Оглавление

Андрей Волковский
Сражайся или…

Они идут.

Они уже близко.

Каждый на заставе почувствовал их приближение. Кожей. Телом. Тем шестым чувством, что уже не раз спасало в вязких трясинах Некатии, в ядовитых джунглях Амаро, на тесных улицах вечно воюющих Темных городов — всюду, куда попадали десантники.

Близящаяся опасность отозвалась нарастающим гулом в голове, заставила отбросить карты, коммы с нехитрыми «бродилками».

Они снова рядом.

— Вот неймется горным уродам! — сплюнул Амбал, привычно вскидывая на плечо АК-3100М. — Не спят они вовсе, что ли?

— Так и мы не спим, — пожал плечами Юки.

— То мы, а то — уроды! — оскалился Амбал.

— Не болтать! — одернул лейтенант Доусон. — Живо по местам!

Их вообще не должно здесь быть. Если бы не сбой системы, выкинувшей их к чертям собачьим, «Викинг» сейчас уже вошел бы в атмосферу Вирны, охваченной восстанием. Беспилотники нанесли бы удар по повстанцам, а десант зачистил бы окрестности столицы. Рейд планировался нелегким — мятежники захватили восемь зениток «Легион-33» — но, в сущности, обычным. А теперь вместо привычной операции предстояли дежурства на контрольной точке на безымянной высоте над поверженным «Викингом».

Сначала было жесткое «приземление». Его одного бы хватило, чтобы приуныли даже завзятые оптимисты. «Викинг» экстренно опустился в не самой удачной точке чужой планеты: в горах, слишком далеко от источников воды и бедной местной флоры. Кругом лишь голые скалы да камни. Анализаторы показали, что воздух опасен для людей. Кислорода всего двенадцать процентов, а концентрация соединений серы в три раза превышает допустимые показатели, так что перемещаться можно только в скафандрах.

А потом в первый раз пришли они.

Логан, капитан их роты, и четыре лейтенанта как раз собрались на мостике, чтобы обсудить с командованием корабля, что же делать дальше. Три дня диагностики закончились неутешительными выводами: поднять «Викинг», упавший в крохотную долину между горными хребтами, нельзя — это раз. Местное магнитное поле не дает управлять беспилотниками на расстоянии дальше или выше мили от корабля — это два. Межпланетной связи нет — это три.

В отсутствие беспилотников разведку пришлось проводить по старинке. Пятый лейтенант, Дрю, и его взвод отправились осматривать местность пешком. Как на Ардарии, где приходилось скрываться от местного диктатора и подконтрольных ему систем наблюдения за атмосферой.

— Сколько, Рихард? Сколько энергии у нас осталось? — Трэворс, капитан корабля, хмурился и смотрел на главного техника так, словно не ожидал от него добрых вестей.

— Если «Викинг» будет функционировать в обычном режиме, то энергии хватит на четыреста тридцать два дня. Если ввести строжайшую экономию, о чем наш отдел говорил еще позавчера, то на шестьсот восемьдесят девять.

— Я помню, о чем вы говорили! — вмешалась главврач Полли, хмуря тонкие светлые брови. — Мы не можем полностью отрубить локальную сеть. А уж идея обесточить две трети медблока вообще никуда не годится!

— И сады нуждаются в полном спектре света и поливе. Вы же не хотите голодать? — возмутился старший биолог.

Главы отделов заспорили, решая, чем можно пожертвовать ради выживания, а что делает такие жертвы бессмысленными. Десантники слушали, но молчали: даже если лазерное оружие не будет заряжаться, остается старый добрый огнестрел. Паек у десанта свой, а с проблемами отделов пусть разбирается командование корабля.

— Нужно думать о гидропонике!

— Главное — это безопасность.

— Нам нужно починить корабль!

— Если мы не…

Кэп замолк на полуслове и тяжело рухнул в кресло.

Лейтенант Доусон ощутил, как его внезапно накрыло тяжелой волной. Взмокли ладони, сердце заколотилось у горла. Кто-то на мостике вскрикнул. Полли покачнулась и ухватилась за край стола.

— Что это, Господи Иисусе? — выдавил Михал, второй наводчик, не отводя взгляда от центрального экрана.

— База, ответьте! Это Дрю. База… — послышался из динамиков чуть искаженный голос лейтенанта.

— База на связи, что у вас? — голос капитана Логана звучал почти спокойно.

— Какая-то хрень!

На экране медленно проступали сквозь дымку испарений силуэты. Скафандры, похожие на десантные, но грубее, темнее и… Лейтенант Доусон не смог сформулировать: просто другие. Странные.

Фигуры двигались, как зомби в старых фильмах. Дерганые жесты, неестественные, слишком широкие движения. С каждым шагом они чудом не заваливались кто вперед, кто вбок, кто назад. Пять фигур. Шесть. Семь.

— База, вы видите их?

— Да.

— База… вы чувствуете их?

Девятый. Десятый. Сколько еще их в мутной пелене впереди?

Логан ответил не сразу. Доусон видел, как капитан сглотнул, стиснул губы, будто не давая словам прорваться наружу.

— База, как слышно? Они приближаются. Не отвечают на наши сигналы. Запрашиваю разрешения открыть огонь!

Капитан Логан молчал, глядя на экраны.

Шаг. Еще шаг. У каждой фигуры в скафандре было оружие.

— Господи… — снова прошептал Михал.

— Разрешаю! — прогремел Кэп. — Они вооружены и потенциально опасны.

— Так точно! Огонь!

Чужаки падали как подкошенные, но, кажется, продолжали шевелиться. Дымка сгустилась, на секунду скрыв тела, а потом сквозь нее полетели ответные очереди.

— Суки! База, скафандр ТиДжея поврежден. Отступаем.

Из тающей дымки вышел силуэт в скафандре и принялся палить по разведгруппе, дергая стволом.

— Изыди, демон! — вдруг завизжал Михал и принялся колотить по панели перед собой.

— Нет, Михал! — заорал Кэп, но поздно.

«Викинг» накрыл чужаков огнем из плазменных пушек. А взрывная волна, отразившись от скал, накрыла лежащий в ущелье корабль.

Центральный экран погас. Пять из шести дополнительных тоже.

Крики из динамиков слились с грохотом орудий, воплями Михала, проклятьями Кэпа и бранью Логана, прыжком доставшего второго наводчика и сбросившего его вместе с креслом на пол.

— Системы корабля повреждены! — оповестил механический голос. — Защитное поле повреждено на пятьдесят девять процентов. Внешние камеры уничтожены. Повреждения…

Механики и техники ринулись прочь из рубки. Полли вызывала медблок, а Логан пытался докричаться до Дрю и его команды. Медики отозвались, а лейтенант — нет.

Доусон стоял столбом и не мог поверить, что Дрю, Даман, Китаец и все остальные больше не вернутся. Что они погибли так нелепо. Так быстро. Так неправильно.

Целый взвод. Мы потеряли целый взвод, едва приземлившись.

Михал, рыдая, съежился под столом, и вокруг него уже суетились медики. Да, он открыл огонь, но не он виноват в смерти ребят.

Это они. Их странная аура, излучение или что там у них. Они. Враги.

Доусон мысленно встряхнулся, прогоняя воспоминания. Нужно сосредоточиться на том, что происходит сейчас. Ненавистные чужаки не оставляют надежд уничтожить заставу и занять высоту. А отсюда легко взять в осаду корабль. Значит, их нужно останавливать.

До сих пор неизвестно, сколько их там. Чужаки нападают каждый день. Иногда раз в сутки, иногда два или три. Десантники поливают их огнем и наверняка кого-то убивают. Чужаки валятся на неприветливую землю и остаются на ней без движения. Однако истребить их отряд полностью не удавалось ни разу. А уходя, они всегда забирают мертвых и раненых с собой. Хоть что-то у них, как у людей.

Ночные вылазки самые неприятные.

— Амбал, Кит, Лапа, занять позиции! Южанин, Дик — к прожектору. Поляк, Вена, Сизый, остаетесь на месте. Остальные — за мной!

Гора, на которой устроились дежурные, натянув маскировочную мембрану, как и все остальные вокруг, сложена из желтоватого камня, который от выстрелов разлетается мелкими крошками. К счастью, недостаточно острыми, чтобы пропороть материал скафандра. Никакой растительности. Только камень да наплывающие время от времени туманные волны испарений.

Желтый цвет когда-то нравился Доусону: напоминал о золотисто-бежевой спальне их с Марикой дома, оставшегося на далекой Земле. О тюльпанах, которые Марика обожала расставлять по комнатам. Поначалу ему хотелось помыть скалу, чтобы она стала яркой и чистой. Сейчас, спустя три недели, ему хотелось перекрасить спальню в доме. Но сначала надо выжить и вернуться туда.

— Лейтенант, вижу их! — раздался голос Юки. — Восемь объектов, не приближаются.

— Понял. Продолжать наблюдение.

Видимо, эти отвлекают.

Кто знает, как дело вышло бы, если б не эта особенность чужаков: приближаясь, вызывать отвратительные ощущения. Техники и медики спорили, что это — физиологическая особенность, как резкий запах у скунсов на Земле и триуфагов на Доминге, или волны вроде инфразвука, транслируемые специальным излучателем. Десантникам было все равно. Хотя лейтенант Якобчик предлагал командиру захватить в плен чужака и проверить, «что и чем он там, мать его, излучает». Командир запретил брать пленных, но велел попытаться достать чужое оружие. Однако оружие, как и тела, чужаки всегда забирали с собой. Впрочем, десантники тоже ни разу не порадовали противников ни автоматом, ни лазерной винтовкой или коммом.

Так, если восемь стоят вдали, а обычно в их разведотряде боевых единиц, как и у нас, пятнадцать, значит, семь чужаков сейчас подбираются к заставе. Доусон на секунду поднял глаза туда, где в темноте высились голые горные пики над маскировочным тентом. Нет, там не пробраться без специального снаряжения, и если бы оно у чужаков было, те давно уже свалились бы десанту на голову.

— И чего им надо? Тупые совсем, что ли? — проворчал рядом Пика. — Прут и прут напролом.

Десантники направили прожектор на тропу, выхватив из тьмы восемь фигур в скафандрах. Пятеро сразу отступили назад, в ночь. Трое остались на месте.

— Снимайте их, — велел лейтенант.

Лазерные винтовки — верные помощницы десантников — по дальнобойности превосходили огнестрел, но нуждались в подзарядке. Так что чужаков отстреливали по старинке, из автоматов, а винтовки брали по привычке, на всякий случай.

Три выстрела прогремели почти одновременно. Упавших ловко втянули в темноту. Затем оттуда побежали странные многорукие силуэты. Южанин чертыхнулся, Доусон почувствовал, как зашевелились волосы на затылке, но уже секунду спустя понял, что это такое. Чужаки бежали, прикрывшись трупами товарищей.

— Гады! — гаркнул Пика и принялся палить по бегущим.

Южанин и Дик перемещали прожектор, чтобы те, кто внизу, всегда оставались в пятне света. Враги отстреливались, а пули десантников вязли в телах чужих мертвецов.

Хитрый план. Не то чтобы по-настоящему эффективный, но хитрый. Кто же это у нас такой умный выискался?

Лейтенант усилил режим ночного видения. Настроил лазерный прицел винтовки — вот и пришло ее время. Нашел в прицеле голову того, кто командовал вражеским отрядом. Затемненное стекло скафандра не давало увидеть лицо врага. Какой он? Похож на человека? Не похож? Потомок людей-колонистов? Монстр со жвалами или клыками? Лейтенант и хотел увидеть неведомое ненавистное лицо, и не хотел.

Не спеша зажал спусковой крючок и мягко надавил. Разрывная пуля превратила голову чужака в месиво. Фигуры вокруг мгновенно упали на землю, не желая подставляться под выстрелы. Только один чужак не лег. Кинулся к мертвому командиру, рухнул на колени, сжал его руку и запрокинул голову к серому низкому небу. Доусону показалось, что он слышит то ли крик, то ли рев. Отчаянный и горький.

Лейтенант оскалился, напоминая себе, что это монстры. И только кажется, что они похожи на нас. Только кажется. Он перевел прицел на убитого горем чужака — какая интересная метафора! Тускло удивился тому, что помнит такое слово — метафора — и нажал на спусковой крючок. Чужой солдат присоединился к командиру. Здоровый был, что наш Амбал. И так же к своему «лейтенанту» привязан.

Справа послышались частые выстрелы. Затем крики.

— Лейтенант! Стрелок на десять часов! Дик убит. У Пики дела плохи. Лейтенант!

Доусон грязно выругался про себя, а вслух распорядился:

— Вырубайте прожектор. Рассредоточиться. Отстреливать чужих. Амбал, Лапа, Кит — ваши те, что внизу.

Скала напротив поста была непригодна для обороны. Отвесные склоны, нет площадок, на которых может разместиться не то что отряд, а хотя бы один-два человека. Как они туда забрались?!

Доусон и его ребята напряженно всматривались в неприветливую темноту. Всего пара минут понадобилась людям, чтобы увидеть чужаков на соседнем склоне.

Лейтенант не верил глазам. Судя по тихой ругани и божбе, ребята тоже не верили. Чужаки карабкались по склону боком, цепляясь за скальную породу так, как люди не могут. Просто не могут.

— Вызываю базу. Нужно подкрепление. Повторяю: нужно подкрепление! Чужие на соседнем склоне. Они точно не люди!

— Вас понял. Высылаем подкрепление, — раздался в наушниках голос Логана. — Держитесь. Это приказ.

Вот один из чужаков вскинул автомат и не глядя принялся палить по погасшему глазу прожектора. Попал. Доусон сшиб его выстрелом. Другой чужак изогнулся назад, невесть как цепляясь за скалу ногами, и, повиснув «мостиком», навел автомат на позиции людей. Выстрелить ему не дали, но эта немыслимо выгнутая фигура, готовая к атаке, будет сниться лейтенанту в кошмарах, если он переживет эту ночь.

Снизу стреляли. Сверху стреляли.

Вспышки и звуки выстрелов рвали ночь.

Чужаков удалось отогнать еще до прихода подмоги, но взвод Доусона потерял троих.

Их сменил взвод лейтенанта Петренко. Обычно заступающие на дежурство выглядели довольными дальше некуда. Еще бы. Корабль в режиме энергосбережения: никаких развлечений. Дежурным же разрешали пользоваться коммами не только для связи. На базе нельзя было смотреть кино и играть в «бродилки» и «стрелялки». Только реальный спорт, надоевшая болтовня да ленивые попытки подбить клинья к немногочисленным девчонкам. Их на борту как бы пять, но назвать девчонкой лейтенанта Ивади язык не поворачивался. Она совершала контрольный марш-бросок с показателями на восемнадцать процентов лучше, чем у самого Доусона, а как-то на спор голыми руками смяла шлем от скафандра. Полли крутит роман с Кэпом. Ива из медотсека и навигатор Тренти замужем и супругам принципиально не изменяют. Осталась только Лагуна, которая и так переспала со всеми желающими.

Скучно. Не только к хорошему быстро привыкаешь, но и к отсутствию совсем плохого. Уже почти не раздражала быстро остывающая вода, тусклый свет, пища без вкуса и запаха. Серые будни, где всего-то и развлечений, что дежурства.

Но сегодня никто не радовался. Трое ребят за одну ночь — страшная цена. Чужие быстро учатся. Слишком быстро.

— Командир вызывает лейтенантов. Лейтенанты Доусон, Ивади, Якобчик, пройдите в каюту командира.

В каюте командира было тесно. За столиком сидели Кэп и главный механик. За спиной механика высилась фигура бортового психолога. Логан мерил каюту шагами. Он кивнул вошедшим лейтенантам и остановился у дальней стены.

— Говори, — велел Логан притаившемуся в объятьях глубокого кресла главе связистов.

Тот фыркнул, передвинулся на самый край сиденья и в своей обычной манере затараторил:

— Как вы знаете, господа, наши сигналы не доходят никуда из-за помех от, так сказать, магнитного поля планеты. По этой же причине нет возможности пользоваться беспилотниками и исследовать, так сказать, окрестности.

Он оглядел присутствующих. Доусон кивнул, Ивади и Якобчик тоже. Остальные, видимо, уже слышали то, что собирался сказать связист.

— Так вот. По нашим оценкам, что-то гасит сигналы. То есть не только магнитное поле всему виной. Возможно, у наших врагов есть, так сказать, «глушилка».

— А это значит, — перебил Кэп, — что нам нужно ее обнаружить и уничтожить.

— Может, у них и материалов для ремонта побольше, — тихо вставил механик.

Психолог кашлянул:

— А может быть, нам стоит попытаться с ними поговорить? Согласно отчетам дежурных, чужаки меняют тактику наступления. Я просмотрел последние видеозаписи лейтенанта Доусона — они явно способны к социальному взаимодействию.

Капитан Логан тигром развернулся к врачу:

— Вы забыли, чем кончились переговоры на Линарии? Всю группу переговорщиков повстанцы внимательно выслушали, а затем усыпили и сожрали! А на Эдеме-12? Местные колонисты успешно притворялись безобидными, а потом вырезали всю базу. Не надо искать компромисс там, где его быть не может! Пожалел врага — погиб!

— Но… — попытался возразить психолог.

— Никаких «но»! Мы — это мы, они — это они!

Логан шагнул навстречу лейтенантам.

— Нам нужно готовиться к атаке. Найти и зачистить их базу.

Совещание заняло двадцать минут. Взвод Ивади идет на разведку. База чужаков должна быть недалеко: они всегда приходят пешком, никто никогда не слышал звуков двигателей и не видел ни наземной, ни воздушной вражеской техники.

Когда взвод лейтенанта Ивади вернется, разведав обстановку, все остальные части выдвинутся к чужой базе. «Викинг» перейдет на осадное положение.

Доусону вспомнился старый фильм о древних временах. «Aut cum scuto, aut in scuto» — победить или погибнуть. Если мы победим, то базе уже никто угрожать не будет. Если погибнем, то базу уже ничто не спасет.

Но мы, конечно, победим.

Мы не можем остаться на этой планетке до скончания времен. Тем более что конец не так далек, как хотелось бы. Наше время здесь — меньше двух лет. Но если там и правда «глушилка» сигналов, то, отключив ее, можно связаться с Землей. И мы будем спасены.

А значит — мы победим. Мы уничтожим врагов.

Взвод лейтенанта Ивади вернулся через два часа и принес неплохие новости. База чужаков всего в полутора милях от «Викинга». Огневая точка — над узкой лощиной, ведущей в долину. В долине — база. Все как у людей.

Кэп, Логан и лейтенанты пристально рассматривали принесенные разведчиками фотографии и видеозаписи. На пути к чужой базе внушительная гора, увенчанная скалистыми пиками. На ее противоположном склоне расположена застава чужаков.

— Итак, Доусон, ты и твои люди идете по склону. Ваша цель — занять огневую точку противника, — палец Логана очертил намеченный путь.

— Так точно!

Логан кивнул и продолжил:

— Петренко, ты и твои ребята проходите по скалам и атакуете врагов сверху. Ваша цель — уничтожить как можно больше чужих.

Самоубийственная миссия. Едва десантники начнут стрелять, ответный огонь сметет их со скалы, где негде укрыться. И если кто и может заставить солдат идти на верную смерть, это Петренко, ветеран Тринадских войн, один из двоих выживших после Чертовой бойни под Старлой. Его ребята готовы идти за ним. Идти и умирать.

Петренко хмуро кивнул. Логан вернулся к карте:

— Ивади, идешь по другой стороне. Твои люди в резерве. Действуй по ситуации. Либо помогаешь Доусону, либо идешь на захват базы.

Дело не в том, что Ивади — женщина, а в том, что только она может принимать самостоятельные решения. Все остальные лейтенанты — отличные исполнители. Кроме, может, Якобчика, склонного к авантюрам.

— На вражескую базу идет взвод лейтенанта Якобчика. Я иду с ними. С собой берем малые орудия «Викинга».

Ого, они же весят не меньше шестидесяти стоунов каждое!

— Вопросы есть? Нет? Хорошо, выходим в полночь.

Ходить по горам нужно уметь. И даже если умеешь — приятного мало, когда приходится идти в темноте, да еще и туда, где затаились враги. Не то чтобы Доусону было страшно. Неприятно — да. Напряженно — да. Нервы на пределе. Восприятие тоже слегка искаженное и в то же время усиленное системами скафандра. Трехмерная карта висит перед глазами, показывая путь, который в приборах ночного видения кажется таинственным и странным, словно во сне.

Доусон чувствует своих всем телом. Как приближение чужаков, но иначе. Свои не боятся. Свои хотят победить. Положить конец этой странной необъяснимой войне. И убраться отсюда к войне обычной, привычной, почти желанной. Где враги нормальны в своем стремлении убивать или защищаться, где цели врагов ясны и понятны.

Мелкие камни и песок под ногами противно осыпаются и тянут за собой. Приходится прикладывать усилия, чтобы сохранять равновесие, а от этого не только оружие, но и скафандр кажется в три раза тяжелее обычного.

Идти бесшумно не получается, да и не может получаться, но все равно невольно пытаешься быть незаметнее. Лишняя трата ресурсов.

Итак, соберись! Будь бдителен! Оглядись.

Доусон окидывает взглядом неровные стены скал слева и покатый голый склон справа. Надо идти осторожно, надеясь, что у чужаков нет датчиков движения или других способов обнаружить незваных гостей.

Сейчас уже кажется очевидным, хоть и необъяснимым, что чужаки оснащены так же, как десант «Викинга». Значит, никаких датчиков у них нет. Чувствуют ли они нас так, как мы их? Пока ничто на это не указывало.

Если бы ему, Доусону, пришлось контролировать огневую точку, к которой, хотя бы чисто теоретически, можно было подобраться по склону, что бы он сделал? Пригодились бы мины-растяжки. Или хоть древние противопехотные. Но, предположим, ничего такого у него нет, вот как сейчас…

На этот случай, как говаривал сержант в офицерском училище, бойцу выдана голова. И подручные средства.

И из подручных средств Доусон непременно соорудил бы хоть какую-то сигнализацию на подступах. Камни там падающие или…

Камни — не мелкая слоистая порода, а принесенные из долины булыжники — с грохотом покатились прямо из-под ног идущего первым Кита. И тут же по глазам резанул прожектор и рявкнула первая, не прицельная пока очередь. Не экономят патроны, гады.

Взвод залег, огрызаясь одиночными выстрелами.

Чужаки приближаться не спешат. Затаились, что-то замышляя. Но стоит кому-нибудь хотя бы попытаться высунуться, по камням стегает очередь.

Эх, гранату бы!..

Доусон успел похолодеть, представив, что гранаты есть у чужаков, как вдруг над лагерем загрохотали выстрелы. Крики, шум, вспышки.

Взвод Петренко. Перебрались по скалам сверху и атаковали врагов.

Тут же ответили автоматы чужаков. Нельзя позволить им перестрелять ребят.

— Отвлекаем на себя! — крикнул лейтенант и, выглянув из-за укрытия, принялся палить по чужакам, залегшим за прожектором.

Кому-то удалось повредить прожектор, и теперь десантники стреляли по вспышкам чужих выстрелов. Время застыло: Доусон не мог сказать, сколько просидел так, паля по врагам. То ли минуты, то ли часы.

Выстрелы и вспышки. Вспышки и выстрелы. Словно странная, нудная игра, где нужно убить как можно больше чужих. Что ж, это понятно: или мы их, или они нас.

Внезапно враги перестали отстреливать людей наверху, перестали поливать огнем ребят Доусона. После секундного затишья огневая мощь чужой заставы обрушилась куда-то вниз. Не надо смотреть туда, чтобы понять: заметили взвод Якобчика и капитана. Доусон выругался, и тут же раздались очереди с другой стороны вражеского поста. Ивади! Как раз вовремя.

Враги, вынужденные отстреливаться по всем направлениям, не сумели задержать идущий низиной взвод Якобчика. Минут через пятнадцать сенсоры скафандра уловили отзвуки малых бортовых орудий «Викинга». База чужаков не выстоит!

Доусон стер с лица неуместную пока торжествующую усмешку. Рано радоваться.

И тут чудовищный удар потряс гору от самого основания до вершины.

Камни — мелкие, большие и огромные — посыпались дождем. Доусон ощутил, как на его руку грохнулся здоровенный булыжник. Синяк будет, а если бы не скафандр, раздробило бы кости.

Рядом рухнуло тело. Затем еще одно. Мимо, вниз по склону, прокатились в водовороте камней еще три.

Доусон поднял голову: никто из ребят Петренко не сумел удержаться на скале.

— Черт возьми, что это?

— Они что, спятили?! Они ударили из всех орудий по нашим!

— Логан! Капитан!

— Вызываю Якобчика!

— Петренко, ответьте!

Эфир кипел. Крики, вопросы, угрозы, мольбы. Слышно, как кто-то зовет на помощь. А на фоне — жуткое глухое бульканье, с которым у кого-то горлом идет кровь.

— Взвод Доусона, вперед! — рявкнул лейтенант. — Цель — занять позицию чужих! Живо!

Волна десанта хлынула на площадку. Лапа набросился на вскинувшего оружие чужака и ножом пропорол его скафандр. Амбал прицельно стрелял в головы дергающихся врагов, прижатых обломком скалы.

Дрон присел рядом с чьим-то телом.

— Это наш, лейтенант. Ворон из взвода Петренко. Скафандр цел, но нужна помощь.

— Все потом! Вперед!

Редкие выстрелы. Крики и хрипы своих в микрофонах. Короткие яростные драки.

Шесть минут — и высота занята.

Нехотя разгорается тусклый рассвет. Медленно прорисовываются неподвижные фигуры в скафандрах, распростертые и скорченные на камнях, и с ходу нельзя отличить своих от чужих.

— Лейтенант, мы сумели? — неуверенно спрашивает Юки, и Доусон кивает, не думая, заметит рядовой или нет.

Мы сумели.

Напротив, вместо склона соседней горы и чужой базы под ней, дымится воронка. Огромная черная воронка. И тишина. Кажется, весь мир замер, глядя на воюющих людей, затаил дыхание и ждет, что они будут делать дальше.

Что делать дальше?

— Лейтенант, капитан не выходит на связь…

— Ты слепой? — рычит Амбал. — Дыру это гребаную не видишь?!

— Но…

— Заткнись!

Доусон встряхнулся.

— Прекратить перебранку!

Оглядел своих. Прозрачные стекла скафандров не скрывают растерянные лица. Из четырех взводов уцелело два. И то не полностью — Ивади потеряла пятерых.

— Шевелится, гад! — вскрикнул Южанин. — Вот!

С десяток стволов мгновенно повернулись в сторону лежащего чужака. Он и правда шевельнулся. Темное стекло его скафандра не показывало ничего.

— Покажись, — рявкнула Ивади.

Он медленно повел пальцами — надо же, и система управления такая же! — и темнота растаяла. В бледном свете местного утра на десантников смотрел лейтенант Доусон.

— Что за хрень?

— Какого?..

— Мать твою…

Доусон на негнущихся ногах приблизился и не мигая воззрел в свои-чужие глаза на своем-чужом лице.

— Кто ты? Кто вы? — тихо выдохнул Доусон.

Другой Доусон усмехнулся и резко потянулся к поясу. Несколько выстрелов пригвоздили чужака к земле. Резкие звуки слились с запоздалым выкриком Доусона:

— Не стрелять!

— Вы чего, лейтенант? Он бы вас порешил, — проворчал Амбал.

Что чужак хотел достать? Нож? Или комм? А что достал бы он сам? Нет ответа.

— А другие?

Движимые брезгливым любопытством, десантники принялись разбивать забрала шлемов.

Ивади. Амбал. Южанин. Ребята Доусона, ребята Петренко, ребята Ивади и Якобчика. Словно выживших из остатков взводов отправили защищать огневую точку.

Кто-то ругался. Кто-то молился. Кого-то рвало.

— Уходим на базу.

С собой трупы чужаков не взяли. Еле притащили тех сослуживцев из взвода Петренко, у кого остались целы скафандры. Целых шестеро. Нести пришлось осторожно: двое ребят отделались переломами конечностей и ребер, а остальные были, по выражению Амбала, «киселем в обертке».

Вот те, кто нес, и старались не расплескать.

В каюте капитана присутствовали оба уцелевших лейтенанта и главы отделов.

— Итак, итоги неутешительные, — проговорил капитан корабля. — Мы понесли значительные, невосполнимые потери.

Он помолчал, отдавая дань уважения погибшим.

— Сигнал связи, по отчетам инфоотдела, все равно не проходит. Ресурсы на вражеской базе захватить не удалось.

Все оказалось бессмысленно. Доусон не чувствовал ни отчаяния, ни страха, ни злости. Просто тупое безразличие. Все оказалось напрасно. Мы навсегда останемся здесь. И это «навсегда» будет совсем недолгим.

Внезапно мигнул свет. Послышалось тихая бодрая мелодия. Глава связистов виновато улыбнулся:

— Простите, это мой.

Активировал тихо сигналящий комм:

— Потом, Сандерс, я на совещании!

— Сэр, кто-то взламывает нас!

— Что?

Завибрировали коммы других глав, и вскоре стало ясно, что система всего корабля вышла из-под контроля.

Неужели та база была лишь приманкой, и настоящие враги успели пробраться на борт «Викинга», пока десантники воевали со странными двойниками?

— Дамы и господа, сохраняем спокойствие. У нас… — начал капитан Трэворс.

Но как он хотел успокоить присутствующих, осталось неизвестным, поскольку темный экран терминала за его спиной вдруг засветился.

— Вы будете перемещены в точку пространства, из которой попали на нашу планету, — произнес с экрана представительный мужчина в неопознаваемой военной форме.

Лицо его было странно усредненным, словно это не живой человек, а лишь базовый конструкт в дешевой компьютерной игрушке.

Капитан резко развернулся, а лейтенанты так и смотрели на экран.

— Мы оценили ваше поведение и изучили ваши информационные базы. И пришли к выводу: ваша форма жизни слишком агрессивна. Несмотря на значительный технический прогресс, животное начало в представителях вашего вида еще слишком сильно. Мы не намерены продолжать с вами контакт.

— Кто вы? Представьтесь! — решительно потребовал капитан.

— Мы — хозяева планеты. Лицо, которые вы видите, создано на основе ваших баз данных. Мы слишком не похожи на вас. А вы, как показал эксперимент, не можете договориться даже с себе подобными.

— Кто были те солдаты?

— Выражаясь на понятном вам языке, ваши копии, созданные на нашем оборудовании. У вас, насколько мы можем судить, нет аналогов данных технологий. С каждой встречей копии брали с вас пример, становясь все более похожими на вас и внешне, и внутренне. Кстати, мы, видимо, должны поблагодарить вас за вашу агрессию. Если бы вы не уничтожили копии, мы оказались бы перед неразрешимой моральной дилеммой. Убийство противоречит нашей природе, в то время как оставить их жить — безумие. Ведь они стали вашим подобием.

— Мы не монстры! — обиженно заметил глава биологического отдела.

— Мы не намерены спорить с вами, — покачал головой чужак. — Мы видели достаточно. Мы отправим вас обратно. Данные о планете будут удалены из вашей информационной системы.

Экран погас. А «Викинг» начал подрагивать.

— Капитан, предупредите экипаж, не то будет паника, — негромко сказала Ивади.

Капитан откашлялся и произнес в микрофон внутреннего оповещения.

— Всем сохранять спокойствие. Займите безопасные места для перемещения.

Корабль снова содрогнулся.

Доусон, Ивади и остальные вжались в кресла капитанской каюты. Страховочные ремни опутали людей. Доусон окинул взглядом тех, кто сидел вокруг. Кто знает, переживем ли мы то, что сейчас случится?

— Земля вызывает «Викинг-2950». Земля вызывает «Викинг-2950». Ответьте.

Приятный женский голос пробивался словно сквозь воду. Лейтенант постарался сосредоточиться, и вязкая муть начала медленно отступать.

— Говорит капитан Трэворс. На связи «Викинг-2950», как слышно?

Вокруг прорисовались очертания капитанской каюты. У панели управления тревожно мелькали красным оповещения. Доусон прищурился: система предупреждала о невозможности продолжения полета. Слишком мало энергии.

— Вас слышим, «Викинг-2950». К вам приближаются «Сокол-2010» и «Афина-330».

— Передаю данные о состоянии корабля. Экипаж нуждается в карантине. Несанкционированный контакт.

— Неужели?! Вы нашли разумную жизнь? Передайте данные! Нужно сообщить командованию.

— Не подсоединяйтесь к инфобазам корабля!

Доусон перестал воспринимать дальнейший разговор. В соседних креслах зашевелились Ивади и главный техник, а затем и остальные.

Пять дней спустя обследованный всеми мыслимыми способами Доусон возвращался домой. Шел по узким улицам родного города и раз за разом прокручивал в голове все, что произошло на таинственной планете, и то, что было позже.

Созванный по экстренному случаю комитет признал действия командования корабля и десанта правомерными и уместными. Все причастные поступили как положено — и всех причастных наградили, обязав сохранять в тайне детали контакта.

А лейтенант никак не мог отделаться от мысли, что «как положено» и «правильно» — это очень разные вещи. Что контакт с инопланетянами безнадежно провален. Ведь можно было показать чужакам нашу способность творить прекрасное, решать сложные задачи, умение договариваться. Контакт мог быть другим, если бы чужаки смогли увидеть фигурное катание, концерт классической музыки или картинные галереи старинных музеев.

Из всех возможных вариантов — почему, черт возьми, это оказались именно они, десантники?! Почему не какие-нибудь колонисты или разведчики, которых готовят к контакту? Почему никто из тех, кто мог бы продемонстрировать лучшее, на что способно человечество?

Есть ли ответы на эти вопросы? Доусон запрокинул голову и уставился на мириады ярких огоньков в небе. Эй, там, наверху! Мы лучше, чем вы думаете!

Так ведь?

Алекс Раен
Реверс

Гарь подул на пальцы в драных перчатках и всадил лом в паз на люке — звонкий удар эхом разнесся по кварталу, теряясь в лабиринтах усыпанных стеклом улиц. Антон невольно зажмурился и вжал голову в плечи. Было холодно, снег валил густыми хлопьями, скрывая за белой пеленой синее мерцание Сферы. Антон глянул на Клей — та сидела на покореженном куске стены, стуча по бетону пятками солдатских сапог.

С третьей попытки крышка сдвинулась с места, Гарь просунул в щель пальцы и прохрипел:

— Тоха, давай сюда!

Антон схватился за оледенелый край — крышка была тяжелая и широкая, они повернули ее на ребро и опрокинули в утоптанный снег.

— Может, все-таки через стену? — спросил Антон.

— Говорю же, там теперь камеры. — Гарь достал из рюкзака плоский фонарь и посветил в черное нутро люка. Луч выхватил из темноты железные скобы, вмурованные в серый потрескавшийся бетон. — Не бойся, Тоха, новый опыт полезен.

— Я и не боюсь, — проговорил Антон, — просто шею ломать не хочется…

Гарь хмыкнул и, насвистывая, полез в темный провал.

Клей спрыгнула со стены, приземлилась, примяв носками снег, и не спеша подошла ближе.

— Подожди, — сказал Антон, — надо проверить лестницу. — Он нагнулся, уперся руками в железное кольцо и полез следом за Гарью.

Прямоугольные скобы врезались в ладони, пошатываясь из стороны в сторону; в воздухе пахло пылью и застарелой известью. Ладно, могло быть и хуже. Антон поднял взгляд — светлый круг наверху накрыла длинная тень. Клей уже начала спускаться, вот дуреха… Он чертыхнулся и медленно полез дальше.

Лестница привела в узкий туннель с толстыми трубами теплотрассы, ржавыми и холодными — Сфера давно обрубила все коммуникации с городом. Но здесь все равно было теплее, чем на заснеженной улице, и пар от дыхания поднимался во мгле, из которой выступали стальные вентили и полусгнившая арматура.

— Ну что, диггеры, — сказал поджидавший внизу Гарь, — точно никого не хватятся? — Он направил фонарь Антону в лицо.

— Отец под Северо-Западным, — ответил тот. — Его теперь неделю не будет.

— Гуд… — бросил Гарь. — А ты, принцесса? — Он перевел луч на Клей.

— Сказала тетке, что на выходных у тебя.

Косматые брови Гари поползли вверх, на губах мелькнула плотоядная улыбка. Антон почувствовал, как сердце царапнула ревность.

— А если она припрется?

— Не припрется, — Клей махнула тонкой ладонью. — Она только рада от меня избавиться. Сейчас, наверное, уже спирт из больницы тащит…

— Слушай, а может, правда? Когда вернемся…

— Обломишься, — сказала Клей. — Давай, шагай уже дальше.

Гарь скорчил грустную рожу, но с места не сдвинулся.

— Ну а сам-то что? — спросил Антон.

— А что я? Смену отработал — два дня гуляй теперь.

Антон кивнул. Гарь был старше и жил один. Под куполом у него никого не было: родителей забрала война, оставшуюся родню — реверс.

— Ладно, хватит лясы точить, — сказал Антон. — Какой план?

— Все продумано, Тоха, — ответил Гарь уже серьезно. — Давай топать, по дороге расскажу.

Он двинулся вперед, подсвечивая путь фонарем, за ним Клей и Антон. Места между трубами и бетонной стеной хватало только на одного.

— Туннель идет по обе стороны, — продолжил Гарь, — пройдем по прямой, потом по боковой ветке и выберемся. В запасе три часа, на шоу точно успеем.

— Ясно, — Антон тоже достал фонарь и стал светить под ноги Клей.

Вскоре потолок стал ниже, навис шершавым сводом над головой. Сверху свешивались клочья паутины, похожие на грязную потемневшую вату.

— Гадость какая… — пробормотала Клей и плотнее натянула шапку — пауков она боялась до дрожи в коленках.

Какое-то время шли молча. Антон стал прислушиваться к себе: пересекли ли они границу или еще под куполом, в зоне антиреверсных генераторов? Обычно он ничего не чувствовал, в прошлый раз вообще не заметил, как мерцающее поле осталось позади, когда лезли через баррикады. Граница была бесплотной и только издали отдавала синевой, как морская вода.

А они что-то чувствуют? Антон поднял глаза и поглядел в спины друзей. Наверняка нет. Ведь все они — счастливцы, которым до инцидента вкололи «Стем», болезненный апгрейд ДНК, защиту от обратного потока, — немногие из тех, кто выжил и построил Сферы. А что чувствовали другие, когда рухнули на города реверсные бомбы? Каково было им, когда реверс пополз по планете, как раковая опухоль?

— Пришли, — сказал Гарь. Антон вздрогнул: он не заметил, как отстал. Вместо ног Клей его фонарь освещал зеленоватую жижу на полу.

Когда он вышел к очередному колодцу, Гарь и Клей уже снимали куртки и запихивали их в большую картонную коробку под трубами. Антон стащил рюкзак, вынул старые кроссовки и залатанные армейские брюки — все, что смог достать на новую ходку.

Гарь переоделся первым и весело поглядывал на Клей — та прикрывала руками серый лифчик, натягивая тонкую облегающую футболку.

— «Кто покажет стриптиз — тому kiss», — осклабившись, протянул Гарь.

— Придурок… — равнодушно сказала Клей.

Через минуту они полезли наверх. На этот раз не по шатким скобам, а по обычной лестнице — заржавелой, но надежной. Гарь навалился на люк (он поддался на удивление легко) и быстро вылез наружу, потом помог выбраться Антону и Клей.

Стояла теплая летняя ночь, легкий ветерок ласкал пропотевшую под куртками кожу, ворошил волосы, шумел листвой деревьев. Вдали слышались завывания сирен и гудки машин. На улицах ярко сияли фонари и окна высоток, а наверху мерцали далекие тусклые звезды. Антону вспомнились слова отца: «Красивый, но безнадежно больной мир».

— Узнаете место? — спросил Гарь. Он достал мятую пачку и закурил. Клей распустила волосы, и теперь вокруг ее плеч расплескались волны огня. Антон невольно засмотрелся, но потом отвел глаза и стал разглядывать дома вокруг.

— Нет, — ответил он спустя какое-то время. — Я, кажется, здесь никогда не был.

Гарь кивнул.

— Тогда нам туда. — Он указал огоньком сигареты на притихший ночной проспект, виднеющийся за домами.

Вдруг на дороге зашевелилось что-то маленькое и серое. Антон пригляделся, а потом отвернулся и почувствовал, как накатывает тошнотворное отчаяние. В их сторону бежала кошка: впереди подрагивающий хвост, сзади длинные прижатые уши. Прыжок — и задние лапы вскочили на тротуар. Кошка замерла, помотав головой из стороны в сторону, и подтянула наверх туловище. Через мгновение мимо пронеслась иномарка — пролетела, как на видео в обратной перемотке: багажник с красными фарами тащит машину за собой. Началось…

Антон был за куполом много раз. Хотел, как отец, стать ученым-темпорологом. А для этого нужно было изучать мир, лежащий за генераторами. Изучать прямо сейчас, а не когда-то потом, когда он получит разрешение. Проводником за купол стал Гарь, лучший друг, хотя и придурок; напарницей по вылазкам — Клей, наркоманка в прошлом, несостоявшаяся любовь в настоящем. И каждый раз этот мир пленил Антона уютом и красотой, а потом бросал в него реверс — жуткий и извращенный способ существования всего вокруг.

Антон почувствовал на руке тепло прикосновения — Клей сжала его ладонь, заглянула в глаза и повела за собой. Гарь уже шагал впереди, выдыхая сигаретный дым. При виде его расхлябанной походки у Антона отлегло от сердца. Впрочем, ненадолго. В тесном проеме между высотками им повстречались обратные: пеший ночной патруль. Полицейские двигались спиной вперед, неестественно переставляя ноги, словно кто-то дергал их за тонкие невидимые нити.

— О, представители закона… — протянул Гарь. — Сегодня этих будет много.

Он стрельнул из руки сигаретой — та угодила одному из полицейских в грудь и упала на землю, рассыпая крохотные искры.

Полицейский не обратил на это внимания. Его глаза следили за тенями в проулке, рука сорвала с пояса рацию (движение было каким-то неправильным, странным), и рот исторг поток захлебывающихся звуков. Рядом с полицейскими шагала собака: задние лапы уверенно нащупывают дорогу, передние тянутся следом. Клей наклонилась и погладила ее по большой лохматой голове.

— Милая какая! Жалко…

— Живых жалеть надо, а это… — Гарь неопределенно махнул рукой, достал новую сигарету и бодро зашагал дальше. — Погнали, самое интересное прозеваем!

Они шли мимо освещенных неоном витрин, где красовались изящно одетые манекены, радужные побрякушки, легкие, матово блестящие корпусы микрокомов. Как-то Антон протащил такой за баррикады, тот проработал два дня и распался в кучу тонкой серебристой трухи. Та же судьба ожидала попавших под купол обратных — под действием генераторов антиреверса молекулы рушились, превращались в атомарную пыль.

У дверей громоздкого супермаркета примостился веселенький автомат. Клей приникла к холодному стеклу и стала рассматривать содержимое: пестрые упаковки чипсов, бесчисленные шоколадки и яркие жестянки с газировкой.

— Я бы не стал, — протянул Гарь. — Помню, раз не сдержался и схавал пачку чипсов. Большие такие чипсины со вкусом бекона. Так вот, потом два дня блевал…

— Я что, дура, по-твоему? — огрызнулась Клей. — Просто смотрю.

Антон с сочувствием поглядел на подругу. Порой ему тоже хотелось тех самых «ништяков» из детства: под куполом производили только самое необходимое.

Они подошли к остановке. Под полукруглой крышей никого не было, мимо задом наперед проносились редкие машины.

— Ты что задумал? — спросил Антон, поглядывая то на Гарь, то на дорогу.

— Воспользуемся общественным транспортом, — губы Гари расползлись в улыбке.

— Сдурел? — проговорил Антон. — А если вмешательство?

— Не будет вмешательств, — отрезал Гарь. — Маршрут-то не через купол. Доберемся нормально.

Антон промолчал, хотя знал, что одни вмешательства тянут за собой другие, как падающие кегли. Само существование Сфер уже вмешательство в обратный поток. Впрочем, если верить Гари, риск и вправду был минимальный.

К остановке подкатил цветастый троллейбус, затормозил, освещая дорогу огнями задних фар. Из дверей, пятясь, вывалилась компания обратных: несколько парней и девушек не старше двадцати, в джинсах, ярких рубашках и топах. В воздухе повеяло духами и выпитым алкоголем. Девицы — красивые, с ухоженными волосами и чистой кожей — тут же двинули под крышу. Одна чуть не вдалась в Антона спиной, потом, не отрывая глаз от дороги, плюхнулась на пластиковую скамью.

— Цыпочки пожаловали… — протянул Гарь. — С кавалерами. — Он нехотя отошел в сторону, пропуская парней, которые, перебрасываясь скомканными фразами, встали рядом с подругами.

Из стоящей неподалеку урны выскочили смятые окурки, влетели в пальцы обратных, затлели оранжевыми искрами. В воздухе сгустился табачный дым, тонкие струйки неспешно вливались в легкие парней — те «вкуривали» их в сигареты, которые миллиметр за миллиметром становились длиннее.

— Чего они тут расселись? — спросила Клей.

— Сейчас… — с улыбкой ответил Гарь и поднял палец, призывая к тишине. Антон почувствовал, как где-то внутри кольнула зависть: он, в отличие от Гари, так и не научился понимать обратный язык.

Компания оживилась, слова вылетали быстрее, складывались в обрывки длинных уродливых предложений. В траве газона шевельнулась пустая бутылка, промелькнула в мягком свете фонарей и очутилась в руке одной из девиц. Та поднесла ее ко рту, и внутрь с хлюпающим звуком полилась темная жидкость.

Антон обошел остановку и встал у стойки с рекламой. Она мерцала и переливалась, пестрые тексты быстро сменяли друг друга: одежда, голографические игрушки, микрокомы на углеродных платах…

— Несправедливо, — выдохнула подошедшая Клей.

— Что?.. — Антон оторвал взгляд от стойки.

— Текст. Те, кто написал это, все еще могут общаться с нами… — Клей поглядела на мерцающий экран. — А они — нет. — Она мотнула головой в сторону обратных. — Книги, объявления, вывески… все такое… нормальное. Но не живое.

Приковылял Гарь, мельком взглянул на рекламу, прислонился к стойке спиной.

— Забавные ребятки…

— О чем лепечут? — спросил Антон.

— Студенты, — сказал Гарь. — Пили у друзей, когда взрыв грохнул, конец сессии отмечали. Потом предки вернулись, ну и конец вечеринке. Денег на такси у них нет, вот и поехали на троллейбусе. Сейчас перетирают о взрыве: как, что и кто виноват…

— Ясно, — проговорил Антон.

Девицы внезапно подскочили и двинули к сияющим огнями высоткам, они похихикивали и поддерживали друг друга за торчащие локти. За ними, волоча «кукольные» ноги, последовали парни. Через минуту их угловатые, отступающие назад силуэты исчезли в одном из далеких дворов. Гарь шлепнулся на скамейку и небрежно откинулся на узкую спинку. Антон прикоснулся к пластику рукой — тот был холодный, словно здесь никто и не сидел. Сигаретный дым, запах алкоголя, невесомый аромат духов — обратные унесли все с собой.

«Так и будет… — вдруг подумал Антон, — отматываться бесконечные миллиарды лет. Развалины Последней Войны превратились в громады новостроек. Но скоро и они уступят старым панельным домам. А через годы здесь снова будут руины: Второй Мировой, затем Первой… А что потом? Грязный уездный городишко: лошади, кареты, крепостное право. Какой-нибудь отпрыск Великого Князя уведет отсюда крестьян, и вокруг встанут девственные леса и луга. Через сотни тысяч лет придет ледник, растает от невыносимого жара, и между гигантскими стволами будут бродить динозавры. И воздух — воздух будет такой…»

— Тоха, не спи! — Гарь дернул Антона за рукав.

Тот вздрогнул и взглянул на ночное шоссе — у края дороги затормозил новенький автобус. На боковом стекле светились красные цифры — 156.

— Этот подходит, — Гарь поднялся со скамейки.

Передние двери разъехались, и наружу выскочил запыхавшийся мужик, засунул проездной в карман куртки и неуклюже помчался к ближайшим домам, призывно махая рукой.

— Давай, народ, запрыгивайте. — Гарь вскочил в салон по короткой лестнице.

Клей и Антон забрались следом. Гарь с силой подергал проходной турникет, но тот заблокировался. На передней панели вспыхнул красный крест.

— Твою ж мать… — пробормотал Гарь и перебрался через гладкую перекладину.

Автобус продолжал стоять с открытыми дверьми.

— Почему не едем? — спросил Антон.

— Тоха, включи уже мозги. Ждем того парня. — Гарь ткнул пальцем в стекло, вдалеке за остановкой маячила фигура убегающего мужика. — Водитель заметил и ждал, пока добежит. Сейчас из поля зрения пропадет, и поедем.

Сквозь легкий налет обиды Антон почувствовал восхищение — вот из кого вышел бы отличный темпоролог. Он повернулся и поглядел в сторону кабины. За прозрачной перегородкой было пусто, только на сиденье виднелась характерная вмятина. Автобус тронулся: сами собой щелкнули тумблеры дверей, пополз вверх рычаг переключения передач, повернулся угольно-черный руль.

— Смотрите… — проговорил Антон.

Клей бросила взгляд на водительское сидение, Гарь перегнулся через турникет и заглянул ей за плечо.

— О, вот тебе и вмешательство. — Он с ухмылкой поглядел на Антона и перевел взгляд на приборную панель. — Фигня. Все равно доедем.

Какое-то время все молча следили за ожившей кабиной.

— Ладно, пошли уже, — бросил Гарь. — Как будто раньше не видели.

Они перебрались через турникет и прошли в полупустой салон. По центру устроилось несколько обратных, безразлично смотрящих на проплывающий за окнами город.

— Куда водитель делся, интересно? — спросила Клей. — Может, «привили» до реверса?

— Да ладно, — сказал Гарь, — стали бы «Стем» на простого водилу переводить. — Он поглядел на девушку в тонком электрик-платье — по контурам ткани пробегало легкое голубое сияние. — Наверное, жил где-нибудь возле купола, застрял и рассыпался…

Антон коротко кивнул. Большинство инъекций перепало избранным… ну или тем, кому вовремя удалось достать. Если бы не отец, один из ведущих темпорологов, тащился бы он сейчас по реверсивному потоку, как вот они… он бросил взгляд на равнодушных обратных. И это в лучшем случае.

— У, какая няшка… — Гарь плюхнулся рядом с девушкой, заглянул в серебристый микроком и приобнял за веснушчатое плечо.

— Не трогай, — сказал Антон. — Дозу реверса схватишь. От живых сильнее фонит.

Гарь погладил девушку по голой коленке.

— Незначительную дозу, — выдал он с приторной улыбкой. — Мы здесь и так постоянно хватаем: ходим, трогаем, дышим — и ничего, «Стем» справляется.

— Справляется до определенной степени.

Гарь бросил на Антона долгий взгляд.

— Да плевать тебе, что я заболею, — сказал он. — Ты все думаешь, что они живые. Жалеешь их. А они мертвые! — Он обхватил ногу девушки, отвел в сторону и поставил на пол — та вернулась на место, как отклонившаяся стрелка компаса. В гладком лице обратной ничего не изменилось. — Видишь, декорация…

Антон с силой сжал поручень. Он знал, что этот разговор возникнет, и заранее обещал себе не лезть в спор.

— И все-таки они живые, — проговорил он. Клей стояла за ним, ее теплое дыхание щекотало шею.

— Это твой папаша так думает?

— Не он один. Сознание — не только химические процессы в мозгу. Это может быть что-то большее, нечто… что назад не отмотаешь. А если они понимают, что происходит? Просто заперты в своих телах, — Антон на секунду замолчал, а потом добавил, — и им там страшно…

Гарь хмыкнул, но спорить не стал. Приподнялся, глянул на обратную: в глазах — вина, а за ней — веселые чертики.

— Прости, красотка. И правда, еще подцеплю что-нибудь от тебя… — Он пересел на соседний ряд, легонько двинув Антона в грудь.

Антон поудобнее перехватил поручень и уставился в окно — там мелькали вывески магазинов и клубов, разноцветные прямоугольники окон, жемчужной цепочкой уходили вдаль фонари. На улицах почти никого не было. Иногда мимо проносились машины пожарной и скорой, разрушая обманчивое спокойствие ночи.

Вскоре показалась «конечка». У края дороги стояло несколько троллейбусов, на экранах с расписанием мелькали оранжевые строки. Автобус заглушил мотор и с шипением приоткрыл двери.

— Так, до шоу полчаса, так что руки в ноги и погнали, — скомандовал Гарь, вылезая наружу.

Они перебежали через дорогу и двинулись вдоль кварталов высоток. Почти во всех окнах горел свет. Антон хорошо знал этот район, еще до войны они с мальчишками лазили поглядеть на развалины торгового центра и груды перекрученного металлолома. Тогда они думали, что там рванула как минимум атомная бомба.

Он не хотел смотреть на взрыв. Для Клей и Гари это было развлечением, как поглазеть на салют с крыши, но его пугало то страшное и неотвратимое, что когда-то случилось и должно произойти вновь. Но как там говорится, «Врага нужно знать в лицо»? Антон глубоко вдохнул — в воздухе тянуло дымом, словно где-то далеко жгли в большой куче пластик, старую мебель и осенние листья — и прибавил шагу.

Они обогнули первое полицейское заграждение — гладкий, сияющий белым покрытием «забор», на котором алела надпись: «Работают спецслужбы. Проход/проезд запрещен». У легковушки с синей полосой на боку стояло четверо полицейских в шлемах и бронежилетах, на перекинутых через шеи ремнях — тяжелые автоматы.

Улица пошла под уклон, и внизу, за последними домами, показался парк — темный провал до самого горизонта. Патрули стали попадаться чаще. Когда миновали очередной перекресток, Антон заметил, что в соседних домах не было света — в окнах слабо мерцали прямоугольники микрокомов.

— Линию, что ли, во время взрыва оборвало? — спросил он.

— Да. У них с центром подстанция общая, — пояснил Гарь. — Вон в парке ни одного фонаря не горит. Обломками зацепило, или просто перегрузка…

У входа в парк стояли две высокие «Нивы» с мощными фонарями, освещая дорогу и чугунную арку ворот. Возле машин тоже маячила полиция — у этих не было ни жилетов, ни автоматов, только фуражки и черные кобуры на ремнях форменных брюк.

Гарь прошел к воротам с поднятыми руками, протанцевав мимо кордона на цыпочках. Толкнул калитку слева от запертой арки.

— Открыто. А я-то думал, придется лезть.

Они вошли внутрь и зашагали под высокими кронами деревьев, между которыми проглядывало чистое звездное небо. В парке было промозгло и совсем темно, Гарь достал фонарь и стал светить на стилизованные под камень плитки аллеи. Здесь уже было слышно приглушенное завывание сирен и дымом пахло сильнее.

— Кого они тут караулят? — Антон кивнул в сторону полицейских. — Взрыв-то с другой стороны.

— Таких, как мы, — сказала Клей. — Другим, небось, тоже хотелось сюда влезть и посмотреть, что происходит.

— Хотелось, — сказал Антон. — Но, наверное, всех уже разогнали…

— Ага, — сказал Гарь, — и особо не церемонились.

В последний раз Антон был тут за год до войны. Он помнил парк заброшенным, заросшим высоким кустарником, с кучами мусора и черными пепелищами костров. После взрыва его временно закрыли, а потом «временно» оказалось навсегда. Впрочем, местных это не останавливало, особенно собачников и любителей пикников.

Но сейчас парк был словно вылизан армией дворников: ухоженные тропинки белели в темноте, трава подстрижена, на каждом повороте урна с особым отделом под пластик. Инфо-стенды тускло отсвечивали мертвыми экранами. Цветники и клумбы блестели мокрыми бутонами роз и головками бархатцев — цветов Антон не помнил вообще, как и уличных кафе с аккуратными деревянными столиками.

Вскоре деревья расступились, и они вышли к дальнему концу парка. Отсюда к торговому центру вела широкая бетонная лестница, здание центра и круглая площадь с парковкой были как на ладони.

Антон замер, не дойдя до ступеней, и с окаменевшим сердцем уставился вниз. На какое-то мгновение ему показалось, что он снова маленький, выбрался из бункера в разрушенный бомбежкой город.

На площади чадил остов торгового центра и догорал скелет уличной сцены. Перед ним, усыпанные битым стеклом и каменным крошевом, искрили опрокинутые аттракционы: центрифуги, «Емели», смятые американские горки… Прожектора на земле и квадрокоптерах в воздухе выхватывали из дымящейся темноты перевернутые палатки павильонов, обгоревшую мебель и потрескавшиеся куски бетона. Вдалеке на горизонте висела призрачная луна.

— Охренеть, — проговорил Гарь, — вовремя успели…

Антону показалось, что стоит сделать еще шаг, и под подошвами заскрипят осколки, жар от пылающей сцены ударит в лицо.

— А нас не заденет? — спросил он. — Место открытое совсем.

— Не-а. — Гарь устроился на верхней ступеньке и стал копаться в рюкзаке. — Обломков и стекол тут нет. Раз сюда не залетело, обратно тоже не полетит.

Антон неуверенно повел плечами и снова поглядел вниз. Теперь он обратил внимание на муравейник тел — движущихся, снующих и лежащих на земле.

Все подъезды к центру были перекрыты желтыми ограждениями, у которых выстроились спецотряды с темными энергощитами. Рядом, как цельное существо, шевелилась толпа: мелькали объективы прессы, вспыхивали и гасли жестокие драки, вырывались из общего гула крики.

По ту сторону кордонов прерывисто сверкали мигалки. Медики на носилках волочили залитые кровью тела, срывали с них бинты и тащили на покореженную площадь, под камни и арматуру. Другие возились с лежащими в ряд пластиковыми мешками, обнажая черные искалеченные останки — их хоронили ближе к центру, под грудами горячего бетона. Антон почувствовал, как подступил к горлу тошнотворный комок.

Через какое-то время пустые «скорые» потянулись в город. Исчезли внутри фургонов журналисты, и спецназовцы стали разбирать заграждения. Многоликая толпа, наседавшая на кордоны, больше не была цельной — обратные уходили, разбредались в сторону погруженных во мрак новостроек. Вскоре грузовики пожарных вытеснили машины спасателей. Антон видел, как разматываются серые шланги и люди в несгораемых комбинезонах цепочкой движутся к остову центра. Из развалин потянулись тугие белые струи, устремились в горловины шлангов. Из уцелевших проемов клубами повалил черный дым, и наружу выбились тонкие оранжевые язычки. Через пару минут по всему остову полыхало пламя.

Пожарные отступили, смотали гибкие шланги и потащились назад на полных воды машинах. Медленно завертелось колесо лежащей на земле центрифуги, выбивая искры боками покореженных кабинок. Какое-то время центр просто горел. Потом раздались хриплые, переходящие в визг крики — обугленные тела поднимались, загорались и в исступлении метались по разгромленной площади. Некоторые вбегали в пылающие развалины — их силуэты мелькали в широких проемах и терялись за стеной огня.

— Сейчас мы станем свидетелями исторического события, — подал голос Гарь. В его руках зашуршал какой-то кулек. — С этого все и началось.

— Неправда, — встряла Клей. Тонкая кисть нырнула в подставленный Гарью пакет. — В Америки взрывали раньше, чем у нас.

— Ну, так то в Америке! — Гарь развел руками. — Не хрен было войска в Восточную Лигу посылать.

— Так мы тоже посылали, — проронила Клей.

— Ну вот и получили…

Над зданием начал сгущаться огромный неровный шар: черный дым и разреженное пламя. Ударная волна толкнула Антона в спину, обдав затылок и голые руки теплом, и покатилась к центру. Взмыли вверх сияющие осколки и груды камней, поднялись, расправляя смятый металл, аттракционы. Встала на ось искрящая центрифуга, ускорилась, замигала разноцветными огоньками…

Пылающая сфера стремительно сжалась, и внутрь центра ворвались безудержные волны огня, несущие тонны стекла и бетона. В чудовищном месиве беспорядочно мелькали контуры вещей и тел.

— Сейчас рванет, — тихо и весело прошептал Гарь.

Клей потерла руки в предвкушении и вся подалась вперед.

Антон глянул на них — что-то в его лице дрогнуло — отошел в сторону и отвернулся. Сзади стало очень светло, трава под ногами засверкала желтизной — Гарь и Клей отозвались восхищенным улюлюканьем. Вдалеке дрогнуло, и раздался долгий оглушительный грохот, вобравший в себя остальные звуки.

А потом Антон услышал музыку.

Он обернулся. Здание центра сверкало пятью этажами мерцающих рекламой панелей, над пестрящей неоном крышей плыла голографическая надпись — «Будущее». На площади, украшенной разноцветными гирляндами, танцевала, гуляла, смеялась разряженная толпа. Кружились, переливаясь огоньками, аттракционы, огненной ромашкой вращалась центрифуга, а вокруг разрисованных павильонов бегали спинами вперед мальчишки.

Антон бросил взгляд на сцену — под новеньким, с иголочки, брезентом надрывался парень в черном костюме. Люди отмечали день города.

Антон выдохнул и присел на ступеньку рядом с Клей. Он словно сам только что разлетелся на части и собрался обратно.

— Пойти бы сейчас туда, — вздохнула Клей. — Взять пива, потанцевать…

— Это ж скопление, — проговорил Гарь. — От такого даже «Стем» не спасет.

— А все-таки было бы круто… — Клей задумчиво глядела на пеструю толпу.

Гарь придвинулся ближе.

— Ну, мы всегда можем устроить маленький праздник. Домашний коктейль, музыка, танцы в постели…

— Разбежался.

— Да ладно тебе. — Рука Гари скользнула по тонкой футболке. — У человечества нынче кризис, нужно пополнить популяцию, передать «Стем» будущим поколениям…

На ступеньке началась возня и хихиканье, раздалось несколько звонких шлепков, и Гарь вскрикнул:

— Больно! Зараза…

— А нечего руки распускать.

Антон сидел, закрыв глаза, и пытался догадаться, что за песню пел паренек на сцене — обратная мелодия все время заводила его в тупик. Болтовню Клей и Гари он слушал в пол уха. Какой из него, к черту, темпоролог? Он боится, не понимает, не выносит этот мир, уверенно шагающий в прошлое, а по ночам просыпается от кошмара, где каждый шаг, каждое действие — бесконечная обратная пантомима в плену собственного тела.

— Тоха, ты как там? — голос Гари прорвался через пелену мыслей.

— Нормально, — ответил Антон. — Устал.

Гарь бросил на него короткий взгляд, острый и насмешливый, и притянул к себе рюкзак.

— Ну, давайте двигать, что ли?

Да, нужно было двигать. Добраться до запрятанного во дворах люка, переодеться, сжечь накопившую реверс одежду…

Они направились к парку — теперь среди густой листвы тепло светили фонари и радужные огни веранд. Из далекой гущи доносились запахи шашлыка и сладкой ваты. Антон посмотрел вверх — среди бескрайней россыпи сверкнула падающая звезда, только она не падала, а взлетала по тонкому серебристому следу.

«Пожалуйста, — подумал Антон, обращаясь к открытому чернильному небу, — пусть все будет как раньше…»

Через секунду пылающий росчерк растворился в темнеющей синеве. В спину подул прохладный ветер, и далеко на западе проступила рваная пурпурная полоса. Наступал летний вечер.

Арсений Абалкин
Быстрее, быстрее… еще быстрее

«После этой страшной беды, унесшей жизни миллионов людей и животных, <…> мы должны со смирением признать, что агрессия, соперничество и желание победить присущи самой нашей природе. <…> Мы должны уничтожить все оружие массового поражения и направить родовые пороки человечества в безопасное русло, например в спорт. Людям жизненно необходимо научиться сражаться, соперничать и побеждать — не убивая друг друга. Это вопрос выживания нашего вида. <…> Роль спорта, таким образом, должна возрасти тысячекратно — в этом наше единственное спасение».

Из открытого письма пастора Брюнау, подписанного всеми религиозными и политическими лидерами Земли после Катастрофы

В комнате было сразу две Миры. Одна — на диване, другая — на экране телевизора. Аккуратные, чуткие щупальца дивана массировали измученное тренировкой тело: снимали мышечные спазмы, разгоняли лимфу и кровь, бережно вправляли позвонки, наконец просто расслабляли. Диван был важной составляющей Мириного спортивного успеха. Диван, браслет, холодильник и Тренер — неважно, в каком порядке. Браслет считывал информацию о психофизиологическом состоянии Миры, после чего расписывал режим тренировки, вплоть до каждого приседания и каждого наклона. Он же передавал заказ холодильнику — каждая калория должна идти в дело, работать на результат — и холодильник кормил Миру. Ну а Тренер… Тренер и мама — два самых важных человека в жизни Миры, те, кому она обязана всеми своими достижениями. Мира всегда любила бегать, сколько себя помнила. Это сладкое чувство легкости, полета, этот ветер в лицо, эта власть над сильным и ловким телом… Быстрее, быстрее… еще быстрее…

Голографическая Мира на экране выглядит немного скованно. Еще бы, ведь она сидит в студии важнейшей телепрограммы — Спортивного Шоу Сьюзен. Сама Сьюзен как раз обращается к зрителям своим специально-телевизионным голосом, нарочито бодрым и энергичным:

— Наша сегодняшняя тема, без сомнения, волнует всех зрителей Земли, особенно в свете недавних скандалов с киборгами, пробравшимися в Спорт. Итак: проблема допинга!

Публика в студии аплодирует.

— Наша юная гостья — чемпионка в беге на короткие дистанции, будущая звезда большого Спорта — Ми-и-ира-а-а Ка-а-анн!

Публика рукоплещет. Конечно, Мире еще далеко до настоящих легенд Спорта, но ее знают. На улице некоторые даже подходят за автографом. Ее изображения повсюду — от рекламы кроссовок до колы.

— Вместе с Мирой пришли ее мама, Элен Канн, и Тренер, Иэн Пак — замечательный наставник, воспитавший не одно поколение чемпионов…

Снова одобрительные возгласы и аплодисменты.

— А еще… — Сьюзен мастерски меняет тон на лукаво-заговорщицкий, — у нас сегодня особенный гость. Представляю вашему вниманию: Лукас Пейн, глава Альтернативной антидопинговой лиги, который считает… но всему свое время, я не хочу открывать карты заранее!

Сьюзен таинственно округляет глаза, и публика поддерживает ее понимающими смешками.

— Итак, Мира, что ты думаешь о тех спортсменах, которые используют механические или электронные компоненты для получения преимущества в состязаниях с обычными, стопроцентно биологическими людьми?

— Мы… мы, чистые спортсмены… — Мира начинает и от волнения сразу сбивается. Мама спокойным жестом кладет руку ей на колено.

Мира пробует еще раз, уже увереннее:

— Мы, чистые спортсмены, против допинга в любой форме. Это некрасиво по отношению к болельщикам и товарищам, которые соревнуются честно.

Она успокаивается и рискует говорить уже от себя:

— Конечно, если у нее титановые кости и мышцы полимерные… как ее обгонять?

Это звучит прямолинейно и немного наивно, тоном обиженного ребенка.

Сьюзен умиляется:

— Давайте поддержим Миру!

Публика послушно хлопает.

— Мы не против людей с неорганическими частями тела, — вмешивается Тренер Пак. — Киборги имеют право на модификацию своих тел, насколько считают нужным… Но несправедливо, когда они соревнуются с полностью органическими людьми! А вообще — давно пора подумать об отдельных соревнованиях для киборгов!

— Интересная мысль, — важно кивает Сьюзен и поворачивается к маме. — А теперь поговорим с мамой нашей будущей чемпионки. Миссис Канн, из вашей книги о дочери нам стало известно, что для воспитания Миры и создания условий для ее тренировок вы пожертвовали блестящей кинокарьерой. Кстати, — тут взгляд ведущей заметно теплеет, — а в каких фильмах вы успели сняться?

Мама посылает в камеру еще более теплый взгляд (хотя, казалось бы, это невозможно) и отвечает, горячо и серьезно:

— Да бог с ними, с фильмами, Сьюзен. Мы говорим сейчас о куда более важной проблеме — проблеме здоровья наших детей!

И, не давая ведущей перебить ее, продолжает вещать, гладко и без пауз:

— Я хочу заявить, что родители, которые ради денег и собственного тщеславия одобряют превращение своих детей в киборгов — настоящие преступники!

Сьюзен с легкой улыбкой разводит руками, признавая свое поражение в этой незаметной, но от того не менее ожесточенной дуэли, и жестом приглашает публику похлопать маме. Потом, для порядка, делает оговорку:

— Но, миссис Канн, ведь с шестнадцати лет, когда спортсмены переходят из юниоров во взрослую лигу, они сами имеют право на решения такого рода…

— Ну разумеется, — пожимает плечами мама. — Но эта особенная связь между матерью и ребенком — она же не прерывается в ночь с понедельника на вторник, не так ли? Ваше влияние, ваш авторитет — все, что вы вложили в ребенка за годы его взросления… Я убеждена, что родители, которых их повзрослевшие дети ни во что не ставят, сами в этом виноваты! Значит, в семье не было истинной близости, истинного доверия…

Мама очень красивая. Как настоящая кинозвезда, которой она обязательно бы стала, если бы не Мира. Зрители в восторге и поддерживают ее слова одобрительными выкриками и бурными аплодисментами.

— Мира, а ты собираешься проводить органическую модификацию своего тела, когда перейдешь во взрослую лигу?

— Не знаю… — растерянно отвечает та и смотрит на маму.

Мама улыбается. Ответ очевиден: на уровне взрослого Спорта модифицированы все. Если хочешь в Спорт больших достижений, без этого не обойтись.

— Тренер Пак, возможно вы приоткроете нам свои секреты? Генный материал каких видов вы собираетесь применить в подготовке Миры? — игриво обращается ведущая к Тренеру. Она даже чуть подмигивает ему, так, чтобы зрители понимали: она не рассчитывает на серьезный ответ.

Тренер Пак снисходительно посмеивается:

— Сьюзен, я не стану выдавать секреты своей тренерской кухни. Но не сомневайтесь, у нас есть что противопоставить соперникам! Мира будет быстра, очень быстра, поверьте мне!

— Жду не дождусь увидеть ее в новом качестве на беговой дорожке, — нежно воркует Сьюзен.

И тут же разворачивается всем корпусом к последнему гостю, который до сих пор сидел молча, хотя непрестанно ерзал и всем своим видом давал понять, что ему не терпится высказаться. Представитель Альтернативной антидопинговой лиги — всклокоченный суетливый человечек, явно не привыкший к публичности.

— А что вы думаете об этом, мистер Пейн? — Сьюзен прищуривается, наслаждаясь своим сюрпризом, как сытая кошка, играющая с мышью.

Бедная мышка в лице Лукаса Пейна безоглядно бросается в ловушку цепких когтей и сходу бухает:

— Я считаю неправильным любое внешнее вмешательство в тело человека! И органическое даже опаснее кибернетического!

Услышав из зала крики «бу-у-у», он начинает торопиться:

— Человек с добавленным генным материалом животного перестает, по сути, быть человеком!

Сьюзен открыто торжествует; она отыгрывает преувеличенное изумление, широким жестом указывая на гостя. «Боже, и что он только несет!» — читается на ее красивом лице.

— Мне показалось, или это попахивает видизмом? — саркастически вопрошает Тренер Пак. — И почему это вы разделяете людей и животных, как если бы человек не был животным, а? Как если бы животные стояли ниже людей и не имели бы прав?! Может, вы еще предложите нам их есть, как в старину?!

— Я вовсе не видист, — мистер Пейн пытается защищаться, — но в бесконтрольном размывании самого понятия человека как биологического вида я вижу опасность.

Его жалкая попытка оправдаться тонет в свисте и улюлюканье публики.

Обвинение в видизме — это не шутка, и лицо Сьюзен делается серьезным. Внезапно строгая и значительная, она подытоживает, глядя прямо в глаза каждому зрителю:

— Когда мы думаем, что позорные страницы нашей истории уже перевернуты и видизм ушел в прошлое, мы ошибаемся. Было время, когда наше отвратительное отношение к собственному и другим видам привело планету на грань гибели. Нужно всегда помнить об этом и быть бдительными — чтобы такое никогда не повторилось вновь!

Голограмма гаснет, и Мира устало прикрывает глаза. Ну что же, она смотрелась неплохо. Не то что мама, конечно, но с мамой не сравнится вообще никто. Интересно, Паша видел передачу? И только она успела это подумать, прозвучал мелодичный сигнал вызова. Мира бросила панический взгляд в зеркало на противоположной стене. Но программа дивана не допускает изменений, а массаж еще не закончен. Мира вздохнула и приняла вызов. Телевизор показал кудрявую голову Паши, его открытое лицо с широкой улыбкой, и сердце радостно затрепетало.

— Привет! Ты извини, массируюсь после тренировки…

— Привет! Да нет проблем, ты что… Я понимаю, как это важно, я же самый главный твой болельщик.

От души разом отлегло. Его не волнует, как она выглядит; она нравится ему и усталой, и непричесанной, и ненакрашенной… Это же Паша, ее парень. Мира все еще не могла привыкнуть к тому, что у нее есть «ее парень», что она совсем взрослая.

Правда, Паша, похоже, не нравился маме. Она никак не показывала этого, но Мира-то знала. Разговаривая с Пашей, мама произносила вслух только половину слов — Мира слышала и вторую половину.

«Здравствуй, Паша, проходи. А Мира как раз с тренировки, очень устала сегодня. А ты мешаешь ей восстанавливаться и вообще отвлекаешь от Спорта».

«А ты чем увлечен, Паша? А, рисуешь… Ты занимаешься ерундой и недостоин моей знаменитой дочери».

— Ты смотрел Шоу?

— А ты как думаешь? Разве я мог это пропустить? Ты была такая классная, Мира… ты самая лучшая.

— Паш, я же перехожу во взрослую лигу… так что мне придется модифицироваться, ты понимаешь? Если я буду… ну, другая, может даже некрасивая, ты… ты меня не бросишь?

— Я догадывался. — Пашина улыбчивая мордаха сразу стала напряженной. — Зачем тебе это нужно, неужели никак нельзя обойтись без модификации? Это же наверняка вредно!

— Мама говорит…

— Ага, мама и тренер, тренер и мама… Дело не во внешности, глупая. Они тебя… — Паша споткнулся на древнем слове, — …эксплуатируют, вот что! А ты им позволяешь!

— Паш, я не дура. Но у мамы кроме меня никого нет. И Тренер со мной с самого детства, он столько в меня вложил… А знаешь, где он сейчас мог быть?

— Вечно ты всех жалеешь, кроме себя!

— Давай о чем-нибудь другом, а?

Они болтали и болтали. И, наверное, болтали бы еще вечность — темы никогда не иссякали — если бы не пришла мама.

— Добрый день, миссис Канн, — невыносимо вежливо сказал Паша.

Мира подумала, что он тоже произносит вслух только половину того, что говорит на самом деле. Общий разговор быстро свернулся сам собой. Когда Паша отключился, мама подошла и поцеловала Миру в лоб свежими прохладными губами.

— Ну что, моя дорогая, — мама смотрела на нее с видом радостного предвкушения, — сегодня к нам зайдет твой Тренер! Я предчувствую, что у него все готово для твоей модификации! Волнуюсь так, будто это меня ждет мировая слава и чемпионство! Не забудешь свою мамочку, когда станешь Легендой Спорта?

***

Итак, вот оно. Вот и настал день, когда все становится по-настоящему серьезно. Взрослый Спорт. Взрослые победы. Взрослые решения. Миру вдруг охватил необъяснимый, беспричинный страх. Ведь после этого все необратимо изменится. Некстати вспомнился всклокоченный человечек с захлебывающейся, сбивчивой речью: «Человек с добавленным генным материалом животного перестает, по сути, быть человеком…»

— Мам, но я же… я же очень изменюсь. Ты видела, какими они становятся?

— Видела, и, по-моему, они прекрасны, — уверенно проговорила мама. — Сильные, легкие, великолепные тела. Превосходно приспособлены для бега — а это именно то, что нам нужно, не так ли?

— Но я хочу быть такой же красивой, как ты, — Мира предприняла неловкую попытку подольститься.

— А-а-а, кажется, я понимаю, откуда ветер дует, — мама горестно поджала губы. — Тебе важнее нравиться этому… этому неудачнику. Кстати, ты не думала: а что именно его так в тебе привлекает? Ты уверена, что ему нужна именно ты, а не твои достижения? Уверена, что, если ты будешь как все, он останется рядом с тобой? Подумай об этом хорошенько, моя дорогая.

— Мам, я знаю, что ты не любишь Пашу, но…

— Да при чем тут Паша? Ты что, собираешься строить нашу жизнь вокруг Паши? Подумай, чем ты будешь заниматься, если сама, своими руками выкинешь себя из Спорта! Какая нас ждет жизнь? Что ты будешь делать?

Голос мамы зазвенел, и Мире захотелось заткнуть уши.

— …Петь песенки для пары десятков поклонников, как твой никчемный отец? Рисовать бездарные картинки, как Паша? Обмениваться лайками с безвестными авторами таких же картинок? Жить на безусловный доход? Ты когда-нибудь думала, почему нам дали кредит на этот дом? Я тебе скажу: потому что ты — перспективная спортсменка и имеешь все шансы стать чемпионкой, вот почему! И все твои рекламные контракты — как ты думаешь, они сохранятся за тобой, если ты будешь прибегать последней? А без модификации это неизбежно! Пора взрослеть, Мира, пора смотреть в глаза реальности. Нет, конечно, если ты хочешь послать к черту все годы упорного труда, свою мать, которая, как идиотка, положила жизнь на твои тренировки, отказалась от карьеры, от нового партнерства… Ты теперь взрослая, имеешь право решать сама. Я не стану влиять на твое решение.

Голос мамы стал сухим и официальным, как если бы Мира была ей совсем чужой, как если бы они вот прямо сейчас расставались навсегда. Это было невыносимо, и Мира против своей воли почувствовала комок в горле и надвигающиеся слезы.

— Мамочка, ну что ты, я согласна! Я просто немножко боюсь!

— Чего тут бояться, глупенькая! Ты же знаешь, какой прекрасный специалист Тренер Пак! — облегченно рассмеялась мама.

Она обняла Миру, и белый свет пришел в равновесие.

В конце концов, она всегда знала, что этот момент наступит, и хотела, чтобы он наступил. Спорт — это любовь к своей боли, Спорт — это преодоление, Спорт — это отказ от всего, что не Спорт. Так говорит Тренер Пак, и она выбрала эту судьбу добровольно. И потом, она же так любит бегать! И теперь побежит еще быстрее…

***

— Пока мы проводим процедуру — она безболезненна, не бойся — посмотри вот… это фильм о гепардах, принес специально для тебя, — говорит Тренер Пак, готовя приборы. — Потрясающий вид, удивительный. А какие красавцы!

«Гепард — лучший в мире спринтер, — произносит хорошо поставленный голос диктора, пока Мира любуется бегом большой дикой кошки. — Аэродинамическое строение тела, сверхэластичный позвоночник, сверхподвижные бедренные и плечевые суставы, длинные лапы, большие легкие и сердце позволяют ему за три секунды разгоняться до ста десяти километров в час, а рекорд его скорости — сто двадцать восемь километров в час. Трудно поверить, но, когда гепард достигает своей максимальной скорости, длина его прыжка составляет около семи метров, и более половины всего времени он проводит в воздухе. Однако гепард не выдерживает длинных дистанций. Только в половине случаев охота гепарда заканчивается удачей. Если в стаде газелей все особи здоровы, то у них есть неплохие шансы удрать от хищника. Обычно гепард сбивает добычу с ног ударом передней лапы, используя коготь, расположенный на внутренней стороне запястья, а затем душит. Пользуясь тем, что гепарды великолепно поддаются дрессировке, в старину их использовали для охоты. Самки чаще всего ведут одиночный образ жизни…»

— Ты, наверное, хочешь знать, что именно произойдет с твоим телом?

Тренер ободряюще улыбается. Когда он рядом — такой уверенный, такой спокойный — Мире стыдно за свои страхи и сомнения.

— Да, как вы это делаете? — Не то чтобы ее и правда интересуют такие подробности, но она знает, что Тренеру будет приятно, ведь он по-настоящему любит свою работу.

— Роль Тренера состоит в том, чтобы создать оптимальную систему модификации, подобранную именно для тебя, — наставник сел на любимого конька. — Раньше в спорте применялись простые методы: гормоны, особенно гормоны роста, анаболики или ЭПО. Как же это было примитивно и грубо по сравнению с нашими теперешними возможностями! Мы больше не играем одним-двумя факторами, не усиливаем жалкую пару параметров вроде насыщения крови кислородом или роста мышечной массы. Мы воздействуем на человеческий организм как на систему и можем одновременно перепрограммировать на клеточном уровне целый ряд органов.

— Мама сказала, вы знаете все про гены гепарда.

— В расшифровке геномов давно нет ничего нового. Но для спортивной науки, и особенно для ее использования на практике, прежде всего необходимо было установить, каким образом человек может приобрести сверхспособности некоторых животных. А именно: как в нужный момент перенести нужную часть ДНК в определенные клетки человеческого организма, как контролировать весь процесс их трансформации.

— Сегодня для этого есть два основных способа: нанороботы и вирусы. И те, и другие — крошечные, невидимые переносчики информации о наследственности. Нанороботы — это такие микроскопические машины, которые передвигаются с током крови, проникают в нужный орган через стенки кровеносных сосудов и перепрограммируют клетки с помощью ДНК или РНК донора. Вирусы, в принципе, могут действовать так же, и даже лучше: они переносят генетический материал стабильнее и надежнее, к тому же делают это выборочно — именно в нужные клетки. Поэтому для твоей модификации мы используем вирусы.

Тренер указал на сверкающий прибор на лабораторном столе.

— Молекулярный синтезатор, в котором я каждый день смешиваю твои фитнес-коктейли, автоматически выбирает компоненты и пропорции, необходимые для повышения твоей спортивной эффективности. Я доделываю за ним только тонкую работу.

— Тонкую? Взять генный материал гепарда и поместить в меня?

— Вроде того, дорогая, вроде того… И должен тебе сказать, подобрать генный коктейль, переносимый из гепарда в человека, было непросто. Он бежит на четырех лапах, а ты на двух ногах, это усложняет задачу. Но, раз уж в аспекте бега обезьяньи гены не преуспели, нужно кое-где дать верх гепарду. Самое эффективное — перепрограммировать командный пункт клеток, так называемый фактор транскрипции. Так мы сможем включать и выключать целые группы генов: тут — парочку белков, которые сделают твои мускулы короче и толще, чтобы улучшить их способность к сокращению; там — парочку белков, которые сделают твои артерии шире, твое сердце — больше, чтобы циркуляция крови шла быстрее. Сложнее пойдет трансформация сухожилий, связок, хрящей и костей: на нее потребуется больше времени, и за это надо будет заплатить большую цену. Боюсь, что боли и склонности к вывихам не избежать. Поначалу тебе придется быть очень осторожной — колени и плечи будут постоянно доставлять проблемы.

— Зачем же тогда это нужно?

— Зато сверхподвижные бедренные суставы позволят тебе делать гигантские шаги. И ты тоже будешь половину времени бега проводить в воздухе — прямо как гепард! Да, и еще… — Тренер замялся. — Эти командные пункты, эти центральные выключатели имеются, конечно, во многих органах и контролируют самые разные вещи… Так что никто на сто процентов не может знать, что именно они включат еще. Вообще-то, у вирусов другие функции, но, поскольку они способны преодолеть гемато-энцефалический барьер…

Заметив, что взгляд подопечной стал отсутствующим, Тренер рассмеялся и завершил объяснения:

— …таким образом они проникнут в центральную нервную систему и повлияют на твои рефлексы, на восприятие органами чувств, отчасти на эмоциональное состояние. Предположительно, у тебя улучшится обоняние; кстати, и нос станет шире — чтобы вдыхать больше кислорода. Но это же здорово: твои чувства обострятся, жизнь станет ярче! Я бы и сам не отказался от такого подарка!

«Тогда почему же ты не сделаешь это с собой?» — подумала Мира, но ничего не сказала вслух.

***

Я люблю мою боль… Я люблю мою боль… Боль — это часть моего успеха… Мой путь — преодоление… я люблю… Боже, как больно!

Полюбить боль преображения оказалось труднее, чем думала Мира. Тело менялось быстро, покорное неумолимой воле чужого генома. Вытягивающиеся конечности рвали старую кожу, увеличивающиеся органы давили и распирали изнутри, а обезболивание повлияло бы на модификацию негативно, приходилось терпеть. А еще, в самом деле невероятно обострилось обоняние, и прежде знакомые и даже любимые запахи добавляли страданий — нестерпимо, до тошноты, били в нос.

— Мам, ты опять… — морщилась Мира, отворачиваясь от мамы, которая неотлучно дежурила у дивана.

— Но, детка, это всего лишь мыло, я же давно убрала все духи, — извиняющимся голосом лепетала мама и неслась в ванную смывать с рук невыносимую вонь.

— Терпи, чемпионка! — подбадривал Тренер. — Если мы собираемся успеть к Главным Стартам в этом году, через пять месяцев мы должны блестяще выступить на отборочных. Если хочешь войти в первую тройку — возьми себя в руки и готовься к тренировкам уже на следующей неделе, валяться некогда. И хватит себя жалеть, ты знала, на что шла!

— Все будет хорошо, — увещевала мама. — Осталось совсем немножко, ты привыкнешь, все будет просто замечательно!

— Я очень… изменилась?

— Ну что ты, деточка! — Мама отвела глаза. — Ты у меня красавица! Постройнела, похудела…

Когда через неделю Мира смогла встать и добрести до зеркала, которое убрали из комнаты, все оказалось не так уж плохо: ноги и руки сильно вытянулись, грудная клетка с мощными выступающими ребрами расширилась, а на месте талии образовался глубокий провал.

Хуже всего была внезапная сутулость: сверхэластичный позвоночник не особенно помогал при беге на двух ногах, а его провисание сопровождалось постоянной и мучительной болью. Трансформация продолжалась и дальше. Каждое утро Мира внимательно вглядывалась в зеркало: теперь глаза действительно расставлены шире, или так было и раньше? Она уже и сама не знала. Но новый плоский и широкий кошачий нос с крупными ноздрями не заметить было нельзя.

Запахи стали играть важнейшую роль в ее жизни. Среди них появились новые, аппетитные — совсем не похожие на прежние. И если любые малейшие изменения ее самочувствия подвергались тщательному совместному анализу с Тренером и мамой, то об особых запахах Мира не говорила никому. Они казались такими… интимными. Так же, как и страсть догонять. Если раньше Мира любила просто бегать — все равно куда, само чувство бега доставляло радость — то сейчас при виде движущегося объекта в ней включался мощный инстинкт хищника. Инстинкт заставлял воспринимать объект как добычу, прочно смыкаясь с прежде неведомым, а теперь таким невыносимо ярким, интенсивным чувством голода.

***

Она была так занята подготовкой к отборочным, что на Пашу оставалось все меньше времени. В тот день Мира подумала, что они как-то незаметно отдалились друг от друга… И вдруг раздался звонок.

— Слушай, мы тут с ребятами собрались на пикник по случаю окончания учебного года… Ну и я хочу прийти со своей девушкой. Я заеду за тобой завтра около двух? Только не говори «нет», мы не виделись целую вечность!

Почему-то это стало ей не так уж важно.

…Самки чаще всего ведут одиночный образ жизни…

— Хорошо, Паш, я буду ждать.

***

Этот пикник они запомнят надолго.

То, что ты на голову выше своего парня — еще пустяки. Хуже, если ты с трудом выносишь его запах. Бестолковое времяпрепровождение, неинтересные разговоры, глупая суета вокруг негодной еды и питья… Ну и апофеоз всей кутерьмы — когда она абсолютно рефлекторно хлопнула лапой по птичке, которая пыталась полакомиться крошками с расстеленного на траве пледа. Надо было видеть их лица.

— Ты что?! Это же живое существо!

Да, неловко вышло.

— Прости… Простите, ребята, я нечаянно! Сама не знаю, как получилось! Я хотела ее просто отогнать!

В службе охраны видов ей пришлось выслушивать долгую лекцию о том, что право на жизнь имеют представители всех видов, что планета принадлежит им в той же степени, что и нам, бла-бла-бла… Маму обязали выплатить немалый штраф. Слава богу, пресса о происшествии так и не прознала. Веселый вышел пикничок, что и говорить. А Паша с тех пор совсем перестал звонить. Ну и ладно. Зато у нее теперь больше времени для бега и ничто не отвлекает — совсем как хотела мама. Быстрее, быстрее, еще…

***

После несчастного случая с птичкой Мира постоянно была настороже и старалась контролировать своего внутреннего гепарда, как только могла. Но следующий срыв оказался только вопросом времени.

С некоторых пор она полюбила ранние тренировки: не хотела, чтобы на нее пялились. Еще только брезжил рассвет, а ее сильные ноги уже отмеряли положенные километры по беговой дорожке. На стадион она тоже бежала — через парк, в качестве разминки. И однажды сама не заметила, как ускорилась, заметив вдалеке движущийся силуэт. Опомнилась, когда увидела происходящее как будто со стороны: незнакомый парень отчаянно визжал под тяжестью тренированного тела Миры; напрыгнув сзади, она рычала и тянулась зубами к его шее, где билась в артериях вкусная кровь.

— Извините, я обозналась… Хотела напугать знакомого.

Мира выпустила парня, и тот, бросив на нее безумный взгляд, молча ломанулся через кусты к выходу из парка.

…Только в половине случаев охота гепарда заканчивается удачей…

Мире впервые стало по-настоящему страшно: что еще она может натворить?! Она, а вернее, голодная кошка в ней, выпущенный на волю дикий зверь чуть было не убил человека. Горло сдавило спазмом, внутренности скрутились в тугой комок, и Миру вырвало прямо на беговые кроссовки. Как это могло произойти? Откуда этот приступ нечеловеческого голода, эта целеустремленная ярость?!

Она знала — откуда. И тихонечко завыла, заскулила от ужаса и жалости к себе, свернувшись клубочком прямо на влажной траве парка, подернутой утренней росой…

***

Волноваться перед важным стартом вполне нормально. Тем более когда это отборочные к Главным Стартам года. Волнение — энергия, ее нельзя расходовать впустую, ее надо переплавлять в результат, говорит Тренер. Волнение должно не тормозить, а подстегивать тебя, делать тебя быстрее. Но сегодняшнее волнение — оно другое. Голова идет кругом от запахов, и среди них есть главный — запах добычи. Они уже стоят на стартовой позиции, и Мира всматривается в соперниц.

И вдруг у нее будто открываются глаза: тщательно охраняемые от мира секреты трансформаций видны ей как на ладони — вероятно, обоняние помогает. Вот справа замерла борзая: узкая длинная морда, ноги и руки похожи на Мирины, такая же грудь и тоже провал на месте талии. А вот, слева — ну конечно, вилорогая антилопа! Короткое, плотно сбитое тело и очень сухие, тонкие ножки. И еще — глупые коровьи глаза травоядного. А там, подальше — зебра, а еще дальше — антилопа гну…

В одурманенном каскадом запахов мозгу Миры поднимается волна паники: что, если она не выдержит и погонится за ними? Погонится по-настоящему: не для того, чтобы первой порвать финишную ленту, а — напрыгнуть сверху, ударить лапой, впиться зубами в мягкую шею и пить горячую, вкусную кровь добычи? Ведь когда она смотрит, как перебирает сухими ногами соперница слева, ей хочется именно этого… Стоп, надо взять себя в руки. Ведь есть еще железная воля Спортсмена — и теперь она требуется, чтобы обуздать себя, чтобы просто бежать, как бегут люди. Беги как человек, просто беги, ты же не гепард, ты просто человек, который быстро бегает…

Занятая борьбой с собой, Мира пропустила выстрел. Потом понеслась, как ветер, но короткие дистанции заминок не прощают — пришла третьей. Ее поздравили с отбором на Главные Старты. Но она видела, что мама и Тренер ожидали большего.

***

— Млекопитающими сегодня никого не удивишь, — с дивана Мира слышит обрывок разговора. — Их геномы уже ставятся на поток, это ненадежно. Соперники тоже не сидят сложа руки. Если хотим быть впереди всех, надо менять концепцию принципиально. У меня есть кое-какие наработки… Но я не знаю, как она к этому отнесется.

— Я поговорю с ней. Она понимает, как это важно, — произносит мама.

…Гепарды великолепно поддаются дрессировке…

***

— Таракан? Таракан?! Нет, нет, не-е-ет!!!

Мира бьется в истерике. Мама успокаивает ее, пытается обнять.

Тренер Пак увещевает:

— Но ты же не видист какой-нибудь, Мира! Ты же не станешь утверждать, что таракан — вид, который чем-то хуже человека!

Это запрещенный прием, и Мира трясет головой, размазывая слезы по щекам. Конечно, она не станет, все виды имеют равные права.

— Это уникальный, потрясающий вид, настоящий рекордсмен скорости! Таракан привык к жизни в темноте, и когда на него падает яркий свет, пытается скрыться как можно быстрее. Мира, ты только представь: за одну секунду американский таракан может пробежать расстояние, в пятьдесят раз превышающее длину его собственного тела. Для спринтера-человека это соответствовало бы скорости триста тридцать километров в час! Мы сделаем их всех!

Мира смотрит на маму и шепчет — обреченно, почти беззвучно:

— Мама, пожалуйста…

У нее нет разумных аргументов, нет ничего, кроме этого жалкого, нелепого, детского «пожалуйста».

Лицо мамы твердеет.

— Я не могу тебя заставить, я тебя никогда ни к чему не принуждала, — говорит она. — Решай сама: это твоя жизнь, твоя карьера, твой шанс на победу. Ты уже взрослая, ты должна понимать.

И Мира понимает.

***

Всю свою жизнь она стремилась к этому моменту. Вся работа, вся боль, все жертвы — для того, чтобы быть здесь и сейчас. Взгляды соперниц, которые она ловит уголком глаза — ей кажется, или в них иррациональный ужас?.. Омерзение?.. Брезгливость?.. Уже не важно. Теперь осталась самая малость — пробежать короткий отрезок быстрее всех на свете.

Внимание… Приготовиться… Выстрел! На сверхчеловеческой скорости все вокруг слилось в размытые цветные полосы. И вдруг внутри у нее что-то щелкнуло, включилась программа выживания, насчитывающая триста миллионов лет. Со всех сторон обрушился нестерпимо яркий, слепящий свет… Мощной волной древнего примитивного инстинкта он смыл все лишнее, все наносное… Опасность быть склеванным или раздавленным — триста миллионов лет подряд! — вот что нес он с собой. Быстрее от света, быстрее в спасительную темноту!

То, что в теле Миры Канн первым преодолело дистанцию, не подозревало о существовании финишной ленточки, зрителей, журналистов… Важен был только свет, свет, СВЕТ! СВЕТСВЕТСВЕТ бежать быстрее от света никуда не деться еще быстрее пока не исчезнет свет… СВЕТСВЕТСВЕТ Страшно свет страшно бежать бежать свет быстрее, быстрее… еще быстрее…

Сергей Петров
Пионер

Станция жила своей собственной жизнью. Еле слышное шуршание вентиляторов системы жизнеобеспечения, сиротливый писк систем контроля положения станции, восемь дней назад потерявших свои ориентиры; гул компрессоров, регулирующих состав кислородной смеси внутри жилых модулей, жужжание сервоприводов сложных механизмов в одном из экспериментальных отсеков; визгливая работа матричного принтера, выплевывающего в пространство длинную ленту распечатанных данных, и тихий, больше похожий на воспоминание, далекий отголосок музыки, льющейся из забытой кем-то из астронавтов крошечной колонки где-то в жилом модуле. Дежурное освещение, ночной полумрак узких коридоров, моргающие сигнальные огни на приборных панелях, пестрящие сложными кривыми и бесконечными таблицами, смотрящие в пустоту мониторы на рабочих местах. Полтора кубических километра пригодной для жизни пустоты, несущиеся по орбите.

Катсуне Аоки, закрыв глаза, парил в центральном отсеке. Тонкий провод, тянущийся от контрольной панели на стене, входил в разъем импланта, расположенный за ухом японца. Подключившись к сети искусственного интеллекта, управлявшего работой станции, Катсуне изучал оставшиеся в его памяти данные. Высота станции, ее точное положение, полученное от системы спутников GPS, масса без учета массы модуля, доставленного Андреем и Кэтрин неделю назад, масса топлива в разгерметизировавшемся аппарате Falcon; прогнозируемые траектории движения, коррекция орбиты, частоты модуляции цифрового сигнала Энцелада, разложение по спектрам, наработки нового раздела математики, основанного на другой системе исчисления… Данные вихрем неслись через сознание Катсуне, проникая непосредственно в его память и оседая там, становясь частью его собственных воспоминаний.

Сам он в это время стоял на пляже. Темно-желтый песок, редкие деревья городского парка неподалеку и виднеющиеся за ними знакомые силуэты небоскребов. Токио. Он бродит по пляжу, смотрит на залив, на снующие туда-сюда небольшие корабли, тянущие баржи с грузом или катающие туристов. Неожиданно небо темнеет, вода уходит прочь, обнажая уродливое дно залива, а далеко на горизонте вспыхивают разноцветные облака. Странное, страшное ощущение чего-то неизбежного охватывает Катсуне. Он чувствует, что нужно бежать, и чем дальше, тем лучше, но все, что он сейчас может — стоять и смотреть на удивительное небо над ним. Еще полминуты — и огромная серо-синяя волна, несущаяся через залив, закрывает собой облака. Она переворачивает корабли, рушит здания и мосты, не замечая их, врезается в Катсуне, подхватывает его и начинает кружить. Но он не чувствует воды в легких, не чувствует страшной тяжести, которая должна раздавить его, он просто парит в темноте, охваченный ужасом. Еще мгновение — и он просыпается. Открывает глаза и несколько секунд смотрит на бегущие по монитору перед ним ряды цифр. Он успокаивает дыхание, зажмуривается изо всех сил и давит руками на глаза, пытаясь стереть сон из памяти.

Через имплант Катсуне подключается к сети визуального наблюдения станции и ищет нужную камеру. Вот она. Там же, где он оставил ее четыре часа назад. Держась за небольшие ручки возле иллюминатора, застыв в неподвижности, Мэри-Элизабет не отрываясь смотрит в бесконечность космоса. Каждый раз проверять, где она, приходится визуально — на общем плане станции ее не видно — какие-то проблемы с медицинским имплантом, которые начались, едва они прибыли на станцию. Отсоединившись от сети, Катсуне разворачивается в воздухе и, оттолкнувшись от ближайшей стены, скользит через узкий коридор. Вдоль десятков трубок и проводов, едва касаясь их пальцами, чтобы скорректировать движение, он медленно плывет к одному из жилых модулей станции.

Мэри-Элизабет никак не реагирует на его появление. Она перестала замечать окружающий мир шесть дней назад, через два дня после Катастрофы, когда в переходном отсеке они обнаружили Стивена. Стеклянные глаза, рука, обвязанная проводом чуть выше локтя, и плавающий в воздухе пустой шприц. Первое официальное самоубийство в космосе.

— Привет, — тихо произнес Катсуне, медленно подплывая к Мэри-Элизабет.

Девушка продолжала смотреть в пустоту перед собой.

— Я закончил копирование данных, — тихо продолжил Катсуне, доставая из аптечки неподалеку шприц с витаминным коктейлем.

Он аккуратно отогнул край трубки, вставленной в вену на тыльной стороне запястья девушки, медленно воткнул иглу в приемник и также медленно ввел лекарство.

Другой шприц, немного гепарина, запечатать катетер, согнуть трубку, новая полоска пластыря на руке, тихий щелчок закрываемой аптечки.

— Я сохранил все напрямую к себе, — он коснулся пальцами своего виска.

— Они плывут, — еле слышно произнесла Мэри-Элизабет.

— Кто? — тихо переспросил Катсуне, боясь испугать девушку.

— Киты, — она указала рукой на иллюминатор, — смотри, вот они, совсем рядом.

Тень улыбки пробежала по ее лицу.

«Имплант», — напомнил себе Катсуне.

— Я аккуратно, — сказал он и, отодвинув волосы девушки, посмотрел за ухо, туда, где располагались разъемы. Небольшой бледно-зеленый пластиковый наплыв медицинского датчика был на месте. Аккуратно вытащив его, Катсуне с удивлением обнаружил, что контактные площадки импланта были залиты медицинским клеем. Теперь понятно, почему он не работал. Убрав тонкую пленку клея, Катсуне вернул имплант на место. Мэри-Элизабет, казалось, не заметила вообще ничего.

— Я скоро вернусь, — прошептал он и, погладив девушку по голове, оттолкнулся от стенки, покидая модуль.

Снова коридоры, дежурный полумрак, подсвечиваемый светодиодными индикаторами приборов, работающими мониторами и отблесками солнечного света, падающими из иллюминаторов.

Яркий свет — почему-то включенное на максимум освещение одного из двух жилых модулей. Три персональные капсулы, личные вещи и целый ворох постепенно тающих образов и воспоминаний. Катсуне заплыл внутрь.

Одна из капсул была приоткрыта, и личные вещи расплылись по модулю, паря в воздухе, как странные сюрреалистичные тропические рыбки. Скомканные листы бумаги, пара карандашей, небольшой медальон на коротком шнурке, старая видеоигра, больше похожая на талисман, чем на средство занять время, небольшая книга в мягкой обложке с помятыми страницами, несколько полароидных снимков с подписями на обратной стороне. Катсуне поймал один из них: двое мужчин и одна женщина парят в центральном модуле станции, положив друг другу руки на плечи. Традиционный снимок вновь прибывшей экспедиции. Андрей Степанов и Кэтрин Холмс по бокам, Павел Смирнов, командир экипажа, в центре. Снизу маркером дата. Почти три месяца назад.

Вчера станцию покинул последний из них. Три дня назад, забрав один из «Союзов», Кэтрин и Андрей отправились вниз, рисуя на компьютерной симуляции спуска красивую дугу, нижний конец которой упирался куда-то в район Сиднея. Они посчитали Австралию идеальным местом, где можно провести остаток жизни, какой бы короткой она ни оказалась.

Отказавшись лететь с ними, Павел заперся в своем жилом модуле. Катсуне не знал, что он собирается сделать, но мешать ему тоже не хотел. Через два дня, за которые он постарел лет на десять, командир вышел.

— Четвертая точка, — это все, что он сказал японцу на прощание.

Забрав второй «Союз», он улетел, оставив станцию Катсуне.

Четвертая точка Лагранжа. Одна из пяти точек равновесия в системе двух массивных тел. Космический аппарат может находиться в ней вечность. Вот что он задумал.

Катсуне ловит один из летающих по модулю комков бумаги, разворачивает его и вчитывается в практически нечитаемый карандашный узор русских букв, бегущих по листу. Числа, даты, «Сигнал», «Катастрофа», «Токио»…

Павел решил превратить себя и свой «Союз» в вечный памятник человечеству, оставив потомкам послание о том, насколько глупой оказалась человеческая раса перед лицом невероятного открытия.

Поймав летавшие рядом фотографии и обрывки бумаги, Катсуне закинул их в капсулу, закрыл крышку, чтобы не разлетелись, достал из дальнего угла модуля тихо игравшую музыкальную колонку и, посмотрев на нее секунду, выключил, оставив плавать в воздухе. Выбравшись из модуля, он выключил свет и закрыл люк, чтобы призраки прошлого оставались внутри.

— Инженер Аоки, — тихий голос раздался из системы громкой связи.

Вздрогнув от неожиданности, Катсуне нашел глазами ближайший контрольный монитор.

— Пол, я же просил тебя не разговаривать со мной, — чуть раздраженно произнес он, обращаясь к искусственному интеллекту станции.

Он отключил функцию голосового обращения Пола три дня назад, когда Павел закрылся в своем жилом модуле, предоставив станцию в распоряжение Катсуне. Он хотел тишины и не нуждался в собеседнике. По крайней мере тогда.

— Простите, но мне показалось это важным, а на световые сигналы вы не реагировали.

Катсуне посмотрел на ярко мигающий на контрольной панели светодиод и молча кивнул.

— Что случилось?

— Медицинский имплант Мэри-Элизабет. Он вышел на связь. Я произвел сканирование ее состояния.

Катсуне молчал.

— В целом оно удовлетворительное, особенно учитывая последние несколько дней. Но в энцефалограмме есть отклонения, не характерные повреждениям подобного рода.

— Подробнее?

— Активность ее мозговой деятельности не характерна для каталепсии. Она как будто в порядке. Думает, слышит, видит, но не разговаривает.

— Что это значит?

— Не знаю. Мышечный тонус снижен, никакой реакции на внешние раздражители. Скорее всего, имплант все же поврежден и просто передает неправильные данные. Но мне показалось, вам будет это интересно.

— Я тебя понял, — кивнул Катсуне и, отвернувшись от монитора с показателями жизнедеятельности Мэри-Элизабет, поплыл дальше.

«Похоже, ему скучно», — вдруг подумал Катсуне, двигаясь по узкому коридору переходного отсека. И вдруг он ясно представил себя на месте Пола. Мощный искусственный интеллект, подключенный к десятку каналов связи, имеющий доступ ко всей группировке спутников на орбите. Он принимает информацию в десятке разных спектров и вариаций. От визуального наблюдения за перемещениями циклонов на планете до инфракрасных снимков далеких галактик, полученных с «Уэбба». И вдруг в один момент он теряет практически все. Связь с Землей, спутниками, телескопом… Все, что у него остается — крохотный мирок внутри станции, несколько видеокамер и пара манипуляторов. А через несколько дней ему даже запрещают разговаривать. Но что еще хуже, с каждым новым покинувшим станцию аппаратом время жизни Пола сокращается. Они уходят прочь, унося с собой столь необходимое для жизни топливо. Интересно, что он чувствует, прекрасно зная, когда именно орбита станет критически низкой и станция начнет разваливаться? Как он это воспримет? Скорее всего, это будет как последовательный отказ систем. Что-то сродни тому, что он уже испытал в день Катастрофы. Но тем не менее просто находиться здесь и ждать, когда станция упадет… Ему было жаль Пола.

Катсуне двигался через самый темный участок коридора на всей станции. Здесь нет датчиков, мониторов и ламп дежурного освещения. Неделю назад это место освещалось падающим из «Купола» светом. Сейчас все семь обзорных иллюминаторов модуля были закрыты внешними заслонками, датчики и лампы освещения убраны. Это сделал Катсуне. На следующий день после Катастрофы. Свой личный мемориал скорби.

Восемь дней назад он парил над несущейся под ним Землей, держа в руках фотоаппарат. Он ждал. Еще несколько минут, и Токио будет прямо под ним. Он обещал своим друзьям фотографию с орбиты. Легкая улыбка, далекие голоса друзей, которых в последний раз он видел на присланном к его Дню Рождения видео и… и медленно растущее на месте Токио облако в виде огромного гриба. Все, что он смог тогда сделать — позвать Андрея, который работал в соседнем модуле.

Следующие пять часов стали самыми страшными за всю его жизнь. За три оборота станции вокруг Земли экипаж стал свидетелем ужасной ядерной войны, уничтожившей цивилизацию на Земле. Китай, США, Япония, Россия — страшные ядерные грибы вырастали по всей планете. За эти пять часов они едва обменялись несколькими словами друг с другом — каждый переживал трагедию наедине с самим собой.

Спустя час после первых взрывов до побережья добрались цунами, поднятые подводными зарядами. Одна или две волны прошли японские острова насквозь. Это все, что помнил Катсуне. Остальное — список городов, разрушения, ночные наблюдения, которые пытались вести Павел, Андрей и Кэтрин с целью поиска переживших войну — было ему неинтересно. Все, кого он любил и к кому был привязан, навсегда остались в Токио.

Оттолкнувшись от стен, он полетел дальше, гоня воспоминания прочь. Подальше отсюда, убеждая себя, что ничего не вернуть и ничего не исправить. Он двигался по пустым коридорам станции, отгоняя призраков бывших ее обитателей. Сквозь воспоминания и навязчивые образы из прошлого, прикидывающиеся дежавю, заставляющие ждать, что вот из-за угла выплывет капитан, улыбнется, как обычно, своей открытой улыбкой и поплывет дальше.

Еще немного, и он останавливается возле массивного белого люка с рычагом запирающей ручки в центре. Недолго смотрит в крошечный иллюминатор на царящую за ним темноту, затем ставшим за последние три дня привычным жестом поворачивает ручку, открывает дверь и через специально сконструированный стыковочный переходник попадает внутрь модуля.

— Свет, — произносит он по-китайски, и световые панели, смонтированные в стенах, начинают мягко светиться, постепенно набирая яркость.

Он осматривает небольшое помещение, в котором оказался. Стыковочный узел. Слева — люк, ведущий на склад и к расположенной за ним силовой установке, справа — жилой отсек и комната управления. Он проплывает мимо двух пустых капсул для сна и попадает в просторный, ярко освещенный главный отсек. Такие же, как на МКС, мониторы, провода, датчики и управляющие панели. Если не смотреть на иероглифы подписей, то разницу можно не заметить.

Китайский межпланетный модуль. Катсуне активировал его три дня назад и прекрасно помнил ту мелкую дрожь, с которой разворачивались солнечные батареи модуля, как постепенно одна за другой активировались его системы диагностики, как оживали экраны мониторов, выводя информацию о первых проверках работы систем.

Мягко оттолкнувшись, он пересекает все помещение и оказывается у противоположной стены. Большой монитор, заполненный показателями жизненного цикла местного искусственного интеллекта, бегущие по экрану цифры и графики, трехмерные диаграммы и пояснения. Катсуне знает, что ядро искусственного интеллекта — сверхбыстрый процессор, позволяющий функционировать сложной самообучающейся программе — находится снаружи. Тот самый странный блок в носовой части корабля, который он обнаружил при первом осмотре модуля. Небольшой куб со значком лазерной опасности на боку, который тогда не привлек внимание Андрея, Стива и Кэтрин, больше интересовавшихся двигателем.

Сейчас, изучая отчеты программы мониторинга и пытаясь вспомнить все, что знал о теории детерменированного хаоса и теории интеллекта, Катсуне с ужасом осознает, насколько далеко за последние несколько лет ушла Азиатская Коалиция.

Судя по всему, посчитав ветку самообучающихся программ тупиковой в развитии искусственного интеллекта, азиаты обратились к самоорганизующимся системам. Графитово-никелевая пыль с числом частиц порядка десять в восемнадцатой степени и характерным размером от одного до пяти микрон, сложный зеркальный многогранник, вращающийся в геометрическом центре ячейки, и направленные на него рубидиевые лазеры, накачивающие энергией этот хаос. Десятки контролируемых параметров, программы, обрабатывающие поступающие из ячейки сигналы, написанные на основе разделов математики, о которых Катсуне даже не слышал, и пугающее ощущение того, насколько чуждым может оказаться этот разум, если вступить с ним в прямой контакт.

Бросив еще один взгляд на монитор и убедившись, что система работает, он выплыл на середину отсека, чтобы его было видно сразу в несколько камер наблюдения.

— Меня зовут Катсуне Аоки, — произнес он вслух, прекрасно зная, что искусственный интеллект, управляющий модулем, его слышит. — В данный момент модуль «Пионер», принадлежащий Азиатской Коалиции, пристыкован к международной космической станции. С момента старта модуля до активации управляющего искусственного интеллекта произошел ряд событий. Вся информация о них находится в моей памяти. Сейчас я подключусь, чтобы вы смогли с ней ознакомиться.

Катсуне вытащил стандартный интерфейсный кабель из панели управления и, чуть поколебавшись, воткнул его в разъем у себя за ухом. Как всегда при соединении с управляющей сетью корабля, мир перед глазами дернулся цифровым глитчем, словно переключился канал телевизора. Однако в этот раз, вопреки ожиданиям, границы восприятия Катсуне не расширились до размеров всего модуля. Он не стал получать новые данные от внешних датчиков, не почувствовал никакого простора для перемещения по информационному пространству внутренней памяти корабля. Не произошло вообще ничего.

И тут он практически ощутил, как интеллект китайского модуля проникает в данные, записанные в его памяти. Перед его мысленным взором проносится вереница образов. Кадры с камер видеонаблюдения, таблицы с параметрами движения станции, текстовые отчеты об экспериментах, колеблющиеся кривые воспроизведения аудиофайлов… и яркие, практически живые воспоминания — обязательный побочный эффект обращения к встроенной памяти.

— Центр, подтвердите еще раз? — сказал командир станции и щелкнул переключателем громкой связи.

— Повторяю, — спустя пару минут из колонок донесся далекий, чуть перекрываемый электронными шумами голос диспетчера, — перехватить запущенный два часа назад китайский орбитальный модуль. Скорректировать орбиту станции, отправить один из «Прогрессов» на перехват. Для коррекции орбиты использовать двигатели поврежденного Falcon. Параметры коррекции орбиты и расчет траектории перехвата наши навигаторы вышлют через двадцать минут. Начать приготовления.

— Я тут единственная, кто понимает, чем это грозит? — спустя долгую минуту молчания произнесла Кэтрин.

— Мы все понимаем, чем это грозит, — спокойным голосом произнес командир. — Но, если верно все, о чем мне рассказали перед полетом, этот модуль через две недели отправится к Энцеладу.

— Уже? — переспросил Стив. — Мы только испытываем прототип, а они уже построили модуль?

— Это все, что мне сказали, — командир беспомощно развел руками.

— Ты знал?! — удивилась Мэри-Элизабет.

— Мэри, космос перестал быть мирным три года назад, — решительно произнес Павел. — Сейчас любые средства хороши. Есть мы, и есть они.

— И они, — добавил Катсуне, кивнув куда-то в сторону.

— Но если их корабль уже готов к перелету, — не унималась Кэтрин, — вы хоть представляете, какими последствиями может грозить его перехват? Да Коалиция…

— Все будет в порядке. У нас будет три дня. Пристыкуем его, осмотрим и через три дня вернем на «Небесный замок».

— Просто осмотрим?

— Просто осмотрим, — отрезал Павел. — Все, обсуждение закончено. У нас есть приказ. Приготовиться к коррекции курса!

Спустя сутки Катсуне смотрел в иллюминатор на приближающийся транспорт. Длинный — длиннее любого модуля МКС — челнок с флагом Азиатской Коалиции на борту, представляющий собой три составленных один на другой цилиндра и выбрасывающий белые струи гептила из маневровых двигателей, висящий сбоку на челноке модуль «Прогресс», как буксир, толкающий его к станции.

Все, что они тогда успели — провести внешний осмотр модуля сразу после стыковки. До перехода и осмотра внутренностей корабля дело не дошло.

Перед Катсуне всплывают кадры с камер внешнего наблюдения. Тех, что смотрели на поверхность Земли в момент Катастрофы. Он снова вспоминает ядерный гриб на месте Токио, мучительно медленно ползущие через остров Хонсю цунами и, нащупав кабель интерфейса у себя за ухом, резко выдергивает его, прерывая контакт с модулем.

— Ваши аналитики ошиблись, — из динамиков модуля раздался приятный мужской голос. — Коалиция была готова к такому развитию событий. Если не мы, то никто. В этом случае я должен отправиться к Энцеладу один. Унести с собой послание, что человечество не готово к выходу в космос. Сейчас я пристыкован к МКС. Пожалуйста, отпустите меня, и я смогу уйти.

— Я не могу тебя отпустить, — произносит Катсуне, тщательно подбирая слова. — Ты — наш единственный шанс на спасение.

— Пожалуйста, отпустите меня, — с легким нажимом в голосе произносит голос. — Или я использую свои маневровые двигатели, чтобы столкнуть станцию с орбиты. Мы все погибнем.

— Давай! Вперед! — Катсуне взрывается. — Мне все равно, я так и так сгорю в атмосфере. Так еще и тебя с собой заберу. Если ты ставишь такие условия, то ты ничем не лучше своих создателей. И уж точно не достоин места среди звезд.

— Не тебе решать, чего я достоин.

— А почему не мне? — Злость и отчаяние, накопленные за последние дни, хлынули наружу, Катсуне не может остановиться: — Я не хотел этого всего! Я не хотел войны, не хотел видеть чужие смерти! Я хотел отправиться к Энцеладу. Я только за этим здесь! Мне плевать на Коалицию и Содружество, плевать вообще на всех, я хочу к звездам! А ты был создан, чтобы отправиться к ним. И какая тебе разница, с кем туда лететь? С ними или с нами? До них уже не дотянуться. «Небесного замка» больше нет. А я здесь! Я хочу жить! Так почему мы не можем сотрудничать? Почему мы должны погубить друг друга, как те, кто восемь дней назад нажимал на кнопки запуска ракет? Чем мы тогда будем лучше их? Давай! Давай, запускай свои двигатели, и сгорим все! Если уж так, то никто из нас не полетит к Энцеладу. Нечего там делать представителям ущербной цивилизации.

Замолчав, Катсуне осознал, что только что сказал. Он замер, готовый в любую секунду почувствовать вибрацию, с которой маневровые двигатели начнут коррекцию курса станции. Он не хотел умирать, но провести оставшиеся три месяца в постоянном медленном падении, глядя на постепенно убывающие цифры на высотомере, было выше его сил. Лучше уж так.

— Ты прав, — спустя минуту произнес тихий голос из динамиков. — Я тоже хочу к звездам. И тоже хочу жить. Полетели! Стартовое окно закроется через три дня.

У Катсуне перехватило дыхание, как только он осознал, что сказал ему модуль.

— Полетели, — еле слышно выдохнул он, глядя на крошечные капельки слез, срывающиеся с его глаз.

***

— Инженер Аоки, вас не было два часа, — как только Катсуне вернулся на МКС, из динамиков громкой связи донесся холодный цифровой голос.

— Я изучал работу «Пионера». Знакомился с ним.

— Мне кажется, вам стоит заглянуть в жилой модуль, — произнес Пол.

— Что случилось? — спросил Катсуне, поворачиваясь в нужном направлении и отталкиваясь от стены.

— Я продолжил исследование медицинского импланта Мэри-Элизабет, — рассказывал Пол. — Оказалось, он гораздо сложнее стандартного импланта членов экспедиции. У нее очень большая сеть нейродатчиков, следящих за активностью мозга, есть даже возможность точечной перестройки ее биохимии и два набора установок…

— Что ты сделал?

— Я переключил ее…

Катсуне подплывает к жилому модулю, где оставил Мэри-Элизабет и заглядывает внутрь. Девушка плавает в центре помещения. Добравшись до своего контейнера с личными запасами, она открыла его и теперь с удовольствием ест большое яблоко. Увидев Катсуне, она замерла на мгновение, а потом, робко улыбнувшись, помахала ему рукой.

— Привет, Кэт.

— Мэри? — удивленно переспросил Катсуне. — Ты…

— Нет, — она робко покачала головой. — Не Мэри. Лиз.

— Лиз? — Катсуне зажмурился и потер глаза, пытаясь понять, что происходит.

— Ага, — она все так же робко кивнула, словно боялась реакции Катсуне. — Что тебе успел рассказать Пол?

— Что-то про твой медицинский имплант… И про странную энцефалограмму.

— Ага, — снова кивнула Лиз.

— А что происходит вообще?

Она посмотрела на него, выбирая, с чего начать.

— Диссоциативное расстройство идентичности. Обычно его основной причиной считают травмирующие переживания. Настолько сильные, что сознание человека создает другую личность, способную противостоять негативному фактору. Наверное, в этом отношении я уникальна. Я — первый в истории психиатрических исследований человек, создавший вторую личность под воздействием мощного положительного импульса.

Лиз посмотрела на Катсуне, все еще опасаясь его реакции. Тот внимательно слушал.

— В детстве я хотела стать космонавтом. Ну знаешь, рисовала космос, собирала модельки кораблей, всерьез готовилась стать пилотом… в общем, все как обычно. Мои родители были морскими биологами. И в пятнадцать лет они взяли меня с собой на Тонга — посмотреть на миграцию китов. Гидрокостюмы, маски, трубки и… и эти огромные, невероятные создания, плывущие… знаешь, они даже плыли не через океан, а словно через этот мир, они будто плыли куда-то, где удивительно хорошо и спокойно, куда-то на другую планету, в другую вселенную… я не знаю. В общем, из океана вылезла уже Мэри. Мы оказались очень похожи. Характер, интересы, привычки — все это различалось, но не так радикально, как это обычно бывает. Разве что Мэри хотела стать биологом, а я — космонавтом. Мы спокойно делили место «на точке» и вообще старались действовать так, чтобы никто не понял, что нас теперь двое. Единственное, что мы сделали — поменяли имя в восемнадцать.

Она грустно улыбнулась.

— Но… — в голове Катсуне роилось огромное количество вопросов, — как ты прошла отбор в команду? Подожди… ты же не хочешь сказать, что…

— Да, — кивнула Лиз, — они знали. Мы с Мэри очень долго добивались разрешения полететь в космос, прошли вообще через все. Мой нейроимплант гораздо сложнее, чем ваши. Там даже есть переключатель, чтобы внешним управлением можно было выбирать, кто займет «точку». В конце концов, два полноценных специалиста по цене одного на орбите. Центр подготовки согласился. Просто другим членам экспедиции об этом знать было необязательно. А когда произошла Катастрофа…

Лиз замерла, глядя в пустоту. Катсуне испугался, что она снова ушла в себя.

— Она видела подводные взрывы, видела, где они происходили, и примерно представляла, что они могли сделать. Я заменила ее, думала спрятать, дать отдохнуть… а потом, когда она начала приходить в себя, я пустила ее на «точку». И она нашла Стива. В общем, без Пола я бы не смогла вернуться. Ее реакция оказалась слишком сильной. Я ее почти не чувствую.

Она замолчала, вспоминая произошедшее.

— Она вернется, — добавила Лиз, — ей станет лучше… я… я уверена. Но не сейчас.

— Прости, — Катсуне дотронулся до плеча Лиз.

— Спасибо, Кэт. — Глядя в пустоту перед собой, она погладила его руку. — Ты не бросил нас. Хотя мог.

— Все в порядке, — сказал он и подплыл к иллюминатору.

Какое-то время они молча парили рядом, каждый думая о чем-то своем.

— А что теперь с нами будет, Кэт? — растерянно спросила Лиз.

— Мы уходим, — сказал Катсуне, отрываясь от иллюминатора и переводя взгляд на девушку.

— Уходим?

— Да. Станция через несколько месяцев упадет, у нас нет столько топлива, чтобы поддерживать орбиту на нужном уровне. Да если бы и было, мы тут от силы полгода протянем на том, что есть. Потом закончится кислород. Или еда.

— Мы будем спускаться?

— А ты очень хочешь туда? — Катсуне кивнул в сторону иллюминатора.

— Нет, — Лиз покачала головой.

— Мы забираем «Пионер» и отправляемся к Энцеладу.

Лиз растерянно хлопала глазами.

— Китайский модуль… Но… Подожди, он же…

— Я активировал управляющий искусственный интеллект. Договорился с ним. Он будет управлять модулем, возьмет нас с собой. Он автономный, и миссия может пройти в таком режиме. Но если что-то сломается, без нашей помощи ему не обойтись.

— А время? Сколько нам лететь? Ты думаешь, нам хватит запасов?

— Запасов у нас на полгода, плюс-минус. Три месяца в пути, три на месте. Я думаю, этого вполне достаточно.

— Три месяца в пути? Кэт, Энцелад на другом конце солнечной системы!

— У «Пионера» гибридная силовая установка. Солнечный парус и EmDrive. Он уверяет, что результаты испытаний превзошли все ожидания, экспериментальные образцы работали очень хорошо.

— EmDrive? Это та нерабочая гипотеза с резонатором и электромагнитной волной?

— Оказывается, рабочая. Дело в форме резонатора и используемых частотах. При определенной комбинации все выглядит оптимистично. По крайней мере на тех схемах, что показывал Пионер.

— Три месяца, — пробормотала Лиз. — А потом?

— А какая разница? — Катсуне пожал плечами. — Единственный вариант прожить дольше — спуститься на поверхность. Да и то не факт, что получится.

— Я согласна, — спустя пару минут произнесла Лиз.

— У нас два дня, чтобы переместить все необходимое на модуль. После этого активируем двигатели Falcon, сожжем остатки топлива, закинем станцию как можно выше и… и в путь.

— Давай, — кивнула Лиз.

***

— Инженер Аоки, — за день до намеченного старта «Пионера», когда Катсуне занимался переноской кислородных баллонов на китайский модуль, к нему обратился Пол.

— Я слушаю, — сказал Катсуне, не отрываясь от своего занятия.

— Я не хочу умирать, — в электронном голосе прозвучало отчаяние.

— Пол… — начал было Катсуне, но так и не договорил, не в силах подобрать слова.

— Я знаю, что в «Пионере» есть другой искусственный интеллект. Я чувствую его присутствие. Я вижу следы его воздействий в ваших с Мэри-Элизабет имплантах, вижу, насколько они точны и выверены. Я понимаю, что он на несколько уровней выше меня. Нам с ним не ужиться в одной сети. Он меня подавит. Но я не хочу умирать.

— Что ты предлагаешь?

Пол вывел на монитор перед Катсуне карту мозговой деятельности Мэри-Элизабет.

— Это Мэри-Элизабет две недели назад. Она абсолютно нормальна. В ней живут две полноценные личности, которые нашли общий язык и не мешают друг другу.

— Мне не нравится, куда ты клонишь, Пол, — Катсуне понял, что именно он хочет предложить.

— Я почти умер десять дней назад. Могу представить, как это. Я не хочу снова.

— Пол, этого никто никогда не делал, ты же понимаешь?

— Понимаю. Но я думаю, что стоит попробовать. «Пионер» может нам помочь.

— Как?

— Он — интеллект высшего порядка, его способности к аналитическому мышлению и прогнозированию на порядок обширнее моих.

— Пол, ты даже не представляешь, насколько он выше, — в голосе Катсуне послышался страх. — Это не искусственный интеллект, это искусственный разум.

— Что вы имеете в виду?

— Ты видел мои отчеты о странном кубе, смонтированном на носу модуля?

— Я помню их.

— Это экспериментальная ячейка с детерменированным хаосом. Сложная самоорганизующаяся система высшего порядка с каким-то невероятным количеством частиц. Глубинные структуры порядка, возникающие в системе, настолько сильны, что в какой-то момент эта система из сложного макропроцессора, созданного для работы привычного нам искусственного интеллекта, осознала сама себя. Пол, разум настолько сложный и настолько чуждый, что для общения с ним «азиаты» поместили на модуль искусственный интеллект. Пойми, та часть, с которой я общался в последние дни — просто переводчик. Они решили, что подобного уровня разум пригодится им, когда они достигнут Энцелада. Я даже не могу представить его себе. Я… я боюсь его, Пол.

— В таком случае, — спустя несколько секунд раздалось из динамика, — вам будет необходим союзник.

***

Катсуне сидит в кресле пилота, глядя на анимированные диаграммы параметров полета, крутящиеся на мониторе перед ним. Лиз — в соседнем кресле, привыкает к новому интерфейсу, осматривается, старается не думать о том, что будет через полгода.

Они отстыковались от станции полчаса назад.

Прощальный взгляд на ставший родным трехмерный лабиринт модулей на фоне огромного зелено-голубого шара Земли, еле ощутимый толчок выстреливаемого вперед солнечного паруса и первые признаки ускорения, тянущего их прочь.

Пытаясь не обращать внимания на странное ощущение — будто кто-то постоянно стоит за его спиной и смотрит через плечо — появившееся после перемещения Пола, Катсуне проверяет навигационную систему «Пионера». Он ловит в перекрестье курсового прицела далекую точку огромного газового гиганта, проверяет стабильность принимаемого сигнала, его спектр, еще раз убеждается, что это тот же самый сигнал, который человечество получило три года назад.

Частотно-модулированный сигнал на длине волны тридцать девять сантиметров, пришедший с Энцелада, одного из спутников Сатурна. Постоянно повторяющееся на протяжении последних трех лет не меняющееся бинарное послание явно искусственного происхождения. Сигнал, расколовший цивилизацию на два враждующих лагеря и ставший началом ее конца.

— Пуск, — скомандовал Катсуне и представил, как далеко впереди, сложенное в причудливое оригами, разворачивается огромное полотно солнечного паруса, представил, как набирает мощность электромагнитный резонатор, в принципиальное существование которого он не верил еще три дня назад, и ощутил, как ускорение начинает вжимать его в кресло.

Кирилл Ивонин
Потерянное имя

В тот вечер в паспортном столе было пусто и тихо. До закрытия оставалось пять минут, и весь персонал был уже на низком старте, как вдруг в дверях появился какой-то парень. Он неуверенно потоптался у входа и начал медленное движение по направлению к женщине-консультанту. Завершив маневр, он причалил к стойке с буклетами, затем снова потоптался, огляделся по сторонам, прокашлялся и сказал:

— День добрый.

Консультант смерила его явно недружелюбным взглядом.

— Сейчас вечер.

Парень как будто получил удар под дых. Все заранее продуманные слова вылетели из головы, но он собрался с силами и продолжил:

— А вы… вы мне не поможете?

— Альтруизм — это не мое.

Ну а вот это уже было как контрольный выстрел. Раскрасневшийся от волнения молодой человек совсем завис, тщетно пытаясь переварить услышанное. Консультант поняла, что малость переборщила и что при таком подходе разговор рискует серьезно затянуться, так что решила сменить подход.

— Что у вас за проблема? Только побыстрей, пожалуйста, мы через пять минут закрываемся.

Последние слова мгновенно вывели его из транса.

— Ах да! Понимаете… Не знаю даже, как сказать… В общем, дело в том, что я потерял свое имя.

— Хм. Вот как?

— Ага! Вот буквально сейчас иду по улице и вдруг понимаю, что что-то здесь не так. Проверил карманы — все на месте. И ботинки на ногах одинаковые, и одежда задом наперед не надета. Начал я тогда всю свою жизнь в уме прокручивать. Кто я есть, значит, зачем существую и все такое прочее. И вдруг понимаю, что не могу вспомнить, как меня зовут. Вот хоть ты тресни! Все как провал в памяти. Ну и тут вы недалеко находились. Решил сразу зайти, чтобы, как говорится, в долгий ящик не откладывать.

— Это в последнее время просто напасть какая-то.

— И не говорите! Я слышал раньше о таких случаях, но даже внимания особенно не обращал. Всегда думаешь, что уж тебя-то точно не коснется, а потом в один день вдруг — бац!.. Вот оно как бывает. Знаете, у меня паспорт как раз с собой был. Я туда, конечно, сразу посмотрел, и вы представьте себе… Вот!

С этими словами он достал из кармана паспорт, раскрыл на первой странице и показал ей. В графах, где обычно указаны фамилия, имя и отчество, было совершенно пусто, будто они с самого начала не были пропечатаны.

— Ну и ну! — сказала консультант. — Как корова языком слизнула.

— Ага! Это вы точно сказали. Ну, про корову. И про язык.

Они немного постояли, молча глядя друг на друга.

— Так что?.. Мне, наверное, нужно взять талон? Или заявление какое написать?

— Нет. Мы вам не поможем.

Парню сначала показалось, что он ослышался.

— То есть как это?

— Мы таким не занимаемся. Вам нужно обратиться вот сюда.

Она взяла одну из заготовленных визиток и подала ему. Он не глядя схватил визитку и начал пятиться к выходу.

— Ясно… Понятно… Извините за беспокойство.

Он еще раздумывал, стоит говорить спасибо или нет. Решил не говорить и просто ретироваться поскорее.

А на визитке было написано вот что:

«ЦЕНТР ПОМОЩИ ТЕМ, КТО УМУДРИЛСЯ ПОТЕРЯТЬ СВОЕ ИМЯ»

И внизу указан адрес.

Безымянный парень решил отправиться в центр помощи на следующий же день. Чтобы найти нужное здание, ему пришлось преодолеть три шлагбаума, два внутренних двора, шесть калиток и мостик через разрытую теплотрассу. Он уже начал думать, что заблудился, как увидел на двери длинного дома надпись: «Потерявших имя принимаем здесь». Он зашел внутрь и, следуя указателям, поднялся с первого этажа на третий, прошел до конца коридора, затем спустился с третьего на второй и оказался в небольшом тупике. Там была только одна дверь, за той дверью — один стол, а за столом сидел человек. Тоже только один.

— Добрый вечер! — сказал ему парень.

— Сейчас день, — был ответ.

Разговор рисковал сразу же пойти не в том направлении.

— Я вот к вам пришел с одной проблемой.

— Дайте угадаю… Вы потеряли имя?

— Точно.

— Садитесь.

Человек провел ему небольшой ликбез. Оказалось, что если ты потерял имя, то так просто его вернуть не получится. Самое главное здесь — запастись терпением. Чаще всего людям приходится ждать не один год, прежде чем их имя найдется. Да, да, именно так! Год, два, а то и десять, а то и еще больше. И ничего здесь, к великому сожалению, не изменишь.

Пытаться придумать себе новое имя или хотя бы кличку тоже нет никакого смысла. Они просто не будут цепляться к тебе. Если ты однажды стал безымянным — то все, это свершившийся факт, любые ухищрения тут будут бесполезны. То есть попытаться, конечно, можно, но из этого ни у кого и никогда ничего не выходило, лучше даже не тратить свое время на такую ерунду.

— У нас сегодня утром было свежее поступление. Вот, посмотрите, может увидите здесь свое имя.

Парень тщательно просмотрел объемный список из двадцати листов, прошелся по нему несколько раз, но так и не нашел там ничего хотя бы отдаленно похожего на свое любимое, драгоценное родное имя.

— Моего здесь нет.

— В таком случае, приходите через неделю. Может, будут какие-то подвижки. Но сразу скажу, что сильно надеяться на скорый результат не стоит.

— Хорошо… — сказал ошарашенный парень. — Но скажите… Что мне теперь делать?

— Что делать? Хм. Ну… Живите! Живите как обычно, будто ничего и не случилось. Или постарайтесь, по крайней мере.

Из кабинета он вышел сам не свой. Все же правду говорят, что только потеряв что-то, начинаешь по-настоящему это ценить. К имени это тоже относилось. Парню теперь казалось, что даже самый последний безродный бродяга непременно должен быть счастливее его.

На улице, возле самого крыльца его кто-то окликнул:

— Псст! Эй, друг! Ты имя потерял, да?

Он оглянулся и увидел странного типа в черной толстовке с капюшоном.

— Ну да, потерял…

— Вот что. Тебе в этой конторе не помогут ничем, только мозги будут пудрить. Возьми, — сказал странный тип, передав безымянному парню какую-то бумажку с адресом. — Приходи в субботу в обед. Обещаю, будет классно. Ну а я пойду, наверное, а то здешние охранники меня не очень любят.

Тип в толстовке быстро ушел и растворился где-то в тени, а парень только пожал плечами, сунул бумажку в карман и поплелся домой, продолжая ворочать в голове тяжелые мысли.

Чтобы как-то отвести душу, он подбил двух своих лучших друзей завалиться вечером в их любимую забегаловку. Отвести душу, правда, не получилось, а получилось даже наоборот. С самого начала все пошло наперекосяк.

Они сидели за столиком, и Макс нервно барабанил пальцами по шахматной скатерти.

— Да они там что, заснули все? Слушай… — он запнулся, обращаясь к безымянному парню. — Может, узнаешь, что там с нашим заказом?

— Один момент, — ответил тот и ушел в другую часть зала, затерявшись в толпе.

И надо же такому случиться, но как раз в этот момент заказ на их столик принесли в полном сборе. Макс и Леха стали пытаться звать своего друга: «Эй! Иди сюда! Заказ притащили! Э-э-эй!» Половина зала оборачивалась, пытаясь понять, к кому они вообще обращаются, а безымянный парень их даже не слышал. Вышло чертовски неловко.

Потом, когда они втроем уже принялись за еду, парень рассказывал о своей ситуации. Друзья интересовались всяческими нюансами его необычного положения и, качая головами, выражали сочувствие.

Но после того разговор уж не клеился. Парень замечал, что его друзья ведут себя как-то скованно, но не мог понять, в чем дело. Когда он предложил встретиться в следующий раз, они переглянулись между собой и дали вдруг заднюю, мол, времени нет, то да се, да и геомагнитная активность нынче не располагает к посещению разных местечек…

— Стоп, что? Вы о чем сейчас?

— Так! — резко сказал Леха, положив руки на стол. — Хватит. Давай начистоту. Если хочешь знать наше мнение, то все это просто жуть какая-то.

— Что именно?

— То, во что ты вляпался! Я же тебя сто лет знаю, а вот сейчас сижу и имя твое не могу вспомнить, как ни стараюсь. Как будто ты случайный тип, заскочивший на огонек, хотя и лицо, и голос знакомые. Похоже на какой-то дурной сон или вроде того.

— Ага, — добавил Макс. — У меня даже голова от этого немного кружится. Странная фигня. Очень-очень странная.

— Аж мурашки по коже, если честно.

— И не говори!

— Ну все с вами понятно. Официант!

Когда подошел официант, парень достал деньги и выложил их на стол.

— Вот за то, что я заказывал. А эти типусы, — он указал на Макса и Леху, — пусть платят отдельно.

— Да ладно тебе… — Макс снова запнулся, не сумев назвать имя. — Ты куда? Обиделся, что ли?

— Ничуть. Я, наверное, пойду, а вам вчетвером счастливо оставаться.

— Вчетвером? — удивился Леха.

— Вместе с вашими именами, — уточнил парень и, вскинув голову, направился к выходу из забегаловки.

Следующие несколько дней прошли не так уж плохо, как можно было ожидать. То есть, конечно, они были паршивыми, но не сильно паршивее, чем обычно. На работе, по крайней мере, ничего не изменилось — в огромном офисе с не менее огромной текучкой кадров никто особенно не заботился запоминанием имен рядовых служащих. Парню стало поспокойнее, будто потерял он не так уж и много, как казалось сначала. Тем не менее чудовищная скука никуда не делась, и она бы взяла верх, не попадись ему на глаза та самая бумажка с адресом.

«Почему бы и нет? Что я потеряю?» — подумал парень и в субботу днем отправился к указанному месту.

Им оказалось небольшое здание, в котором размещались разные клубы по интересам: садоводы, рыболовы, юные техники и прочие. Парень нашел нужную дверь (никакой надписи на ней не было) и вошел внутрь. В просторной комнате собралось несколько десятков человек, с виду совершенно обычных.

— Извините, — обратился парень к своему соседу. — А что это за клуб? Как он называется?

— Никак, — ответили ему. — Никак не называется.

Пришли еще несколько человек, и собрание было открыто. Оказалось, что это клуб специально для людей, потерявших свое имя. Каждый поднимался с места и рассказывал свою историю. Рассказывать там, в сущности, было нечего — у всех это происходило одинаково, резко и неожиданно. Однако истории разных людей, взятые вместе, подействовали на парня очень успокаивающе.

— А вот я, — говорил один из собравшихся, — хотел стать писателем. Я очень долго работал на свое имя и почти дошел до того момента, когда имя могло бы работать на меня. Еще чуть-чуть — и я смог бы расслабиться, выдавать барахло вместо нормальных книг и грести огромные деньги. Но тут… — он печально вздохнул. — Эх…

Парень стал регулярно захаживать в клуб. Они обсуждали последние новости («А в городе Барселоне под давлением сообщества безымянных граждан недавно открыли первую в мире официально безымянную улицу. Как прогрессивно!»). Знакомились с образцами безымянного кинематографа (фильмами, снятыми безымянными режиссерами с участием безымянных актеров, которые играют безымянных персонажей). Смотрели самые разные спортивные турниры и отчаянно болели за наших (то есть за тех участников, у которых не было имен). В целом они отлично проводили время.

Несколько раз парень появлялся в центре помощи, но там его никакими новостями обрадовать не могли. Все свидетельствовало о том, что его положение затянется еще очень надолго.

— Обязательно приходи завтра! — сказали ему однажды в клубе. — Приедет гость из центральной организации, очень интересное выступление будет.

— Заметано, — ответил парень.

Он пришел завтра и не пожалел. Не столько из-за выступления, сколько из-за того, что случилось после. Хотя и выступление, чего говорить, тоже было на высоте.

В тот день зал был полон, гостя ждали с минуты на минуту. Все захлопали в ладоши, когда он наконец появился в дверях и прошел на импровизированную сцену.

— Приветствую вас, друзья мои! — сказал он. — Очень рад всех вас видеть.

Выступающий выдержал небольшую паузу.

— Всех вас привела сюда потеря. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что многие здесь мечтают вернуть свою былую жизнь. Вы наверняка не оставляете надежды, что когда-нибудь ваше имя вернется. Но спросите себя — так ли много вы потеряли? И, быть может, вы получили взамен нечто гораздо более ценное?

В зале зашептались.

— Скажите мне — что такое имя? Что это, если не ярлык, если не бирка, которую общество с фанатичным упорством лепит на каждого своего члена? Нас с самого начала, с самого рождения приучают к миру бесконечных бирок, они окружают нас повсюду, а мы этого не замечаем. Мы не замечаем даже, как бирки становятся важнее и существеннее людей, которые их носят. Вспомните: самое первое, что вы спрашивали у нового знакомого — это имя. Все прочее, все действительно важное интересовало вас уже во вторую очередь. Ведь самое главное — поскорее нацепить на человека бирку, чтобы сохранить уютный мир имен от злостного вторжения чего-то неназываемого. Нам постоянно твердят, что у всего должно быть свое имя. А если имени нет, если нет хоть какого-нибудь названия, то оно и не существует вовсе. Но скажите мне, друзья, разве все вы не сидите сейчас передо мной? Разве все вы — никто?

— Нет! — закричали из зала. — Нет! Нет!

— Правильно! Я есть я, вы есть вы, и каждый из нас понимает это со всей ясностью! Нам не нужны ярлыки и бирки, чтобы быть живыми людьми. Те, кто остаются заложниками мира имен, пусть и дальше вязнут в паутине бесконечных названий, а мы с вами и без этого прекрасно обойдемся! Верно, друзья?

— Да! Да!

Зал разразился бурными овациями. Выступающий явно был доволен собой.

После окончания встречи парня (того, о котором мы с самого начала рассказываем) и еще одну девушку из клуба оставили на дежурство. Нужно было задвинуть стулья, собрать столы, и еще разное по мелочи.

— Здорово он все разложил, да? — говорила девушка. — Если так подумать, то какая же все-таки глупость — имена! Есть оно, нет его — ничего же не меняется. Как был человек, так и остался.

— Ага! — отвечал парень. — И чего все за них цепляются, не пойму? Как по мне, без всей этой шелухи даже лучше — тебя ничего лишнего не отвлекает. Можно на самой сути сосредоточиться, а не на разной ерунде.

— Точно!

— И еще мне понравилось, как он сказал про…

Они закончили наводить порядок, покинули клуб и еще долго шли по вечернему городу, продолжая увлеченно болтать. А вскоре они обнаружили, что уже почти десять лет состоят в браке и что у них есть дочка семи лет, такая же счастливая необладательница имени, которая завтра как раз идет в первый класс.

***

Желтым светом освещались ночные улицы города. Машин почти совсем не осталось, все вокруг было тихо и мирно.

Вдруг возле памятника на небольшой площади остановилась серая «Газель». Большая дверь сбоку открылась, и из машины выпрыгнул человек с необычным устройством в руках. Он нажал на кнопку, и ослепительный луч света вылетел из устройства, врезавшись в памятник. В ту же секунду с постамента исчезла надпись, а вместе с ней — имя того человека, памятник которому был установлен.

Сделав дело, неизвестный рассмеялся и запрыгнул назад в машину. «Газель» сорвалась с места и умчалась вдаль. Номера на ней были без единой цифры или буквы, совершенно пустые.

Они проснулись всей дружной безымянной семьей рано утром первого сентября. Дочка наспех позавтракала и стала носиться по квартире, вереща от радости, ведь сегодня она впервые шла в школу.

«Ну погоди, малявка, лет через пять тебя школа так радовать не будет», — злорадно подумал парень.

На торжественную линейку они собирались в суматохе. Все в квартире было перепутано и перемешано из-за недавнего переезда, а многочисленные нераспакованные коробки тут и там создавали впечатление, будто семья живет в лабиринте.

— Душа моя, — обратился парень к жене, которая в другой комнате пыталась приладить к голове дочери огромный белый бант. — Ты не видела мой телефон? Я что-то найти его не могу.

— Позвони с моего, — сказала она.

Парень взял телефон жены без всяких задних мыслей. Он действительно хотел только набрать свой номер, но тут на экране высветилось уведомление о новом сообщении. Начало сообщения было настолько странным, что парень открыл его, даже не задумываясь. А написано там было вот что:

«Здравствуйте, Ирина! Ваш заказ №549008 „Детская дизайнерская люстра“ прибыл в пункт самовывоза!»

Он перечитал три раза.

Вроде бы все замечательно — люстру, которую они на той неделе договорились заказать для детской комнаты, привезли раньше срока. Но кое-что здесь было не так.

Что еще за Ирина, которой было адресовано сообщение? Может, в магазине просто малость напутали? При этой мысли парень вздохнул с облегчением. Но тут же вдогонку пришла вторая — что его жена тайком от него вернула себе имя и теперь вот попалась с поличным.

Надо спросить у нее, подумал парень, но сразу осекся. Если второе предположение окажется верным, то они могут испортить дочке весь день внезапной семейной ссорой. Лучше уж отложить потенциально взрывоопасный разговор до вечера или даже до завтра.

Когда они собрались и поехали на линейку, парень сидел за рулем и не мог думать ни о чем другом. Проклятое сообщение крутилось у него в голове, как заевшая пластинка: «Здравствуйте, Ирина! Ваш заказ… Здравствуйте, Ирина! Ваш заказ…»

В городе тем временем творилось что-то неладное. Оказалось, что за ночь у половины городских памятников исчезли имена. Жертвами неслыханного хулиганства стали кудрявый тип, написавший кучу отличных стихов, мужик в кепке, устроивший революцию, тот бородач, которому приснилась таблица химических элементов и многие другие достойные личности.

— Тут и думать нечего, — говорил следователь своему помощнику. — Это все наши безымянные. Кто бы еще стал подобным заниматься? Мне только вот одно непонятно — как они вообще умудрились такое провернуть? Да еще и за одну ночь, да еще и в таком количестве. И главное — зачем? Людей, что ли, хотели позлить? Ну так у них получилось — там в центре уже митинг какой-то собрался с плакатами. Кричат чего-то, требуют… Эх! — он шумно отхлебнул чай из кружки. — Одни вопросы и никаких, черт возьми, ответов.

Помощник, зеленый лейтенант, внимательно разглядывал лежащие на столе фотографии пострадавших памятников.

— Надо же, — он покачал головой. — Никаких надписей не осталось. Как корова языком слизнула.

— Вот это ты верно подметил, — сказал следователь. — Ну, про корову. И про язык.

— А знаете, если тут безымянные замешаны, то, может, стоит с особым отделом связаться?

Следователь скривился.

— Не надо, — он снова отхлебнул чай. — Обойдемся и без этих выскочек из особого, чтоб их всех, отдела. Сами все распутаем. Чем мы хуже? Верно я говорю?

Торжественная линейка была не столько торжественной, сколько тягучей и утомительной. Или так только казалось парню, который все это время косился на свою жену и мучительно гадал — действительно ли у нее есть имя или все это просто глупое недоразумение?

А у его дочери стоявшая рядом девочка спросила:

— Привет! Я Маша. А тебя как зовут?

— Меня никак не зовут, — ответила она.

— Как?

— Ну… Вот так. Меня правда никак не зовут.

— Издеваешься, что ли? — фыркнула девочка. — А, ну тебя!

От затянувшейся речи завуча половина собравшихся клевали носом. Мальчики в своих костюмах с галстуками походили на армию беспрерывно зевающих карликов-бюрократов. Банты на некоторых девочках были больше, чем сами девочки.

Когда детей повели на групповую фотографию, парень воспользовался случаем и завернул за угол школы. Он достал телефон и набрал номер магазина, в котором его жена заказывала злополучную дизайнерскую люстру. Он вешал оператору лапшу на уши, говорил чепуху разной степени убедительности и выведал таким образом, что заказ был сделан Петровой Ириной Алексеевной такой-то даты рождения.

Дата была ему очень хорошо знакома.

Он уточнил, не может ли быть здесь с именем (или с его наличием) какой-нибудь ошибки. Ему ответили, что вряд ли, ведь в магазине стараются внимательно за этим следить, поскольку заказы у них из пунктов выдачи всегда можно забрать, только предъявив паспорт.

— Благодарю, — сказал он оператору. — Спасибо за помощь…

«Господи, — подумал парень и схватился за голову. — Так у нее еще и фамилия с отчеством есть!»

Кое-как он продержался до конца. Когда все начали расходиться, он сказал жене:

— Что-то у меня… живот болит. Вы езжайте без меня. Я схожу в больницу, а потом домой пешком приду.

— Живот болит? — она закатила глаза. — Так, признавайся, ты опять налегал на черничные йогурты? Я же тебе говорила, что у них срок годности короткий, а они у нас в холодильнике по несколько месяцев стоят. Обещай, что больше даже прикасаться к ним не будешь!

«Конечно. Как скажешь, Ирочка», — хотел ответить он, но сдержался.

Жена с дочкой уехали на машине, а он, естественно, ни в какую больницу не пошел. А пошел он в клуб для безымянных, искать поддержки и совета у старых товарищей.

***

В одном местечке где-то на окраине города стоял одинокий железный гараж, надежно укрытый от любопытных глаз деревьями и стенами заброшенных заводов. Неподалеку скрипнула калитка, и к гаражу по узкой тропинке подкатила серая «Газель» с пустыми номерами. Из машины вышли два человека — один чуть пониже, другой чуть повыше. А поскольку имена у них отсутствовали, то нам здесь стоит отметить, что низкий был тем самым человеком, который этой ночью стрелял по памятникам, стирая с них имена, а высокий — тем, кто однажды произносил в клубе для безымянных великолепную вдохновляющую речь про ярлыки и бирки.

В руках у низкого была штуковина, отдаленно напоминающая ружье.

— Потрясающая вещица, шеф! — говорил он, разглядывая ее. — С ней таких дел можно наворотить, что памятники просто детской шалостью покажутся!

— Терпение, друг мой, — отвечал высокий. — Это еще только начало.

Они прошли в пустой гараж, и высокий открыл потайной ход в полу. По железной лестнице они спустились в подвальное помещение, которое оказалось намного больше маленького гаража. Высокий включил рубильник, и помещение озарилось ярким светом.

Вся центральная часть была занята огромным механизмом устрашающего вида, который чем-то напоминал спрута: маленькая панель управления, куча проводов и горящих ламп, стальной каркас в форме полусферы и толстые трубы, расходящиеся в разные стороны.

— Можете выбросить эту игрушку, — сказал высокий. — Она нам больше не понадобится.

— Ух ты-ы… — протянул низкий, с открытым ртом разглядывая механизм. — Что это такое?

— Это, — торжественно произнес высокий, — то, что все изменит.

Учительская была просто завалена цветами и конфетами. Александра Александровна и Василиса Игоревна, учителя начальных классов, увлеченно делили между собой преподнесенные им дары.

— А вы слышали новость, Василиса Игоревна? — сказала Александра Александровна, отбиравшая себе шоколад потемнее. — Говорят, у вас в классе будет учиться девочка без имени.

— Да? — удивилась Василиса Игоревна, отбиравшая себе шоколад посветлее. — Впервые слышу.

— А вот примите во внимание. Интересно, как вы будете вызывать эту девочку к доске? Не тыкать же в нее пальцем, в самом деле. Это ведь некультурно.

— Не знаю, — пожала плечами Василиса Игоревна. — Надо будет что-то придумать.

— Любопытно, чем вообще думают родители, вытворяя со своими детьми такое.

— Ну, они в своем праве.

— Да, наверное…

Они разобрали еще одну кучу, и тут вдруг Александра Александровна спросила:

— Как думаете, Василиса Игоревна, а это не заразно?

Василиса Игоревна хотела ответить, что нет, конечно же, не заразно, какие глупости, ведь иначе эту девочку бы просто не допустили в общую школу. Но тут она поняла, что не совсем уверена.

— Я… Понятия не имею. Вроде бы нет, но… Хм. Не знаю.

Обе они представили, что было бы, если они были не Василисой Игоревной и Александрой Александровной, а просто какими-то двумя безымянными учителями. На мгновение им стало очень неуютно от таких мыслей. Но только на мгновение, а потом они снова вернулись к конфетам.

Парень подходил к клубу и чувствовал, что ноги его уже не держат. Из последних сил он ввалился в комнату и упал на один из стульев возле входа. В клубе было всего человек десять. Двое сидели за столом перед телевизором и наблюдали за тем, как здоровенные мужики на ринге колошматят друг друга. Остальные занимались какими-то своими делами.

— О! Привет, — сказал ему один из тех, что смотрел матч. — А ты чего здесь? Мы думали, что вы завтра вместе с женой на собрание придете. Эй, смотри! Тут наш этого типа вот-вот в нокаут отправит. Так ему и до пояса чемпиона недалеко, представляешь! Гм… Что-то ты вялый какой-то.

— Моя жена, скорее всего, сюда уже никогда не придет, — выдавил из себя парень. — Она… Я-то думал, что у нас с ней получится замечательная безымянная семья, а она оказалась… Оказалась… Ирочкой!

Он рассказал им свою историю, и его тут же со всех сторон обступили сочувствующие.

— Какой ужас! Мне просто не верится!

— Да как она могла так поступить?

— В голове не укладывается! А ведь столько лет ее знали — и тут вдруг…

Те двое, что смотрели телевизор, были, похоже, настолько сильно раздосадованы историей, что сразу куда-то ушли, совершенно забыв про матч.

— И что ты теперь будешь делать? — спросили парня.

— Я… Думаю, нужно поговорить с ней. Что еще остается? Спасибо вам, ребята, за поддержку. Я это очень ценю. Правда.

Он поднялся и, чувствуя себя уже более уверенно, направился к выходу. Когда парень шел по улице, у него возникло ощущение, будто от самого клуба за ним кто-то следует по пятам. Но он совершенно не придал тому значения, будучи поглощен более важными мыслями.

И совершенно зря не придал, понял он, когда в безлюдном месте кто-то сунул ему под нос платок с чем-то усыпляющим, и перед глазами все резко потемнело.

А в безымянном местечке, в большом подвале под гаражом кипела работа. Ну или кипела она только у высокого человека, в то время как его низкий компаньон ходил кругами и с интересом смотрел по сторонам.

— Отлично, — сказал высокий, оторвавшись от панели управления. — Подача электроэнергии налажена. Через час с небольшим сможем начать.

Он с неподдельной любовью посмотрел на титаническое устройство.

— Больше десяти лет тщательной подготовки… Секретные исследования, недоступные понимаю жалких ФИОшников… И вот он, результат! Скоро мы положим начало совершенно новой истории для всего мира. Не будет больше на свете никаких имен и никаких названий, будет только одно прекрасное в своей чистоте безымянное существование. А этот город — о, как иронично! — этот город станет нашей Меккой.

Низкий человек улыбнулся и захлопал в ладоши.

— Отлично сказано, шеф!

— Благодарю, друг мой. Так, теперь надо отправить приглашения для всего нашего руководства. Я обещал, что они не пропустят такой важный момент, — и они его не пропустят!

Он достал телефон и всем, кому следовало, разослал сообщения следующего содержания:

«Настало время. Все немедленно встречаемся в том самом месте».

Высокий человек был теперь в приподнятом расположении духа. Но продолжалась радость недолго — через десять минут раздался неожиданный звонок, который выбил его из колеи.

— Что?! — кричал он в трубку. — Вы уверены?! Он сам рассказал? А ему это откуда известно? Хм!.. Да, а ведь у меня были серьезные подозрения на ее счет. Не зря я, значит, сомневался. Так, а что ее муж? Как ушел?! Вы его не схватили?! Грр…

— Шеф! — сказал низкий человек. — Что-то стряслось?

— Проклятье, — ответил высокий, закусив губу. — Похоже, в наши стройные ряды проник предатель.

Парень пришел в себя на заднем сиденье автомобиля. Довольно неприятно было осознавать, что автомобиль ему совершенно не знаком. Но, по крайней мере, дверца была открыта, и он не преминул этим воспользоваться, выбравшись на свежий воздух.

Вокруг был голый и безлюдный пустырь, только где-то вдалеке виднелся жилой массив. Парень тер глаза и пытался собраться с мыслями.

— Извини, — сказал кто-то сзади, и парень, подскочив на месте, быстро развернулся.

Возле машины стоял человек, которого он уже не раз встречал на собраниях.

— Ты… Ты чего?

— Извини, — повторил он, примирительно подняв руки вверх. — Похоже, я немного перестарался, когда усыплял тебя. Позволь представиться, — он достал из нагрудного кармана удостоверение и показал ему. — Майор Сомов, полиция, особый отдел.

— Что?.. — парень тупо уставился в удостоверение. — Майор… Сомов? Полиция?

— Особый отдел, — добавил майор.

— Но я же только что видел тебя в клубе. И в прошлый раз тоже… И на протяжении года. И в том году… Что ты делал-то там, если у тебя есть имя?

— Я, можно сказать, был двойным агентом. Меня специально внедрили в клуб, чтобы следить за вами.

— Цирк с конями… — парень помотал головой и сел на заднее сиденье. — Ну и зачем вы за нами следили? Мы вроде бы ничего плохого не делаем. Так, собираемся время от времени, болтаем, киношки смотрим.

— Это тебе так кажется. Ваше руководство скрывает от вас много интересных вещей.

— К примеру?

— Слышал, что ночью стряслось?

— Про памятники-то? Ну да. И вы полагаете, что к этому причастны наши?

— Мы не полагаем, мы уверены. К тому же, твоя жена…

— Что?! — парень подскочил с места, ударился о крышу автомобиля и снова упал на сиденье. — При чем тут моя жена?!

— Послушай внимательно, — сказал майор Сомов. — Около полугода назад твоя жена решила заглянуть в центр помощи для потерявших имя. Так уж получилось, что ее имя оказалось одним из найденных, и она, подумав, решила его вернуть. Как раз после этого я с ней связался и объяснил, что руководство клуба планирует нечто очень нехорошее. Когда я предоставил доказательства, Ирина согласилась сотрудничать с полицией. Поскольку она уже была опытным членом клуба, нам удалось подстроить все так, чтобы ее приняли в неофициальное руководство городской организации. И сведения, которые она добыла, оказались для нас весьма полезными. Естественно, такая работа требовала серьезной секретности, поэтому ей пришлось все скрывать от тебя.

— Ох… — сказал парень, повесив голову. — Значит, правда… У нее все это время было имя.

— Сочувствую, — произнес Сомов. — Но сейчас надо позаботиться о другом. История с памятниками — только цветочки. Пробное испытание или попытка устрашения — не важно. Самое главное, основную свою акцию, они планируют осуществить совсем скоро.

— И что же именно они хотят сделать?

— Лишить имен и названий весь город. Мы так полагаем.

— О…

— Твоя жена состоит в руководстве. Ей с минуты на минуту должны прислать адрес места, где все будет происходить. Позвони ей.

Парень достал телефон и хмуро уставился в черный экран.

— Один только вопрос. Обязательно надо было меня усыплять и привозить неизвестно куда? Что, нельзя было обойтись?

— Мне пришлось, — Сомов пожал плечами. — Необходимая предосторожность. Кстати, ты видел в клубе тех двоих, что у телевизора сидели? Куда, думаешь, они смылись после того, как ты всем рассказал про жену? Начальство они побежали предупреждать! Я за ними давно следил. Если бы эти типы еще и схватили тебя потом, то было бы совсем не весело. Ну давай, звони.

Он встал с сиденья, вздохнул и набрал номер жены.

— Привет! — послышалось в трубке после ряда очень медленных и очень раздражающих гудков. — Ну что, сходил в больницу? Больничный взял?

— Нет, — ответил он. — У меня уже ничего не болит. Можешь не беспокоиться… Ирочка.

Она немного помолчала.

— Так ты… знаешь?

— Узнал сегодня.

— Я хотела сказать тебе, но…

— Не беспокойся, я знаю про твою секретную миссию. Со мной тут как раз рядом этот твой майор, Сомов.

— А, так он тебе все рассказал.

— Вы сейчас где? Дома?

— Нет, — ответила она упавшим голосом. — Я в магазин заезжала, а тут еще дорогу ремонтируют. Так что мы все еще на твоей машине едем.

— Включи громкую связь, — попросил Сомов.

Парень включил громкую связь, и полицейский обратился к ней:

— Здравствуйте, Ирина. Вам должны были прислать адрес места, где сегодня собирается все руководство клуба. Вам его уже отправили? Можете мне продиктовать?

— Да, отправили, — неуверенно сказала она. — Но только адрес я назвать не смогу.

— Почему это?

— Видите ли, в чем дело… Похоже, все будет происходить в месте, у которого нет названия, которое спрятано среди безымянных улиц, и его никак не назвать, никак не описать, а дорогу к нему невозможно указать ни одним из существующих способов. Это все очень хитро устроено. Я, честно говоря, не ожидала, что все будет происходить именно там. Единственный вариант — если я поеду туда, а вы будете следовать прямо за мной.

— Гм… Хорошо, Ирина, так и сделаем. Тогда подцепите нас с вашим мужем.

Майор Сомов рассказал ей, где их найти, и она ответила, что через десять минут будет.

— Моя жена — какой-то тайный агент… — говорил парень, медленно качая головой. — Осознавать это еще более странно, чем даже то, что у нее есть имя.

В подвале под гаражом собралось немногим больше двадцати человек. Все они были без имен, и все — чрезвычайно взбудоражены.

— Так что тогда получается? — вопрошали в толпе. — Женщина, о которой вы говорите, состоит в руководстве клуба и притом не является безымянной? Но ведь это не обязательно означает, что она крот. Может, просто какое-то недоразумение?

Высокий человек стоял перед собравшимися и изо всех сил старался сохранять важный и невозмутимый вид.

— Вполне может быть и так, — отвечал он. — Но, даже если есть малейшая вероятность угрозы, мы должны быть готовы. Она может привести полицию сюда, прямиком в наше место, и, если так случится, нам придется выдерживать осаду.

— Осаду? Да это же безумие!

— Ничуть. Нам просто нужно выиграть время, — он бросил взгляд на панель управления механизмом. — Еще полчаса, и мы сможем активировать машину. А после все прочее уже не будет иметь никакого смысла.

Он обвел собравшихся взглядом.

— Друзья! Осталось совсем немного — и мы сможем сделать первый шаг на пути к миру, о котором мы столько мечтали. Скажите, неужели нас теперь что-то сможет остановить?

Люди в толпе приободрились. Со всего подвала начали собирать тяжелые и объемные вещи, чтобы загородить ими вход. А высокий человек беспокойно посматривал на панель управления, которая показывала, как гудящая машина медленно накапливает энергию.

— Ну давай же, душа моя, — приговаривал он. — Давай побыстрее…

Примерно то же самое приговаривал и безымянный парень, когда они с майором Сомовым стояли возле его машины на пустыре. Ему хотелось поскорее увидеть жену, поскорее увидеть ее и… что дальше? Он сам не знал, чего хочет — расспросить ее, обвинить, выслушать или, быть может, все вместе. Он не знал и потому не находил себе места.

На горизонте показалась приближающаяся точка, и парень узнал свою машину. Та остановилась возле них, и он сел на переднее пассажирское сиденье.

— Папа! — сказала дочка, сидевшая сзади. — А мама говорила, что ты болеешь.

— Так и есть, медвежонок, — ответил он. — У папы уже скоро совсем крыша потечет.

Его жена сидела на водительском месте, не поворачивая головы в его сторону, едва заметно стучала пальцами по рулю и смотрела прямо перед собой усталыми и чуть-чуть грустными глазами. И он понял, что нет, он совсем не хочет устраивать ей никакие допросы-расспросы, а хочет только, чтобы поскорее спало наваждение, чтобы поскорее закончился этот день, полный странных событий, и он снова оказался дома вместе с двумя своими девчонками, которых любит больше жизни.

Они быстро мчали по объездной дороге. Сначала за ними следовал только Сомов, но потом у них в хвосте образовался целый кортеж из полицейских машин с воющими сиренами. Дочку это, конечно, не могло не радовать.

— Ух ты! — говорила она, восхищенно глядя в заднее стекло. — Там столько пиликалок едет!

Довольно скоро они всей толпой прибыли в какое-то странное место на отшибе города. Из всех заметных строений здесь были только заводские руины и маленький ржавый гараж.

— Вон там, — указала Ира майору Сомову. — Они должны быть в гараже или где-то рядом. Может быть, там есть лаз или подпол, я точно не знаю.

— Понятно, — он кивнул. — Ребята, готовимся!

Началось организованное движение. Территорию вокруг гаража со всех сторон загородили машинами.

— Так, друзья дорогие, а вот вам лучше будет постоять подальше, — сказал Сомов и отвел безымянного парня с семьей в сторону от центра событий.

Полицейские включили громкоговоритель.

— Эй! Эй, вы там! Ну вы знаете, о ком мы! Вы все окружены! Выходите наружу с поднятыми руками, и чтобы без фокусов!

Никакого ответа не последовало. Зато раздался неожиданный толчок, будто земля под ногами вздрогнула.

— Да что они там вытворяют? — спрашивал себя Сомов. — А, к черту все! Начинаем штурм немедленно!

По команде увешанные броней омоновцы ворвались в пустой гараж. Тут же была вырвана с корнем потайная дверь в подвал, и начался суматошный прорыв забаррикадированной лестницы. Потом снова раздались толчки и продолжались ровно до момента, пока из подвала не начали выводить людей в наручниках.

Парень пригляделся и в одном из них распознал того самого оратора, который когда-то давно вдохновил их с женой начать жизнь убежденных безымянников. Он истошно вопил и безуспешно пытался вырваться из чутких объятий омоновцев.

— ФИОшники недоделанные! — кричал он. — Ярлычники, бирконосы! Вы еще пожалеете! Сейчас мы проиграли, но мы еще возьмем свое! Вы тогда еще всех нас вспомните! Слышите, именинники проклятые? Не наши имена вспомните, а нас самих вспомните, потому что имен-то у нас нет! Ха!

Довольно печально было наблюдать эту картину. И даже немного стыдно.

Жена легко дотронулась до его руки.

— Пойдем?

Они отошли подальше от шумной возни, и она неуверенно спросила:

— И как же ты понял, что у меня есть имя?

— Интернет-магазин, — ответил он. — Где ты люстру заказывала. Я увидел сообщение у тебя в телефоне.

— Ох! — она закрыла лицо руками. — Подумать только! Из-за такой ерунды вся спецоперация едва не накрылась…

— Ничего страшного, — сказал догнавший их Сомов. — Похоже, их предприятие и так было обречено с самого начала. Эта шайтан-машина, с помощью которой они хотели вытянуть имена из всего города, то ли поломалась, то ли еще что. В общем, не переживайте.

Парень посадил дочку к себе на плечи, чтобы ей лучше было видно полицейские машины, уезжавшие одна за другой.

— Как много пиликалок… — шептала она.

***

Срочный выпуск новостей. Вчера в городе Безымянске силами полиции была обезврежена группировка радикалов-безымянников. Сообщается, что они планировали осуществить деименование всех людей и объектов в пределах городской черты. Злоумышленники в данный момент находятся под стражей, а в среде правоохранительных органов идут споры насчет того, какое обвинение стоит выдвинуть в данном случае — терроризм или злостное хулиганство.

Криминальные новости. Получила продолжение история, произошедшая месяц назад в Безымянске. Эксперты обследовали аппаратуру, которую использовали преступники, и пришли к выводу, что провал злоумышленников обусловлен тем, что они крайне неудачно выбрали цель своих действий. Техника дала сбой из-за весьма необычного названия города. В любом другом населенном пункте план радикалов-безымянников мог бы увенчаться успехом, не исключают эксперты.

Новости науки. После полугода исследований техники, которая осталась от преступников из города Безымянск, ученые совершили настоящий прорыв. На основе данной технологии был разработан способ, с помощью которого можно очень легко и быстро вернуть имя потерявшему его человеку. Похоже, что синдром потерянного имени, который иногда называли новой чумой двадцать первого века, будет теперь побежден окончательно.

***

Они стояли в длинной очереди в центр помощи для безымянных. Вчера туда как раз подвезли новую технику, которая возвращала имена всем и каждому за одну секунду.

Ира была рядом с ним. Морально поддерживала.

— Какая же чепуха, да? — смеялась она. — Эти байки про бирки и ярлыки. Ничего такого плохого нет в имени. И уж тем более совсем глупо было бы нарочно, всем наперекор, оставаться безымянным. Верно же?

— Полностью согласен, — отвечал он, тоже посмеиваясь. — «Посмотрите, какой я не такой как все, у меня имени нет, в отличие от вас, глупых ФИОшников!» Ха-ха! Ну и чепуха…

Они смотрели, как из центра выходят довольные люди, обретшие свое имя — впервые, может быть, за очень долгое время.

— А что с дочкой будем делать? — спросила Ира.

Безымянный парень задумался. Хотя он знал, что дочку в школе дразнят из-за отсутствия имени (Дети! Им любой повод подойдет), но ни разу еще не слышал, чтобы она выразила хоть малейшее желание перестать быть безымянной.

— Пусть сама решит, — рассудил он.

Когда подошла очередь, он вошел в кабинет, встал перед маленьким миловидным аппаратом и уже заранее знал, что в его жизни ничего, по существу, не поменяется.

Так и получилось.

Благодарности

Редакция журнала «Рассказы» выражает благодарность Даниле Белову, пользователям Svet и Лидер Чувашии, поддержавшим издание на Патреон. Спасибо, что помогаете нам становиться лучше!

Наша страница ВК: https://vk.com/rasskazy_zine

Instagram: https://www.instagram.com/rasskazy_zine

Поддержать журнал: https://www.patreon.com/rasskazy

Дорогой читатель!

Мы будем признательны тебе за обратную связь! Оценить выпуск и оставить отзывы можно на любом литературном портале: Livelib, Fantlab или Litres, а также на своей странице в социальной сети или блоге под хештегом #rasskazyzine

До новых встреч!