Эти богатые мужчины и женщины, жившие в центре величайшей державы мира, старались таким образом позабыть обо всех опасностях, свести их к далеким сплетням, пустякам, которые не стоили того, чтобы ради них выходить из себя или прерывать дискуссию о, скажем, яичках бобра — эта тема живо интересовала Аристотеля.
2 Ұнайды
Мы — единственные млекопитающие, которые сочиняют, прогоняют тьму историями, учатся благодаря историям сосуществовать с хаосом, разжигают огонь очага дуновением слов, отправляются в долгие странствия, чтобы донести истории незнакомцам. А когда у нас появляется общая история, мы перестаем быть незнакомцами.
1 Ұнайды
Пиндар поет: «Сон тени — человек». Шекспир говорит то же самое, но по-другому: «Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны. И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь». Кальдерон пишет «Жизнь есть сон». Шопенгауэр вмешивается в разговор: «Жизнь и сновидения — это страницы одной и той же книги». Нить слов и метафор вьется сквозь время, обвивает эпохи.
1 Ұнайды
Внезапно он увидел серую воду в порту, канаты, якорные цепи, нос высокого, словно дом, корабля, чаек, истошно вопивших над головой. Шлюзы памяти отворились навсегда, хлынул поток горьких воспоминаний.
1 Ұнайды
Хаос книжных лавок подобен хаосу воспоминаний. Их коридоры, полки, пороги хранят коллективную память и память отдельных людей. Там встречаются жизнеописания, свидетельства и целые стеллажи романов, в которых авторы обнажают истину множества жизней. Толстые корешки исторических трудов, словно верблюды в медленном караване, ведут нас в прошлое. Исследования и сны, мифы и хроники дремлют в общем полумраке. Всегда есть надежда на случайную встречу, случайное спасение из небытия.
1 Ұнайды
Книжные лавки всегда подвергались нападениям. Подвергаются и сейчас. Их хозяева иногда определяют себя как «врачей без халатов», но в некоторые времена им бы впору носить на работе бронежилеты.
1 Ұнайды
Книги не полностью утратили ту первоначальную ценность, что имели в Древнем Риме, — тонкую способность размечать карты дружбы и любви. Когда какие-то страницы трогают нас, первым делом мы рассказываем о них любимому человеку. Даря роман или поэтический сборник кому-то, нам небезразличному, мы знаем, что его мнение о книге отразится на нас. Если друг вкладывает книгу нам в руки, мы стараемся уловить в тексте его вкусы и мысли, удивляемся подчеркнутой строке, ищем в ней себя, заводим личный разговор со словом, глубже вникаем в его тайны. Ждем, что из океана букв вынырнет бутылка с посланием для нас.
1 Ұнайды
С самого начала Хелен завела привычку посылать в лавку не просто скучный список заказов и деньги. Она писала, как приятно было распаковать посылку, гладить мягкие, кремового цвета страницы; смешно описывала разочарование, если книга не отвечала ожиданиям; рассказывала о впечатлениях, о финансовых трудностях, о причудах — «обожаю подержанные книги, открывающиеся сами по себе на странице, которую чаще всего перечитывал прежний владелец». Хозяин лавки по имени Фрэнк отвечал поначалу слегка чопорным тоном, но со временем расслабился и потеплел к заокеанской клиентке. Однажды в декабре на Чаринг-Кросс-Роуд пришла рождественская посылка от Хелен с подарками для работников лавки. В посылке были консервы, ветчина и другие продукты, которые в голодной послевоенной Англии можно было достать только на черном рынке. Весной Хелен заказала Фрэнку антологию «несопливой» любовной поэзии, чтобы читать на свежем воздухе, в Центральном парке.
Самое удивительное в этих письмах — то, что ясно проглядывает в них сквозь умолчание. Фрэнк никогда об этом не говорит, но совершенно ясно, что он просто с ног сбивается, ездит черт знает куда и обшаривает каждый сантиметр выставляемых на продажу частных библиотек в поисках самых прекрасных книг для Хелен.
1 Ұнайды
Цари-собиратели приняли еще одно странное и гениальное решение: переводить. Никто еще не брался за переводческий проект таких масштабов, с таким всеохватным любопытством и изобилием средств. Наследники Александрова тщеславия, Птолемеи, не удовольствовались начертанием карт неизведанного мира — им еще нужно было проложить пути к умам других. Это был решающий поворот, ведь европейская цивилизация построена на переводах — с древнегреческого, латыни, арабского, древнееврейского, различных языков Вавилона. Без переводов мы были бы не мы. Обитатели каждого региона Европы, отрезанного от остальных горами, реками, морями и языковыми барьерами, не могли бы познать чужие новшества, и ограниченность привела бы к еще большей изоляции. Знать все наречия, на которых говорят культура и знание, невозможно, и далеко не все голуби, к сожалению, обладают способностью осенять людей даром языков (отсылка к эпизоду сошествия Святого Духа и обретению апостолами «дара языков» из новозаветной Книги Деяний. — Примеч. пер.). Но наша старинная привычка переводить возвела мосты, сплавила идеи, породила бесконечную многоголосую беседу и защитила нас от опасностей узкоместного шовинизма, показав нам, что наш язык — всего лишь один из множества, да и в себе заключает множество.
Акт перевода, который мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, имеет мистическую сторону. В «Измышлении одиночества» Пол Остер рассуждает об этом едва ли не волшебном опыте, этой игре отражений. Его занимают глубинные процессы, потому что сам он, писатель, много лет зарабатывал на хлеб, переводя других писателей
1 Ұнайды
Корень письма часто теряется во тьме. Моя тьма — вот она. Она питает эту книгу и, может, вообще все, что я пишу.
1 Ұнайды