Чтобы понять второе, нам не обойтись без кое-каких познаний из церковной истории и архитектуры. Разумеется, есть свои преимущества и у темной дремучести. Человек дремучий не станет ничему удивляться, потому что не знает, что ему нужно знать для того, чтобы разобраться в каком-то вопросе, и каким таким образом оные знания связаны с тем, что он видит и слышит. Скудоумие, вообще говоря, помогает нормализовать давление, благотворно влияет на заплывшие жиром и расшатанные алкоголем нервы. И если проблема познаваемости окружающей нас действительности еще никогда не тревожила ум простака, если он, вцепившись в шкатулку с деньгами, существует в сем лучшем из миров как невинный младенец или сочащийся насыщенными жирами гамбургер с пересоленным фри, то ему даже апоплексический удар не грозит — может, только если грабители похитят у него ту шкатулку
1 Ұнайды
Но что Надашу точно удалось явственно проявить в этом своем тексте, так это наглядную связь между временем и отдельной жизнью, эпохой и человеком. Он просто взял чуть иной масштаб — и чудовищность не осмысленных до конца событий недалекого XX века смешалась с толщей веков, люди оказались типами, ходячими пороками или добродетелями, а «соль жизни», выкристаллизовавшаяся вокруг всего этого, неожиданно обернулась ясным моральным императивом: «Человек ведь хотя существо и несовершенное, но стремиться-то к совершенству может».
Но из мерного течения этой прозы, из механически вроде бы составленного набора случайных историй проглядывает обнадеживающая мысль: о мире можно и нужно говорить через вещи, его составляющие, — и когда откажешься в таком разговоре от «себя», то обретешь надежду себя найти.
Истории посвящена трехстраничная безделушка, эссе «Человек как чудовище» (2003) — может быть, самый сложный из всех текстов Надаша. Молодой человек, появление которого в пригородном поезде вводится через отсылку к «Процессу» Кафки, усаживается в купе напротив красивой барышни. Намекнув нам на сложности своей любовной жизни, автор-герой пускается в мастерски сделанное описание молчаливого взаимодействия между двумя пассажирами: взгляды, жесты, положение книги на коленях у прекрасной незнакомки, гипостазируемая реакция окружающих. Пассажиры эти — сразу и герои модернистского романа, и насельники реальной европейской истории: Надаш ведет линию Кафки, не забывая, впрочем, в двух словах объяснить, что дело все-таки происходит не в выморочной Праге начала 1920-х годов, которая в силу своей чуждости стала для немецкоязычного романиста чистой абстракцией, а в послевоенной Европе, где знаки имеют конкретный исторический смысл. В частности, черный цвет в одежде, которому отдает предпочтение автор-герой, был введен в моду деятелями Резистанса: парижскими экзистенциалистами, шансонье и патафизиками. Наш герой, надо полагать, тоже герой национального сопротивления — Венгерской революции 1956 года. Впрочем, абстракций и типов и тут достаточно: молодой человек несколько раз, что слишком уж навязчиво для такого короткого текста, описан как блондин (арийского то есть типа), а девушка — как брюнетка с чуть выпуклыми глазами (то есть еврейка).
И вот когда повествование начинает уже катиться само собой, постукивая по наезженным рельсам эротического приключения, в конце которого, как мы прекрасно знаем, может оказаться как эпифания, так и некое чудовищное событие, прекрасная незнакомка предъявляет герою овеществленную сцену из Кафки, а именно собственное уродство: сросшиеся на обеих руках пальцы. То, что эта анатомическая аномалия не буквально, а со сдвигом (вместо перепонок между пальцами он видит объединяющий их большой ноготь) повторяла описанное у Кафки, моментально выкидывает автора из континуума европейской литературной истории, из пережитого и осмысленного модернистами времени во время истории реальной — лично не пережитой (поскольку пережить в данном случае значило бы умереть) и до конца не осмысленной: гонимый каким-то стыдом, он выходит из поезда на первом же полустанке, и полустанок этот оказывается той самой кирпичной фабрикой, с которой — в 1944 году — отправлялись в сторону Польши длинные составы с подлежащими уничтожению венгерскими евреями.
Как прочитать этот текст? Как размышление о возможности литературы после Освенцима: мол, временем повествования уже не подменить календарного времени европейского XX века и никакой Кафка тут не поможет? Или, может быть, как трактат по тератологии: что чудовищнее — пальцы, сросшиеся под одним большим ногтем, напоминающим «копытце молодого животного», или человеческий разум, сумевший создать отлаженную машину по уничтожению таких мнимых чудовищ? Как бы то ни было, это шедевр: на трех страницах Надашу удается полнос
Здесь автор в буквальном смысле творит истинную реальность, утверждает истину, рассказывая небылицу. Внутри этой небылицы, в первом случае, народно-демократическая ложь гибнет, и все герои обретают — чудесным образом — вполне реальную историческую свободу, а во втором случае служащий основанием войны национальный миф волшебным образом развенчивается простой бабкой-повитухой, которая таким образом ставит под сомнение осмысленность каких бы то ни было военных действий
он ищет истину, которая всегда искажена эпохой и человеком, которая едва проглядывает между двух смотрящих в разные стороны лиц двуликого Януса. В данном случае истиной оказывается Слово Божие, но не в божественном своем содержании, а как вполне материальный объект
Мать и сын едут в деревню, где живет девушка, обнаруживая по дороге всю ложь пропаганды: стра-на, которую коммунисты уверенной рукой ведут к счастью и процветанию, пребывает на самом деле в чудовищной нищете, она смертельно больна и лишена самого необходимого. Оказавшись в доме у своей бывшей служанки, мать понимает, что та ничего не украла: в этом доме вообще ничего нет. Кроме Библии — святой книги, которую прислуга спасла от глумления со стороны коммунистов-атеистов. Выясняется, впрочем, что и для матери эта книга тоже святыня: во время нацистской оккупации она прикрывала ею коммунистические листовки в корзинке. Но святыня святыне рознь: навсегда попрощавшись с прислугой, мать забывает Библию у нее на столе
Библия и станет доказательством, что кое-что она с собой все же унесла, а именно правду.
Первая попытка это сделать — Надаш предпринял ее в 1962 году, когда ему было двадцать, — может, и выглядит наивной, но удивляет структурным совершенством, уже предвосхищающим грандиозные конструкции его больших романов. Главный герой «Библии», юный обитатель роскошной виллы, каким-то шестым чувством улавливает, что всё в этом мире и на этой вилле — не то, за что себя выдает. Он — то ли по велению какого-то нравственного голоса, то ли по зову чувственности (здесь зримо представлена связь между эпохой и личностью, о которой говорит в интервью Надаш) — старается все это «не то» сделать явным, и эта его деятельность приводит сначала к жестокому умерщвлению собственной собаки, а потом и к уничижению всех остальных: от родителей, силящихся, но неспособных обеспечить сыну «нормальное детство», до прислуги, которую служба в этом доме подводит под монастырь
Меня интересует связь между эпохой и личностью. По большей части меня всегда интересует именно эта взаимосвязь, а не предмет или тема» [4]. Под эпохой понимаются общественные установки, некие разделяемые более или менее всеми ценности, нравы; под личностью — устремления индивидуальные, мощнейшими из которых является чувственность, эротика. Как они могут быть связаны?