Оглавление

ГЛАВА I. ВОЗНЕСЕНИЕ

Почерневшим от Порчи языком он облизнул бледно-алые губы, медленно расползавшиеся в кривом фанатичном оскале маньяка, который видит свое превосходство над жертвой так же отчетливо, как виден скорбный серп убывающий луны на безоблачном ночном небе.

Ноздри охотника инстинктивно расширились, он глубоко втянул окружающую темноту. Он видел ее всю — бесконечную нить первозданного мрака, что свивалась вокруг него кольцо за кольцом. И на эту нить, как деревянные бусины на примитивное ожерелье, нанизывались запахи.

Как его прозвали журналисты, эти шлюхи пера? Бладхаунд? О Порча, как тривиально! И все же охотник не мог отрицать, что это тешит его самолюбие. Прозвище получилось броским и, надо сказать, довольно точным. Ведь он действительно мастерски выслеживает своих жертв. Жертв? Хм… это тоже слово журналистов, и хотя сам он предпочитает называть их эскейперами, сути это не меняет.

Охотник снова вдохнул, протяжно, смакуя. Что-то тут у нас? Пресный аромат горячего пепла от еще дымящегося остова ремонтного блока, что стоит в трехстах шагах к северу, на самой границе леса. Вслед за ним резкий металлический запах с примесью тухлой вони опорожненного кишечника — это надоедливый пес одного из эскейперов подобрался к нему слишком близко и пришлось выпотрошить зверя прямо на поляне перед брошенным особняком.

Это все? Нет, еще терпкое марево тлена от изнуренного Порчей тела Доджера — словно в насмешку ловкач погиб первым и теперь его давно остывшая обескровленная тушка никчемным кулем валяется подле стены сарая.

О, сколько их вокруг — этих запахов! Бладхаунд и не думал считать. Он неспешно перебирал их, будто играя на невидимой арфе, в поисках того самого, единственного…

Нашел!

Запах пота. Ядреного молодого пота — холодного, мгновенно застывающего на поверхности разгоряченной кожи. Такой пот не липнет, нет. Но и не спешит испаряться. Это пот страха — первой эмоции, что стала доступна гоминидам, далеким предкам нынешних Хомо-отнюдь-не-Сапиенс.

Бладхаунд хорошо знал, что пот может пахнуть по-разному. Самый прославленный из всех — пот любви, тот самый, что пропитывает простыни, когда две страсти соревнуются в притворном противоборстве и каждая жаждет лишь заслуженного поражения. Что бы ни говорили очкастые умники про уникальность феромонов, такой пот всегда одинаков, и он быстро приедается.

Но пот страха — совсем другое дело. Охотник не думал, как это работает на уровне биохимии, ему всегда было достаточно нечеловечески обостренного обоняния, а все прочее он оставлял инстинктам. И те говорили, что пот страха у каждого свой — он складывается из десятков неуловимых тонов, формируя грандиозную в своей непостижимости симфонию, вдыхая которую Бладхаунд впадал в трепетный восторг. В этом не было ничего общего с сексуальным экстазом. Скорее что-то из области лизергамидов.

Именно так Бладхаунд чаще всего находил своих жертв. Он дышал неестественно медленно — не больше четырех-пяти вдохов в минуту. Это позволяло улавливать большинство запахов и методично раскладывать их по тонам, выкристаллизовывая необходимый. И сейчас он точно знал, что в ста двадцати шагах к югу, вдоль полуобвалившейся стены оскверненной часовни крадется Ника.

Ника. Двадцатипятилетняя медсестричка из первой городской. Это было волнительно, и про себя охотник поэтично называл ее Лайфсейвер. Ну да, есть у него такой фетиш — он всем им дает прозвища. А что? Они ведь как только его не называют!

Девушку он выследил почти час назад, когда она отстала от других обреченных, затерявшись в лабиринте его смертоносных, но слишком очевидных ловушек. Разумеется, он сам сделал так, чтобы эскейперы видели все его капканы, растяжки и волчьи ямы! Он не хотел убивать их быстро, Эссенциал не одобрит этого. А одобрение тенебриса — это все, что нужно Бладхаунду. Потому что взамен он вправе требовать новые дары. Новые силы!

Все это время Лайфсейвер двигалась на север от высохшего колодца, строго по кромке леса, не решаясь ступить в его тревожные объятья. Дважды охотник приближался к ней на полсотни шагов и тихо напевал Сумеречную Колыбельную, от которой кровь девушки обращалась раскаленной ртутью. Каждый раз она непроизвольно вскрикивала и бежала. Все дальше от остальных. Все ближе к тому месту, где он подарит ей Освобождение.

И вот она уже в конце пути. Больше не трясется, почти ничего не соображает. Она даже не в состоянии закричать, позвать на помощь! Не потому что боится привлечь внимание Бладхаунда. Нет, она просто не может.

Просто не может. Ибо он сломил ее волю.

Лайфсейвер неуклюже семенит по пыльной дороге, обхватив себя тонкими белыми руками. В тусклом свете луны ее лицо кажется мерцающей маской призрака с черными провалами вместо глаз. Но Бладхаунд знает, что они у нее голубые. Светловолосая, красивая. Вес — килограммов шестьдесят, не больше. Держит себя в форме, возможно — бегает по утрам. Но сейчас вымотана донельзя.

Свое единственное оружие — бурый от ржави кухонный нож, найденный в брошенном особняке — девчонка прячет под легкой вельветовой кофточкой, которая задубела от крови. Нет-нет, это не ее кровь! Просто дурочка пыталась спасти Доджера, когда душу этого самонадеянного неудачника поглощал призванный Эссенциал.

Бладхаунд не смотрел на девушку тогда. Не видел ее после, и сейчас не видит. Все, что он знает о Лайфсейвер, ему сказали запахи и звуки. Он намеренно в последние двенадцать часов охотится с повязкой на глазах. Он не хочет раньше времени подключать свое сверхъестественное зрение, потому что тогда все будет быстро и неинтересно. Как с глупым Доджером.

Доджер. Так он прозвал Алекса. Верткий заносчивый живчик, лютый руфер и отъявленный паркурщик. Бладхаунд ставил на него — парень должен был отправиться в Храм Тайн последним. Что ж, ставка не сыграла! И ничего удивительного — охотник никогда не умел разбираться в людях. Зато научился виртуозно выслеживать их. Как дичь.

Доджер умер на закате. Бладхаунд просто вышел к эскейперам поздороваться и Алекс первым сорвался с места, услышав Сумеречную Колыбельную раньше остальных. Но побежал он совсем не туда, куда следовало. Дурак вынес дверь сарая, намереваясь преодолеть строение насквозь и выпрыгнуть в окно. Вот только прямо под окном Бладхаунд поставил медвежий капкан, отхвативший парню ногу под самым коленом, и после этого Доджер уже совсем перестал оправдывать свое прозвище. Зато его жалкие пронзительные стоны, казалось, слышали даже наворачивающиеся звезды!

И звезды смеялись, вторя переливчатому смеху Бладхаунда. О да, у него был действительно красивый голос — сильный плавный баритон, которым можно одинаково эффектно признаваться в любви и шептать прощальные слова, прежде чем иззубренный, но всегда идеально отточенный топор перерезает чье-то горло…

Лайфсейвер прошла прямо под ним. Сидя в ветвях старого искалеченного временем явора, охотник почувствовал, что его дыхание учащается. Он усилием воли подавил отклик надпочечников, заставив их вырабатывать меньше норадреналина. Не сейчас. Он не хочет тащить девку к кладбищенской черте. Пусть сама шагает — ведь он потратил столько усилий, чтобы направить ее сюда!

Пока Ника продолжала медленно двигаться вперед по пустой дороге, он плавно скользил по ветвям с одного дерева на другое. Ни один сук не треснул под его ногой, ни один листок не отправился в суицидальный полет к проклятой земле.

О, эта бедная земля давно забыла, что такое вода! Но взамен охотник приучил ее ко вкусу крови. Он снова и снова орошал изувеченную жаждой твердь горячей влагой из ран своих жертв, приносимых в дар его темному покровителю, обретавшемуся в таких закоулках Вселенной, которые людской разум не в состоянии представить в самых диких и отвратительных кошмарах.

Наконец, Ника вышла к кладбищу и ее худые дрожащие руки непроизвольно метнулись к лицу, до белизны в костяшках зажав девушке рот. Ржавый нож едва слышно ударился о землю. Ну и ладно, она все равно не смогла бы пустить его в ход.

Разумеется, девчонка не знала, куда ведет эта дорога и теперь боялась поверить в то, что видит. Боялась сорваться на крик в каком-то древнем иррациональном страхе перед мертвецами, которые — представьте себе — могут подняться из своих могил, охочи до людской плоти.

Бладхаунд усмехнулся, наслаждаясь эффектом. О Порча, как же люди невежественны! Сорок тысяч лет эволюции, а они по-прежнему боятся мертвых. Сам же охотник лучше других знал эту простую истину — бояться надо живых. Только живых.

Он беззвучно спустился с дерева, окунувшись в стремительно наползающий сумрак. Не просто ночной туман, нет! То была Нареченная Мгла, еще один великий дар Порчи, как и Сумеречная Колыбельная. Этих даров было немного, но каждый возносил охотника на голову выше смертных.

Это опьяняло.

Но он никогда не позволял себе забыться. Он упивался своим превосходством, но всегда помнил об осторожности. Ибо смертные слабы, однако не так просты, как кажется на первый взгляд. В конце концов, он когда-то тоже был таким — слепым и невежественным. Но потом Эссенциал одарил его, позволив служить тенебрисам, и потерять благословение Порчи из-за глупой самоуверенности было бы непростительно.

Так мог ошибиться человек. Охотник не мог. Поэтому не спешил.

Девушка застыла на опушке, будто статуя, высеченная из белоснежного алебастра рукой истинного мастера. Она должна войти на погост, потому что там он выбрал место для ее Освобождения.

По дальнему периметру кладбище широким полукольцом обступала высокая покосившаяся ограда. Старые гнилые доски с торчащими во все стороны черными гвоздями выглядели хлипко, но для слабой девчонки они станут непреодолимой преградой. Есть два пролома, но первый уводит к реке, в закрытую бухту меж скал, а сразу за вторым охотник выставил капкан.

Нужно только чтобы она вошла, пересекла первую линию серых могильных плит — столь старых, что слова на них уже невозможно разобрать. Но Лайфсейвер тупила. Бладхаунд недовольно рыкнул и решил, что пора ее подтолкнуть. Он медленно снял повязку с глаз и затянул Сумеречную Колыбельную, выходя из тумана у нее за спиной. А в следующее мгновение в душу Ники отрезвляющей бурей ворвался ужас. Она тонко взвизгнула, мгновенно сбрасывая оцепенение, и вспугнутой ланью слепо помчалась через кладбище.

Колыбельная прервалась, когда Бладхаунд не сдержавшись расхохотался и рванул вслед за своей жертвой. Он смеялся все громче, и налетевший ветер искажал его смех, унося под облака далекими громовыми раскатами. Деревья за его спиной глухо затрещали и порыв могильного холода ударил в спину, нежно обнял крепкую высокую фигуру и ничуть не замедлившись полетел вперед, за обреченной бедняжкой.

Охотник быстро настигал ее. Неожиданно он почувствовал резкий запах, а его отточенный Порчей взгляд различил на крепких бедрах Ники, туго запакованных в бледно-синюю джинсу, разрастающееся темное пятно. Девчонка со страху описалась, ну надо же! А ведь ночь еще только началась…

Они находились на середине кладбища, когда Лайфсейвер свернула за изуродованную временем статую, изображавшую толи ангела, толи саму смерть, и едва не рухнула в разрытую могилу. Нет, так не должно было случиться — Бладхаунд не хотел, чтобы эти прекрасные ножки покалечились! Поэтому, мгновенно сориентировавшись, он смахнул с пояса топор и запустил его в спину Ники.

Топор ударил точно над правой лопаткой, придав телу девушки достаточный импульс, чтобы она перелетела через двухметровую яму и, кувыркнувшись в воздухе, растянулась по другую сторону от могилы. Всего секунду над кладбищем висела гулкая тишина, а потом с новыми порывами ветра в небо устремился ее истошный, булькающий вопль.

Бладхаунд уже стоял рядом. Он без видимого усилия освободил свое оружие от оков трепыхавшейся плоти и пинком перевернул девчонку на спину. Та заскулила, задрыгала ногами, замахала левой рукой. Правая повисла болезненной плетью — топор перерубил ключицу и порвал трапециевидную связку. Как и было задумано.

— Нет, пожалуйста! — пропищала Ника.

Исполненные благословенной Порчи глаза охотника уставились на нее с темным торжеством и Бладхаунд хищно облизнулся. Затем ухватил девчонку за ногу и поволок в сторону загодя облюбованной могильной плиты.

— Я сделаю все, что скажешь! Прошу! — Лайфсейвер не переставала рыдать, но охотник не отвечал. Он знал, что его молчание вселяет в нее еще больший ужас, и наслаждался этой музыкой сфер, чистейшей из когда-либо придуманных и сыгранных композиций.

Охотник повалил каменную плиту прямо на могилу и бросил на нее девушку. Та сразу же попыталась отползти прочь, но Бладхаунд ударил ее наотмашь по лицу. Голова Лайфсейвер резко мотнулась в сторону, что-то хрустнуло у нее в шее, левый глаз мгновенно заплыл, а из рассечения над бровью побежала кровь. Он верно рассчитал силу — теперь она в вязком болезненном полусне на ближайшие пятнадцать минут, и ему этого хватит.

А потом… потом она будет кричать так, как не кричала никогда в жизни. Даже когда измазанная кровью и дерьмом вылезла из утробы своей шлюхи-матери в этот злобный проклятый мир!

Он вновь снял с пояса топор, а из небрежно сброшенного рюкзака достал пять длинных кольев из черного металла. Используя обух топора как молоток, он вогнал колья в землю по сторонам от заваленной плиты. Если бы нужно было сохранить ритуал в тайне — он бил бы через тряпку. Но сейчас — он точно знал это — еще трое обреченных плотной группой движутся сюда. Они услышали истошные вопли Ники и хотят помочь. Поэтому Бладхаунд намеренно шумел как можно больше, ведь каждый из этих звуков добавлял очередную одну каплю в и без того переполненные сосуды их душ. Переполненные страхом, само собой!

Затем он достал из рюкзака цепи — тоже черные, с вытравленными кислотой рунами тенебрисов. Он сковал девчонку по рукам и ногам, а пятую цепь обмотал вокруг ее хрупкой шеи. Потом натянул цепи, пока сухожилия Ники не захрустели, и ловко закрепил их на кольях. Девчонка как раз пришла в себя, и теперь в ее единственном здоровом глазу читалась такая буря эмоций, что Бладхаунд вновь не сдержался, гулко рассмеявшись в набирающиеся грозовыми тучами небеса.

О да, сегодня будет дождь!

— По… пожалуйста, — вновь заскулила Ника, превозмогая сводящую с ума боль. — Я не… не понимаю… я случайно здесь… не нужно… прошу вас…

Он слушал, но не вслушивался. Слова не имели значения, в отличие от голоса девчонки, в котором страх ощущался столь явно, что охотник даже удивился. Нередко на этой стадии боязнь уступала смиренному осознанию, и это могло потребовать от него дополнительных усилий. Но сейчас все шло просто идеально. Эссенциал будет доволен.

Бладхаунд поднялся над распростертой жертвой, с минуту задумчиво разглядывал ее, а затем резко нагнулся прямо к лицу девушки. Лайфсейвер дернулась и замолкла. А потом истошно заорала, вкладывая в крик все силы, что оставались в закромах измученного тела. В ответ охотник улыбнулся и быстрыми отточенными движеньями вскрыл ей вены на запястьях и голенях. Последней настал черед выступившей от напряжения вены на лбу. Он резал не вдоль, а поперек, чтобы Ника не умерла в считанные минуты.

Затем он выпрямился и резанул себя по левой ладони. В отличие от человеческой крови, что алой паутиной расползалась по серой гранитной плите под девушкой, кровь охотника была черной. Порча благословила его, и он впитал это благословение вместе с частицей ее запредельной сущности.

Бладхаунд вытянул порезанную руку перед собой и повел ею по кругу, чтобы его кровь перемешалась с кровью девчонки в каждой из ее ран. Это причинило ей обжигающую боль, а ему — непередаваемое наслаждение. Такое наслаждение, что не подарит ни одна блудница мира, ни один самый изощренный наркотик!

А потом охотник внезапно скрылся меж могильных плит, канув во вновь сгустившуюся Нареченную Мглу. Он улыбнулся, понимая, что судьба вновь играет по его правилам. Ибо Лайфсейвер — ту, что должна была спасать жизни — он заставил привести их на закланье. Как драматично!

Он присел у покосившегося деревянного забора в пятидесяти шагах от распятой на плите девчонки и стал ждать. Они придут, уже идут — он чует их. Слышит. И очень скоро — увидит.

Так и произошло. Три дрожащих силуэта медленно вышли из леса. Они инстинктивно жались друг к другу, затравленно озираясь. И вновь запах мочи, застарелый. Кто-то из них обоссался почти два часа назад. А еще запах крови — это Дукс поранился у ремонтного блока, когда со всех ног драпал от животного ужаса, вселяемого Сумеречной Колыбельной.

И все же, надо отдать качку должное — тогда он убегал последним, убедившись, что остальные уже скрылись в чащобе. Вот и сейчас он идет впереди, боится, но изо всех сил старается держать себя в руках. И у него это неплохо получается. Так держать!

Вглядываясь в их испуганные до белизны лица, Бладхаунд подумал, что на самом деле приманка сработала как раз из-за здоровяка. У прочих кишка тонка подставить свою шкуру за другого! Так в этой группе могут только Дукс и Лайфсейвер. Таких вообще мало. Но в том их особая прелесть, ведь лишь благодаря их глупой храбрости охотник может добывать для Эссенциала так много эмонита. Чистого, безупречного.

Он плавно двинулся навстречу обреченной троице, не поднимаясь выше крошащихся плит и остовов изъеденных ветром статуй. Слух и обоняние отчетливо рисовали ауры жертв, и он точно знал, где находится каждый из них. Нареченная Мгла плотно облегала его поджарую фигуру и стелилась позади лохматистым плащом, надежно пряча от мимолетных взглядов насмерть перепуганных глаз.

О, если бы кто-то из них сфокусировался на нем, то обязательно заметил бы, что в этом месте сумрак обладает неестественной метрикой. Будто чья-то злая воля исказила пространство, изувечила его, вывернув наизнанку. Но страх мешал сосредоточиться и увидеть мир таким, каков он есть. По правде говоря, эти трое безо всякого страха никогда не видели реальность, прячась от нее или сознательно игнорируя всю свою жизнь. И они поплатятся. Они все.

Подобравшись к Нике, Дукс несколько раз дернул цепи, а Мерси склонилась над распятой, с ужасом осматривая ее раны. Женщина оторвала пару лоскутов от своего измазанного кровью и землей платья и попыталась перевязать Нике вскрытые запястья. Та перестала стонать, лишь перескакивала здоровым глазом с одного лица на другое. Девушка искренне радовалась им, и надежда на спасение внезапно вспыхнула в ней ярким пламенем, которое обожгло тонкие чувства Бладхаунда и заставило Нареченную Мглу подернуться конвульсивной рябью. Всего на миг.

И хотя Лайфсейвер потеряла уже довольно много крови, ее все еще можно было спасти. Но — в каком-то другом мире. Что получше этого. В мире, где нет Бладхаунда.

Охотник поднялся из мрака, когда Дукс попытался вырвать из земли один из кольев. Наивная и тщетная попытка! Ибо напоенная Порчей сталь исполняет волю чемпиона тенебрисов, и больше ничью.

Он снял с пояса оба топора и запел. Ветер вновь дул ему в спину, поэтому Сумеречная Колыбельная, подхваченная низким потоком холодного воздуха, мгновенно достигла ушей обреченных. Дукс успел обернуться как раз во время –топоры рассекли пространство со злобным свистом и ударили его в широкую грудь с мерзким чавкающим звуком. Здоровяка отбросило на несколько метров и он шумно ударился спиной об изрезанный ствол высохшего дуба, что одиноко торчал посреди кладбища.

Мерси и Брейн с дикими воплями рванулись в стороны. Ну разумеется, они сразу растеряли все свое мужество, которое по крупицам собирал и поддерживал бедняга Дукс! Но как только его не стало, ужас вновь захлестнул их слабые разумы, впился в души окровавленными когтями и в мгновение ока выцарапал оттуда все, кроме слепого желания бежать. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Краем глаза Бладхаунд отметил, что Брейн кинулся обратно в лес, а Мерси шмыгнула в один из проломов в ограде. В тот самый, где он установил капкан. Идеально.

Сам он уже приблизился к Дуксу и с лукавым прищуром смотрел на умирающего качка. А он силен, этот Дукс, действительно силен! Топоры разворотили ему грудину, а удар о дерево сместил несколько позвонков и переломал почти все ребра справа. Причем одно из ребер проткнуло легкое, и как раз поэтому резкие спазматические выдохи покидают окровавленное горло с надсадным хрипом. Говорить он не может. А жаль! Бладхаунд послушал бы его проклятья в свой адрес. Такие никогда не молят о пощаде. Ух!

Охотник протянул ладони к Дуксу, любовно провел ими по рукояткам топоров, а затем резко вырвал их из груди мужчины. Тот попытался закричать, но сразу же крик перешел в глухое бульканье. Его вырвало кровью.

Бладхаунд взял Костю (ведь так его, кажется, зовут?) за шиворот и потащил обратно к плите с распятой Никой. Потащил легко, будто держал за загривок котенка. А ведь в Дуксе килограммов сто, не меньше! Сам охотник высок и широкоплеч, но серьезно уступает здоровяку в габаритах. И все же преимущество в силе казалось очевидным. Что тут сказать, дары Порчи.

Бладхаунд прислонил его к одной из разрушенных статуй таким образом, чтобы качок хорошо видел Нику. Затем охотник подошел к девушке, разорвал на ней кофту вместе с майкой, и несколько раз медленно провел лезвиями топоров по обнаженной груди. Ника застонала. Тихо-тихо. Дукс даже не услышал. Зато увидел ее взгляд — она как раз повернулась к нему лицом. И в этом взгляде, который уже готов был подернуться стеклянистой дымкой посмертия, отразился столь невыразимый ужас, что мужчина мгновенно сошел с ума.

Бладхаунд нанес девушке еще несколько ран, на задворках сознания отмечая встопорщившиеся соски безупречной формы. Забавно. Он давно заметил, что соски у женщин напрягаются и деревенеют лишь в двух случаях — при вожделении и на пороге смерти. Любовь и гибель — так близко! Сколько еще между ними общего? Верно, больше чем думают многие.

Услужливая память тут же напомнила, что эрегировать соски могут на холоде, при ПМС и еще в некоторых случаях. Бладхаунд отмахнулся от этих мыслей. Все не то, и совсем не романтично!

Охотник обошел свою жертву по кругу, оказавшись за головой девушки. Он встал перед ней на колени, отложил топоры и опустил руки на лицо Ники. Затем глубоко вдохнул, а на выдохе произнес темную молитву, одновременно вставляя свои пальцы меж зубов обреченной. Ее челюсти неловко попытались сомкнуться, безрезультатно. Он медленно развел их и продолжал разводить, пока не послышался хруст.

Он разводил их все дальше. В какой-то момент Ника внезапно пришла в себя и громко закричала. Вопль перерос в рычание, хрип, и наконец — в пустой трубный звук покидающего легкие воздуха. Потом прекратился и он — кровь заполнила трахею и девушка начала задыхаться. Но ее тело дергалось рефлекторно, сама она уже была далеко.

В последний миг жизни Лайфсейвер смотрела на своего убийцу широко раскрытым глазом. Это мгновение должно было подарить свободу ее измученной душе, но вместо этого навеки заточило ее в Храме Тайн, в бессрочном рабстве у не ведающего жалости Эссенциала.

Бладхаунд стал проводником для нее, и за те короткие секунды, пока душа Ники проходила через его душу, влекомая потоком Порчи в бесконечную тьму на изнанке Вселенной, он прожил всю ее жизнь. И он заплакал, зарыдал как дитя, не в силах сдержать эмоций. Это случалось с ним каждый раз. И это было восхитительно.

А потом он также внезапно умолк, поднял заплаканные глаза на Дукса. И настал черед здоровяка. Его Бладхаунд распял вверх ногами на мертвом дубе. Мертвое к мертвому. Так по-философски, не правда ли? Он вырвал у Кости язык и вспорол живот, в итоге мужчина захлебнулся собственными внутренностями.

Затем охотник неспешно приблизился к Мерси. Оказалось, что капкан по какой-то чудесной причине не перерубил девушке ногу, как это было с Доджером. Берцовые кости продолжали крепиться к бедренной сухожилиями, хотя коленная чашечка превратилось в сплошное красное месиво, щедро сдобренное костяными осколками. У Мерси недоставало сил, чтобы развести зубья капкана, но вырвать ногу она тоже не могла — ее пугала боль, что придет вслед за окончательно разорванными сухожилиями.

Подойдя к ней вплотную, Бладхаунд недовольно скривился. Выходит, страх перед болью оказался сильнее, чем страх перед ним? Так не пойдет! За это пусть и ненамеренное, но жестокое оскорбление он отволок стонущую и неустанно вырывающуюся бедняжку к реке и утопил. По частям.

Остался Брейн. Кажется, на самом деле его звали Фред. Фред Смит. У него была своя IT-контора, разрабатывающая ПО для военных дронов. Парень поднялся с нуля, сам. Достойно похвалы? Едва ли. Ведь ему был уже сорокет, но ни жены, ни детей, ни даже друзей. С точки зрения охотника, этот мозговитый кусок дерьма был абсолютно бессмысленнен.

Написать прогу, чтобы беспилотник мог сбросить бомбу на мирный город с тысячами невинных жителей — не такая уж великая сложность! Бладхаунд знал, о чем говорит. А вот привести в этот мир нового человечка и вырастить из него достойного члена общества — это действительно непросто. И дано далеко не каждому.

Он размышлял об этом сухо, на автомате, пока фокус его внимания концентрировался на хаотичных мазках беспредельного ужаса, которые Брейн оставлял за собой, убегая обратно к лесному поселку. Бладхаунд крался параллельным курсом, двигаясь в тенях меж сутулых стволов, а потом средь уродливых скелетов давно брошенных жилищ.

Охота всегда приносила ему наслаждение и… умиротворение, а вовсе не азарт, как утверждала писанина желтушников! Для обычных людей пространство между отдельными объектами выглядело пустым, но Бладхаунд видел мир иначе. Для него запахи, звуки, дуновения потревоженного воздуха, блики на периферии зрения переплетались между собой, образуя ежесекундно меняющийся лабиринт. Великолепный в своем утонченном хаосе.

А сам он был Астерием в этом кносском лабиринте жизни. Такой же преданный всеми и одинокий. Но вместе с тем — такой же прозревший! Познавший суть. Истину. Благословленный Порчей и тенебрисами, что обретаются в Храме Тайн за гранью реального.

Наконец, погоня ему наскучила и он не глядя метнул один из топоров в темноту. Топор прошуршал через кукурузные стебли, за один удар сердца преодолев почти тридцать шагов. В ответ раздался сдавленный крик, но не боли, а страха — оружие ударило в бревна гнилого сруба, возле которого крался Брейн, пришпилив мужчину к стене за капюшон толстовки. Фред бешено задергался — флис трещал, но не рвался.

Медленно подбираясь к последней жертве через зловещее трепетание кукурузы на ветру, Бладхаунд подумал, что не такой уж он и умник, этот Брейн. В панике дурак не догадался сделать очевидное — расстегнуть молнию и попросту сбросить толстовку.

— Нет! Прошу! — завизжал мужчина, когда темная фигура выросла перед ним из густого сумрака.

Бладхаунд лишь покачал головой. Ну вот опять.

— Послушай, послушай меня! — лепетал Фред, пока охотник выдергивал из стены топор и демонстративно осматривал его широкое лезвие в свете луны. — Ты ведь разумный человек, я вижу! А разумным людям нужны деньги, ведь так? Ну, чтобы о них не думать! — он нервно хохотнул, но тут же осекся, не увидев на лице охотника даже намека на улыбку.

— Короче, я ведь богат! — вскричал он, падая перед Бладхаундом на колени. Прямо в грязь.

Охотник по-собачьи склонил голову на бок, с интересом изучая это отвратительное создание, решившее купить себе шанс. Начал накрапывать дождь. Ну наконец.

— И хотя в списках Херста меня нет, — Брейн не переставал говорить, — но это не важно! У меня достаточно денег, чтобы обеспечить тебе любую жизнь! Я даже могу купить остров, хочешь? Сам подумывал над этим, но… — он судорожно сглотнул, наблюдая, как Бладхаунд достает из-за пояса второй топор.

Охотник же в этот момент подумал, что оригинальность должна быть вознаграждена. Ведь этот ничтожный типчик — несомненно богоявленный король в своем офисном королевстве — действительно пытается выторговать свою жизнь. И чем? Деньгами! Личным островом! Такой тупости Бладхаунд давно не видел. Но это хотя бы что-то кроме мольбы и проклятий.

— Беги, — тихо прошептал он, и его губы непроизвольно растянулись в дьявольской улыбке.

— Ч-что? — не понял Брейн. Он продолжал стоять перед Бладхаундом на коленях. Земля вокруг под усиливающимся дождем начала превращаться в черное месиво.

— Беги, — повторил охотник еще тише, указав одним из топоров на кукурузное поле у себя за спиной. — Если добежишь до противоположной стороны, будешь жить. Обещаю.

В голове Брейна что-то щелкнуло, он перестал скулить и рванулся прочь от этого жуткого монстра. Почти сразу упал, поскользнувшись, звучно обрушился на землю и пропахал носом несколько метров. Не заметив крови на губах и сломанной переносицы, мужчина вскочил и снова побежал через кукурузу. Бладхаунд захохотал ему вслед.

Он появлялся то с одной стороны, то с другой. А иногда возникал прямо перед Фредом. И наносил быстрые скупые удары — умник даже не мог различить движения рук охотника, но после каждой такой встречи на теле мужчины оставалась еще одна хирургически точная кровавая полоса, довольно глубокая, чтобы из нее пошла кровь, но недостаточно, чтобы она шла быстро.

И когда Фред уже различал впереди меж толстыми кукурузными стеблями залитый мутно-серебристым светом луг, Бладхаунд, намеренно отставший от него, метнул один из топоров. Лезвие с хрустом вошло Брейну в крестец и тот, нелепо взмахнув руками, повалился с застывшим на губах надрывным криком. Но, надо отдать ему должное, не сдался. Последний эскейпер продолжил ползти вперед, цепляясь разодранными в кровь руками за мягкую податливую землю. Ему оставалось не больше трех метров. Он сделал невероятное усилие, зарычал от напряжения и все же выбрался с кукурузного поля.

Лежа на колючей мокрой траве, Брейн смеялся. Тихо, но искреннее. Он потерял много крови, его крестец треснул, а безумный марафон через кукурузу лишил организм последних резервов. У него не осталось сил. Но он победил. Черт возьми, он выиграл гонку у самой смерти!

От внезапной боли тело мужчины прострелила шоковая судорога — это Бладхаунд вырвал из него свой топор. Затем охотник нагнулся, ухватил жертву за плечо и резко перевернул на спину. Фред толи закричал, толи заплакал, щуря воспаленные глаза под обстрелом ледяных капель.

— Ты же сказал… — выдохнул он. — Если я добегу…

— И я не солгал, — пожал плечами охотник, доставая из рюкзака ритуальные колья из металла, закаленного в крови безумцев. Они дважды послужили ему сегодня, но нужно еще одно подношение. Эссенциал позволяет ему убивать двоих по собственному желанию, но трое должны умереть через ритуал, чтобы освободиться и вознестись в Храм Тайн.

— Тогда… — Брейн попытался подняться, но боль от раздробленного крестца накатила с новой силой. И вместе с этой волной пришло понимание неотвратимости. Мужчину вновь охватил неконтролируемый ужас.

— Тогда что ты делаешь? — спросил он одними губами. От страха у него пропал голос. Бладхаунд часто видел такое.

— Выполняю свое обещание, — терпеливо пояснил охотник. — Ты действительно будешь жить. Вечно. В Храме Тайн. И каждый миг твоей бесконечной жизни будет проникнут таким ужасом и таким страданием, что сегодняшний день покажется тебе твоим лучшим отпуском.

Брейн больше не стонал и не извивался. Он безучастно взирал на то, как Бладхаунд подтаскивает его к высохшему колодцу и вбивает колья в каменную кладку. Потом охотник зазвенел цепями — Фред продолжал смотреть на него отстраненно, но все это напускное безразличие не могло обмануть Бладхаунда. Он чувствовал тенета страха, душившие саму суть этого низкого человека. И охотник упивался этим непередаваемым ощущением…

— Ты так думаешь? — неожиданно спросил Бладхаунд, взглянув через плечо. Он говорил с Эссенциалом и, услышав утвердительный ответ, пришедший вместе с шепотом ветра сквозь неумолимое стрекотание дождя, удовлетворенно хмыкнул.

— Пусть будет так, — он усмехнулся и стал приматывать цепи к конечностям Брейна. — Хотя в этот раз я бы предпочел взять язык.

Охотник обвязал цепями руки, ноги и шею мужчины, затем стал натягивать их в разные стороны, а когда закончил, Фред оказался подвешен над черным оком колодца ровной пятиконечной звездой.

— Где поправить? — Бладхаунд вновь обернулся через левое плечо. Эссенциал пояснил, и охотник кивнул, соглашаясь с его указанием. — И правда неровно.

Он чуть подтянул цепь, удерживавшую правую руку Фреда, и тот внезапно понял, насколько безумен его убийца. Ведь рядом никого не было. Никого! Маньяк разговаривал с пустотой!

— Я знаю, что он думает, — ощерился Бладхаунд, в очередной раз покосившись за плечо. — Он ведь не видит тебя, владыка. Он слеп. Как и все они. Но я подарю ему Освобождение.

И когда охотник склонился над Брейном, едва не коснувшись его лица своим, тот наконец заорал. Он просто кричал, даже не думая о том, какие эмоции вкладывает в этот крик. Страх, отчаянье, ненависть, непонимание. Там всего было в достатке. И этот великолепный коктейль станет лучшим подношением тенебрисам!

Бладхаунд сжал его дергающуюся голову сильными руками, отчего череп Фреда затрещал и он сразу заткнулся, ослепительная боль лишила мужчину дара речи. Затем охотник, продолжая улыбаться, вплотную приблизил свои губы к правой глазнице жертвы и обхватил ее точно присоска. Он с силой втянул в себя воздух, а вместе с ним — глазное яблоко Брейна. Тот вновь неистово завопил, а Бладхаунд сплюнул глаз на землю и небрежно отер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь второй, — констатировал он. — Не можешь же ты явиться в Храм Тайн одноглазым? Это неуважительно, ведь там глаз нет ни у кого.

И он проделал ту же отвратительную процедуру со вторым глазом Брейна, который лишь чудом не потерял сознание от непередаваемой боли. Хотя, чудом ли? Ведь умник не видел, как рваный саван Нареченной Мглы, игнорируя неистовый ливень, сгустился вокруг колодца и несколько призрачных щупалец проскользили по испещренному трещинами камню, туго обвив его грудь.

О да, именно Порча не давала ему провалиться в спасительное забытье! Ведь чтобы перейти в Храм Тайн, нужно сохранять сознание. Только так можно миновать порог смерти и оказаться за пределами брошенного Творцами мира. Бладхаунд называл это Вратами.

Он оставил Брейна истекать кровью над колодцем, а сам направился в сторону ветхого домика, что слепо глядел выбитыми окнами на кукурузное поле. Черное сердце охотника тихо напевало Сумеречную Колыбельную, а его душу обуял покой, который люди не испытывают даже в посмертии. Он не оборачивался, хотя знал, что это невероятное зрелище — как Эссенциал забирает душу смертного в свою обитель. Но Бладхаунд боялся привыкнуть к невыносимо прекрасному явлению, поэтому, когда ему хватало воли, намеренно упускал его из виду. Чтобы в следующий раз насладиться вдосталь!

Он толкнул дверь с облупившейся серой краской и та с протяжным скрипом отворилась. Войдя в дом, Бладхаунд осторожно прикрыл дверь за собой, отсекая шум дождя и рев обезумевшей души, лишь сейчас осознавшей, что агонизирующее и полное боли тело было куда лучшим пристанищем, чем то место, куда она теперь отправляется.

Дом был абсолютно пуст, исключая простой деревянный стул, пугливо замерший посредине единственной комнаты. Стул выглядел хрупко и едва ли мог выдержать вес Бладхаунда, но все же выдержал, когда тот тяжело опустился на него, положив окровавленные топоры на пол. Охотник откинул голову назад, упираясь шеей в жесткую спинку, прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

Он славно потрудился сегодня. Эссенциал будет доволен. Порча и остальные тенебрисы будут довольны. И он сам — тоже доволен. А значит — пора отдохнуть.

Бладхаунд вновь глубоко вздохнул и… открыл глаза уже в другом мире. Он осторожными движениями размял затекшую шею и приподнялся с синхронизационного ложемента. Что есть силы зажмурился, прихватив переносицу пальцами, затем резко открыл глаза, тут же сощурившись от неяркого света люминотонов, которые угловатой паутиной разбегались по потолку и стенам Клуба.

— Ну что я могу сказать, — пробасил у него над ухом Виктор. — Ты превзошел сам себя, чертов безумец! Думаю, ни у кого нет сомнений, что после этой кровавой бани ты точно попадешь в финал!

Остальные одобрительно зашумели — сегодня Клуб набился битком. Но никто из присутствующих даже не притронулся к аниматическим ложементам — весь последний час ребята напряженно наблюдали за игрой Марка на голо-экране, который по просьбам трудящихся Виктор развернул во всю стену.

И скажем честно, тут было, на что посмотреть! Никто из почти ста двадцати миллионов профессиональных игроков в Офферинг не играл за Бладхаунда так, как это делал Марк Свартальв. Его охотник был последователен, фанатичен и никогда не совершал ошибок. На десяток шагов впереди самого хитрого эскейпера!

— Да ладно тебе, — Марк отмахнулся от слов Виктора, который тем временем ловко отключал от активного ложемента нейрокиты. — Не нам решать. А вердикт судьи озвучат завтра.

Он пробежал сощуренными глазами по лицам друзей и знакомых. Те сразу заулыбались и зааплодировали. Некоторые подходили, чтобы пожать руку, другие хлопали по плечу и что-то восхищенно бормотали. Он не прислушивался, но благодарно кивал.

Образ игрового персонажа — Бладхаунда — быстро улетучивался из сознания. Через полчаса марк едва вспомнит, что вообще делал в игре. Но сохранятся записи. Судейская коллегия еще не раз пересмотрит их прежде, чем вынести решение.

И все же, направляясь к выходу из Клуба, Марк не сомневался в словах Виктора, которые — и он не мог этого отрицать — льстили ему. Он действительно отлично отыграл роль сумасшедшего убийцы, продавшего свою душу темным силам. И конечно после такой игры он попадет в финал! А потом станет Чемпионом Восьмого Сезона.

Марк махнул кому-то на прощанье, пожал чью-то вспотевшую от волнения пятерню, и вышел из Клуба. Розоватый закат больно лизнул по глазам и на мгновение ослепил. Было на удивление свежо, легкий ветерок приятно холодил кожу на щеках и предплечьях. Марк наполнил грудь смесью горячего асфальта и цветущей сирени, подошел к парапету и посмотрел на свой родной город.

На закате Арк-Сити всегда особенно красив.

Марк достал витаминизированную сигарету и мощно затянулся. Он решил постоять тут еще пару минут, наслаждаясь послевкусием удачной игры. Вдруг подумалось: а мог бы он делать так же в реальном мире? Убивать, мучить, вкушая боль обреченных жертв, как долгожданный десерт? Что за чушь, конечно нет! Ведь здесь он ни какой-то мистический безумец, а талантливый нейро-дизайнер, глава отдела в перспективной компании.

А еще — любящий муж, которого дома ждет красивейшая женщина на свете! Само собой, Даша уже приготовила ужин и скорее всего наворачивает десятый круг по узким тропинкам парка, что клубится раскидистыми грабами и тисами прямо напротив их дома. Небольшого двухэтажного коттеджа, который Марк достроил в прошлом году и они — наконец то! — выбрались из съемного жилого блока.

Помимо красавицы-жены дома его ждет почти дописанная книга, права на которую уже готово купить одно престижное издательство. А на рабочей почте висит официальное приглашение в Ассоциацию Сетевого Регицида, ведь он вчера победил в местечковом турнире, к собственному удивлению не получив ни одного поражения. Как говорится — мелочь, а приятно!

Но главное — во дворе их дома качается на веревочных качелях самая улыбчивая милаха на земле. Его шестилетняя дочка Лара. Лучшая ученица в классе, которой, похоже, передался его удивительный талант интуитивной мнемопластии. Уже сейчас она рисует такие многомерные пейзажи, что на выставках в городской галерее многие до сих пор не верят в авторство ребенка.

Марк тихо усмехнулся и бросил бычок на разгоряченный за день асфальт. В течение пятнадцати минут инабумага полностью истлеет и обратиться в ничто. А он к этому времени уже припаркует свой старенький Венанди у дома и с искренней улыбкой на устах войдет в него. Чтобы дарить тепло и любовь самым дорогим людям на свете.

ГЛАВА II. ДОРОГА ДОМОЙ

Он курил, полуприкрыв вечно улыбающиеся глаза, и смотрел сквозь пелену ливня на черный океан, раскинувшийся поверх мясистых парковых крон и высоток района Сигма. Деф-экран, развернутый над галереей, тихо похрустывал коронными разрядами, испаряя капли. А вот ветер он пропускал и тот нагло ерошил Марку волосы, даже не спросив разрешения.

Он думал о том, как стремительно меняется мир. Ведь когда его отцу было двадцать девять (как Марку сейчас), никто даже не заикался о виртуальной реальности полного погружения, не говоря о био-валентной синхронизации через аниматический интерфейс. На тот момент это было уделом фантастов!

Но уже тогда, как рассказывал отец, стали популярны ассиметричные хорроры — то есть когда один игрок примеряет шкуру маньяка-убийцы, а остальные (как правило, три-пять человек) играют за жертв. Это выглядело ново и необычно, людям нравилось.

Марк как-то читал статью в Инфолинке, что такие игрушки тогда начали строгать десятками. Но проблема заключалась в ограничениях, накладываемых железом. Тогда ведь играли в наушниках, выводя изображение на плоский экран, держа в руках джойстик или клавиатуру с компьютерной мышью. Вот таким в те дремучие времена было полное погружение!

Хотя отец говорил, что сердце стучало — будь здоров, и адреналина хватало с избытком! Марк этого понять не мог, но допускал. Ведь его Лара со сверстниками не знают, что такое компьютерная мышь. Сам же он этот пережиток застал, когда только начинал учебу в университете. А уже на втором курсе они работали через простенькие нейро-хэнды и первые мнемотические граверы.

Так что чему тут удивляться? А с другой стороны — что-то вечно. Ну, какая игра сегодня самая популярная в Аниматике? Вот именно — Офферинг. Ассиметричный хоррор.

Марк плотно подсел на этот опус отечественного игростроя в начале прошлого года. Он долго не соглашался на уговоры Сани, имея патологическую неприязнь ко всему, что в тренде. А Офферинг — эталонный тренд, игра висит в топе последние семь лет, в нее играют миллионов, и Марк уже только поэтому даже не хотел пробовать. Но однажды после корпоратива Саня на спор все-таки затащил его в Клуб…

А спустя три месяца Марк занял на мировом Чемпионате второе место и получил триста тысяч дат. То есть свой годовой заработок. Даша тогда присвистнула и крепко-крепко обняла его, но не поверила, пока не увидела перевод от Федерации Киберспорта. Он и сам не верил, всегда довольно скептически относясь к этому аспекту игровой индустрии.

Но оказалось, что у него вроде как талант. А потом объявили об увеличении призового фонда. Марк хорошо помнил этот момент, они стояли у входа в Клуб и курили.

— Новый Чемпион получит три ляма, вы слыхали? — Саня скривился и поскреб щетину.

— Слыхали, — отозвался Марк. Тогда мысль о возможных перспективах еще только зарождалась в его несколько консервативном, если не сказать «старомодном» сознании.

— Ты не понял, брат, — Саня приспустил солнцезащитные очки и пристально посмотрел на собеседника. — Три, мать твою, ляма!

— И то правда, — поддакнул внезапно материализовавшийся рядом Виктор. — За такие бабки и убить кого-нибудь можно.

— Да не то что кого-нибудь! — взвился Саня. — Целый город вырезать! А потом откупиться от Стражей и еще останется, чтобы старых друзей напоить в баре!

Все громко рассмеялись над туповатой шуткой (а других у Сани, скажем честно, не бывало даже в лучшие времена). Но Марк всерьез задумался. Не над возможность убийства или вырезания целого города, нет конечно! Он подумал о том, что может победить на турнире. Действительно может.

И если он это сделает, им хватит денег, чтобы определить Лару в Академию, а не в обычную среднюю школу. Отец Марка мечтал отдать туда сына, но одного таланта оказалось мало. И теперь Марк отлично понимал, что для Лары с ее даром к мнемопластии это путь в будущее, во всех отношениях.

Но зарабатывал он недостаточно. Да и ведь была другая проблема. У девочки еще в первый месяц жизни выявили врожденный дефект тазобедренной кости, отчего она немножко подволакивает правую ногу при ходьбе. Никаких ограничений или дискомфорта, даже внешне почти не заметно. Но Марк и Даша видели, что Лара стесняется своего недостатка, хотя всеми силами пытается это скрывать. Однако помочь дочери они не могли, операция стоила полмиллиона дат. Конечно, можно было обратиться в муниципальную клинику, но там девочку скорее покалечили бы, чем излечили.

Победа в турнире и звание Чемпиона снимали все вопросы. Три миллиона дат были именно той суммой, которая могла все для них изменить. Марк рассказал о своих планах Даше, и та поддержала его. Как всегда.

И вот уже шесть месяцев каждый день он после работы заходит в Клуб и фанатично тренируется, оттачивая свой неожиданно открывшийся талант и совершенствуя игровые навыки. При этом Лара никогда не засыпает без отца, а он не забывает о ней ни на миг, и проводит с семьей по возможности как можно больше времени. Да, он не высыпается. Да, уже полгода живет на одних кофейных инъекциях, бодрствуя по восемнадцать часов в сутки. Но Марк не собирался жертвовать настоящим ради мечты.

Далекий грохот небесных баталий выдернул его из пучины размышлений. Он взглянул на серебристое небо поверх черного тела океана и в этот самый миг на горизонте полыхнула молния. Марк докурил и бросил бычок в темноту. Невзначай подумал о том, что волнуется. А еще подумал о Даше. Ведь она не спит, он это чувствует. Не спит, но не подходит к нему. Потому что хорошо знает своего мужа. Знает, что сейчас ему нужно собраться с мыслями. В одиночестве.

Почему-то вспомнилась та страшная авария, в которую они попали почти год назад. Уже год? Да, кажется, это было в марте. Он настолько сильно старался все забыть, что действительно стал забывать. Картинки, звуки, но не эмоции. Тот непередаваемый ужас — не за себя, за них — навсегда останется в уголках его души.

Марк мотнул головой. Ведь ничего ж не случилось! Машина всмятку, а них троих — ни царапины. Даша с Ларой, само собой, перепугались. Но все ведь живы. И вроде бы даже счастливы. А скоро будут еще счастливее…

Он еще немного постоял, вслушиваясь в песню дождя, и пошел спать. А проснувшись, застал жену не в постели, а на кухне. Тосты с арахисовым маслом и чашка крепкого сладкого кофе со сливками — как он любит. Что-что любит? Конечно, не кофе с тостами, а ее! Самую прекрасную женщину на свете, которая действительно понимает его без слов, как бы банально это не звучало.

Он вышел из дома, когда Лара еще спала. Они с Дашей решили, что в этот ее день рождения обязательно отведут девчонку в Скай — топовый парк развлечений в Арк-Сити. Разумеется, в зону «Ф», куда вход — с семи. И куда теперь ей можно! Хоть каждый день!

Марк завел Венанди и улыбнулся, представив, как рада будет Лара. Он вернется к четырем, не позже. К этому времени турнир давно закончится, и он еще успеет обсудить с Виктором, Саней и остальными свою игру и матчи основных конкурентов. А результаты все равно будут известны только завтра.

Подъезжая к Клубу, Марк не удивился, когда лишь с превеликим трудом нашел место для парковки. Он представления не имел, где Виктор собирается размещать столько людей! Понятно, большинство будет смотреть стрим дома или по барам. Но присутствовать в Клубе, из которого синхронизируется фаворит сезона, это другой уровень.

Саня на этот счет не преминул выступить с предложением «А давайте сделаем вход платным!» Это было в его стиле. Но Марк тогда лишь усмехнулся, а Виктор дал молодчику подзатыльник…

В Клубе будущего чемпиона уже ждали. Едва Марк вошел, со всех сторон на него обрушилась оглушительная волна свиста, гомона, аплодисментов. И опять его дружески хлопали по плечам и спине, опять пожимали руки, желали удачи, просили расписаться на сиськах… Благо Джонии с ребятами тут же образовали вокруг него клин, что позволило любимцу толпы относительно беспрепятственно прошествовать к синхронизационному ложементу.

— Я поставил на тебя, мужик, — шепнул ему в ухо Саня, пока Марк устраивался в ложементе. — Поставил всю получку. Так что не расстраивай семью дяди Саши!

Марк улыбнулся другу и кивнул. Тот весело хмыкнул и моментально исчез в толпе. Сашка тот еще балабол, но всегда точно знает, когда нужно просто отойти и не мешать.

Виктор тоже не полез с наставлениями, но посмотрел на Марка с нескрываемой гордостью. Ему было почти пятьдесят — совершенно седой внушительный дядька с длинными усищами и волосами, заплетенными в конский хвост. Они познакомились задолго до того, как Марк стал играть в Офферинг, и парень мог без лишнего пафоса сказать, что Виктор в каком-то смысле заменил ему отца, которого тот потерял в далеком детстве.

Пока Сержант (прозвище Виктора) подключал к ложементу нейрокиты и активировал процесс синхронизации на дополнительном проекционном экране аниматического интерфейса, Марк запустил Офферинг и выбрал персонажа. Само собой — Бладхаунд. Со скином он не стал заморачиваться — всегда играл стандартным.

Начался процесс синхронизации. В глазах зарябило, в затылке больно кольнуло, а потом умиротворяющее тепло разлилось под сводами черепной коробки и сбежало вдоль позвоночника. Личность Марка отступила на второй план, самоархивируясь в теневых сегментах и освобождая активные мнемонические кластеры под загрузку искусственного сознания игрового персонажа. Это всегда было странно. Непередаваемо. Он будто умирал и одновременно рождался вновь. Но уже совсем другим человеком.

Однако прежде, чем провалиться в реальность Офферинга, Марк успел посмотреть карту, и это придало ему уверенности. Карта всегда выбиралась рандомно из ста двадцати пяти возможных вариантов, но в этот раз слепой выбор генератора случайных чисел пал на его любимую локацию.

Темный луг.

В принципе, ему плевать — он знает все карты как собственный дом. Но Темный луг почему-то всегда импонировал ему больше остальных. Что-то Марк в нем ощущал. Будто какое-то далекое воспоминание, забытое, но крепко засевшее в голове.

А еще он успел просмотреть ники игроков, которые будут эскейперами. Разумеется, он знает их всех, ведь турнир собрал лучших из лучших. Тем не менее, Дредд, Вальравн и Хаски — хотя и умелые, но далеко не такие уж хитрые и прозорливые игроки. А вот Икар и Дедал… говорят, они действительно отец и сын, и в Офферинг играют за парных персонажей — Хайта и Нимбла. С ними нужно держать ухо…

Марк расслабился и закрыл глаз. А открыл их уже Бладхаунд.

Он невесомой тенью бесшумно двигался меж деревьев наперерез группе эскейперов, придерживая топоры на поясе, чтобы их рукоятки не ударяли по бедрам. Небо впереди над лесом стремительно перекрашивалось из розоватого кармина в чернильный багрянец. Наступала ночь. Его время.

Запахи, звуки… Он не видел своих жертв, но уже чуял и слышал их. Трое. Почему лишь трое? Ветер — его верный союзник — тут же принес ответ на серебристых крыльях. Еще двое в пути. Они спускаются на парашютах, причем один целит в горящий ремонтный блок, к которому вот-вот должна выйти троица, тогда как другой правит севернее, куда-то между брошенным особняком и лугом, что охватывает лес широким полукольцом и упирается в кукурузное поле, а с другой стороны — в крутой изгиб реки.

Это не сбивало с толку, но ставило перед охотником вопросы, которые надлежало разрешить как можно быстрее. Несомненно, эти двое на парашютах — Максим и его сын Пьер. Бладхаунд прозвал их Хайт и Нимбл. Первый — бывший Страж, которого выгнали из Управления, потому что этот коп играл не по правилам. Что касается второго — он под стать папаше, умный и жестокий. Такие в детстве отрывают голубям головы, чтобы посмотреть, как птичка устроена. А еще — потому что могут.

Но все это не имеет значения. Ведь Хайт и Нимбл пахнут полынью и чесноком, а значит — ОНИ ЗНАЮТ. Бладхаунд редко встречался с теми, кому ведомо истинное мироустройство. Почти все из них просто любопытные авантюристы, либо клинические безумцы. И те и другие обычно даже не понимают, что им открылось. Но порой охотник все же натыкался на тех, кто окуривает себя священной артемисией и натирает веки аллиумом. Такие знают о тенебрисах, но не преклоняются перед темными апостолами и благословенной Порчей.

Вероломные богохульники! Да, они знают, но это не делает их чем-то большим, они лишь простые смертные, а значит — не ровня Бладхаунду, не достойные соперники!

Тем более, что он уже раскусил этих двоих и плотоядно облизнулся по этому поводу. На лесные цветы под его ногами упало несколько капель черной слюны и она зашипела на сворачивающихся к ночи бутонах. Через мгновение, когда охотника здесь уже не будет, цветы превратятся в обугленных скрюченных уродцев — будто сожженные до кости человеческие пальцы с обрывками поджаренной плоти торчат из земли.

Эти двое наивно надеются перехитрить охотника. Хайт приземлится за особняком и сразу побежит к лодочной станции, где можно установить рацию. Само собой, рации при нем нет, ведь она в ремонтном блоке, где ее отыщет Нимбл. Но артефакт отцу понесет не сын, он пошлет того, кого не жалко, скорее всего — Брейва. И пока Бладхаунд будет разбираться с ними у лодочной станции, Нимбл проведет Ритуал Очищения над колодцем, отняв эту землю у Порчи. Это навсегда лишит охотника покровительства Эссенциала.

Как просто! Если бы этот план удался, то Хайт, пожертвовав собой и еще парой эскейперов, несомненно спас бы сына и кого-нибудь в придачу, вероятно — премиленькую Елену, которую Бладхаунд уже мысленно прозвал Кьюти.

— Вот только ничего у вас не выйдет, еретики, — прошептал он и рванулся вперед со всей скоростью, на которую было способно его благословленное Порчей тело. Нареченная Мгла окутала охотника с ног до головы, поглощая случайные звуки и скрывая от вероятных взоров.

Он оказался в пылающем блоке раньше группы, которую туда уже вел Нимбл. Бесшумно забравшись на верхний этаж, охотник затянул Сумеречную Колыбельную, а затем выждал несколько минут для усиления эффекта и, широко размахнувшись, опустил топор на портативную рацию пульта связи. Раздался оглушительный скрежет, пульт заискрил, что-то в его глубине глухо стрельнуло, ржавую металлическую панель охватило голубое химическое пламя.

Бладхаунд выбрался на крышу, отметив, что его маневр сбил Нимблу все планы и теперь тот спешно уводит группу прочь, в сторону лодочной станции. Неужели у них действительно не было запасного плана? А ведь он так надеялся!

Не переставая напевать Сумеречную Колыбельную, охотник спрыгнул с крыши ремонтного блока, одним махом преодолев двадцать метров, пружинисто приземлился и рысцой побежал к сараю у кукурузного поля, где у южной стены в деревянном ящике лежали медвежьи капканы.

Вскоре он уже расставил их по округе, просчитав наиболее вероятные маршруты обреченных. Потом остановился посреди луга, принюхался, и блаженно закатив глаза, когда понял, что группа возвращается. Все вместе они идут обратно. Нет, не обратно. Прямо к колодцу!

Бладхаунд изогнул тонкую черную бровь и глухо рыкнул. Самоубийцы что ли? Сектанты какие-то, решившие вложить свои бренные души прямо в руки жнеца тенебрисов? Охотник такого еще не встречал, поэтому, следуя неодолимому зову любопытства, решил пока не мешать им.

Он уже представлял, как возникнет за их спинами из тьмы и сходу вскроет сонные артерии Хайту и Нимблу. За тремя оставшимися он будет охотиться всю ночь, наслаждаясь их страхом, капля за каплей вытягивая из них надежду. А когда ему надоест, он по одному принесет их в жертву Эссенциалу…

Но время шло, а ничего не происходило. И тогда Бладхаунд, устав ждать, вышел прямо на людей, сгрудившихся напротив брошенного особняка. И мгновенно понял, что совершил непростительную ошибку.

Охотник недооценил смертных.

По нему открыли огонь из трех пистолетов и двух самозарядных винтовок. Он тут же скрылся за углом здания — помогли звериная скорость и Нареченная Мгла. И все же несколько пуль зацепили его правую руку, а один особенно удачный выстрел даже повредил сухожилие в локте. И черт бы с ним, но это были не простые пули!

Охотник зарычал и отбежал подальше в лес за особняком. Он чувствовал, как пуля, застрявшая в кости прямо над медиальным надмыщенком, жжет его плоть текучим колким огнем. Он присел на одно колено, выхватил топор и точным росчерком матового лезвия увеличил входное отверстие. Потом залез в рану грязными пальцами, морщась от боли, нащупал свинцовый конус, подцепил его ногтями и с ревом вытащил на свет отнюдь не божий.

Бладхаунд отбросил пулю, которая даже глаза обжигала, накрыл рану рукой и стал читать Темный Заговор. Когда охотник закончил, рана исчезла, но поврежденному сухожилию нужно больше времени на восстановление — пройдет не меньше часа, пока в руку вернется ее истинная сила.

Твою мать! Оказывается, Хайта не интересовала точка связи. Он знал (откуда-то знал!) о старом военном схроне в подвале лодочной станции. Более того — розданное остальным обреченным оружие он заговорил, используя древние герметические мантры. Выходит, эти двое не просто знают о тенебрисах и их посланниках. Им известны способы борьбы с Порчей.

Это немыслимо!

Оружие смертных неспособно причинить значительный ущерб сущности жнеца тенебрисов — только его телу, которое легко восстановить. Но заговоренные пули, осененные знаком Элоим и окропленные настоем артимисии, — совсем другое дело. Они ранят плоть, но их цель — его черный дух. Они лишают его связи с Храмом Тайн, забирают силы, дарованные Порчей.

Ему нельзя, никак нельзя подставляться! Одно прямое попадание и два касательных — и вот уже усталость ощутима. Бладхаунд не мог сказать точно, но полагал, что полдюжины пуль полностью разорвут цепи, что связывают его с Эссенциалом. Это будет эндшпиль, и он окажется слабейшей стороной.

О Порча, ведь он сам дал им время, полагая, что разгадал замысел отца и сына! Досадная ошибка. Страшная. Но — не критическая. И сокрушаться о своем жестоком просчете он будет потом. Сейчас нужно вернуть доверие тенебрисов.

Бладхаунд поднялся в полный рост, закрыл глаза. Затем поднес к лицу топор, которым только что вскрывал свою рану и, высунув неестественно длинный язык, провел им по острому лезвию. Мутный ручеек черной крови, перемешанной со слюной, пролился на землю. Охотник спрятал топор и встал на колени перед небольшой лужицей, отливающей всеми оттенками тьмы в неверном свете восходящей царицы ночи.

Он взглянул на луну. Та криво улыбнулась в ответ.

Бладхаунд произнес тайные слова, опустил в лужицу кончики пальцев и кровь забурлила. Не переставая шептать рваные строки нечеловеческого языка, от которого само пространство истончалось и сворачивалось, как пергамент от жара костра, охотник поднял руки к лицу и провел ими ото лба до подбородка.

— Я знаю, — ответил он Эссенциалу, который с усмешкой задал ему очевидный вопрос.

— Я верну расположение Порчи, и эту жатву Храм Тайн запомнит надолго, — посулил Бладхаунд, поднимаясь. Не глядя на своего повелителя, стоявшего за его левым плечом, он уверенно зашагал в сторону особняка.

Он шел, широко разведя руки в стороны. Обнаженные топоры матово блестели в переливах сумраках. Охотник не таился. Он собирался ловить зарвавшуюся дичь на живца, и сам с удовольствием сыграет его роль!

Хайт и Нимбл тем временем выстроили обреченных вокруг колодца и дали указание стрелять только по ясно различимой цели. Услышав это, Бладхаунд злобно ухмыльнулся. Патронов у них немного, а он не собирается быть ясно различимым в ближайшие полчаса!

И все же охотник кое-чего не понимал. Почему они не начинают Ритуал Очищения, ведь каждая секунда ожидания играет ему на руку? Теперь он ясно видел обжигающе яркий свет в нагрудном кармане Нимбла. Охотник не знал, что это, но знать ему не требовалось. Он чувствовал. Чувствовал древнюю силу, заточенную в этом мальком круглом предмете. И он видел, что силы этой достаточно, чтобы изгнать отсюда Порчу, навеки выкорчевав ее из проклятой земли.

Он не мог этого допустить.

Темный призрак с пылающими багрянцем глазами вырос по другую сторону от особняка и Скара тут же открыла огонь из пистолета. К ней сразу присоединились Брейв и Кьюти. Хайт запоздало крикнул, чтобы они прекратили стрелять, но было поздно. Семь заговоренных пуль в клочья разорвали тенета Нареченной Мглы, секундой раньше собравшиеся в подобие человеческой фигуры по воле своего хозяина.

Сам охотник подбирался к ним со стороны кукурузного поля.

— Бу! — гаркнул он в спину Нимблу и тот легко развернулся на каблуках, вскидывая пистолет. Рявкнули выстрелы, потревоженные стебли кукурузы закачались, посыпалась сухая ботва.

Он появлялся то с одной стороны, то с другой, заставляя Нареченную Мглу создавать человекоподобные фантомы. Это выходило легко — Мгла питалась людским страхом, а сейчас даже Хайт и Нимбл боялись, хотя и не подавали виду.

Дважды он метнул топор, не целясь. Один раз лезвие просвистело прямо над ухом Кьюти, отчего блондинка завизжала, будто он уже начал вскрывать ее, и совсем непоэтично намочила бикини. Второй раз Нимбл с легкостью ушел от броска и тут же выстрелил в ответ. Не попал, разумеется. Ведь теперь Бладхаунд был готов.

В какой-то момент охотник почувствовал, что пора остановиться. Нервы обреченных натянулись как тетивы боевых луков, их восприятие обострилось благодаря щедрым потокам норадреналина, которыми их бедные надпочечники наполняли взбухшие вены разгоряченных тел. Даже Скара перестала палить по чем зря.

И тогда Бладхаунд вновь затянул Сумеречную Колыбельную. Он кружил в тенях, изредка попадаясь на глаза своим жертвам, и каждый раз широко улыбался, до боли высовывая изо рта свой черный язык, капая кислотной слюной на измученную землю.

Он менял тональность и тембр, пел то тише, то громче, реагируя на каждый вздох, каждый удар сердца обреченных. А потом Скара закричала.

— Я больше так не могу! — девушка бросила пистолет на землю и ринулась прямо в лес, не разбирая дороги, с бесконечным ужасом в широко распахнутых глазах. Сумеречную Колыбельную тут же прервал удовлетворенный смешок. Охотник нашел ее слабость. Довел до предела. И она сломалась.

Глупую девчонку Бладхаунд настиг за сараем. Он схватил ее за горло и буквально впечатал в гнилые доски старой стены, которые от удара натужно захрустели и прогнулись внутрь. Скара захрипела, из уголков губ потекла кровь. Ничего, лишь пару ребер сломал, цела будет! Пока что.

Бладхаунд, продолжая прижимать жертву к стене, приблизил к ней свое лицо. Она вяло сопротивлялась, будто осознавая всю тщетность этих попыток. Ей казалось, что ее держат не человеческие пальцы, а стальные прутья, которые не разжать, не сдвинуть. Можно только неистово колотить по ним своими тонкими ручками, ломая ногти и срывая нежную кожу.

— А теперь зови на помощь, — прошептал он девушке в лицо, обдавая ее приторной волной гниющей органики. Запах тлена. Запах смерти. Запах Храма Тайн, оборотная сторона которого — Храм Наслаждений!

Скару вырвало ему на руку. Охотник не обратил на это внимания, лишь склонил голову на бок, уставившись ей прямо в глаза немигающим безумным взглядом. Он явно дал понять, что не намерен повторять свой приказ.

— Помо… — она закашлялась кровью, но страх пересилил физиологию. — Помогите! Прошу! Кто… кто-нибудь!

Бладхаунд кивнул и отпустил Скару. Девушка кулем рухнула на землю, но охотник тут же подхватил ее за шиворот вельветового пиджачка и потащил в лес, намеренно издавая как можно больше громких звуков. Он знал — Брейв, этот защитник невинных, уже спешит сюда. Ведь разве мог славный рыцарь бросить в беде столь лакомый кусочек, м?

Продолжая уходить дальше в лес и волоча за собой Скару, охотник почувствовал замешательство у колодца и на краткий миг ему показалось, что Хайт скомандует остальным двинуться вслед за Брейвом, чтобы сохранить группу. Но нет. Вместо этого старик приказал Нимблу начать Ритуал Очищения.

Спину Бладхаунда лизнул горячий огонек. Это парень достал из кармана артефакт Посвященных. Что ж, начинается большая игра!

Охотник остановился и швырнул скулящую девчонку вперед. Ее тело, пролетев с полсотни метров, сбрило все мелкие ветки на своем пути, со звучными шлепками ударяясь о более крупные. Вполне возможно, она получила серьезные повреждения и скоро истечет кровью. Но когда наступит это «скоро», все уже закончится.

Бладхаунд развернулся и, взрыв иссушенный чернозем вперемешку с опавшими листьями, ринулся обратно к колодцу. Он с такой скоростью пронесся мимо Брейва, который шел на отдаленные стоны Скары, что тот даже не понял этого. Лишь мгновение спустя боль в вывернутом запястье оповестила храбреца о том, что оружия у него больше нет.

Охотник на ходу разрядил пистолет, отщелкал из обоймы все патроны, передернул затвор, освободив тот, что уже был в стволе. Пистолет отправился в одну сторону, обойма — в другую. Пальцы охотника обтекли рукоятки возлюбленных топоров, вырывая их из кожаных тесемок.

Сконцентрировавшись на ритуале, Хайт допустил ошибку — он выставил Кьюти со стороны кукурузы. О, как легко было ее убить! Просто снести голову одним ударом. Или легким росчерком распороть от горла до промежности. Или перебить одновременно оба колена. Но охотник не хотел этого делать. Он не убьет никого из этих пяти, чтобы все они достались Эссенциалу. Это искупит его просчет.

Топор со свистом рассек воздух и ударил в землю между ног Кьюти, обдав ее розовые леггинсы брызгами сухой земли. Девушка подпрыгнула, крепче сжала винтовку, но не стала стрелять. Охотник мысленно похвалил ее. Дура дурой, а послушная. И учится быстро.

— А ведь Скара мертва, — его тихий шепот просочился через стебли кукурузы неуловимым шорохом зловещего ветра. — И ты отправишься за ней, если только…

— Не слушай его! — завопил Хайт и дал несколько выстрелов по кукурузному полю. Ни один из заговоренных свинцовых конусов не отведал плоти Бладхаунда, и даже не приблизился к ней на потенциально опасное расстояние.

— …если только не уйдешь, — закончил охотник, не обратив внимания на Хайта, который загородил девчонку собой, выступив вперед. Его глаза, превратившиеся в две узкие щели, до боли всматривались в кукурузу. Ствол автоматической винтовки хищно рыскал из стороны в сторону.

— Ведь мне нужны эти двое, ты же понимаешь, — шепот Бладхаунда зазвучал увереннее, но источник его находился уже не в кукурузе, а в голове девушки. Будто это были ее собственные мысли… Кьюти мотнула роскошной шевелюрой, пытаясь выти из-под чарующего влияния голоса охотника. Но не смогла. И он надавил.

— Элиас ждет, — жестко припечатал он, имея ввиду Брейва. — Та глупышка истекла кровью у него на руках и сердце воина разбито. И некому взять его в ладони, чтобы собрать воедино. Если только…

Он не договорил. Хайт заорал и снова начал стрелять. Но было поздно. Пролепетав что-то нечленораздельное, Кьюти бросилась туда, где минутой раньше скрылся Брейв, а до него — Скара. Она слепо бежала к лесу, продолжая бездумно сжимать в руках холодный ствол винтовки.

Бладхаунд презрительно хмыкнул.

Слабости. Они есть у каждого.

Он внимательно посмотрел на Хайта и Нимбла сквозь просветы в кукурузной стене. Мальчишка вот-вот должен закончить ритуал. Он стоит над колодцем с закрытыми глазами и читает свои отвратительные мантры, от которых охотника уже начинало мутить. Обе его руки вытянуты над черным провалом, обложенным мшистым серым гранитом. Меж сомкнутых замком пальцев Нимбл держит артефакт, который для смертных выглядит как кусок фульгурита, по форме напоминает корень растения.

Но охотник видел его иначе.

Он видел суть этого древнего предмета, истоки которого уходят в те же области Вселенной, где обретаются тенебрисы. Хайт, Нимбл и подобные им удивились бы, узнав, что сила, которую они используют в борьбе с Порчей, не чужда ей самой. А что бы они сделали, узнав? Бладхаунд мысленно фыркнул. Само собой — не поверили бы! Слепые пасынки полуправды. Таких не переубедить. Зато можно отправить на перевоспитание. В Храм Тайн.

— Я недооценил тебя, признаю, — прошептал Бладхаунд над самым ухом Хайта, на миг повернувшегося к кукурузному полю спиной. Ему пришлось это сделать, ведь читающий мантру Нимбл абсолютно беззащитен, поэтому нужно контролировать всю территорию по периметру колодца.

Мужчина развернулся, вскинул винтовку. Тут же получил удар обухом топора в челюсть и отлетел к колодцу, глухо ударившись о него спиной.

— Не останавливайся! — рявкнул он Нимблу, вскакивая на ноги. Бывший Страж звучно сплюнул кровь вместе с парой раздробленных зубов, не отрывая взгляда от стены кукурузы. Стебли были неподвижны. Даже ветра не стало.

— Но потом ты совершил ту же ошибку, — раздалось со стороны брошенного особняка. Хайт мгновенно обернулся на звук (быстрее, чем мог бы обычный человек) и лишь чудом увернулся он брошенного в него топора. Не удержав равновесия, он шлепнулся на задницу, но тут же снова поднялся.

— Нужно было начинать ритуал немедля, — насыщенный порывами вновь поднявшегося ветра, шепот Бладхаунда зазвучал сразу со всех сторон и Хайт лихорадочно завертел головой, водя дулом винтовки.

— Тогда все уже закончилось бы, — продолжал охотник, закутанный в переливчатое марево Нареченной Мглы. Он кружил на самой границе зрения Хайта. На границе лживого сумрака и истиной тьмы.

— А теперь, — он с сожалением вздохнул, и его вздох ледяным порывом вздыбил волосы на загривке мужчины. — Теперь ваше причастие к Храму Тайн — лишь вопрос времени. Выходит, — он горько хмыкнул, — мы не такие уж разные. Оба ошиблись в одном…

— Я не такой, как ты! — внезапно закричал Хайт. Слева что-то мелькнуло в тени и он трижды выстрелил. — Ты — дитя ночных кошмаров, порождение вселенского зла! А мы — белые фигуры в этой партии!

— Белое — не значит чистое, — парировал Бладхуанд, материализуясь за спиной Хайта и нанося ему удар топором под левое колено.

Вот она, слабость фанатика! Охотник усмехнулся, понимая, что все-таки лучше переоценить свою жертву. Но время аперитива прошло, и пора переходить к главному блюду.

Бладхаунд дважды ударил Хайта по ребрам, сломав почти все из них, прежде чем правая голень мужчины отделилась от тела и он повалился на землю. Охотник намеренно не забрал его оружие — винтовка ему еще понадобится. Чтобы сделать выбор.

Бладхаунд скользнул к Нимблу, который все это время читал мантру, следуя приказу отца. Паренек оказался стойким, не поспоришь. Но какое это теперь имеет значение? С его губ уже сорвались последние звуки древнего заклинания и осталось лишь разжать пальцы, бросив артефакт в колодец. Разумеется, охотник убьет их обоих раньше, чем грозовой камень достигнет дна черного провала. Он и тех троих успеет убить, пока артефакт не поразит сердце Порчи. Но они все равно победят. И для них это — главное, и любые жертвы — всего лишь статистика, безликие строки на предвечном монументе славы, который никогда не возведут.

Или нет?

— Я брошу, — процедил Нимбл сквозь плотно сжатые зубы. Охотник стоял у парня за спиной, держа его за волосы и подставив к горлу лезвие топора.

— Конечно, бросишь, — ядовито улыбнулся Бладхаунд, глядя в глаза Хайта поверх головы его сына. Хайт полулежал напротив, целясь в охотника из винтовки. — Если только твой отец не запретит тебе.

— С чего бы ему… — начал было паренек.

— Заткнись! — тут же перебил его Хайт. — Не говори с ним! И не слушай!

— А с того, что если ты не закончишь ритуал, один из вас останется в живых, — пояснил Бладхаунд, с наслаждением уловив предательскую рябь сомнения в глазах Хайта. — Я обещаю, — добавил он и плотнее прижал лезвие топора к шее парнишки, так что на коже выступила кровь.

А вот и вторая слабость. Что судьба целого мира против жизни собственного отпрыска? Эссенциал однажды сказал ему: не путай грязное с темным. Бладхаунд запомнил это. Как и прочие наставления своего владыки.

Руки Нимбла, по-прежнему сцепленные в замок с зажатым меж побелевшими пальцами артефактом, медленно двинулись в сторону от колодца. Взгляд Хайта лихорадочно метался с охотника на сына и обратно, рука, поддерживающая винтовку за цевье, мелко тряслась.

Бладхаунд улыбнулся так, что затрещала кожа в уголках губ.

А потом прозвучал выстрел.

Оглушительный хлопок с одновременной вспышкой непереносимо яркого света заставил охотника зажмуриться. Ослепленный, он отступил на несколько шагов, мысленно призывая на помощь Нареченную Мглу. Но та не ответила.

Он замахнулся топором в пустоту. Снова хлопок, снова вспышка и что-то остановило его, легко коснувшись груди. Затем какая-то неземная сила мягко забрала у него из рук оба топора, а потом и тот, что он носил за поясом со спины. Та же сила аккуратно, но уверенно уложила Бладхаунда на землю, и тогда привычные звуки и запахи исчезли, он будто оказался в вакууме. И дышать становилось все труднее.

Внезапно шею обожгло.

— Какого?.. — глухо прозвучал незнакомый голос. — Он не отрубается!

— Так вколи еще! — нервно ответил другой, тоже незнакомый.

— И так двойная доза! — возмутился первый. — И не забывай — в нем две дырки уже…

— Коли! — грубо перебил третий. Низкий зловещий бас. — Поверь, если он сейчас придет в себя, будет хуже. А ты ведь стоишь ближе остальных…

Бас сказал что-то еще, но охотника вновь ужалило в шею и слова говорившего тут же превратились в бессмысленную абракадабру. Он по-прежнему ничего не видел, вокруг расплескалась белая пустота, медленно поглощавшая его сознание. Он пытался бороться, но тело не слушалось…

Во второй раз охотник пришел в себя плавнее и сразу стал анализировать обстановку. Итак, он находится в горизонтальном положении и обездвижен. Марк (что? Марк? чье это имя?) ощущает холодный металл на шее, запястьях и лодыжках. Все тело жутко болит, особенно грудь — ее при каждом вдохе будто обливают кислотой изнутри.

— Так это правда он? — спросил кто-то над самым ухом. Молодой и звучный, но неуверенный голос. Кажется, охотник уже слышал его. — Тот, за кем все Стражи Арк-Сити гоняются без малого полгода?

— Ага, — второй голос был ниже, старше… Стоп! Это те самые голоса, которые говорили что-то об уколах и двойной дозе. Но это же было… А когда это было? Сколько времени он спал? И почему ничего не видит?

Марк (точно! это мое имя!) понял, что его веки закрыты. Он попытался распахнуть их. Никак. Попробовал повернуть голову. Не вышло. О Порча, он даже языком не может шевельнуть!

— Тридцать пять смертей за двенадцать месяцев, — продолжил второй голос. — Немыслимо!

— Было бы сорок, — хриплый бас донесся с другой стороны. Или с той же? Охотник (кто, твою мать?) совсем потерялся в пространстве, потому что почти не чувствовал собственного тела. Зато смутно ощущал мерные покачивания из стороны в сторону. Похоже, они едут в кузове крупногабаритного автомобиля, грузовика.

Сознание двоилось, страх (эмоция, которой охотник никогда в жизни не испытывал) родился где-то внизу живота и теперь поднимался вдоль позвоночника, обжигая отвратительным холодком. Марк понял, что если бы язык и губы слушались его, он заорал бы во все горло.

— А вы хорошо сработали, — бас говорил тихо, гулко. — Департамент отметит вас обоих. Но я должен уточнить. Вы же понимаете, что все произошедшее этой ночью никому больше не должно быть известно?

— Но, тэн, — вяло запротестовал первый голос. — Сеть все равно узнает. Рано или поздно…

— Это так, — прервал его бас. — Но в этот раз будет поздно. И в том виде, в каком нужно нам.

— Ладно, ладно, мы законопослушные граждане и все понимаем, — зачастил второй. — Спасибо за оказанное доверие, тэн! Вы можете не беспокоиться, мы с Квином все надлежащие документы подпишем без разговоров.

— Благодарю за содействие, — бесстрастно констатировал бас, и на несколько мгновений в машине воцарилась монотонная тишина. Марк вновь попытался сделать хоть что-то, но тело по-прежнему не слушалось. Паника продолжала неумолимо захлестывать его сознание, но хотя бы отступило ощущение двойственности.

— А что с ним вообще? — внезапно спросил первый голос. Похоже, именно его звали Квином. — Я такое впервые увидел — глаза черные-черные, вообще без белков. И за что он парнишку того с дядькой хотел укокошить? Топорами!

— Ты файл не читал? — удивился второй голос, пока безымянный. — Тебе ж прислали сводку, когда вызвали.

— Дим, да я спал, когда вызов пришел! — обиженно протянул Квин. — Машина уже ждала, времени не было. — Послышался шорох одежды. — Ну сейчас вот гляну…

— Он в Нетлинке работал, — Дима все-таки снизошел до пояснений. — Ведущим нейро-дизайнером.

— О как! — с задержкой откликнулся Квин, видимо уже успевший что-то прочитать. — Да он чуть ли не топовый мнемопластик Арк-Сити! Точнее, был им… ага, вот! Как раз год назад начал затягивать со сдачей проектов, а зимой вообще забил на работу.

— Ну да, — протянул Дима. — Опоздания, срывы дедлайнов. Грязный приходил, вонючий. Но всегда улыбался, представляешь, и не уставал повторять, что жизнь прекрасна! — он фыркнул. — На этом и спалился, кстати. А еще знаешь на чем? Как-то коллеге сказал, что городской турнир в сетевой регицид выиграл. Не знаю даже, что это.

— А я знаю, — ошарашено ответил Квин. — Но я сам играю давно и почти со всеми топами хорошо знаком. Его среди них точно нет.

— То-то и оно! — подытожил Дима. — Тогда и стали проверять. Оказалось, что полгода назад он со съемной квартиры переехал в заброшенный дом на Южном холме. И жену туда перевез.

— А жена у него тоже?.. — к вопросу Квин присовокупил мелодичный свист.

— Ага, — Дима глубоко вздохнул. — Но у нее по-другому. Она просто овощем стала. И он о ней, представь себе, все это время заботился. А когда в конторе ему платить перестали, как-то умудрился свою старую Венанди толкнуть.

— Венанди? — Квин ахнул. — Да их уже не выпускают сколько лет, пятьдесят? Эта дрянь даже за антиквариат не сойдет.

— А все же продал, — Дима невесело хмыкнул. — Короче, пока неясно ничего, но вроде как у него крыша поехала на игрушке из Аниматики. Хоррор какой-то. Стал ассоциировать себя с одним из персонажей. Ну и… вот.

— Не сказать, чтобы типично, — Квин откашлялся, — но не из ряда вон. А из-за чего, собственно? Причина ж должна быть.

— Ты про аварию на Темном лугу слышал? — Дима задал встречный ответ. — В прошлом году за городом. Где ремонтная мастерская давно была. Там еще кладбище это стремное у реки, и ферма зеленых.

— Точно, точно! — тут же подхватил Квин. — Да все про это слышали. Человек сорок тогда погибло! Говорят, дрон-дальнобой заглючил. Там с десяток тачек в гармошку смяло его фурой.

— Наш парень был в одной из этих тачек, — сухо пояснил Дима. — С семьей. С женой и дочкой. На нем и жене ни царапины.

— А… дочка? — после некоторого молчания спросил Квин.

— Бедняжке ногу оторвало по самый тазобедренный сустав, — Дима сглотнул. Энтузиазм, с которым он минутой раньше начинал рассказывать эту историю, испарился, как иней на стекле под теплым дыханием. — Ее не успели спасти.

Марк слушал их и не верил. Точнее — отказывался верить. Даша сошла с ума? Лара погибла? Что за бред вообще? В той аварии никто из них не пострадал! А его работа? Его увлечения? Ведь все это — его жизнь, она ведь… почти идеальна! И он близок к…

…горячая кровь на губах. Он облизывается, наслаждаясь соленым металлическим привкусом. Затем проводит языком по лезвию топора. Тот же вкус, и он сводит с ума. Перед ним — располосованное тело молодой девушки, руки-ноги раскинуты пятиконечной звездой, горло обращено кровавым месивом, и судя по характеру ран, плоть здесь рвали зубами…

Нет! Марк мысленно замотал головой, потому что тело все еще не слушалось. Жуткие образы отступили, подернулись дымкой забвения и воспоминания превратились в тщательно забытый ночной кошмар. Да к черту, это ж явный сбой…

— Заканчивайте, — третий голос, имени которого он так и не узнал, прозвучал резко и громко, словно выстрел в замкнутом пространстве. — И забудьте все это. Вас на этом задании не было. Этого задания вообще не было.

— А с ним что? — поинтересовался Квин. — Он ведь выживет, походу.

— В Клинику Мебиуса его отвезут, — с неохотой ответил бас. — Все! Сейчас вас высадят. Еще раз от имени Департамента благодарю за содействие…

— В дурку значит, — Марк расслышал тихий вздох Квина даже сквозь патетичную браваду сурового баса.

А потом машина остановилась, хлопнули двери. Шарканье и шорохи оповестили Марка о том, что Квин и Дима спешно покинули авто. Двери снова хлопнули, ренж-двигатель гулко заурчал, как сытый кот. Машина тронулась.

Марк изо всех сил напрягал голосовые связки, пытаясь закричать. Он хотел сообщить Виктору, что в аниматическом синхронизаторе сбой и нужно срочно отключить его от ложемента.

Он никогда не слышал о таких сбоях, но что еще это могло быть? Это уже явно не Офферинг, хотя некоторые слова этих людей… Каких, блин, людей? Он же подключен к ложементу, он в игре!

Марк напряг все мускулы и попробовал целенаправленно глубоко вдохнуть, не обращая внимания на кислотное пламя в груди, а потом медленно выдохнуть, чтобы привести мысли в порядок. Вроде получилось. Похоже, к телу возвращается чувствительность.

Твою мать, это определенно программный сбой, возможно — первый за всю историю Аниматики! Хотя кто знает, ведь официальные источники в Сети умеют скрывать и не такое. Марк попробовал успокоиться, хоть немного разжать холодные тиски паники, уже готовые раздавить его голову.

А потом все, что он услышал и запомнил из этого диалога в авто, обрушилось на него отрезвляющим ливнем.

Авария.

Темный луг.

Сорок смертей.

Лара. Его Лара…

— Нет, — с жаром прошептал он. Губы плохо слушались, но язык уже мог ворочаться. — Моя девочка. Моя красавица. Нет. Нет! Ты не могла, — он глотал слова, так что они сливались в нечленораздельное мычание, — ты не могла! Не могла… умереть.

— Не стони, — бас грубо выдернул его из пограничного состояния. Марк уже и забыл, что в машине был третий человек. Страж.

Внезапно фрагменты воспоминаний начали собираться, как кусочки паззла. Один за другим, один за другим. Не хватало последнего. Самого важного. Марк неосознанно уступил охотнику и тот сфокусировал свою волю на единственном желании — вспомнить. И этого оказалось достаточно, чтобы взломать аутоментальный барьер, возведенный в его памяти почти год назад. Озарение обожгло словно льдом.

— Нет, нет! Ты не понимаешь, — закричал Марк. Он чувствовал, что уже может немного ворчать головой. Его речь стала четче, но зрение по-прежнему не возвращалось. — Лара была жива, я вспомнил! Умирала, но была жива! И ее… — он осекся. — Там были какие-то люди. В форме Стражей…

— Не было там никого, — оборвал бас. — А ты теперь псих. И никто тебе не поверит.

Машина въехала в ворота Клиники Мебиуса, над которой собирались черные тучи с алыми прожилками злобно мерцающих молний. Погода менялась слишком резко для этого времени года. Снова будет гроза. И это к лучшему. Гром заглушит крики обреченных. И хохот их палачей.

 Неигровой персонаж (он англ. NPC — Non-Player Character). Персонаж в ролевой компьютерной игре, которым управляет не игрок, а компьютер.

 От незнания к несуществованию (лат).

ГЛАВА IV. ДВЕ ЖИЗНИ, ОДНА ЛОЖЬ

Марк проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит, и сразу почувствовал резкий солоноватый запах пота. Не своего. Он медленно открыл глаза и скосил их к двери. Там стоял Сакура с Шеогаратом на руках.

— Вот лучше б собаку завел, — вполголоса хохотнул парсер. — Кошки — такие себе охранники!

— А ты воняешь, — брякнул Марк, вставая с кровати. Он слепо пошарил вокруг в поисках робы. Люминотон почему-то не включился, хотя должен был отреагировать еще когда открылась дверь. — Почему темно-то так?

— Я заглушил датчики, — пояснил Сакура, яростно обнюхивая свои подмышки. Котенка он отпустил и тот засеменил к Марку. — Слушай, ну я мылся на ночь вообще-то! Сейчас вот пробежался немного…

— Не важно, — Марк, наконец, отыскал одежду. Обостренное обоняние можно было списать на что угодно, поэтому он тут же выбросил вопрос из головы. — Спасибо, что пришел. А теперь веди!

Они тенями выскользнули из палаты в сумрак коридора, где люминотоны работали процентов на десять мощности. Дверь за ними бесшумно скользнула в закрытое положение.

— Эти ломануть не могу, — Сакура ткнул пальцем вверх. — Они в одной статичной сети, управляются с центрального пульта.

Марк кивнул и они рысцой двинулись вдоль закрытых палат. Мягкая полимерная обувь беззвучно касалась жемчужно-белого пола, так что даже их дыхание звучало громче. Они миновали два перекрестка и свернули на третьем — Марк знал, что здесь в конце коридора тренажерный зал, а за ним поворот и лестница.

— Ночью тут всего пара Смотрителей на весь Блок, или около того, — комментировал тем временем Сакура. — Только в Блоке А, где выход, там даже ночью дежурит охрана. И не эти в белом, а целый наряд Стражей! А ну ка погоди…

Они остановились перед выходом на лестничную площадку. Сакура поднес к лицу правое запястье и несколько раз надавил на него в разных точках. В местах, которых коснулись пальцы хакера, сквозь кожу стали просвечивать бледно-желтые огоньки. Затем паренек на мгновение прикрыл глаза, резко повернул голову в бок, так что его позвоночник звучно хрустнули, и огоньки на запястье сменили цвет с желтого на зеленый.

— Вперед! — скомандовал Сакура, широко улыбнувшись Марку, и тот понял, что парсера все это жуть как увлекает! Похоже, перспектива оказаться в изоляторе на полгода сильно уступала его ожиданиям от этого приключения. Ну, оно и понятно — иначе он вообще не пришел бы. Марк понимал, что играет на слабостях паренька, и ненавидел себя за это.

— Она ослепла? — уточнил он, когда они проходили под камерой.

— Зациклена, — поправил его Сакура, и тут же тонко пискнул от неожиданности, когда Марк ухватил его за плечо и резко дернул назад, увлекая прочь с лестничной площадки. Он зажал хакеру рот рукой, посмотрел ему прямо в глаза и поднес указательный палец к губам. Сакура, во взгляде которого вновь прорезался страх, часто закивал.

Марк сам не понял, что заставило его сделать это. Он почувствовал, каким-то внутренним инстинктом ощутил, что на лестнице кто-то есть. Может, он почуял запах тела Смотрителя, как несколькими минутами раньше уловил свежий пот Сакуры? Нет, здесь что-то другое, но времени на размышления не осталось — сверху раздались гулкие шаги.

Через минуту кто-то миновал их пролет, звучно пернул и стал спускаться дальше. Марк аккуратно выглянул из-за угла — все верно, Смотритель. Вряд ли Сакура ошибся, что здесь их мало по ночам, но «мало» — не значит «нет вообще». Похоже, Ник Бостром отнюдь не на все сто доверяет технике и тому лабиринту, в который превратил свою Клинику.

Марк подтолкнул Сакуру вперед и они поднялись на два этажа, по пути зацикливая камеры на площадках. На выходе со второй свернули направо, прошли три перекрестка, свернули налево, еще раз поднялись по лестнице на один этаж. Парсер заглушил очередную камеру и… замер.

— Я… — взгляд хакера лихорадочно метался от одного прохода к другому. — Прости, я не знаю. Здесь все… все изменилось!

— Сакура, — прошипел Марк. Он схватил парня за плечи и встряхнул так, что у того аж зубы лязгнули. — Скажи мне, ты до этого выбирался из своей камеры ночью?

— Н-нет, — выдавил парсер и медленно сполз по стене. Выглядел он так, будто беззвучно плакал.

Марк глубоко вздохнул. Похоже, чертов Лабиринт меняет конфигурацию в это время суток. Какие-то двери исчезают, другие появляются, лестницы и переходы меняются местами. Вот почему здесь так мало Смотрителей ночью! Гения, обманувшего крипто-защиту и за годы пребывания в Клинике изучившего план своего Блока, ждет неприятный сюрприз, едва он решит бежать. С другой стороны эти меры казались излишними, ведь крипто-замок невозможно взломать. Ну, так считается. Так Марка учили в универе на Основах нейрокибернетики.

— Не скули, — шикнул он на Сакуру. — Точно этот этаж?

— Я уже не уверен, — промямлил парень и тут же получил ногой в бок. — Да этот! Вроде…

Марк не собирался возвращаться в палату, хотя понимал, что именно об этом сейчас думает парсер. «Прости, но мы теперь в одной лодке, — невесело усмехнулся он в мыслях. — Потому что один я эту авантюру не вывезу, нужен кто-то, кто подключит меня к ложементу».

Он закрыл глаза и сосредоточился. Нет времени искать сложные решения. Что-то помогло ему не наткнуться на Смотрителя у лестницы, так пусть поможет и здесь!

Марк начал дышать глубоко и медленно, освобождая голову. Примерно также он очищает сознание, занимаясь цигун, только сейчас не растворяется в окружающем мире, а будто пропускает его через себя, надеясь на отклик…

Вот оно! Что-то шевельнулось в нем, что-то темное, неприятное. Перед внутренним взором Марка на миг вспыхнула карта этажа, сотканная из остаточных запахов людей, что проходили этими коридорами за день, и в миллионный раз отраженным эхом их непринужденных голосов. Это было настолько странно, что пугало до дрожи, но парень мгновенно уловил нужное направление.

— Идем! — он рывком поднял Сакуру на ноги и теперь уже парсер бежал за ним. Налево, через два перекрестка, направо в арку, еще раз направо. Вот эта комната!

— Открывай, — скомандовал он хакеру. Тот без лишних разговоров подпрыгнул к двери и приложил запястье к панели крипто-замка. Под его кожей вновь зажглись цветные огоньки, и он снова хрустнул позвоночником, только в этот раз дважды. Ничего не происходило всего пару мгновений, но двум пациентам Клиники Мебиуса это время показалось половиной вечности. Затем дверь скользнула в сторону и Марк шагнул в помещение, посреди которого в свете набирающего яркость люминотона стоял типовой синхронизационный ложемент с нейрокитами аниматического интерфейса.

— Умеешь синхронизировать? — бросил он через плечо, сходу плюхаясь в ложемент. Тактильно-ориентированное покрытие из магна-мембраны мгновенно отреагировало, начав нагреваться под действием естественного магнитного поля его тела.

Сакура в ответ хмыкнул и стал ловко подключать нейрокиты к соответствующим разъемам. Ложемент плавно завибрировал.

— Это медицинская модель, поэтому синхронизация может проходить иначе, чем ты привык, — Сакура говорил, а его руки уже порхали по вспыхнувшим в администраторской секции ложемента голографическим экранам. — И еще мне понадобится время, чтобы взломать локальный сетевой кластер и подключиться к глобальному интерфейсу Аниматики.

— Сколько времени? — процедил Марк, понимая, что как раз время — их самый ценный ресурс.

— Минуты полторы, — пожал плечами хакер и подмигнул ему. — Офферинг? Ты уверен? В Аниматике много развлекух, «Ловкие сучки в бикини» например! До того, как меня здесь упрятали…

— Заткнись и делай, — прервал его Марк. Прошло даже меньше полутора минут, прежде чем перед ним вспыхнул стартовый экран Офферинга. Он выбрал охотника и запустил лобби с рандомной картой. Ждать пришлось недолго — на четвертой секунде отсчета в затылке легонько кольнуло и его внутренний взор заволокла абсолютная чернота. Повинуясь рефлексу, Марк закрыл глаза и глубоко вдохнул. А выдохнул уже Бладхаунд.

Скорбный лик луны, предвещая кровавую жатву, стоял высоко над горизонтом и пылал насыщенным кармином, точно погребальный факел, хотя золотистая пыльца все еще мерцала на западе, не спеша облетать с небес в пасть великой бездны. Охотник провел языком по нижней губе, слизывая засохшие капельки крови, и от наслаждения закрыл глаза. Он медленно двинулся сквозь закатный лес, навстречу запахам и звукам, которые ему щедро дарили эти обреченные глупцы, эскейперы.

Они с разных сторон стягивались к особняку, и один отставал. Бладхаунд склонил голову на бок, прислушиваясь, — это что, шпоры? О да, а вот и первая жертва — Стонг, здоровенный мускулистый детина, Рейнджер с Пепельных Долин. Потенциально он представляет единственную опасность в этой группе, поэтому с него охотник и начнет. В этот раз он не будет рисковать.

Он немного ускорился, забирая влево, чтобы вклиниться между Стронгом и остальными. Это произошло у горящего ремонтного блока — охотник привалился спиной к полуобвалившейся кирпичной стене с почерневшей облупившейся краской, и затянул Сумеречную Колыбельную. Как он и рассчитывал, это заставило эскейперов быстрее передвигать трясущимися от страха ногами, но Стронг… на этого парня Колыбельная будто не подействовала вовсе.

Рейнджер медленно снял с плеча дробовик и дослал патрон в патронник звучным щелчком, который оглушительной волной прокатился по замершему лесу. Идиот, теперь охотник знает, где он с точностью до сантиметра.

Продолжая напевать Колыбельную, Бладхаунд двинулся в сторону Стронга, огибая его полукольцом со стороны кукурузного поля. Он уже понял, что здоровяка его черная песнь будто притягивает. Эссенциал говорил, что есть люди, на которых Дары Порчи не действуют, или же действуют как-то иначе. Что ж, бесстрашие Стронга уже обернулось против него же — он отделился от остальных обреченных.

Рейнджер оказался неплохим следопытом, он шел за Бладхаундом к полю и ни один сук не хрустнул у него под ногой. Однако охотнику достаточно было его дыхания и учащенного пульса, чтобы точно сказать — жертва позади, двадцать пять шагов на восток. А потом он присел, скрываясь за обветшалой оградой поля, и яростно втянул ноздрями воздух. О Порча, ему не показалось. Стронг — женщина!

Он извлек из-за пояса топор и медленно провел ржавым лезвием по правой щеке под глазом, потом повторил это с левой щекой. На месте порезов взбухла черная пузырящаяся кровь и потекла к подбородку двумя тлетворными ручейками. Охотник вновь улыбнулся — боль помогла подавить приступ слепого желания броситься к Стронгу напрямик и разорвать его горячее тело голыми руками. Нет, он не убьет бравую тестостеронку, столь лакомый кусочек воистину достоин бессрочной экскурсии в Храм Тайн!

Бладхаунд услышал потревоженные стебли кукурузы и прервал Колыбельную. Стронг тут же замерла и сделала шаг назад, а потом громыхнул дробовик. Но не потому, что Рейнджер решила выстрелить, а потому что брошенный охотником топор угодил женщине в руку, начисто отсекая несколько пальцев. Оружие скрылось в кукурузе, Стронг с рычанием отскочила, выхватила нож из-за пояса левой, неповрежденной рукой. Глядя на это, Бладхаунд в голос хохотнул.

Стронг обернулась на звук — он был уже не в кукурузе, а у нее за спиной. Она замахнулась ножом на черную тень, сотканную из тенет надвигающейся ночи, но матовое лезвие прошило воздух. Бладхаунд тем временем непринужденно подхватил с земли свой топор и невесомым взмахом вскрыл женщине ахиллово сухожилие на левой ноге. Она вскрикнула и стала заваливаться на бок, но охотник не дал ей упасть.

Он крепко обнял раненую Стронг, плотно прижав ее к себе, так что она не могла шевельнуть рукой с ножом, чтобы попытаться ударить его. Взглянув в медовые глаза Рейнджера, подернутые сеткой возрастных морщин в уголках век, Бладхаунд подумал, что она, наверное, была красива еще каких-то лет пять назад. Но служба в Пепельных Долинах, что раскинулись от северной стены Арк-Сити до нового полюса, быстро состарила женщину, взамен дав ей силу. Силу, которой, увы, не хватило, чтобы совладать с Благословленным Порчей.

— Чего скалишься, мразь! — прорычала Стронг, пересиливая чудовищную боль в ноге, а затем смачно плюнула в лицо Бладхаунду. Охотник улыбнулся еще шире и своим неестественно длинным языком нарочито медленно слизнул со щеки ее плевок. Женщину передернуло от отвращения.

— Не смогу я, смогут другие! — продолжала рычать Стронг. Она напрягала свои железные мускулы, закаленные годами изматывающих тренировок, но не могла пересилить хватку Бладхаунда. Только голова женщины осталась относительно свободной, и поняв это, она тут же попыталась укусить своего мучителя. Раз, другой, но охотник каждый раз ловко убирал в сторону подбородок или отклонялся назад, чтобы она не могла добраться до шеи.

А потом, когда женщина собралась укусить его снова, он неожиданно ринулся ей навстречу и поцеловал. Нет, это лишь показалось, что он хочет ее поцеловать. На самом деле в последнее мгновение охотник раззявил пасть — слишком широко для анатомии обычного человека — и обхватил зубами рот женщины вместе с половиной ее щек. И укусил! Свел вместе обе свои челюсти, разрывая ее такую тонкую плоть, ломая и кроша ее желтоватые от постоянного курения зубы, раздавливая с глухим хрустом ее альвеолярные отростки. Напоследок он перекусил ее полный невысказанной злобы язычок и тут же отступил, освобождая Рейнджера.

Она упала на колени и заорала, и вместе с неистовым криком из ее покалеченного рта вырвался фонтан ярко-алой крови, в котором нечеловечески острый глаз Бладхаунда с удовлетворением обнаружил белесые осколки зубов. Но крик почти сразу прервался — поток крови был так силен, что женщина начала захлебываться. Однако охотник не мог пока даровать ей смерть.

Удар ногой в основание шеи — и хрипящая кашляющая кровью Стронг распласталась на сухой каменистой почве. Не отрывая от нее исполненных первозданной тьмой глаз, Бладхаунд сорвал со спины рюкзак и вытряхнул его содержимое. Меньше минуты ему понадобилось, чтобы вбить в землю вокруг женщины пять зачарованных кольев. А вот с цепями пришлось повозиться — Рейнджер даже в таком состоянии пыталась отбиваться. Но когда охотник дважды погрузил свой кулак в остатки ее лица, запал бой-бабы сразу приугас. Однако сознание она не потеряла — Бладхаунд знал свое дело.

Распяв женщину спиной вверх прямо на земле, он разорвал на ней одежду и нанес пять ран — на шею, по запястьям и на лодыжках. Затем капнул в каждую рану своей черной крови, прошептал несколько слов на языке тенебрисов, закатив глаза от наслаждения, и… прежде чем уйти, охотник на миг остановился. Он что-то почувствовал в себе, что-то неприятное, саднящее. Будто какая-то часть его была против всего этого. Охотник тряхнул головой и странное ощущение исчезло.

— Все в порядке! — огрызнулся он через левое плечо на сочащийся ядом вопрос Эссенциала и сосредоточился на окружающем пространстве. Прошло мгновение и ему открылись сразу две вещи.

Во-первых, их тут шестеро. Он, четыре оставшихся в живых эскейпера и кто-то еще. Это существо либо находится слишком далеко от охотника, либо умело скрывает свое присутствие, но пахнет оно не как человек. Или точнее — не-вполне-человек. Это не пугало — Бладхаунда ничто не могло испугать — и даже напротив, заставило его губы непроизвольно растягиваться в жестокой ухмылке, а в глубине проклятой души, опутанной осклизлыми щупальцами Порчи, всколыхнулось давно забытое чувство. Надежда. Надежда на то, что однажды он все же встретит достойного противника!

Но эта перспектива меркла в сравнении с тем, что один из эскейперов оказался беременной девушкой! Сначала Бладхаунд думал, что это патология сбивает сердечный ритм молодой глупышки, спрятавшейся на втором этаже заброшенного особняка. Она пахла мускусом и пряностями, ммм… Но после принесения в жертву Стронг, его чувства обострились, и он понял свою ошибку. Это был не сбитый, а двойной ритм, под сердцем девушки билось еще одно сердце — восемь с половиной месяцев от момента зачатия. Волшебно! Трудно придумать жертву безупречнее!

Бладхаунд рванулся через площадь с колодцем к особняку, отмечая, что девушка в доме не одна — с ней мужчина, судя по запаху — ее муж. Остальные эскейперы в этот момент бегут через лес к лодочной станции. Пусть, все равно рация в ремонтном блоке и пока они это поймут, уже придет их черед.

Подкрадываясь к старому зданию, он уже во всех красках представил, как распнет беременную на сгнивших простынях трухлявой кровати, как медленно хирургически точными движениями разрежет ей живот и вытащит ребенка. Как окропит его своей кровью и достанет маленькое сердечко… Бладхаунд облизнулся, переступая порог особняка. На доски пола спустились две тягучие капли кислотной слюны.

Охотник не таясь двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж, с силой надавливая на ступени, чтобы они скрипели под его ногами. Он решил не петь Сумеречную Колыбельную, потому что страх Твины (так звали молодую мать) свивался вокруг него столь тугими кольцами, что забивал все внутреннее пространство дома. Зато ее муженек, Файтфул, источал решительность, граничащую с исступлением. Он затаился в коридоре прямо за лестницей, сжимая в руках железный штырь, вывернутый из ограды особняка. Бладхаунд знал это, потому что к солоноватому запаху пота примешивался отчетливый запах ржавого железа и застарелой сухой грязи.

Охотник поднялся на второй этаж и завернул за угол, где дальше по коридору в комнате, что когда-то служила давно умершим хозяевам спальней, тряслась от страха Твина. Тут же Файтфул нанес удар железным прутом снизу вверх, намереваясь поразить чудовище в грудь или в подбородок — как повезет. Однако прут лишь разогнал в стороны лоскуты Нареченной Мглы, а Бладхаунд уже стоял у мужчины за спиной.

— А ты хорош, — прошипел он в затылок Файтфулу. — Почти не боишься.

Мужчина развернулся на звук, одновременно нанося продольный удар, но его оружие, вырванное из рук нечеловеческой силой, отлетело в сторону, вонзившись в стену напротив. Сам Файтфул, получив удар в грудь, раздробивший ему четыре ребра, упал на лестницу и покатился вниз по ступеням с грохочущим треском. Бладхаунд наблюдал его падение до самого конца, а потом невесомо перемахнул через перила и беззвучно приземлился рядом со стонущим телом, по-кошачьи мягко коснувшись ветхого пола.

Пинком он отбросил мужчину, выхватил топор и без замаха метнул его. Топор угодил в ладонь Файтфула, намертво пришпилив ее к стене, с которой давно облезла вся штукатурка, обнажив красные крошащиеся кирпичи. В сумраке особняка голые стены дома казались живой плотью, с которой сняли кожу.

Охотник ударил мужчину ногой по лицу, вторым ударом откинул в сторону его свободную руку и пригвоздил ее другим топором к полу. Файтфул зарычал, изо всех сил стараясь сдержать вопль боли, чтобы не напугать жену. Хотя точнее было бы сказать — чтобы ЕЩЕ БОЛЬШЕ не напугать жену. Ведь Бладхаунд чувствовал, как участился ее пульс, как ускорилось ее дыхание, как шире раскрылись поры на теле, выбрасывая в воздух феромоны незамутненного ужаса… Однако муж настрого приказал ей не выходить из комнаты, что бы она ни услышала, и Твина не смела выйти за дверь. Хм, какая покладистая женщина!

— Я убью тебя, урод! — Файтфул сплюнул кровь. Его слова заставили одну бровь Бладхаунда чуть приподняться. — Пытай меня, убей меня, принеси в жертву своему кровавому богу. Я все равно вернусь и разорву тебя на лоскуты, если…

Дальше охотник не слушал, потому что человек на его глазах делал невероятное. Его правая рука, прибитая топором к стене, начала двигаться. Файтфул напряг ее раз, другой, а потом рывком освободил, разорвав ладонь надвое между пястными костями среднего и безымянного пальцев. Больше того — покалеченной рукой, которой и двигать то было нельзя, не испытывая чудовищной, непереносимой боли, мужчина обхватил рукоять топора Бладхаунда и вырвал оружие из стены.

Охотник такое видел впервые. «Интересно, — подумал он, — что дает Файтфулу такую силу? Неужели пресловутая любовь? Или чисто животное желание защитить свое?». С этими мыслями он достал из-за спины третий топор и медленно занес его для удара. Он с самого начал намеревался убить мужчину, а не приносить его в жертву, но теперь решил, что подарит ему быструю гибель, без мучений. Он заслужил.

Они ударили одновременно, и конечно, у Файтфула не было ни единого шанса опередить Бладхаунда. Однако оружие охотника так и осталось в поднятой руке, тогда как топор мужчины ударил нависшего над ним убийцу в бок, войдя ровно под нижние ребра и погрузившись в плоть почти до середины. Бладхаунд недоуменно моргнул и отступил на шаг, с удивлением глядя на торчащий из бока топор. Его собственное оружие не могло нанести ему ощутимого вреда, но сама ситуация…

И тут он понял, что произошло. Та самая частичка его сущности, которая была против надругательства над Рейнджером, проявила себя с новой силой и на миг перехватила контроль над телом охотника. Поэтому он не нанес свой удар, поэтому пропустил удар Файтфула.

— Подойди, тварь, — хрипел на полу мужчина. Он пытался покалеченной рукой освободить свою левую ладонь, пригвожденную к полу, — и я завершу начатое. Я убью тебя…

Он не закончил предложение, потому что Бладхаунд не глядя метнул в него свой третий топор и тот раскроил человеку голову, мгновенно оборвав его жизнь. Сам охотник продолжал смотреть на оружие, застрявшее у него под ребрами. Затем медленно извлек его и облизнул. Что-то было в нем. Оно скулило, проклинало, но пряталось слишком глубоко, чтобы охотник мог его расслышать. Он сильно, до хруста в шейных позвонках замотал головой, а потом взбежал по лестнице. Сначала нерожденный, потом остальное!

Входя в комнату, где пряталась женщина, Бладхаунд почувствовал, что существо, о котором его предупредили обостренные ощущения еще у кукурузного поля над бездыханным телом Стронг, приблизилось. Теперь он довольно отчетливо воспринимал его запах — человеческий пот, машинная смазка и озон, как после дождя. Странное сочетание, да и вообще слишком много странного за одну охоту…

Твину он выволок из-под кровати буквально за шкирку, женщина лепетала что-то нечленораздельное, брызжа слюной и проклятьями. Бладхаунд наотмашь ударил ее по лицу, прерывая бессвязный поток, и бросил тело, погруженное в краткое беспамятство, на истлевшие простыни. Когда сознание вновь вернулось к ней, Твина уже была прикована к кровати зачарованными цепями, а Бладхаунд стоял над ней, скрежеща лезвиями топоров друг о друга.

— На одном из этих топоров — кровь твоего мужа, — прошептал охотник, глядя в очищенные ужасом глаза женщины, которая на миг застыла в оцепенении, прекратив неистово вырываться из туго натянутых цепей. — А на другом — моя кровь. И я предлагаю тебе самой выбрать — каким из них вскрыть твой живот и достать это благословенное дитя, которое я поднесу в жертву своим темным покровителям. М? Говори, или я буду мучить твоего ребенка перед смертью!

Последние слова он прорычал с такой яростью, что его глаза полыхнули глубоким карминовым огнем, а черная слюна на губах задымилась. Но потом охотник дернул головой, прислушиваясь, и сначала не поверил собственным ощущениям. Неужели..? Да, все так — у женщины отошли воды. Стало быть, ребенок сам просится в его объятия!

По дырявой крыше особняка забарабанил дождь, а Бладхаунд исступленно захохотал, потом опустился перед распятой на колени и поднес к ее животу окровавленные топоры. Он сделает это обоими одновременно… «Черта с два!» Что? Нет! Нееет!

Все тело пронзила ослепительная оглушающая боль, охотника будто вывернуло наизнанку. Каждая мышца, каждое сухожилие напряглись до предела, он описался и обгадился одновременно, а из его глаз, ушей и носа заструилась черная кровь. Он зарычал, страшно, не по-человечески, свалился с кровати на пол и стал кататься из стороны в сторону по гнилым доскам, разбросав топоры. Наконец, его выгнуло дугой и вместо черной крови из его естественных отверстий неожиданно пошла алая кровь, чистая. Он звучно упал на спину и часто глубоко задышал.

— Сука! — выругался Марк, со стоном поднимаясь с пола. — Это ж надо!

Боль быстро отступала, он чувствовал как его тело регенерирует с неестественной скоростью, а руки и ноги наполняются холодной жестокой мощью. Где-то внутри него кричала тварь, в тело которой он так бессовестно вторгся. Хотя это еще вопрос — кому на самом деле принадлежит это оскверненное тело! Но Марк решил приберечь эту задачку до лучших времен, которые, как он знал, никогда не настанут. Вместо этого он сосредоточился на женщине, которая походу и правда собралась тут родить!

Марк быстро освободил ее от цепей. Проблем не возникло — зачарованный металл среагировал на Бладхаунда, который никуда не делся, просто отступил на второй план сознания. Но парень чувствовал — монстр копит силы, и его возвращение — вопрос времени. Оставалось надеяться, что этого времени хватит.

Твина закричала и Марк подсунул ей под спину две подушки, которые едва не рассыпались в руках. Похоже, весь этот стресс простимулировал роды и у девушки уже начались потуги. На мгновение их взгляды пересеклись, Твина все поняла и они молча кивнули друг другу, а потом она снова заорала.

— Надо тужиться! — вставил Марк, пока Твина быстро-быстро дышала, набираясь сил. Он мягко, но настойчиво толкнул ее в затылок, чтобы подбородок девушки уперся в грудь. Затем согнул ей ноги в коленях. — Держи их руками! — приказал он, а сам совершенно не по-джентельменски залез ей под платье и разорвал руками нижнее белье.

— Сконцентрируйся на схватках, — он говорил громко, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Тужься раза три на схватку, не меньше!

— Откуда ты… — начала было Твина, но тут ее живот вновь напрягся, и она зарычала, выпучивая вмиг покрасневшие от напряжения глаза.

— У меня дочь родилась на трассе, — холодно пояснил Марк, не отрывая взгляда от промежности женщины. — Я перелопатил с десяток медфорумов, чтобы быть готовым ко всему.

— А твой… ребенок… — Твина снова закричала в унисон с очередной схваткой. — Он… с ним все в порядке?

— Здорова как лошадь, — не раздумывая, солгал Марк и отметил, что его формулировка заставила губы Твины дернуться в подобии улыбки. Потом началась новая схватка. А потом еще одна, и еще. Вскоре Марк перестал считать, а затем показалась головка, и он подложил руки под ягодицы Твины, чтобы принять малыша.

— А теперь изо всех сил! — закричал он. — Ребенок готов! Если не постараешься…

Но Твина постаралась. Она надсадно завопила, напрягаясь всем телом, и вслед за головкой показались плечики. Марк знал, что остальное появится моментом, поэтому коротко выдохнул, принимая ребенка после финальной схватки на грязные руки, измазанные пополам в человеческой и демонической крови. Ах да, ну теперь они еще в дерьме и моче.

Марк оторвал лоскут почерневшего от времени и влаги одеяла и прочистил им нос и рот малыша, уложив его животом себе на ладонь. Затем несколько раз хлопнул его по спине другой ладонью и поискал взглядом топор. Когда он разогнулся с топором в одной руке и младенцем в другой, глаза Твины вспыхнули отражением животного страха. Но блеснуло матовое заржавленное лезвие и длинный конец пуповины упал на кровать безжизненной змеей. Второй конец Марк завязал узлом под аккомпанемент младенческого крика, возвестившего о том, что в цифровой мир пришел еще один… кто? НПЦ?

«Твою мать, как реально то!» — сглотнул Марк, укладывая ребенка на грудь Твины. На лице женщины кровь мешалась со слезами. Глядя на нее, он вспомнил, как рожала Даша, и невольно подумал, насколько это жуткий процесс — роды. Как его вообще можно романтизировать? А ведь некоторые мужики по собственному желанию соглашаются смотреть, как горит их любимый паб…

Внезапно почувствовав чье-то присутствие, Марк обернулся, инстинктивно вскидывая топор. В дверях комнаты стояли два эскейпера — молодой мужчина и женщина лет под сорок. Мужчина держал в руках заостренный кол, а его спутница сжимала… это что? Садовые ножницы?

— Помогите ей, — устало бросил Марк, проходя мимо остолбеневших эскейперов. — Самое сложное позади, но найдите хотя бы чистую воду, — с этими словами он вышел из комнаты, не услышав, как с губ Твины сорвалось слабое «Спасибо».

Он чувствовал ярость Бладхаунда, которая клокотала в нем, как готовый к извержению вулкан. Голова то раскалывалась от нестерпимой боли, то внезапно сознание очищалось до кристальной прозрачности, так что он даже начинал видеть звуки. Или ему так лишь казалось, Марк уже ни в чем не был уверен.

Но главное — он не забыл, зачем пришел сюда. Итак, Темный луг — локация, которой нет в базе Офферинга. Игровые персонажи, которые рожают (причем за Твину ведь играет реальный человек!). И наконец, Бладхаунд, проклятая душа, отданная в услужение жутким демонам. Все оказалось куда безумнее, чем он предполагал… Так, погоди, демоны? Порча, тенебрисы, Эссенциал… Ну конечно! Вот, кто ему нужен! Вот, у кого должны быть ответы!

Он выбежал из брошенного дома, врезавшись в ледяную стену дождя. Влага из небесных закромов испарялась, едва касаясь горячей раскрасневшейся кожи, и Марка сразу окутал полупрозрачный саван белесого пара. Он зарычал и рефлекторно разорвал на себе майку, всю заляпанную кровью — засохшей и свежей.

Бладхаунд где-то внутри него бился в приступе слепого неистовства и рвался наружу. Чтобы совладать с ним, Марк прикладывал нечеловеческие усилия — вены по всему телу вздулись иссиня-черными змеями, мышцы набухли и закаменели. Он упал на колени, уперся кулаками в землю и вновь зарычал сквозь сжатые до хруста зубы.

Наконец, охотник отступил, спрятался в глубине сознания, которое они делили на двоих, но Марк знал — тварь вернется, едва накопит достаточно сил для нового рывка. Он немного подышал, приходя в себя, и вскинул лицо к черным небесам.

— Ты здесь, я знаю! — закричал он в небо. Капли дождя больно били по векам, щекам и губам. И он приветствовал эту холодную боль, потому что она отвлекала от боли обжигающей, магматической, кипящей в его голове и груди. — Ответь мне!

Бладхаунд снова рванулся, в этот раз точно осознавая, что нужно делать. Но и Марк был готов к схватке. Они сцепились внутри их общего тела, которое накалялось все сильнее, так что в некоторых местах лоскуты майки уже начали тлеть, а лужа под ногами стала закипать, исходя пузырями и грязной пеной.

Марк выстоял, сумев отразить и эту атаку. Он выхватил топор и полоснул им себя по груди. Бладхаунду было так же больно, как и ему самому.

— Хватит! — проорал он, обращаясь к охотнику внутри себя. — Я отступлю, только дай мне поговорить с твоим господином!

Удивительно, но Бладхаунд послушался. Он не ушел, не ослабил напряжения, но Марк почувствовал, как ярость проклятого похолодела, волна буйства опала, превратившись в мерно колышущееся озеро. Тело тоже начало остывать.

— Тенебрис, — Марк вновь обратился к небесам. Он больше не кричал, прекрасно понимая, что демон услышит даже его шепот. — Эссенциал, так ведь тебя зовет? Хочешь ты того или нет, но я тоже в этом теле, и я больше не дам ему убивать. Даже если сейчас он возьмет верх, я рано или поздно вернусь. И не будет тебе жертв, не будет жатвы. Не будет эмонита.

Мгновение он раздумывал, откуда вообще знает это слово — эмонит, а потом ему показалось, будто кто-то тихо рассмеялся у него за левым плечом. Но Марк не обернулся — Бладхаунд невольно подсказал ему, что если неподготовленный посмотрит в лицо темного, его ждет бесконечно повторяющаяся гибель в глубине зацикленного кошмара.

— Это и без того напоминает кошмар, — прошептал Марк, улавливая мысли охотника. — А теперь скажи мне, кто ты? — он чуть склонил голову влево, прислушиваясь. — Ты ведь НПЦ, да?

В ответ сквозь шум ливня пробился шорох продирающего до костей ветра, а вслед за ним — тихий голос, настолько безупречный, что от него тянуло блевать и начинали слезиться глаза. Голос произнес «A nescire ad non esse» и Марк похолодел, понимая, что говорит вовсе не с набором скриптов.

— Значит, ты тоже игрок? — удивился он. Нет, этого не может быть. Каждая сессия Офферинга — это шесть игроков, один охотник и пять эксейперов. Остальные персонажи… да какие остальные?! До сегодня дня он даже не знал, что охотники общаются с какими-то тенебрисами! Этого никто не знал, потому что этого не было в логах. А что до странного поведения маньяков на записях — ну они же безумцы, так что могли вести себя как угодно. Об этом никто никогда не задумывался.

Тем временем Эссенциал шорохом влажного ветра прошелестел единственную фразу, которая окончательно спутала мысли Марка.

— Прервать синхронизацию, — эхом повторил он. — Ты только что сказал «прервать синхронизацию»? Твою мать, да кто же ты тогда? Спятивший хакер, взломавший Аниматику? Экспериментальный искусственный интеллект? Сука, похоже, я и правда спятил!

На последнее замечание Эссенциал отреагировал довольно бурно — ветер усилился и принес с собой мылеобраз отрицания.

— Да плевать, кто ты и откуда, — Марк бессильно уронил руки на колени, ожидая, что Бладхаунд попытается перехватить контроль. Но охотник, скрученный внутри него как рессорная пружина, бездействовал. Он слушал, наблюдал. Для него все это тоже было впервой.

— Ник прав, у меня это чертово шизо-какое-то-там расстройство, — Марк обреченно посмотрел сквозь пелену дождя на брошенный особняк. В одном из окон второго этажа мерцал огонек свечи или маломощного ручного фонарика. — А вся эта локация, — он развел руками и опустил их в густую хлюпающую грязь, — лишь мой горячечный бред. Безумная симфония пораженного недугом разума. Так что можешь больше…

Марк замолчал, когда дождь захлестал с новой силой, а со стороны леса подумал такой сильный ветер, что его мгновенно прошиб озноб, даже Бладхаунд внутри неосознанно поежился. Тенебрис вновь заговорил.

— Да иди ты к черту! — Марк усмехнулся. — Я не буду тебе служить. И этот монстр внутри меня — тоже не будет. Потому что я ухожу, и больше сюда не вернусь.

Внезапно он понял, что рядом кто-то есть. Бладхаунд внутри него встрепенулся, почуяв то самое существо, пахнущее потом и машинной смазкой. Но Марк не обратил внимания на напряжение охотника. Какая теперь разница!

— Сакура, — вяло проговорил он, глубоко и устало вздыхая. — Вытаскивай меня, — он прочистил горло и сплюнул. Командную фразу нужно сказать громко и четко. — Прервать…

Но прежде, чем он закончил, шепот Эссенциала тлетворным туманом просочился в его левое ухо и Марка передернуло от омерзительного благоговения.

— Что ты сказал? — переспросил он. — Что значит «поверишь мне, когда увидишь ее»? Кого — ее?

Но ответа он не услышал. Его тело ударом тока пронзила болезненная судорога, заставившая все мышцы конвульсивно сократиться, а Бладхаунд беззвучно закричал, корчась в незнакомых ему доселе муках. Они оба зажмурились от яркого света, мгновенно испепелившего их глаза и ударившего прямо в переплетенное сознание.

— Твою ж… — простонал Марк, больно ударившись спиной о внутреннюю поверхность синхронизационного ложемента. Похоже, в реальности его тоже колбасило не по-детски. — Почему так-то?

— Я вырвал тебя из симуляции, — пояснил возникший рядом Сакура. Паренек уже отключал нейрокиты, так быстро и ловко, будто делал это всю свою жизнь.

— Команда, — выдохнул Марк, потирая затекшую шею. Перед глазами все еще плясали белые круги. — Я не договорил команду. И обычно десинхронизация проходит не так… болезненно.

— Не было десинхронизации, — Сакура заглянул ему в лицо, сощурился. — Я разорвал сессию. Прости, но твои показатели… — он в своей манере начал жевать губами. — Короче, технически ты был мертв почти минуту. Не дышал, не было мозговой активности. Думаю, если бы я не…

— Ладно, не важно, — Марк махнул рукой и, крякнув, поднялся с ложемента. — Сколько времени прошло?

— Ровно двадцать минут, — Сакура взглянул на хронометр голографического экрана. — Мне все отключать?

— Отключай, — кивнул Марк. Хакер в течение полуминуты затер логи симуляций и почистил общий кэш. Теперь даже если кто-то через контрольный пульт системы энергоснабжения отследит, что этот ложемент активировали сегодня ночью, невозможно будет узнать — кто и для чего это сделал. Сакура даже сумел стереть мнемо-отпечаток Марка, который сохраняется в памяти ложемента 24 часа с последней синхронизации.

Они выскользнули из комнаты и двинулись в обратный путь. К счастью, тайные опасения Марка не оправдались — коридоры и лестницы больше не меняли своего расположения. А то ведь кто знает, может у Ника тут каждый час все перестраивается!

Сакура по-прежнему виртуозно зацикливал камеры, хотя Марк видел, что каждый последующий перехват сигнала дается парсеру все труднее. А потом на лестнице он снова почуял Смотрителя раньше, чем услышал его. Точнее, в этот раз смотрителей было двое — они неспешно поднимались по жемчужно-белым ступеням, тихо переговариваясь.

— … да там у технического грузовик с силовыми элементами заглох, — первый голос говорил живо, сбивчиво. — Тебя туда никогда в обход не ставили, не?

— Не ставили, — отозвался второй, он был старше и звучал устало. — Это справа от основного? Через который еду и прочее ввозят? Так его вроде перестраивали недавно.

— Точно, точно! — подтвердил первый голос. — Но там опять что-то не так, система охраны сбоит, будут менять, а меня вот…

Смотрители поднялись уже достаточно высоко, чтобы Марк и Сакура могли выйти на лестницу, не опасаясь быть услышанными. Они спустились на свой этаж и вновь погрузились в лабиринт одинаковых как близнецы коридоров. Теперь вел Марк, ведь однажды побывав в каком-то месте, он мог (если хотел) запомнить его до мельчайших деталей благодаря эйдетизму, отточенному мнемопластическими упражнениями. Правда, в последнее время восприятие все чаще подводило его. Мозг подводил его. И это неимоверно злило.

За несколько метров до последнего пересечения коридоров Марк неожиданно прильнул к стене и сделал Сакуре знак остановиться. Затем он медленно подкрался к повороту и осторожно выглянул из-за угла. В этот раз он не почуял, а именно услышал, как два человека перебросились несколькими короткими фразами. Он сощурил глаза, всматриваясь в сумрак коридора, где чуть дальше располагалась палата парсера. Его собственные «апартаменты» находились с противоположной от перекрестка стороны.

Один Смотритель придерживал за плечи невысокую сильно сутулящуюся женщину, второй в это время открывал крипто-замок, поднеся к нему правое запястье. А когда дверь палаты открылась и людей в коридоре озарил мягкий свет набирающего силу люминотона, у Марка перехватило дыхание. Всего миг он видел лицо женщины, прежде чем Смотрители ввели ее в палату. Затем оба зашагали прочь, а дверь палаты бесшумно закрылась.

— За мной! — скомандовал Марк, выждав минуту, и пригнувшись припустил в сторону палаты, куда завели женщину. — Открывай! — приказным тоном обратился он к Сакуре, остановившись перед дверью.

Парсер, уже привыкший к молниеносным переменам в настроении своего товарища по несчастью, ничуть не обиделся такому обращению и поднес запястье к замку. Склонил голову на бок, прикрыл глаза.

— Стой тут и предупреди, если что, — бросил ему Марк, входя в палату. Но остановился тут же, на пороге, не в силах поверить своим глазам. Перед ним на кровати сидела Даша. Его жена.

— Любимая… — выдавил он, медленно подходя к женщине и чувствуя, как глаза непроизвольно увлажняются. Сразу вспомнился разговор Квина и Димы в машине, пока его везли в Клинику. Они ведь говорили о том, что она тоже выжила в той аварии и он, Марк, заботился о ней все это время. Как же у него тот разговор вылетел из головы! И Ник ведь ничего не сказал ему!

— Любимая, — повторил он, вставая перед Дашей на колени. Выглядела она ужасно — серая потрескавшаяся кожа, сухие нечесаные локоны, ввалившиеся щеки, лишенный жизни взгляд. Но все же это была она! Живая!

Марк благоговейно провел рукой по ее щеке, отмечая, что морщинки в уголках глаз стали глубже. Но даже сейчас, даже в таком состоянии, Даша оставалась для него самой красивой женщиной на свете!

Вот только она никак не отреагировала на его прикосновение, на его слова. Женщина смотрела будто сквозь него, на Вселенную, которую видела только она одна. Марк сглотнул и перестал сдерживать слезы. Он взял ее тонкие руки в свои и крепко сжал.

В какой-то миг он почувствовал, как кто-то шевельнулся в нем. Кто-то чужой, и вместе с тем — так хорошо знакомый, будто это был он сам. Но этому кому-то не нравилось происходящее, его пугали эмоции, которые испытывал Марк. Они обжигали его, причиняли боль.

— Бро, — донесся от входа голос Сакуры. — Походу идет кто-то! Да сколько ж их тут сегодня! Марк, нам пора!

Марк не хотел оставлять жену, но понимал, что если Смотрители поймают их здесь — это будет конец его истории, и вряд ли он в ближайшее время снова увидит Дашу. Поэтому, разрывая сердце пополам, он поднялся с колен и жарко чмокнул возлюбленную в лоб.

— Я вытащу тебя, — прошептал он, размазывая свои слезы по ее щеке. — Только дождись меня, родная!

Потом он выскочил в коридор вслед за Сакурой и дверь палаты автоматически закрылась за его спиной. И пока они с парсером бежали каждый к своей комнате, Даша, продолжая неподвижно сидеть на кровати, медленно поднесла руку к щеке и коснулась блестящей соленой дорожки, оставленной Марком. Женщина не изменила положения или взгляда, но из ее левого глаза выкатилась одинокая слезинка…

А Марк той ночью долго не мог заснуть, слепо уставившись в темный потолок и на автомате поглаживая распластавшегося на его груди Шеогарата. Он думал о том, что почему-то все помнит с последней синхронизации, хотя так не должно быть. А еще он чувствует в себе Бладхаунда, хотя это казалось не меньшим бредом, чем несуществующая игровая локация.

Но главное — он больше не верит, что безумен. Потому что Эссенциал знал о Даше. О ней тенебрис сказал: «Поверишь мне, когда увидишь ее». Это не совпадение. А значит, кто-то лжет Марку. Кто-то лжет многим в этом мире, и с этой ложью пора кончать.

ГЛАВА V. НАД ПРОПАСТЬЮ ВО ТЬМЕ

— Верно ли я понял, — Бостром сдвинул брови, задумчиво постукивая пальцем по экрану планшета, — вы были уверены, что людей убивает охотник, Бладхаунд? А все происходящее — лишь игра, виртуальная симуляция?

— Ну да, — запоздало отозвался Марк. — Хотя не совсем так, — он потер переносицу и глубоко вздохнул. — Я вообще ничего этого не помнил, как и должно быть, когда играешь в Офферинг. Для меня все было… — он на мгновение замялся. — Для меня все было иначе.

— Действительно, для вас в реальности жизнь шла своим чередом, и шла довольно успешно, — Ник перестал барабанить по планшету, встал и подошел к окну, выходившему на океан. Марк уже давно мысленно сориентировал Клинику Мебиуса по сторонам света и знал, что это северно-восточное направление.

Он поежился и безо всякого стеснения потер задницу. Утром ему влупили сразу два укола и еще дали каких-то пилюль перед завтраком. Не проглотить их он не мог — медбот, хвостом бродивший за Олафом, снабдили биосканером. Об этом ему сообщил сам Олаф и даже состроил извиняющуюся мину, пожав плечами. Вроде сказал — такая вот херня!

Но Марка это мало волновало. Он не был безумен, а потому смело предположил, что лекарства, которыми его тут пичкают, в худшем случае притормозят его высшие когнитивные функции. Так и произошло, соображать он стал туже и его уже полдня тошнило, но в общем он мог оценить свое состояние как удовлетворительное. Главное, чтобы не стало хуже — синхронизироваться через аниматический интерфейс с измененным восприятием категорически запрещалось. Можно было не вернуться, и прецеденты имелись.

— Ладно, с этим ясно, — после минутного молчания констатировал Бостром. — Для вас это выглядело как череда симуляций, которые вы потом просматривали в записях и воспринимали как естественную, но совершенно нереальную часть своей жизни. В принципе, тут ничего исключительного — рекуррентная шизофрения в одной из традиционных вариаций. Традиционных — для нашего времени, а вот до появления био-валентной синхронизации такого не наблюдалось! Я, кстати, защищал докторскую именно по этой теме…

Марк почти не слушал врача. Он больше не верил Нику. Во-первых, потому что Бостром не сказал ему о жене. Во-вторых, потому что о ней ему сказал Эссенциал. А в-третьих… в-третьих, отчего-то Ник просто перестал ему нравиться. Врач теперь вызывал у него инстинктивную антипатию, и парень почти не сомневался, что причина — в Бладхаунде, присутствие которого он постоянно ощущал где-то пониже затылка.

— … тенебрисы, да? — Марк не сразу понял, что Ник задал ему вопрос. Он поднял взгляд на врача — тот по-прежнему стоял у окна и с прищуром глядел на своего пациента.

— Прошу прощения, — Марк кашлянул в кулак, пытаясь вспомнить, о чем они только что говорили. — Я немного отвлекся.

— Вижу. Сегодня твой разум занят чем-то другим, — Ник широко улыбнулся и прошел за рабочее место. Теперь он сидел по другую сторону стола, а не напротив Марка. — Но это мы обсудим позже. Я спрашивал про тенебрисов, так ведь их зовут? Это существа, которым по сюжету Офферинга служат охотники. Все верно?

— Верно, — протянул Марк, внутренне насторожившись. Сам то он о тенебрисах узнал (точнее — вспомнил) только минувшей ночью. — А почему вы спрашиваете? Это имеет какое-то отношение к моему… недугу?

— Полагаю, самое прямое! — Бостром положил ладони на стол и свел пальцы пирамидкой. — У тебя не только шизоаффективное, но и диссоциативное расстройство, и с этим, как правило, сложнее. Ведь твой альтер-эго, скажем проще — второй ты, охотник Бладхаунд — насколько я понял, он все свои действия совершает строго в соответствие с волей этих самых тенебрисов. Причем даже одного конкретного. Эссенциал, так его зовут?

— Вроде бы так. Эти фрагменты я плохо помню, — солгал Марк, чувствуя, как Бладхаунд распаляется, не скрывая своего недоверия к хитроумному докторишке. Что ж, впервые он был согласен с монстром. — А откуда эта информация?

— Я же говорил, что изучил матчасть, — Ник вновь улыбнулся, но по лицу Марка понял, что такой ответ парня не устроит. Он посерьезнел и сосредоточился. — Ты бормотал. В машине и после, пока двое суток был не в себе. Я попросил Олафа все фиксировать и потом подробно изучил эти записи. Половину понять так и не смог — ты говорил на языке, который не поддался расшифровке анализатором. Вторая половина дала лишь обрывочные сведения, — на этом Ник закончил, и Марк подумал, что врач явно знает больше, чем хочет показать.

Бладхаунд внутри дернулся в неконтролируемом порыве ярости, но Марк усилием воли подавил его. «Сейчас это будет ошибкой, — подумал он. — Прекрати! Иначе нас обколют до беспамятства!» Что удивительно, общение с самим собой его больше не пугало. Тем более, что охотник послушно отступил. Но не ушел.

— Я вижу, что он сейчас здесь, так? — внезапно Бостром встал и обошел стол, приблизившись к Марку. — Я имею ввиду Бладхаунда. Он в тебе, и ты с ним как-то взаимодействуешь, да?

Марк открыл рот от удивления и инстинктивно вжался в кресло, отодвигаясь от врача. Но потом взял себя в руки и демонстративно расслабился. «Нельзя позволить вывести себя из равновесия, — вспомнил он давно прочитанные строки. — Когда ты теряешь контроль над собой — другой становится у руля». А Марку очень не хотелось, чтобы у руля стоял Ник Бостром.

— Я вижу это, Марк, потому что занимаюсь психиатрией двадцать лет, — Ник проникновенно посмотрел ему в глаза, и внезапно внутренняя антипатия к врачу стала ощущаться уже не так остро. — Верь мне, я действительно знаю, что с тобой происходит. Точно таких случаев я еще не встречал, но было немало похожих. Мои вопросы могут казаться тебе бессмысленными, но все это важно. В психике человека вообще нет ничего неважного. Поэтому я так скрупулезен. Ведь я правда хочу помочь.

Марк сглотнул. И тут же почувствовал волну ненависти, порожденную сознанием Бладхаунда в ответ на его сомнения. Охотник взбесился, хотя снова рыпаться не стал.

— Тогда давайте на чистоту, — предложил Марк, поднимаясь с кресла. Теперь, когда он стоял к Нику так близко, ему в голову пришла неожиданная мысль — а что если схватить его прямо вот так, голыми руками, и начать душить, сможет ли он убить врача? И какая в этом кабинете система безопасности? Успеет ли она среагировать?..

Марк ужаснулся, но не самим этим мыслям, а потому что не понял — кому именно они принадлежат, ему или Бладхаунду.

— Почему вы не сказали, что моя жена жива и тоже здесь? — он неотрывно смотрел в темные чуть зеленоватые глаза Бострома, надеясь уловить реакцию. Но врач и бровью не повел.

— Сам подумай, — пожал плечами Ник, вновь возвращаясь за рабочее место. — В каком состоянии ты был? Ты ничего не понимал, у тебя по крови еще бродила лошадиная доза транквилизатора, ты мог сорваться в любой момент. Насколько целесообразно было мне создавать дополнительный мотиватор для твоей дестабилизации?

Марк хмыкнул. Справедливо.

— Я бы сказал тебе, поверь, — Ник откашлялся. — Но позже. Возможно, через несколько месяцев, когда увидел бы прогрессивную динамику и ослабление социальных аутоограничителей, — он активировал голографический экран стола и коснулся его пальцами в командной последовательности. — А откуда ты узнал о ней? Встретил?

— Уверен, она не обедает в общей столовой, — усмехнулся Марк. — И во двор ее выпускают одновременно со мной, — сказав это, он внезапно понял, что не может ответить честно. Ведь тогда Ник узнает, что он выбирался из палаты.

— Мне об этом поведал тенебрис, — спустя минуту пояснил он, мысленно пожимая плечами — ведь это как раз было правдой. — Я теперь слышу его в реальности, как Бладхаунд слышал в симуляции.

— Вот как! — Ник нахмурился и набрал на голографическом экране еще несколько команд. — По правде говоря, это плохо. Это значит, что синдром психического автоматизма укореняется, хотя еще вчера мне казалось, что шизофренический базис начал произвольную деконструкцию. Возможно, стоит пересмотреть стратегию лечения, но… — он оторвался от экрана и посмотрел на Марка. — Это уже моя проблема. А теперь я должен пояснить, что это не тенебрис рассказал тебе о жене. Это ты сам рассказал себе о ней.

Марк потупился, ожидая продолжения. Он не расслабился, но под располагающим взглядом Ника сел обратно в кресло. И тогда Бостром продолжил:

— Этот эффект в современной психиатрии называется бессознательная мнемоническая манифестация. О нем строили предположения еще в далеком прошлом, но только два года назад гипотеза стала, наконец, теорией. Идея в том, что наше сознание воспринимает лишь определенный процент информации, поступающей с органов чувств. У кого-то больше, у кого-то меньше, это не важно. Важно, что вторая, большая часть данных попадает в бессознательное, и остается там потенциально навсегда.

На мгновение Ник задумался, видимо — прикидывая, как попроще объяснить всю эту наукообразную белиберду.

— В общем, представь, что едешь по незнакомому городу на автомобиле, — продолжил врач. — И внезапно видишь здание с оригинальной архитектурой. В твоем сознании отпечатывается только это здание, а те строения, что находятся слева и справа от него, ты не запоминаешь, потому что они тебе не интересны. Но их ты тоже видел, и они остались в памяти, только в бессознательной. А потом, в какой-то момент, как правило — критический, связанный с мощным психоэмоциональным напряжением, бессознательное может внезапно вытолкнуть воспоминания о тех неинтересных здания на поверхность твоего сознания. И в этом феномен эффекта — бессознательное не может дать тебе картинку напрямую, у него нет соответствующих механизмов интерпретации. И оно применяет до безобразия простой и банальный метод — псевдогаллюцинации. Слуховые, визуальные, тактильные.

— Типа историй, когда человеку является умерший родственник и о чем-то предупреждает? — уловил Марк.

— И так тоже, — с готовностью кивнул Ник. — Еще у религиозных фанатиков часто бывает — когда им являются высшие сущности и что-то показывают или шепчут. Обычно это происходит, когда жизни человека угрожает опасность. И тут нет ничего удивительного — мозг просто пытается спасти себя.

— Но мне вчера опасность не угрожала, — протянул Марк, соображая, насколько теория Бострома относится к его ситуации.

— Да что угодно может послужить катализатором! — развел руками врач. — Вполне возможно, ты к вечеру начал отходить от «Напамина» и твое бессознательное поспешило рассказать тебе, что когда тебя на каталке везли по Клинике два дня назад, ты мельком видел свою жену, которую вели, скажем, на обед. В тот момент сознание под действием транквилизатора просто не восприняло картинку, но бессознательное сохранило образ. А затем, когда ты вернулся в нормальное состояние, бессознательное в ответ на твои переживания о жене, подсказало, что она жива-здорова.

— То есть слова тенебриса — это всего лишь я сам, моя память, — будучи одаренным мнемопластиком, Марк лучше других знал о беспредельных возможностях человеческого мозга. И объяснение Ника показалось ему адекватным, хотя Бладхаунд на этот счет лишь злобно прорычал что-то нечленораздельное.

Кабинет главврача Марк покинул в легкой прострации. Пока Олаф вел его в столовую, а потом — во двор, парень все думал, что же из этого правда и кто на самом деле сказал ему о жене? Какая-то тварь из симуляции — не НПЦ и не игрок? Или его собственное подсознание, внезапно пробившееся через пелену бреда? Второе, несомненно, выглядело вероятнее. Черт, как это все-таки страшно, не понимать — безумен ты или нет!

Игнорируя попытки Бладхаунда донести до него свое вполне однозначное мнение по этому вопросу, Марк двинулся по уже знакомой аллее к молодому дубу, под которым вчера (а кажется — прошла уже целая жизнь!) пытался заняться цигун. Внезапно он услышал треск и характерный звон реактостекла. Обернувшись, парень увидел, что один из пациентов лежит возле разбитого стула, которые тут во множестве ютились на лужайках под деревьями. Марк удивленно хмыкнул — чтобы повредить реактостекло, нужно в него из армейского карабина очередь выпустить! Собственно, поэтому материал так востребован и из него что только не делают, даже мебель.

Он направился к стонущему бедолаге, на ходу оценивая ситуацию. У пациента ничего не было в руках, так что как он разбил стул — оставалось загадкой. Мужик средних лет прижимал к груди окровавленные ладони и хрипел, медленно перекатываясь с одного бока на другой. А в дальнем конце аллеи к ним уже спешили два Смотрителя и медбот.

Марк остановился возле места происшествия, но взгляд его приковал вовсе не раненый мужчина, а осколки реактостекла, во множестве валявшиеся вокруг. Не вполне отдавая отчет своим действиям, он быстро нагнулся, подобрал один осколок и сунул его под носок, прикрыв штаниной. Тут же прикинул, что если двигаться плавно — опасность порезаться минимальная.

Бладхаунд где-то в глубинах его сознания прорычал замысловатую фразу на неизвестном Марку языке. Судя по сопутствующему мыслеобразу, тварь осталась довольна действиями своего соседа по телу. Но Марка это мало взволновало — он поспешил удалиться, пока рядом не появились Смотрители. А то ведь обязательно будут вопросы…

Он навернул круг по аллее около памятного дуба и двинулся к входу в свой Блок. По пути встретил Сакуру, который приветливо махнул ему рукой и со щенячьей улыбкой побежал навстречу.

— Привет! — паренек легонько хлопнул Марка по плечу, запоздало сообразив, что это может быть слишком фамильярно. — Ну как дела?

— Сегодня ночью мне опять нужна твоя помощь, — в полтона проговорил Марк. — Нужно еще раз попасть в команду с ложементом.

— Снова в Офферинг? — Сакура заговорщицки подмигнул ему и потер руки. Глядя на его реакцию, Марк подумал, что это ведь неправильно — так нагло использовать мальчишку, который, похоже, вообще не понимает, что происходит вокруг. В ответ на эти неуместные мысли Бладхаунд тихо порычал, мол, цель оправдывает средства, и Марк был вынужден с ним согласиться, запихнув последние лоскуты совести куда поглубже.

— Да, — коротко ответил он. — Приходи в то же время. Все, нам нельзя долго разговаривать, а то Олаф, мой Смотритель, сегодня спрашивал о тебе. Лишнее внимание нам ни к чему.

С этими словами Марк зашагал к выходу, но внезапно для самого себя обернулся, взглянув Сакуре прямо в глаза.

— Спасибо, — сказал он одними губами и пошел прочь. А паренек шмыгнул носом, глядя ему вслед, и неловким движеньем смахнул с ресниц проступившие слезы.

В палате под аккомпанемент довольного мурчания наевшегося до отвала Шеогарата Марк достал осколок реактостекла и при помощи лоскута простыни сделал из него импровизированный нож — осколок как раз имел нужную форму, парень лишь плотно перемотал его в нижней части тканью, чтобы стекло можно было сжать в руке и не порезаться.

Время до ужина тянулось неестественно медленно, а потом он все никак не мог заснуть, думая — правильно ли поступает? Мнение Бладхаунда было очевидно, но сам Марк сомневался. Ведь Бостром все грамотно изложил и со своей позиции он абсолютно прав. Однако что-то врач явно недоговаривает, да и по этой его мнемонической манифестации оставались вопросы. Ладно, еще одна синхронизация и Марк найдет недостающие кусочки паззла. А нет — так плюнет и будет жрать пилюли горстями!

Когда пришел Сакура, он не спал. Сидел за столом в приглушенном свете люминотона и лениво играл с Шеогаратом, расположившимся у него на коленях. Марк глупо улыбался, глядя на котенка. Хотя, наверное, все люди глупо улыбаются, глядя на котят, не так ли?..

Он медленно поднял взгляд на Сакуру, потом провел рукой над столом, активируя голографический экран на стене. 3:15. А парсер то — сама пунктуальности, пришел как вчера — с точностью до минуты.

— Идем? — спросил паренек, озорно глядя на Марка.

— Идем, — подтвердил тот, аккуратно перекладывая котенка со своих коленей на кровать.

Покинув палату, они двинулись уже знакомым маршрутом, который, тем не менее, изменился на несколько перекрестков. Но это больше не было проблемой — Марк держал в уме уже известные ему конфигурации здания, а чутье запертого в его теле Бладхаунда идеально дополняло картину. Клиника может перестраиваться прямо у него под ногами — он все равно найдет путь.

В этот раз они не встретили Смотрителей, только одиночные камеры, с которыми Сакура справлялся без видимого труда. В комнату с синхронизационным ложементом вошли молча, Марк сразу же улегся на холодную магна-мембрану, а парсер приступил к активации. Ему потребовалось меньше пяти минут, чтобы подключить нейрокиты, взломать локальную Сеть, выйти в глобальную, и запустить Офферинг.

— Готов? — на всякий случай уточнил Сакура.

— Минуту, — Марк выбрал охотника, а на списке карт решил провести эксперимент и запустить не рандом, а конкретную локацию. Так, пусть будет «Искусственный рай». — Все, теперь готов!

Сакура провел рукой по голографическому экрану администратора и набрал код запуска синхронизации. Подбор оппонентов длился всего три секунды, на четвертую Марк звучно выдохнул и расслабил тело. А напряг его уже Бладхаунд.

Охотник сидел в трепещущем полумраке на чердаке брошенного особняка, а закатное солнце заливало багрянцем осколки стекла у его ног. Солнечный свет еще боролся с наступающей тьмой, хотя знал — ему не победить. На этой поэтичной мысли Бладхаунд облизнулся и выпрыгнул в окно. Приземлившись, он припал к земле и закрыл глаза, принюхиваясь и ловя пока еще отдаленные звуки приближающихся эскейперов.

Итак, снова пятеро. Трое идут с юга, двое — с востока. Восточные ближе, а значит — выбор очевиден. Охотник сорвался с места и заскользил сквозь сумрак к ремонтному блоку, первый этаж которого уже занимался розоватым пламенем. А ведь он никогда не задумывался об этом — почему горит ремонтный блок? Хм, странные мысли, он будто не впервые здесь…

Бладхаунд остановился в тени старого клена, выросшего на углу здания в низине. Здесь сток из блока попадает в карстовую каверну, поэтому земля осела. Охотник знает это, потому что тут влажно и прохладно, а от почвы поднимается едва уловимый аромат нечистот и карбонового масла, которым чистят ренж-двигатели.

Бладхаунд никогда еще не испытывал дежавю, но сейчас это чувство было таким сильным, что он опешил. А потом почувствовал, что действительно уже был здесь. Причем не один. Но… с кем? В ответ на вопрос что-то заворочалось в глубине его сознания и внезапно попыталось вырваться наружу. Бладхаунд зарычал и напрягся, прогоняя нечто обратно, не позволяя ему перехватить контроль.

Он начал вспоминать, что будто живет сразу в двух мирах — этом, и другом, внешнем мире. Второй мир гораздо больше, там нет эскейперов, но есть другие — десятки, сотни людей, таких слабых и беззащитных, идеальных кандидатов для Храма Тайн! Приятная мысль о массовом жертвоприношении прервалась ощущением опасности, которое он тоже уже испытывал.

Бладхаунд ожесточенно втянул воздух инстинктивно расширившимися ноздрями. Кроме него и пятерых обреченных в окрестностях бродит еще одно существо — оно пахнет вспотевшей плотью и машинным маслом. Еще озоном и какими-то химикатами. Точно не эскейпер, и вряд ли вообще человек.

Охотник выскочил из низины и, выломав заколоченную дверь подсобки, вошел в горящий ремонтный блок. Он задержал дыхание и начал шарить по ящикам в поисках капканов. О да, он всегда точно знает, где прячутся эти зубастые малыши! И в этот раз чутье не подвело — под запыленным верстаком он нашел три капкана, выбежал с ними из блока и быстро выставил по округе. А потом застыл в тени под навесом, призвав усилием воли Нареченную Мглу, чтобы сокрыть себя от случайных взглядов.

Плевать на того, кто внутри. Плевать на неведомого врага, который все еще где-то на пределе ощущений. Главное — два эскейпера вот-вот будут здесь, и он, Бладхаунд, тут именно ради них. Ради их плоти и крови. Ради их опаленных страхом душ, которые предначертаны Эссенциалу.

Первым идет невысокий крепыш — шаг легкий, пружинистый. Сердце бьется учащенно, но такой ритм ему привычен. Ну ясно, это Доджер — отчаянный ловкач и несомненно — фаворит этой группы. Бладхаунд улыбнулся, но тут же передернул плечами, уловив приторно-тошнотворный аромат дорогих духов, едва перебивавший запах застарелого пота. Второй человек пахнет резко, вызывающе, и дышит сбивчиво, едва поспевая за Доджером. Само собой, это Рич. Денежный мешок, а значит — без каких-либо навыков выживания, и это самая легкая цель. Забавная у них вышла парочка!

Бладхаунд затянул Сумеречную Колыбельную, ускользая к кромке леса, прочь от ремонтного блока, который уже полыхал во всю. Охотник беззвучно снял топоры с кожаных петель и затаился, выжидая. Он уже слышал их.

— К дьяволу тебя! — взвизгнул Рич. — Я не пойду дальше! Тут жуть какая-то!

— Вместе больше шансов, — прошипел в ответ Доджер, не замедляя шага. Как всегда, волнуясь, он на автомате начал щелкать суставами пальцев, оттягивая их.

— Плевать! — Рич начал отступать, на него Колыбельная действовала безотказно. — Иди, отвлеки его! А я к станции, может там лодка есть! Найду помощь — обязательно отправлю сюда кого-нибудь!

Последние слова Рич откровенно провизжал, срываясь на бег и они оба — Доджер и Бладхаунд — отлично понимали, что если этот придурок действительно выберется отсюда, то последнее, что он сделает — вспомнит об остальных. Однако в отличие от ловкача охотник знал еще кое-что. Он знал, что отсюда Рич попадет прямиком в Храм Тайн, и никак иначе.

Он метнул топоры с промежутком в один удар сердца Доджера — разрезая воздух с гулким свистом они ушли по высокой дуге к проселочной дороге, что вела от леса к блоку. Первый вонзился в землю точно перед ногой Доджера. Парень замер, потом медленно отклонился назад, но тут же второй топор ударил в ствол искривленной сосны у него за спиной. В сочетании с Колыбельной это произвело нужный эффект и ловкач сорвался в сторону кладбища.

Бладхаунд запел громче и заскользил среди темных стволов вслед за парнишкой. Он на бегу подхватил один топор, а другой легко вырвал из дерева, хотя тот вошел в высушенный ствол почти на всю длину.

Вскоре он перестал петь, но начал специально наступать на хрустящий стланик и обламывать сухие ветки по пути. Услышав эти звуки, Доджер ускорился. Бладхаунд чувствовал, что парень вот-вот выйдет на пик своей скорости. Что ж, пусть перейдет эту границу, думая, что у него есть шанс!

Охотник некоторое время продолжал шуметь, заставив парня бежать с запредельной быстротой, а потом затих. Доджер еще минут пять выбивался из сил, пока не понял, что оторвался. Он замедлился, перешел на небыстрый шаг, остановился. Упер руки в колени, чтобы отдышаться, а когда поднял голову и осмотрелся, осознал, что не имеет ни малейшего представления о том, где находится. И вот тогда страх сломал его, а Бладхаунд блаженно улыбнулся, беззвучно подкрадываясь к жертве, сокрытый саваном Нареченной Мглы.

Доджер — паркурщик и руфер, ходить по грани — в его крови, и для таких страх — как наркотик. Их всегда сложно напугать по-настоящему. Напугать так, чтобы они перестали хотеть этот страх. Чтобы они поняли: их танцы над бездной — лишь детская игра, а мир вокруг куда злее и опаснее, чем они себе напредставляли. Но когда это получается… ммм! О Порча, такой страх — настоящий деликатес!

Выйдя из тени, охотник оступился, потому что чужое сознание внутри него вновь предприняло попытку перехватить контроль над телом. Бладхаунд зарычал, схватившись рукой за ствол молодой березы, чтобы устоять на ногах. Его скрутил спазм и он все же упал на одно колено. Доджер обернулся на звук, коротко вскрикнул и рванулся прочь.

— Нет! — проревел Бладхаунд и метнул топор ему вслед, целя в правую ногу. Топор смазанной молнией мелькнул в воздухе и пробил Доджеру икру вместе с большеберцовой костью. Парень с истошным воплем повалился на землю.

Бладхаунд потратил еще несколько секунд, чтобы справиться с чужим внутри себя, затем неразличимым движеньем приблизился к корчившемуся на земле человеку, нависнув над ним зловещей тенью. Он широко улыбнулся и несколько раз ударил Доджера по лицу, чтобы тот заткнулся.

— Какая у тебя интересная привычка, — охотник вытянул губы трубочкой и почти нежно взял парня за руку. — Дай ка попробую! — он сжал правое запястье Доджера одной рукой, а другой крепко ухватил его за указательный палец и начал тянуть. Он тянул медленно и осторожно, пока не раздался тот самый характерный щелчок. Но Бладхаунд не остановился и продолжил тянуть. Парень забился в его железной хватке, когда первый синовиальный сустав звонко хрустнул, и руку Доджера прострелила непереносимая боль. Сразу за первым суставом разорвалась суставная сумка во втором и Бладхаунд отпустил палец, который теперь болтался только на сухожилии и побелевшей коже.

Затем он взялся за безымянный и стал также медленно тянуть, сначала — до щелчка, а потом до хруста от разрыва синовиальной сумки. Он вырывал парню один палец за другим и упивался его болью, которая лишь подстегивала волны страха, источаемые его слабой мятежной душой. Закончив с правой рукой, Бладхаунд взялся за левую, а потом разул хнычущего Доджера и вырвал ему все пальцы на ногах. К концу экзекуции парень совсем перестал орать, лишь тихонько всхлипывал, прижимая к груди трясущиеся покалеченные руки.

Охотник поднялся, отступив на шаг, чтобы оценить работу. Это восхитительно! Столько чистого, незамутненного страха! Сгустившаяся тьма вокруг только что не трещала от переизбытка эмонита, а по периметру этой сферы энергии начали хаотично вспыхивать синие трепещущие огоньки. Бладхаунд знал, что глупцы называют этот эффект Блуждающими огнями, даже не подозревая об их истиной природе.

Он нагнулся и вырвал топор из ноги Доджера, который провалился в бредовое беспамятство. Ну ничего, сейчас он прикует парня зачарованными цепями и быстро приведет его в норму. Ведь для путешествия в Храм Тайн…

Неожиданный приступ скрутил охотника, но он устоял, упав на землю лишь когда голова наполнилась ледяным огнем и он одновременно ослеп и оглох на несколько мгновений. Бладхаунд понял, что это сущность внутри него идет на финальный штурм, подключив все резервы. Он тут же забыл о пронизывающей тело боли и сосредоточился на внутренних ощущениях. Действуя инстинктивно, охотник очистил мысли и сфокусировался на присутствии неведомого врага внутри себя. Он направил на него всю свою волю, стараясь сжать в маленький безобидный комок, и какое-то время это ему удавалось. Но внезапно чужак растворился, охотник перестал ощущать его присутствие, а потом заорал, вскинув голову к небу, и вместе с этим криком его тело захлестнула другая личность.

Марк перестал кричать, поняв, что сумел вырваться. Несмотря на то, что в этот раз он начала перехватывать контроль раньше, сделать это оказалось сложнее. Будто сознание Бладхаунда уже было готово к вторжению и даже пыталось акцентировано противодействовать ему. Оно будто помнило… но ведь этого не может быть! Охотник не существует как личность! Это игровой персонаж, био-валентный слепок — макет человеческого сознания с предустановленными характеристиками…

Рычание Бладхаунда в глубине сознания Марка подсказало, что все как минимум не так просто, как он думал. Марк посмотрел на Доджера и благодаря чутью охотника, которое осталось при нем, почувствовал приближение еще двух эскейперов. Хорошо, значит парню помогут! Сам он двинулся в противоположном направлении — к кладбищу, туда жертвы точно не пойдут.

Дойдя до кладбища, он почувствовал, что температура воздуха упала на несколько градусов. Затем поднялся ветер. Посмотрев на небо, Марк обнаружил, что оно плотно затянуто низкими черными тучами, через которые временами проглядывает кровавое око полной луны.

— Будет дождь, — констатировал он, вспоминая, что в прошлый раз — каждый раз! — все было так же, к середине сессии всегда начинался дождь. Почему?

На его невысказанный вопрос ответил Эссенциал. Темный что-то прошептал вместе с порывом ветра и Марк не сразу, но разобрал его слова.

— Все верно, — парень опустил взгляд. — Тогда, в ночь аварии, тоже был дождь. Сильный.

Он некоторое время молчал, с удивлением ощущая, что Бладхаунд активно ворочается внутри его сознания, но больше не пытается вырваться, едва тенебрису стоило заговорить.

— Послушай, — Марк поднял лицо навстречу первым дождевым каплям. Холодным, отрезвляющим. — Я совсем запутался, но чувствую, что в этом мире лжи гораздо меньше, чем в том, откуда я пришел. Но ты ведь тоже лжешь, так?

Он услышал ответ тенебриса и невольно усмехнулся.

— Скорее не договариваешь, да? — Марк глубоко вздохнул. — Пусть так. Но я пришел сюда не затем…

Эссенциал прервал его, просочившись через уши прямо в мозг, и от его слов глаза Марка невольно расширились, а руки затряслись так, что он выронил топоры (хотя даже не заметил, что держал их все это время).

— Не смей играть со мной! — выкрикнул он, когда в его разуме ярость и надежда сплелись в противоестественном союзе. — Ты сказал «Лара жива»? Я правильно услышал?

Но тенберис не ответил, лишь ветер завыл сильнее, а дождевые капли стали падать чаще. Луна совсем скрылась среди туч и Марк внезапно ощутил чудовищную усталость.

— Если это так, — прошептал он, сглотнув соленый комок, — тогда… тогда помоги мне выбраться отсюда!

Вместо привычного шепота в ответ пришла одна единственная эмоция. А может образ, Марк не смог точно распознать этот сигнал, зато сумел однозначно его интерпретировать. Он засомневался, не зная, как ответить. И тогда тенебрис снова заговорил.

— Что значит, у них мало времени? — Марк тряхнул головой и стиснул острые зубы Бладхаунда так, что один резец треснул. — Что это значит? Прекрати говорить загадками!

Но Эссенциал промолчал, и это само по себе стало ответом.

— Хорошо, — плечи Марка опустились, он встал на одно колено и подобрал с земли топоры. — Я буду служить тебе. Ради них, — на миг перед глазами вспыхнули лица жены и дочери, улыбающиеся, счастливые, какими они когда были. — Ради них…

И снова эмоция, образ. Эссенциал ликовал.

— Как мне выбраться из Клиники? — Марк склонил голову влево, зная, что тенебрис всегда стоит за его спиной с этой стороны.

Несколько мгновений его собеседником был только стрекот дождя, а потом Эссенциал снизошел до ответа, произнеся самую длинную фразу за все время, что они общались.

— Знания в тебе, — машинально повторил Марк. — Вспомни, что слышал и принеси черную жертву. Остальное сделают инстинкты, — он плотно сжал губы, пытаясь понять смысл этих слов. — Твою мать, а по нормальному нельзя ответить? Почему всегда нужно…

От тенебриса пришло короткое послание «Защищайся!», а за миг до того Бладхаунд сам почуял опасность, заставив Марка вскочить и принять боевую стойку.

Выстрел прозвучал так громко, что Марк скривился от боли в ушах, но рефлексы Бладхаунда заставили тело качнуться в сторону и пуля ударила в статую ангела, всего в ладони от его головы. Вслед за первым выстрелом громыхнул второй, а потом третий. Марк бросился на землю, уходя с линии огня, и откатился за позеленевшую от времени могильную плиту. Еще две пули ударили в камень, отколов от него изрядный кусок и заставив плиту изойти трещинами до самого основания.

Бладхаунд рвался наружу и кричал Марку, чтобы тот продолжал двигаться по дуге от потенциальной позиции стрелка, ни секунды не задерживаясь на одном месте. Повинуясь приказу запертого в нем чудовища, парень кинулся к следующей могильной плите, но уже на первом шаге получил пулю в плечо. Его развернуло и, падая на землю, он запоздало понял, что охотник сумел бы увернуться от этого выстрела. Но сейчас рефлексы избранника темных богов фильтровались через второе — человеческое — сознание, поэтому срабатывали с задержкой.

«Вперед!» — зарычал Бладхаунд, неистовствуя на самой поверхности сознания Марка, готовый вот-вот преодолеть сковывающий его ментальный барьер. Вместе с криком пришел образ — охотник уже понял, что в них стреляют из военной модели револьвера Анубис КМ, у которого барабан на шесть патронов. Все шесть выстрелов прозвучали, а значит — у них три-четыре секунды на сближение. Это если стрелок умелый, а если лошара — все десять.

Марк, все еще частично оглушенный, рванулся к склепу, за которым — по его или Бладхаунда предположению? — находился противник. Забегая за угол постройки, он занес топор для удара, надеясь, что враг еще перезаряжается. Но оказалось, что стрелок закончил с этим и каким-то образом уже сидел на крыше склепа. Он целился в Марка и за короткое мгновение до того, как белое пламя вырвалось из матово заполированного ствола револьвера, парень сумел рассмотреть своего убийцу в мельчайших деталях.

Высокий крепкий мужчина лет сорока в широкополой ковбойской шляпе и длинном пончо. Одет во все черное, левая рука, в которой он держит револьвер, полностью заменена на бионический протез — Марк таких никогда не видел. Обычно протезы стилизуют под живую конечность, покрывая как минимум киберкожей, но этот будто специально демонстрировал свою искусственность — металлический каркас, напоминавший руку скелета, обвивали туго перекрученные слои синтетических мышц, а подвижные элементы на месте суставов издавали низкий гул — едва слышимый, но от него сразу начинали ныть зубы.

Через секунду Марк узнал протез, потому что этим знанием обладал Бладхаунд. Военный образец, индивидуальная модификация с независимыми источниками питания и симбиотической матрицей. Может создавать усилие между кончиками пальцев в 250 тонн, а может проводить хирургические операции с микронной точностью. Структура почти неразрушима, по сути — это рука бога.

Незнакомец нажал на курок и ни единый мускул не дрогнул на его лице, синие глаза смотрели холодно, отрешенно. Но в тот момент, когда свинцовый конус с сердечником из карбида вольфрама вылетел из ствола, ввинчиваясь в воздух на скорости 350 метров в секунду, Бладхаунд отчаянно рванулся на волю и Марк не помешал ему. Сам он никогда не сможет победить это существо, но у охотника определенно есть шансы сделать это!

Бладхаунд сразу призвал на помощь Порчу и крутанулся волчком, так что пуля лишь тирком зацепила шею. В следующую секунду он напружинился и взмыл в воздух, одним чудовищным прыжком оказавшись на крыше склепа. Ему навстречу устремились три пули, но все три поразили лишь призрачный фантом, сотканный Нареченной Мглой. Настоящий Бладхаунд, капая кислотной слюной на поросший диким плющом камень, вырос за спиной стрелка и ударил обоими топорами с двух направлений.

Стрелок развернулся и под первый топор подставил механическую руку. От удара об нее обычное лезвие раскололось бы на тысячи частей, но топоры охотника, заговоренные богомерзкими рунами тенебрисов, превратили простой металл в воплощенное страдание, ржавчиной на котором застыла боль тысяч и тысяч невинных душ, истязаемых в Храме Тайн. Поэтому топор высек сноп синих искр из парасинтетического покрытия и вгрызся в механическую плоть на целый сантиметр.

В это время второй топор охотника стрелок блокировал коротким мечом, выпорхнувшим из-под пончо, и тут же выполнил им спиральное движение, отбросив руку Бладхаунда в сторону. Он ударил охотника ногой в живот и вскинул пистолет, сделав два выстрела и полностью опустошив барабан. Одна из пуль прошла в пальце от головы охотника, вторую он разрубил пополам, вскинув топор в восходящем движении, а затем возвратным ударом с подшагом направил губительное лезвие на голову врага. Противник отступил и Бладхаунд завертел топорами мельницу.

Оказавшись у края крыши, стрелок спрыгнул с нее, выполнив сальто назад. Бладхаунд, недолго думая, метнулся следом, создав в воздухе стразу двух фантомов из Нареченной Мглы. Свою ошибку охотник понял, когда приземлившийся стрелок вскинул револьвер. Он слишком быстро перезаряжал его, нечеловечески быстро!

Незнакомец выпустил все шесть пуль меньше чем за полторы секунды, как не смог бы ни один человек. По две пули на каждую из трех несущихся на него теней — одна в голову, другая в живот. Увернуться невозможно. Но Бладхаунд смог, хотя пуля, нацеленная в голову, разорвала ему левое ухо и он кубарем покатился по земле. Потом вскочил и бросился прочь, петляя меж могильных плит, а в спину ему уже неслись новые выстрелы.

Они кружили среди древних могил под неистовым ливнем и дважды топоры охотника отведали плоти врага. Но то были несерьезные раны, тогда как сам Бладхаунд медленно истекал кровью, ведь у него не было возможности остановиться и вытащить пулю из плеча — ту самую, которую схлопотал Марк. Он раз за разом бросался на своего противника из тени, уходя от выстрелов и нанося удары обеими руками со скоростью, которую человеческий глаз не способен воспринять. Но стрелок умело парировал топоры клинком и механической рукой, контратакуя с холодной расчетливой яростью.

Охотник набросился на него раз, другой, а потом понял, что ему больше не приходится уворачиваться от выстрелов. Ха, так у выродка кончились патроны! И с этой мыслью он вышел из-за статуи, изображавшей скорбный лик смерти, громко расхохотавшись, широко разведя руки с топорами в стороны, будто приглашая врага на дуэль. И стрелок принял это предложение, вскинув короткий меч и бросившись навстречу Бладхаунду.

Сколько они бились — никто не смог бы сказать точно. Оба получили по дюжине ран, а надгробия в радиусе десятка метров превратились в иссеченную металлом труху. В какой-то момент Бладхаунд сблокировал верхний рубящий удар и отскочил, чтобы осмотреться. О Порча, стрелок вновь обыграл его! Все могильные плиты рядом порушены, а значит больше негде прятаться, уходя от прямого столкновения и навязывая противнику свой ритм боя!

Впервые за этот долгий поединок незнакомец позволил себе улыбку, когда по глазам охотника прочел его мысли. Бладхаунд принял решение мгновенно — он метнул в стрелка один из топоров, а сам развернулся и, прикрывшись Нареченной Мглой, бросился прочь, к центру кладбища, где старый дуб… Он не успел додумать свой импровизированный план, потому что внезапно его правая нога запнулась, он упал на землю и по инерции прокатился еще несколько метров, разбивая лицо в кровь об осколки могильного гранита.

В ярости зарычав, он попытался встать и понял, что не может, потому что… потому что его правая нога отрублена ровно под коленом! Бладхаунд посмотрел вперед и сквозь пелену дождя увидел стрелка, который уже подобрал так удачно брошенный клинок и не спеша приближался. Подойдя, незнакомец нанес серию быстрых рубящих атак — он бил сверху вниз, поэтому не было необходимости вкладываться в удары, сосредоточившись на скорости.

Охотник поднял топоры для защиты, сблокировал один удар, свел другой, третий резанул его по щеке, а четвертый начисто отсек ему левое запястье — оно по короткой дуге отлетело прочь и влажно шлепнулось в лужу, продолжая сжимать рукоятку топора. Из обрубка ударил фонтан черной крови, оросив стрелка с ног до головы. Впрочем, проклятая кровь сливалась с его одеждой, так что выглядело это не особенно эффектно.

— Повержен — значит недостоин, — хрипло пророкотал стрелок, отводя руку с клинком для последнего удара. — Я — Лоубрингер, и я вынес свой приговор!

Марк инстинктивно попытался перехватить контроль у Бладхаунда, и ему это частично удалось, но тут же мелькнула мысль — зачем? Зачем ему в эту минуту контролировать тело, которое вот-вот погибнет? Эскейперы после смерти десинхронизируются в штатном порядке, но охотники… еще не было прецедента, чтобы охотник умирал во время сессии. Есть ли у Офферинга сценарий не такой случай?

А потом он будто в замедленной съемке увидел острие клинка Лоубрингера, несущееся ему прямо в лицо. Безупречная закалка, мономолекулярная заточка. И как только эти ржавые топоры смогли составить конкуренцию столь великолепному оружию?

— Нет! — закричал Марк и Бладхаунд вторил ему. Из глаз покатились кровавые слезы, под левым глазом пролегла алая дорожка, под правым — черная. Но прежде чем Лоубрингер завершил удар, их переплетенное сознание поглотила обжигающая вспышка, а тело молниевым ударом прострелила боль.

Марк резко открыл глаза и конвульсивно втянул воздух. Он часто-часто задышал, не сразу осознав, что произошло.

— Сакура, — выпалил он, — ты только что спас мне… — но слова умерли на губах, едва он обвел помещение взглядом.

Парсер дрожит в углу, его руки сведены за спиной, а рядом жемчужно-белым изваянием застыл Смотритель с немигающим взглядом. Марк насчитал их еще полдюжины, этих Смотрителей — пока один караулит вход, пятеро сгрудились вокруг ложемента, отключая нейрокиты в десинхронизационной последовательности.

— Вы и правда думали, что я ничего не знаю? — из-за спин Смотрителей вышел Ник Бостром. Он широко противно улыбался, сложив руки лодочкой перед грудью. — В Клинике Мебиуса ничего не происходит без моего ведома, запомните это!

Он поймал на себе полный злобы взгляд Марка.

— Недоволен? — врач вздернул одну бровь. — А ведь я только что спас тебе жизнь, не так ли? Тебе и твоему ручному охотнику.

Бладхаунд в ответ зарычал и попытался вырваться, но Марк не позволил ему. Ник тем временем перевел взгляд на Сакуру.

— Ну а ты, щеночек, — Бостром демонстративно погрозил ему пальцем. — Твои топорные методы взлома оставляют такой след в системе, что не увидит только слепой. И действуешь ты слишком медленно, совсем не оправдывая своего громкого имени, отголоски которого еще порой перекатываются по Сети, — врач самодовольно хмыкнул. — Несомненно, это ты открыл крипто-замки ваших палат и зациклил камеры по пути сюда. Пока я не знаю, как ты это сделал, но узнаю — не сомневайся.

Марк посмотрел на Сакуру — тот больше не трясся от страха, а в глазах парнишки бушевала чистая всепоглощающая ярость. Парсера не пугали угрозы Ника, но это обращение — щеночек! — и эти слова о его некомпетентности вызвали столь искренние и необузданные эмоции, что маленький гений, похоже, готов был прямо сейчас вцепиться в горло своему лечащему врачу.

Их скрутили и повели в изоляторы, как и предсказывал хакер. Вели довольно долго, но Марк не потерял направления и по его наблюдением они сейчас находились на первом этаже Блока Б, недалеко от осевого радиального перехода. Что удивительно, его Ник не оставил в одиночестве, принеся в изолятор Шеогарата.

— Не заблуждайся, это не благородство, — пояснил Бостром, отпуская котенка на пол. Из-за его спины вышел Олаф и поставил у стены миски с едой, водой и лоток.

— Несмотря на твою выходку, я не собираюсь отказываться от данного тебе обещания. Я исцелю тебя, — врач с прищуром посмотрел в глаза Марка и тот не смог прочесть этот странный взгляд. — Так что терапия продолжается, просто мы скорректируем тактику.

У выхода Бостром на секунду замялся и бросил, не оборачиваясь:

— Надеюсь, ты понял, что хакер был проверкой? И ты эту проверку с треском провалил. Жаль.

Дверь бесшумно закрылась и люминотон автоматически снизил интенсивность свечения до приглушенного сумрака. В отличие от обычной палаты, Марк здесь ничем не мог управлять. Не было голоэкрана с новостями, даже стола не было. Только кровать, раковина и вакуумный унитаз.

Парень опустился на пол и Шеогарат тут же засеменил к нему. Марк взял котенка на руки и привалился затылком к холодной жемчужно-белой стене. Закрыл глаза, глубоко вздохнул. Теперь он совершенно точно уверен в том, что не безумен, а Бостром… докторишка оказался тем еще трикстером. Ну, теперь хоть что-то не вызывает сомнений.

Зато возникла другая проблема — Сакура тоже в изоляторе и больше не поможет выбраться. А значит, Марк снова один, и может рассчитывать только…

«Не один, — донеслось из глубины его сознания. — Мы выберемся. Порча укажет путь».