Чтобы понять второе, нам не обойтись без кое-каких познаний из церковной истории и архитектуры. Разумеется, есть свои преимущества и у темной дремучести. Человек дремучий не станет ничему удивляться, потому что не знает, что ему нужно знать для того, чтобы разобраться в каком-то вопросе, и каким таким образом оные знания связаны с тем, что он видит и слышит. Скудоумие, вообще говоря, помогает нормализовать давление, благотворно влияет на заплывшие жиром и расшатанные алкоголем нервы. И если проблема познаваемости окружающей нас действительности еще никогда не тревожила ум простака, если он, вцепившись в шкатулку с деньгами, существует в сем лучшем из миров как невинный младенец или сочащийся насыщенными жирами гамбургер с пересоленным фри, то ему даже апоплексический удар не грозит — может, только если грабители похитят у него ту шкатулку
1 Ұнайды
О странностях в отношениях со временем говорит уже то, что великая хронология деревенской истории содержит в себе указания на дни, на события этих дней, калейдоскопически сменяющие друг друга, но при этом в ней, как у античных историков, отсутствуют указания на годы
Что, конечно, можно понять, ведь если люди, наделенные индивидуальным сознанием, неизменно вынуждены говорить чуть больше того, что они знают, то в премодерном обществе каждый в отдельности говорит всегда меньше того, о чем знают все.
И тут она допустила роковую ошибку. В тексте, который она зачитывала, говорилось о том, что сжигались давно аннулированные карты страны, она же, оговорившись, сказала: сжигались карты давно аннулированной страны. И это высказывание означало именно то, что оно означало.
.
В логике поведения венгров, их мышления и обращения с языком было нечто, что трудно назвать ошибочным или порочным, — просто в ней, этой логике, был изъян, характерный для всякой неоднозначной вещи. Поскольку в общении меж собой главным правилом у них был отказ от того, чтобы делать индивидуальное знание общим, ибо только благодаря фанатичной приверженности этому молчаливому уговору они сохранялись как нация, с точки зрения индивида из этого с неизбежностью вытекало, что любой венгр пребывал в уверенности, что другие знают столько же, сколько он, хотя никто из них и не мог проверить, что они знают и чего не знают. Ведь, занимаясь поиском смысла слов методом игнорирования их смысла, каждый венгр обречен был на то, чтобы только предполагать что-то о других, и все вместе они могли знать лишь то, что обречены на предположения относительно тех вещей, относительно коих никто из них лично не знал, да и знать не мог, чего же они не знают о них коллективно. И все-таки, невзирая на сложность создавшегося положения, нация сохранила единство — в том смысле, что никто из венгров не кинулся тушить пожар. Кроме того, их единство нашло свое выражение в том, что все они как один думали о значении слова «огонь». А мышление, как известно, тоже действие. Мнения относительно слова «огонь», разумеется, были разные, но обмениваться ими не имело смысла уже потому, что каждый резонно предполагал, что другие знают не хуже его, что слово «огонь» означает не то, что оно означает. А коль так, то над этим вопросом либо вовсе не стоило ломать голову — ведь речь могла идти только о таком огне, который в действительности не горит, — либо нужно было задаться жгучим вопросом: не воду ли он означает? Те, кто к этой загадке подходил с точки зрения изначального смысла, невольно думали о воде; другие — пытавшиеся осмыслить вопрос с позиции говорящего — тоже не допускали, что речь идет об огне. И если первые полагали, что стране, по всей видимости, угрожает катастрофическое наводнение, то последние думали, что пожарные, вместо того чтобы заниматься тушением настоящих пожаров, устраивают искусственные, что нисколько не безопаснее всамделишного пожара (читай: наводнения), ведь если может существовать огонь, который в действительности не горит, то вполне может быть и такое искусственное пламя, которое, напротив, горит...
Когда корабль попадает в шторм, паруса, как правило, убирают, но бывает и так, что особенности ветра требуют, чтобы все паруса были подняты. Когда же на корабле вспыхивает пожар, то хоть поднимай паруса, хоть сворачивай — для борьбы со всепожирающим пламенем большого значения это не имеет
А я направился было в ванную. Страх исчез. Мне стало все ясно насчет людей. Я их понял. Я боялся их только тогда, когда они что-нибудь говорили.
Я стоял еще долго. Тянул время. Думал о том, что стоит мне отойти от окна, умыться, одеться — и начнется этот проклятый день, который спутает, поломает, разрушит все, что до этого шло так гладко, весело и легко.
В комнате было прохладно. Я уж давно не спал и глядел за окно, в занавешенный тучами и дождем мир. Вылезать из-под теплого одеяла мне не хотелось. Время от времени я снова задремывал, потом просыпался, услышав какой-нибудь шум. Но независимо от того, пребывал ли я в убаюкивающей полудреме или вслушивался в завывание ветра, где-то в дальнем уголке сознания постоянно и все ощутимее шевелился страх. Я боялся дождя, мести Сидике, боялся идти в школу с невыученными уроками, боялся, что меня арестуют; и что целоваться я не умею, и что забыл в саду книгу отца — от этого тоже было не по себе. Но все эти мелкие страхи не выползали поодиночке в конкретной своей реальности, а клубились бесформенно, точно так же, как вздымавшийся над газоном серый мглистый туман.
«Картинка погнала меня в сад. Три лика одного человека, три вида одного лица — с этим, погруженный в себя, я долго бродил по саду. <…> Я обязательно опишу всё-всё, что люди утаивают друг от друга. Именно таково было мое решение, принятое в тот момент»