тут безвылазно.

– Угу, – мрачно кивнула она, – спешишь к своей невесте. Думаешь: как она там без тебя? Скучает? А вдруг нет?

– Ну да. И это тоже. У меня же есть… ну… родственники. Невеста, да. Я же не могу просто вот так исчезнуть.

– Да, – она гордо вскинула подбородок, – я тоже хочу вернуться к мужу. Провести тут с тобой даже не жизнь, а хотя бы неделю, в мои планы вообще не входит! Ты слышишь, дом? – крикнула она, оглядевшись по сторонам. – Я не хочу тут жить!

Кончай меняться и открывай двери! Ты нас не соблазнишь!

Естественно, ей никто не ответил.

В воздухе повисла напряженная пауза.

– А как давно ты замужем? – спросил он.

– А что? – в ее голосе звучал вызов.

– Ну… просто интересно. Ты выглядишь… молодой. Сейчас редкость, когда так рано женятся.

– Я просто хорошо за собой ухаживаю. Мне больше, чем кажется.

– Все-таки ты иногда возвращаешь меня к мысли, что ты – вампир, – усмехнулся он.

– Ну не настолько больше, – засмеялась она. – Просто я… вполне взрослая.

– Как и я, – почему-то сказал он.

– Как и ты, – кивнула она.

Опять повисла пауза.

– А давно у тебя невеста?

– Давно. Она ждала меня из армии и дождалась.

Понимаешь, какая верность?

– А ты и в армии побывал?

– А как же! Как любой нормальный мужик, – уверенно заявил он.

– Мозгов в универ не хватило поступить, да? – сочувственно спросила она.

– Почему же? Я отучился.

– А как в армию загремел?

– Ну… после того, как уже диплом получил.

– А где вы с ней познакомились?

– А там и встретились. В универе. На старших курсах.

– Романтично. Но банально, – усмехнулась она.

– Может и банально. Но в любви сложности не нужны. Там все просто. Любишь, заботишься, ждешь… или нет. А все остальное – красивые истории встречи, признания в любви на крыше небоскреба, предложение на колене с бриллиантом в три карата на пляже в Дубае – все это шелуха. Приятно, если она есть, но если нет, то не страшно. Главное, чтобы любовь была, я так считаю.

– Главное, чтобы она тоже так считала, – ехидно улыбнулась девушка.

– Ты на что намекаешь? – нахмурился он.

– Так… ни на что, – загадочно и нарочито невинно ответила она.

– А вы… с мужем как познакомились? – спросил он после некоторой паузы.

– А он меня спас. У меня свело ногу в холодной воде, и я стала тонуть. А он заметил, бросился в море и вынес меня на руках. Кстати, в том самом Дубае.

– Холодная вода? В Дубае? – скептически нахмурился он.

– А что? Думаешь, там всегда лето и жара?

Он неопределенно пожал плечами и промолчал. Девушка продолжила:

– Потом был конфетно-букетный период. Только он дарил не конфеты. Однажды машину с бантиком к моему дому привез, представляешь? Большой такой красный бант на крыше! Ну как тут устоять? И медовый месяц на Мальдивах.

Он слушал и кивал с таким выражением лица, что девушка напряглась:

– Что? Твоя рожа прямо кричит о том, как тебя это все возмущает.

– Нет. Вовсе нет. Ты прекрасно иллюстрируешь мою мысль.

– В смысле?

– Ты еще ни разу не сказала, что его любишь.

– Люблю. Конечно, люблю!

– А что ему даешь ты?

– Ты о чем?

– Ну он тебе машины, Мальдивы, прочую шелуху. Это понятно, недостаток в виде неумения выражать чувства и проявлять заботу компенсирует тривиальными штампованными подарками. А ты-то ему в ответ что?

Она задохнулась от возмущения:

– Умеет он выражать чувства! Просто у тебя взгляд на все как у нищеброда. Если не можешь позволить себе такие подарки, то автоматически начинаешь принижать тех, кто на это способен!

– Возможно. Но ты так и не ответила, – спокойно возразил он.

– Я ему дарю свою любовь. И ему этого достаточно! – возмущенно фыркнула она.

– Ясно, понятно, – кивнул он.

– Что? Ты опять киваешь с таким лицом!

– Каким?

– Как будто считаешь меня дурой.

– Нет. Вовсе нет. Скажи, а что ты в нем ценишь?

– В смысле?

– Ну… вот это вот все: подарки, поездки, или что-то еще? Чем он тебе нравится?

– Глупый вопрос. Конечно, я ценю его душу и богатый внутренний мир. Ты сейчас придираешься. Просто у восточных мужчин столько темперамента, что они его выплескивают везде. И в виде постоянных подарков тоже.

– Восточных?

– Да! Он дальний потомок турецкого султана, между прочим. В нем эта порода сразу видна.

– Ты же говорила, что он голубоглазый блондин.

– Ну… я тогда соврала, – девушка от неожиданности заметно растерялась.

– Тогда или сейчас? Или вообще все это время? Хоть одно слово правды-то прозвучало?

Она судорожно вздохнула, ее губы задрожали.

– Гад! – заявила она и снова убежала по лестнице наверх.

На сей раз он не стал ждать, а сразу пошел следом.

Она хлопнула дверью, пока он еще поднимался, поэтому он подошел к ее комнате, сел на пол, прислонившись спиной к дверному косяку и громко заговорил:

– Я тоже не лучше. Я тебя обманул не меньше. Нет у меня никакой невесты. Сочинил все. Можно сказать, в отместку. Меня так возмутил твой муж, что решил придумать себе тоже что-то такое, чтобы не выглядеть лохом.

– Почему? – раздался голос из-за двери.

– Что почему?

– Почему он тебя возмутил?

Он замялся.

– Ну… не знаю. Мне стало неприятно.

Дверь комнаты открылась. Девушка стояла на пороге. Он взглянул на нее и вздрогнул: ее внешность менялась на глазах. Волосы посветлели на тон и стали каштановыми и доставали теперь только до плеч. Глаза оказались вовсе не темными, а зелеными. Да и губы утратили лютую яркость и стали куда симпатичнее. И вообще ей теперь на вид было не двадцать с большим увесистым хвостиком, а едва ли восемнадцать.

– Почему тебе стало неприятно? – спросила она по инерции и, взглянув на него ойкнула. – Что с тобой?

– А что со мной? – он посмотрел на свои руки и расстроенно вздохнул.

Брутальная мускулатура таяла как прошлогодний снег в мае.

– Понятно. Видимо, то же, что и с тобой, – горько ухмыльнулся он.

Девушка пулей нырнула обратно в комнату, где у туалетного столика было зеркало.

– Черт! – раздалось из-да двери.

– Согласен. Я тут впервые себе нравился, – вздохнул он и поднялся.

– Я тоже! Всегда завидовала Мартише Адамс. Ее стилю, манерам и прочему. А тут вдруг стала на нее похожа, как и хотела.

– То есть тебя и не Мартиной зовут, да?

Девушка вышла к нему в холл.

– Да. Только не спрашивай настоящее имя.

– Ты его тоже не помнишь? – спросил он, глядя в ее умопомрачительные зеленые глаза.

– А ты… не Михаил, да?

Он кивнул:

– Придумал на ходу. Типа медведь – здоровый, сильный там и все такое.

– Тебе это имя совсем и не шло. Невелика потеря.

– Ты знаешь… из тебя тоже Мартина так себе. Теперь… ты гораздо лучше.

Она улыбнулась, и он с радостью обнаружил, что на ее щеках от улыбки, оказывается, появляются ямочки.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – кивнул он и тоже улыбнулся в ответ.

– Знаешь… я тоже рада, что тебе не тридцать, как казалось вначале. А… сколько? Восемнадцать?

– Семнадцать, – вздохнул он.

– О… и мне тоже.

После некоторой паузы он спросил:

– А ты все это вот серьезно фантазировала? Машины, Мальдивы? Ты реально считаешь, что жить надо так?

– Я просто хотела тебя позлить. Ты меня так бесил с этой своей невестой! Невозможно просто. Вот я и придумала максимально мерзкий образ, – засмеялась она.

– А я честно говорил. Ну не про то, что невеста есть, а про то, какими хотел бы видеть наши отношения.

– Наши? – ухмыльнулась она.

Он густо покраснел.

– Ну не в том смысле. Наши с невестой. Которой нет. Ну гипотетически… – он замялся.

Она пристально смотрела на него.

– Хотя… почему нет? Может быть и наши, – он неожиданно смело взглянул ей в глаза.

Настала ее очередь смущаться.

Она отвернулась и посмотрела в витражное окно лестницы.

– Как ты думаешь, что все-таки с нами случилось?

Он вздохнул.

– Не знаю. Думаю, ты тоже мало о себе помнишь. Какие-то отрывки, как осколки.

– Как будто ускользающий сон, – подсказала она.

– Точно! Когда просыпаешься и остается только ощущение от сновидения. Что-то было крутое. Приятное, или наоборот. Пытаешься вспомнить, и только какие-то кусочки…

– Которые утекают песком между пальцев, – добавила она. – Я вот помню, что всегда хотела рисовать. А мне постоянно что-то мешало. Но вот что – не помню.

– Поэтому тут стоит мольберт?

– Наверное. А ты? О чем мечтал?

Он пожал плечами:

– Видимо, ни о чем конкретном, раз вспомнить не могу.

– Пойдем вниз. Посмотрим на ту комнату. Вдруг ассоциации будут? – предложила она.

Они спустились на первый этаж и подошли к кабинету На этот раз у мольберта появилась палитра с красками, но письменный стол был по-прежнему пуст.

– Знаешь… если подумать, то прожить с тобой тут, в этом доме, целую вечность уже не кажется плохой идеей, – сказал он, стоя к ней спиной, чтобы она не увидела, как он опять покраснел.

Он подошел к полкам.

– Я помню, что любил читать. Много читать. Проглатывал книги одну за другой. Мать ругалась, отнимала смартфон, где я не играл, как все нормальные дети, а читал. А потом находила меня с фонариком под одеялом с очередным томом.

– А я маму не помню. Наверное, это неправильно, но не помню вообще. И папу тоже. Только один осколок. Он настоял, чтобы я поехала в этот чертов лагерь и повез меня туда чуть ли не насильно. Я была очень зла. Но почему? И что за лагерь?

– Помню! – воскликнул он. – Я тоже ехал в лагерь. Только у меня все наоборот – родители были против, но я настоял. Поставил ультиматум, что откажусь поступать куда-либо, если не пустят. Они говорили, что октябрь, какой отдых, пропущу учебу, как потом экзамены… а я в итоге все равно поехал. Собрал демонстративно вещи и сел в автобус…

Они посмотрели друг на друга.

– Вот оно. Общее, – прошептала она.

– Хорош лагерь оказался, – растерянно тихо произнес он.

– Ты очнулся в автобусе…

– А ты в машине. В которой тебя вез отец, – добавил он.

Вспышка внезапно нахлынувшего воспоминания накрыла их обоих одновременно, и они вздрогнули.

– Авария, – прошептал он.

– Удар. Сначала машину закрутило, а потом что-то ударило сбоку. Там, где я сидела… – воскликнула она.

– Водитель автобуса что-то закричал. Потом удар, грохот. Невесомость и снова удар. Вода… вода со всех сторон… – завороженно произнес он.

Они замолчали, глядя друг на друга.

Неожиданно он взял ее за руки.

– Не бойся, – прошептал он, глядя на ее расширенные зрачки.

– Мы что, умерли? – растерянно спросила она. На ее глаза начали наворачиваться слезы.

– Не плачь. Не так уж нам сейчас и плохо. Но вообще похоже на то. Это… многое объясняет.

– Что? – автоматически спросила она, вытирая слезы ладонью.

– То, что мы тут уже кучу времени, а до сих пор не захотели есть. Смотри – есть кухня, но нет ни еды, ни воды. Эти монстры на улицах. Сегодня ночь Хеллоуина. Сама говорила. Только, похоже, мы часть этого самого праздника нежити.

– В смысле?

– Ну… как привидения. Вроде того, – он постарался улыбнуться.

– Мы что, в аду?

– Ты знаешь… этот дом для меня вовсе не выглядит адом. Особенно, когда ты рядом, – уверенно сказал он.

– А наверное, мы должны были встретиться… при жизни, – неожиданно мечтательно произнесла она. – Ехали-то в один и тот же лагерь.

– Тогда там я бы точно тебя заметил, – кивнул он.

– А я тебя. Обидно…

– Ну… мы в итоге все равно вместе, – он улыбнулся.

Она робко улыбнулась в ответ.

«Взуууммм», – раздалось из гостиной.

Они, продолжая держаться за руки, вошли в большой зал. Огромные врата медленно открывались, но что за ними находится, было сложно различить – настолько яркий свет бил с той стороны.

– Что там, как ты думаешь? – спросила она.

– То, что захотим. Этот дом, например. Две детских комнаты. Мальчик и девочка, да?

– И мы вместе? – спросила она.

– И мы вместе. Обязательно, – кивнул он. – Иначе зачем это все? – он обвел рукой вокруг.

– Тогда пойдем скорее? – улыбнулась она.

Он кивнул, и они вошли в свет.

Алиса Бодлер

«Элиас»

Каким ты был для меня, Элиас?

Любящим, верным и нежным? Тем, кто всегда знал, чего я хочу.

Каким ты был для меня, Элиас?

Холодным, колючим и чуждым? Тем, кто всегда знал, чего я боюсь.

В день нашей встречи ты говорил о том, что находится за гранью. Рассказывал о Мире «под нами», что полнится страхами и утопает в густой безграничной тьме.

Ты собирался победить ее своим светом.

В день нашего прощания ты не хотел говорить мне ни слова. Ушел, посвятив себя миссии, что была предначертана тебе судьбой.

Ты сделал шаг, и Мир забрал тебя, утянув в свою тень.

Ты обещал, что однажды вернешься, Элиас.

* * *

ОКТЯБРЬ

Лаура стояла напротив старого, пыльного шкафа в дальнем закутке коридора на вилле Имедема. Уже пять месяцев прошло с тех пор, как эмм[22][Прим. автора – на эстонском, свекровь.] Серафима отодвигала его и записывала что-то на белой, сокрытой за никому ненужным предметом мебели, двери.

«Что-то», как она теперь знала – было именем.

До боли знакомым ей именем, вокруг которого все последние месяцы и строилась ее жизнь.

Лаура встретила Элиаса Грэма во время Кадрипяева. В конце холодного месяца ноября, когда юные девы надевали не по погоде легкие белые платья, усыпали волосы цветами и рисовали на щеках яркий румянец. Они ходили по соседским домам плавным строем, колядовали, пели песни и несли благие вести о семейном благополучии.

Тогда Лаура не знала, что Кадрин день одарит ее бесценным подарком.

Так же, как и не знала о том, что однажды подарок придется вернуть, оставив лишь часть.

Две части.

Одна из которых была способна изменить все.

* * *

НОЯБРЬ

Колядование в доме Грэмов – в последнем доме из списка вилл, что предстояло посетить – шло замечательно.

Наряженные девушки привычно пели, приплясывали и гадали… Лишь иногда смущаясь и отводя свои прекрасные юные лица от местных хозяев: сын доброй и щедрой женщины Серафимы, Элиас Грэм очаровывал всех.

Темные, беспорядочно лежащие кудри, яркие выразительные глаза, худоба и высокий рост. Непривычная для эстонского Ихасте наружность удачно отличала его от других, сплошь светловолосых и загорелых от работы с землей, парней. Элиас всегда улыбался, задорно шутил и громко смеялся. И мог быть душой компании, если бы только сам этого захотел.

Но он предпочитал сторониться. На общих вечерах, прогулках, в церкви и даже когда-то давно в единственной в Ихасте школе Элиас прятался за невидимой границей, которую выстроил сам еще в детстве.

С тех пор он никогда ее не переступал.

Добровольная обособленность в столь крепко сплоченном обществе маленького поселения пугала. Ведь для нее, как казалось окружающим, не было никаких причин.

– С мамашей его что-то не так. – шептала Лауре подруга Хельга, когда девушки ждали своей очереди для того, чтобы принять в подарок от Серафимы пряжу, нитки и бисер для рукоделия. Так выражали благодарность в Кадрин день. – От того он и один в свои тридцать с хвостом, с такой-то наружностью. Вот так говорят! А потому – не заглядывайся.

– Я и не заглядываюсь… – краснела Лаура и отводила глаза от Элиаса. – Что ты придумала!

– Ага, конечно, Лаура, – язвила Хельга. – Значит, это он выпучил свои глаза на тебя.

То было правдой.

Стараясь тепло принимать всех собравшихся на вилле гостей, обычно чурающийся общества Элиас сверлил взглядом Лауру. И, помогая матери раздавать подарки девушкам, без всякого сомнения ждал лишь ее одну.

– Меня зовут Элиас. – только и сказал молодой хозяин дома, стоило Лауре приблизиться к Серафиме.

– Я знаю, – неловко промолвила девушка и взяла из рук матери Элиаса моток сиреневой пряжи. – Я… я Лаура.

– Тебе повезло, Лаура, – улыбнулся Элиас, поглядывая на клубок. – Это мой любимый цвет.

С тех пор Элиас Грэм дежурил у дома Лауры беспрестанно.

* * *

ДЕКАБРЬ – МАРТ

Он добивался ее внимания причудливым образом. И делал это настойчиво, не давая Лауре ни времени, ни права на отказ. Дарил странные подарки: сплошь глиняные статуэтки, тотемы и антикварные побрякушки. Подкладывал письма, где рассказывал о других мирах, о запретных местах и загробной мистике. Баюкал жуткими сказками, напевая в ночи о темной миссии, преодолении зла и связи между любовью и смертью.

Лаура росла без отца.

А такому, как Элиас – особенному, преданному и настоящему – хотелось доверить все то, что болело и не было излечено. Все то, что никому и никогда нельзя было сказать.

Родство двух сердец росло, несмотря на злобу ближнего круга.

– Отвратительное существо. – проговорила Хельга, увидев однажды подаренную Элиасом статуэтку. – Кто это вообще такой?

– Ты что, подруга, совсем позабыла традиции? – рассмеялась влюбленная Лаура. – Это Туу-ни. Властитель царства «под нами». Повелитель мертвых! Элиас хорошо знает все эти легенды и говорит, что в них много правды. Только подумать, он рассказывает мне столько всего! Он невероятно умен.

– Такой себе божок, – хмыкнула Хельга, брезгливо отставляя мистическое воплощение загробного царства. – Такой себе подарок для девушки! Может уже и не в мамаше-то дело, а в нем? Взрослый детина, а тащит тебе лишь игрушки.

– Зависть, Хельга, порочна и губительна, – обиделась Лаура. – И не стыдно тебе? Элиас заботится о матери, доме, земле…Твоему лентяю Хуго только в пример.

– Мой Хуго пусть и лентяй, да сказки не рассказывает, – покачала головой подруга. – Смотри, как бы не обернулась и любовь его выдумкой, как суть да дело подойдет.

И несмотря на злословие «суть да дело» подошли очень быстро.

Так быстро, что Лаура сама не могла того ожидать.

– Моя Лаура, – сказал как-то Элиас в начале весны во время вечерней прогулки у опушки леса. – Станешь ли ты моей навсегда?

– Ох, Элиас! – только и успела воскликнуть Лаура до того, как он опустился перед ней на колено.

– Пожалуйста, Лаура, – взгляд его отчего-то казался жалобным. – Совсем мало времени осталось. Но я хочу и должен провести его с тобой.

– О каком времени ты говоришь, Элиас? – занервничала девушка. – И что с тобой стряслось?

– Пожалуйста, Лаура. Я все расскажу тебе, если только ты согласишься.

Сердце ее трепетало.

Предвкушение счастья с тем, кто стал опорой и светом, кружило юной Лауре голову. Заставляло забыть о вопросе, что она задала. Любые невзгоды можно пережить, если только тот, кого ты любишь, рядом.

Так подумала Лаура. И согласилась.

* * *

АПРЕЛЬ

У Грэмов не было пышной свадьбы и не было даже гостей, но и к лучшему. Как говорил Элиас, – лишь так они могли сосредоточиться друг на друге. Лишь так они могли быть предоставлены сами себе.

И лишь так он мог рассказать ей всю правду.

В их первую ночь они не предались страсти.

Чуть только порог их новой семейной спальни был пересечен, Элиас переменился.

– Я должен сказать тебе все, – горячо шептал он, прижимая к себе Лауру, целомудренно целуя ее в висок. – Я должен сказать сейчас, пока не стало слишком поздно.

Лаура тяжело вздохнула.

А Элиас заговорил твердо и чувственно, делая паузы лишь для того, чтобы молодая жена могла усвоить услышанное.

– Этот дом особенный, моя Лаура, – шептал муж. – Эта вилла стоит на рубеже миров, обязанная своей стойкостью кровавой сделке, что заключила женщина Вирве из моего рода.

– Что? – улыбнулась Лаура. – Ты что же, шутишь так, Элиас? Издеваешься надо мной?

– Совсем нет, любимая, – Элиас взял жену за руки. – И я говорил тебе об этом раньше. Но ты должна знать, что все мои слова, все, что ты слышала до этого, не мрачная сказка. Все это – реальность, в которой я жил. В которой нам с тобой предстоит жить и бороться.

Губы Лауры дрогнули. Она попыталась сбросить ладони мужа с своих, но тот лишь обвил ее пальцы крепче.

– Много лет назад, любовь моя, после войны, землю Ихасте заливали реки крови. Члены моей семьи были в числе первых, кто хотел поселиться на территории, которая тогда принадлежала мертвым, и за то была обязана поплатиться. Каждая новая семья должна была отдавать Тууни всех мужчин нашего рода до тридцати пяти лет. И миссия эта – вся целиком – ложилась на плечи наших женщин…

– Замолчи! – оторопело прошептала юная жена. – Это все чушь…Замолчи!

– И кровавый долг Тууни, Лаура, еще не оплачен. Условия сделки действительны до сих пор.

Элиас помедлил.

– Совсем скоро, Лаура, я буду должен отправиться туда, как и все мои праотцы. Моя мать не позволит отказаться от миссии и выполнит свою работу. Но знай, что следом за ней это дело…Теперь оно станет и твоим.

Невинное тонкое тело Лауры покрылось мурашками, съежилось и затряслось. Она не понимала смысла происходящего, не верила в то, что говорил ее муж. И липкий ужас настигал ее тяжелой волной, накрывавшей ее с головой, единя со своей темной сутью.

– Ты…Ты издеваешься надо мной… – дрожала девушка. – Ты…говоришь все это специально…Ты сумасшедший…

– Нет, Лаура, – серьезно ответил муж. – Я говорю правду. Не для того, чтобы напугать тебя, а чтобы мы вместе смогли отменить предначертанное. Ты нужна мне в предстоящей схватке. Мы можем остановить все это, но только вместе.

Лаура наконец вырвала руки из цепкой хватки и вскочила с постели. Теперь ужасный гнев переполнял ее.

Да как он смел говорить это сейчас?!

В ту ночь, когда супруги должны были предаваться любви и клясться друг другу в вечной преданности, он вещал ей о смерти…О собственной смерти, о тяжком бремени, о том, что не должно было касаться ее! Совсем не о том, на что она давала согласие, совсем не о том!

– И ты решил сказать все это после свадьбы, Элиас?! – кричала Лаура. – Ты что же, связал нас узами брака лишь для того, чтобы испортить мне жизнь, затянув в безумие своей семьи?! Почему же ты не сказал мне обо всем раньше?! Насколько же ты ненавидишь меня?!

– Я люблю тебя, – с горечью произнес Элиас. – Но, если бы я сказал тебе раньше…

Поднявшись с места, он обнял жену за талию и притянул к себе. Правую ее руку, ту, где сияло золотое кольцо, он бережно, точно хрупкую птичку, взял в свою ладонь. И горячо прошептал в ее пальцы:

– …Разве бы ты не ушла?

* * *

МАЙ

Супружеская жизнь с Элиасом залилась мрачным чернильным пятном, оставив лишь крошечные просветы. Именно в них проникала былая нежность, любовь и страсть, ныне казавшиеся тусклым откликом прошлого, оставшегося далеко позади.

Муж Лауры становился с каждым днем все безумнее.

– Я нашел новый выход! – то и дело твердил он, притаскивая в дом все более чудные артефакты. – Я должен попробовать…

Попытки Элиаса повернуть вспять то, во что его супруга верила отнюдь не до конца, были бесконечны и занимали все его время.

К ужасу Лауры, эмм Серафима верила в семейную легенду ничуть не меньше сына и подтвердила все его слова. И кроме того, пыталась убедить молодую невестку в том, что все происходящее держится в рамках традиций.

– Та смерть, которой ты боишься – отнюдь не смерть, – качая головой, говорила она. – Элиас всегда будет с нами, но лишь по ту сторону.

– Но он не согласен с этим… – пыталась спорить Лаура. – И называет это кровавым долгом. Разве же так говорят о чем-то, кроме смерти, мама?

– Это твоя судьба, – пространно отвечала Серафима. – И его тоже. Ничего не попишешь.

– Но вы его мать! – распалялась девушка. – Я бы никогда не поступила так с собственным сыном!

Эмм улыбалась, но больше не говорила ничего. Возможно, в словах злословицы Хельги лежало зерно истины?

Каждый день Лаура пыталась образумить мужа. В ее голове крепилась мысль о том, что виной помешательству Элиаса является внушение матери, но не более того…Ведь еще совсем недавно, в начале весны, она видела его другим! Она знала, каким он был на самом деле, и знала, что заставляет его сходить с ума.

Она могла положить конец всему этому. Нужно было лишь покончить с верой Элиаса в устаревшие, мрачные, чудовищные семейные байки.

– Мы должны уехать! – настаивала она. – И ничего не случится! Мы просто уедем, и все…Твоя мама просто внушила это тебе, Элиас, но ничего-ничего не случится! Она просто боится тебя потерять, вот и все!

– Бесполезно, любимая, – отвечал Элиас, улыбаясь и неустанно листая старые безликие книги. – И поздно уже. Совсем скоро время придет.

– Но так не может быть! – плакала Лаура. – Не должно быть! Мы только обручились, Элиас! У нас даже нет детей.

– Обязательно будут, – успокаивал он жену. – Если только ты согласишься мне помочь.

– Но я не могу помочь тебе побороть то, чего нет, любимый! Я клянусь тебе, что тебя губит любовь эмм…Она осталась одна и боится встретить так старость. У нее никого не осталось, поэтому она запугивает тебя!..

Однажды Элиас разозлился. Чуть услышав жестокие слова жены о Серафиме, он бросил свои дела и налетел на Лауру, будто хищный зверь. На глазах девушки он тянулся вверх от злости, превращался в чужого, холодного монстра со сверкающим взглядом и когтями вместо рук, что терзали ее белую тонкую шею.

Таким она видела мужа теперь.

– Я больше не намерен слушать эту чушь про свою мать! – кричал он. – Я привел тебя в нашу семью, и ты обязана чтить ее, как собственную, Лаура! У нее никого нет?! То-то и оно, дорогая! Спроси ее, где мой отец! Спроси ее, где мой дед, где ее брат! Где они все, Лаура?! Не хочешь ли ты сказать, что она лишила себя всей мужской опоры добровольно?!

– Я не… – хрипела девушка, пытаясь снять ладонь монстра со своей шеи. – Прости… Прости меня…

Услышав последнее, Элиас стал собой. Глаза его покраснели, губы дрогнули. Лаура видела, как он уменьшился, как снова стали нежными его руки, как ослабла хватка, как смягчилось лицо…

– Если ты не веришь… – не сдерживая слез, шептал Элиас. – после всего, что я рассказал тебе… После всего, что показал… После всего, что ты узнала… Не помогай мне. Просто жди.

Лаура попыталась обнять мужа, но тот лишь отступил назад и отвернулся.

– Ты разбила мою надежду на то, что этот страшный круг прервется. Но сделала свой выбор и имеешь на него право. – мрачно заключил Элиас. – Только наша любовь могла разрушить все это. Только благодаря нашей любви я мог остаться с тобой, как ты и хотела. Как хотел я.

С этими словами Элиас вздрогнул.

– Прости, что был груб. Твое решение ничего не меняет. Я люблю тебя и буду любить. На этой стороне или на той – значения не имеет.

– Элиас! – воскликнула Лаура, утирая слезы. – Пожалуйста, поверь, что все будет в порядке… Пожалуйста, поверь!

– …Я оставлю тебе прощальный подарок, Лаура. Подарок, о котором ты просила. – уже не слыша слов возлюбленной, пространно сказал Элиас. – Его нужно хранить и защищать.

Лаура затихла.

– Но, если я узнаю, любимая, что твое неверие превратилось в злость и обиду и стало угрозой, я появлюсь пред тобой вновь. Появлюсь и встану на защиту, Лаура, чего бы мне это ни стоило.

* * *

Элиас сдержал свое обещание.

В начале лета Лаура узнала о том, что ждет ребенка.

Но эта новость не могла скрасить мрачные мысли девушки о том, что до тридцать пятого дня рождения Элиаса оставалось всего несколько дней.

Даже если страшного кровавого долга и не существовало, муж был настроен так серьезно, что, казалось, был готов устроить расправу над собой в нужный срок сам.

Серафима жалела невестку, но Лаура только сильнее злилась.

– Мы все проходили через это, – качала головой свекровь. – Пройдет время, ты успокоишься. Будешь воспитывать чадо. И все будет хорошо.

– Как цинично то, что вы говорите, мама, – устав от черной тучи, что повисла над семьей, Лаура уже не плакала. Она чувствовала себя пустой и уставшей. И отвечала без сил. – Лишившись отца, лишившись мужа, вы с готовностью пророчите то же своему сыну. И будь он проклят, этот долг, даже если он есть. Вы могли не уродовать Элиаса. Но вы напугали его до чертей, и он помешался.

– Что же, по-твоему, я должна была сделать, доченька? – поджала губы Серафима. – Неужто ты думаешь, что человек всемогущ?

– Я знаю лишь то, что за своего ребенка я бы поборолась.

Проуа* [Прим. автора – эстонский аналог для «миссис»] Грэм лишь горько усмехнулась.

– Все мы так говорили. Вот только сделать ничего невозможно, дочка, и не будет возможно никогда. Веришь ты или нет – он уйдет. Как ушел мой отец, муж и брат. И исключений не будет.

– Вы не только циничны, но и жестоки, мама, – тихо ответила ей девушка. – А если внутри меня мальчик? Ваш будущий внук?

– Ответ тебе известен, Лаура. Твое отрицание в качестве уплаты Тууни не примет. И если ты хочешь растить ребенка здоровым, прими то, что приняла я. Он не умрет, Лаура. Он уйдет. Уйдет далеко, но, возможно, однажды вернется. В этом и есть мой смысл жить.

Недели шли, и Элиас виделся с Лаурой все реже.

Теперь днем и ночью он отправлялся в лес, возвращаясь лишь для того, чтобы переодеться. Элиас грустно улыбался своей жене, мягко целовал ее в висок и уходил снова.

Он сдался и больше не искал способа избавиться от миссии, в которую верил. Он был готов уйти.

Однако накануне дня его рождения случилось настоящее чудо.

Элиас вышел на кухню к завтраку, одетый в белую рубашку, красивый выходной сюртук и новые черные брюки. И, сев за стол, очаровательно улыбнулся Лауре. Таким она узнала его тогда, в Кадрин день.

– Вы знаете, сегодня я проснулся со странным чувством, – сказал он улыбаясь. – Как будто бы у нас, любимая, будет не один, а сразу двое малышей.

– Ну… – помедлила приятно шокированная жена. – Это ты, конечно, ловко придумал. Я на такое не соглашалась, Элиас!

Он рассмеялся.

Неужели тучи, наконец, отступили?

Неужели он наконец понял, что ничего не произойдет?

– Тогда… – присоединилась к разговору Серафима, взяв Лауру за руку. – Вам, дети, нужно придумать ребятам имена.

Элиас хлопнул в ладоши.

– День рождения завтра у меня, так что мне и выбирать.

– Ну, Элиас… – шутливо надулась Лаура.

– Выбирайте вместе, – хохотнула Серафима. – Сам же сказал, что их будет двое.

– Если будет девочка… – Элиас отпил горячий кофе из кружки. – Будет Эльга. И ласково – Элли. Хочу, чтобы ее имя было похоже на мое.

– Тогда будет справедливо, чтобы мужское имя было похоже на имя Лауры. – кивнула Серафима. – Какое ты хочешь, дочка?

Губы Лауры дрогнули. Нет, мальчика она не хотела совсем.

– Я тоже думаю, что будет девочка, – глядя в пол, быстро проговорила она. – Пусть будет Эльга, имя просто замечательное.

– И все же, мы не можем исключать возможности появления внука, – проуа Грэм сжала руку девушки крепче. – Ну, давай же, какое мужское имя на «Л»?

Лаура подняла глаза на мужа и все поняла.

Нет, никакого просвета не было видно.

Ему не стало лучше.

Он не перестал верить.

Элиас пришел попрощаться и выбрать имя для ребенка заранее.

Потому что знает, что никогда его не увидит.

Боже, что же он собирался сделать с собой?!

– Л-Лембит… – чувствуя, как комок в горле начинает душить ее, хрипло произнесла Лаура. – Лемми…

– Элиас-Элли, Лаура-Лембит! – перестал улыбаться мужчина. – Так и будет, любимая. Хорошо.

Поднявшись с места, он кивнул матери.

А затем взял жену на руки и покрепче прижал к себе.

– Пожалуйста!.. – прошептала Лаура, больше не сдерживая слез и плача навзрыд. – Господи, пожалуйста…

– Любимая, – серьезно проговорил Элиас, прижавшись к макушке жены. – Тебе нельзя так плакать. Пойдем.

– НЕ НАДО, ЭЛИАС! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Но он поспешил отнести свою жену в их спальню.

Последнее, что она помнила о том дне, были нежные прикосновения мужа к ее лицу.

* * *

ИЮНЬ

Лаура проснулась от холода, пробирающегося под легкую ткань ее домашнего платья. За окном еще было темно. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Элиас донес ее до постели на руках, и боялась. Отчаянно боялась посмотреть на часы и узнать, что «завтра» уже наступило. В дверь постучали, и Лаура поспешила сесть на кровати.

С порога на нее смотрела заплаканная Серафима. Она вытирала слезы полосатым платком.

– Он просил не будить тебя. Но я знаю, что ты хочешь попрощаться.

Лаура почувствовала, как воздуха в комнате стало меньше. Горькое, колкое чувство заполняло ее грудную клетку, медленно пробираясь наверх. Отчаяние и боль захватывали сознание, мутили взор и заставляли конечности подрагивать.

Это произошло.

Это происходит прямо сейчас, в эту секунду.

– …но я знаю, куда идти. У опушки леса есть упавшие деревья, покрытые мхом. Если ты побежишь сейчас, то настигнешь его там, Лаура.

Не медля ни секунды, она поднялась с постели и надела тапочки. Думать о подходящей одежде и обуви не было ни времени, ни сил. Миновав плачущую проуа Грэм, Лаура выбежала на улицу и понеслась от виллы Имедема прочь, в глубину ночи.

Она знала, о каком месте говорила Серафима: Ихасте был слишком маленьким для того, чтобы к ее годам не знать здесь каждый уголок. Она летела быстрее ветра, глотая летний воздух, задыхаясь от слез, осознавая то, что могла совершить ошибку. Что, если бы она поверила ему? Что, если бы вместе, читая эти глупые старые книжки, они смогли бы найти ответ?

Что, если ее неверие, в действительности, сыграло с ней злую шутку?

Нет, все должно было произойти так.

В ней не было достаточно смелости.

В ней не было достаточно силы.

Она никогда бы не справилась.

Она бы подвела его и сделала только хуже.

Серафима была права в том, что человек отнюдь не всемогущ. Он слаб, ненадежен, труслив. Он пуст, глуп и потерян и бродит во тьме все года, что щедро дарованы ему кем-то сверху.

Мы не можем ничего изменить.

И Элиас не смог бы.

Достигнув упавших деревьев, о которых говорила проуа Грэм, Лаура остановилась. Вдалеке, в густоту леса медленно, но уверенно входил знакомый, высокий и худой силуэт.

Элиас пел.

Прощаясь с реальностью и погружаясь в неизвестное, он тянул слова той самой старинной народной песни, что когда-то, уже почти в прошлой жизни, пела его возлюбленная в Кадрин день, впервые оказавшись на проклятой вилле Имедема.

 

Странник, эй, странник, эй, песнь твоя.

Разреши, странник, мне петь для тебя.

Слышу, странник, я тебя и пою.

О потери всех, кого люблю.

Будем мы с тобой порознь теперь.

В мир, тебе доступный, мне закрыта дверь.

 

Охрипнув от бега, Лаура что есть силы окликнула мужа:

– ЭЛИАС!

Он обернулся, но не остановился. Вьющийся среди высоких стволов мрак поглощал его, затягивая своими огромными лапами.

Элиас улыбнулся.

– ЭЛЬГА! – прокричал он ей в ответ. – ЭЛЬГА СДЕЛАЕТ ЭТО!

И исчез.

* * *

Лаура вернулась домой лишь к утру.

Обессилевшая от слез, пережитого горя и физической нагрузки, она прокричала:

– МАМА!

Серафима не откликнулась.

Лаура заглянула на кухню, в гостиную, комнату, которую занимала проуа Грэм, и даже постучала в общую ванную. Везде было тихо.

Единственным местом, куда Элиас запретил ей входить, был коридор. По словам мужа, он вел в пустую, запущенную и давно забытую часть дома. Вполне возможно, что эмм переживала произошедшее там, предпочитая уединиться.

Не чувствуя ног, пошатываясь и подрагивая, девушка побрела вперед в глухое и темное пространство, забитое коробками, обломками мебели и прочим мусором, который копился здесь годами.

Коридор вел мимо множества дверей, но ни одна из них Лауре не поддавалась. Она все шла и шла, пока, наконец, не увидела шкаф и открытую белую дверь.

За ней стояла проуа Грэм и что-то писала. Прямо по деревянной поверхности, покрытой облупившейся краской. Дверь не вела никуда и больше напоминала хранилище для макулатуры. Приглядевшись, Лаура увидела, что в проеме ровными стопками хранились маленькие записные книжки. Но рассмотреть их получше не удавалось, так как Серафима загораживала собой содержимое кладовой.

– Мама… – прохрипела Лаура. – Я звала вас. Что вы делаете здесь?

– Записываю имя, – тихо ответила свекровь. – Ты успела увидеть его?

– Да… – девушка сглотнула. – Зачем вы пишете его имя здесь?

Проуа Грэм открыла дверь пошире и пригласила Лауру к себе. Но стоило ей подойти ближе, как у нее пропал дар речи. Вся деревянная поверхность была исписана сверху донизу. Имена – старые, новые, известные и редкие…Мужские имена заполняли добрую половину двери, и страшный список завершало родное и теперь навсегда утерянное:

Элиас

Лаура закрыла рот рукой. Потеря настигла ее новой волной осознания.

– Имя утрачено, – прошептала Серафима. – Но человек больше, чем имя.

– Но человек не всемогущ… – добавила Лаура, чувствуя, как на опухшие глаза вновь наворачиваются горькие слезы. – И ничто ему не подвластно.

– Я так считаю, – пожала плечами женщина. – Привыкла считать. Но кто знает? Я верю, что однажды они вернутся. И это значит, что ветер может перемениться. Серафима глубоко вздохнула и захлопнула белую дверь.

– Да кто ж его переменит? Знать бы нам всем.

«Эльга. Эльга сделает это», – услышала Лаура голос своего мужа.