Оглавление

Роман

…Если в мире всё бессмысленно, — сказала Алиса,

— что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Глава первая. Арвэль

Пробуждение — вещь непростая. Всего несколько мгновений я чувствую себя паршиво, но именно они проживаются наиболее сложно. Как будто я всякий раз заново решаю, кем мне быть.

Хорошо, вот, тому огромному манулу, что безмятежно дрыхнет в ногах симпатичной пышной особы, разметавшейся по всей ширине ложа. Да так, что я рисковал свалиться на пол. Не это ли счастье? Жри, спи, и никаких тебе мук выбора.

Девушка что-то пробормотала сквозь сон. Хадда. Её зовут Хадда, и она — моя… ну, не знаю, наперсница или, скажем, доверенное лицо. Собственно, у нас общее дело и давняя дружба с намёком на чувства.

Пора убираться, пока есть возможность избежать ненужных разговоров. Натянув просторные льняные штаны, зауженные книзу по последнему поветрию, я осторожно сгрёб в охапку всё остальное, включая меч в костяных ножнах. Манул приоткрыл горчичные глаза. Погладить или не погладить? Я заискивающе улыбнулся. Тварь фыркнула, обнажив опасные клыки. Да ну тебя в боброчёс, гадина неблагодарная! Сколько куропаток я на тебя извёл, а толку?

Выскользнув за дверь, я по-армейски быстро оделся и закинул в рот сушёную почку гвоздики — освежить дыхание и для здоровья горла, как советовал делать Кьяртан, мой добрый колдун. Старик утверждает, что многие недуги вызывают невидимые глазу уродцы, просто обожающие жить внутри нас. Он даже придумал специальный отворот: мытьё рук перед едой. Любопытно, но это его колдовство действительно работает. По крайней мере, я не припомню, когда в последний раз мучился животом. Колдовство во всём Скъёле под запретом — можно в два счёта попасть на дыбу.

Внизу, на первом этаже постоялого двора, прямо под древней скрипучей лестницей прятались три лиходея. Судя по запашку, торчали они там уже пару часов. Вернее, лиходеев было только двое, а третьего звали Раун, и он — обычный вор. Этот проходимец давно был одержим идеей завладеть моим клинком.

— Есть два типа людей, — негромко сказал я, спускаясь вниз. — Одни сидят под лестницей, словно три помойных енота, а другие способны нашинковать их на тонкие вонючие ломтики.

Снизу послышалось сопение и лёгкая возня.

— Я тут заколку от плаща профукал, и земляки помогают мне её отыскать, — отозвался козлобородый Раун, выглянув из полумрака своего укрытия.

— Смотрите, не уколитесь там. Уверен, что твои земляки не прочь дожить до завтрака.

Распахнув дверь, я вышел на улицу и погрузился в мир сотни запахов Фоссы. Это моё проклятье — даже простуженный, я улавливал некоторые из их разновидностей. А уж гнилые зубы однорукого воришки мой нос чуял и подавно. У него был протез с бронзовым клинком вместо правой кисти. Ремни, которыми он крепился на культе, Раун наверняка затягивал зубами, что могло пагубно сказаться на их здоровье. Неудачливые налётчики благоразумно остались шуршать под лестницей, и я направился домой, чтобы в тишине принять ванну. Хадда, конечно, будет недовольна, но это лучше, чем усиленно пропускать мимо ушей едва уловимые намёки на супружество. Ей было тридцать, и она ещё не теряла надежды.

Сзади послышался истошный мужской крик, за ним последовала перебранка, в которой основную партию исполняла Хадда. Видимо, не смирившись с неудачей, два негодяя решили попытать счастья в комнате хозяйки гостиного двора. Но манул Пика никогда не отличался радушием, и способен задрать парочку-другую нарушителей спокойствия своей госпожи. Благо, Хадда проснулась в умиротворённом расположении духа. Вот, почему они выскочили наружу хоть и в крови, но зато живыми. Большинство людей — дураки, но самые умные из них, по крайней мере, имеют об этом смутные догадки. Эти двое в их число не входили. Вместо того, чтобы уносить ноги, они принялись выкрикивать оскорбления в сторону распахнутого окна. Самые сдержанные из них касались габаритов моей подруги.

Бегите, безумцы! Хадда и без своего кота способна наделать из вас чучел. Ушлый Раун, не участвовавший в этой тупой выходке, уже вышмыгнул из гостиницы и притворился слепым, деловито проковыляв за угол.

Столичная стража даром свой хлеб не ела. Вот и сейчас небольшой вооружённый отряд с двух сторон подоспел к сквернословам. Без лишних вопросов стражники скрутили их, после чего старательно отпинали с нескрываемым удовольствием. Эти ребята любили свою работу. Я помахал Глумюру, помощнику начальника стражи. Тот коротко кивнул в знак приветствия. Не дурак, но умело скрывает свои умственные способности. Быть ему, как минимум, старейшиной.

— Арвэль, вот ты где! А я дома тебя искал!

Да, это меня зовут Арвэль. Похоже, мои родители, которых я никогда не знал, хорошенько изучили перечень имён не только славного королевства Фльяллирик, но и всего Скъёла вообще, чтобы ни в коем случае не выбрать из них нормальное. Я бы предпочёл называться Гильсом или Хольти, как зовут моих друзей, а не носить это недоразумение. Его можно, разве что, пролаять: «арр!» «вэлль!». Наверняка так зовут собаку Семъйязы — владыки преисподней стужи. Будь моя воля, я бы основал высочайший совет по личным именам, чтобы он отклонял самые нелепые из них. Там обязаны заседать умные люди вроде книговедов, колдунов и торговцев мясом, собираясь всякий раз, как кто-либо захочет дать своему отпрыску собачью кличку. И чтоб закон об имянаречении был непреложен и гласил примерно следующее:

— Имя не должно причинять каких-либо трудностей его носителю;

— Мальчиков следует называть мужскими именами, а девочек — женскими;

— Имя обязано соответствовать правилам наречий Скъёла.

Мне двадцать четыре года, и я не женат. Не знаю, есть ли у меня дети. Во всяком случае, я с ними не знаком. Это чудесные создания, пока наблюдаешь за ними издали. Но если когда-нибудь мне станет одиноко, я заведу себе черепашку.

Я владею, пожалуй, лучшим из клинков эпохи восьмого солнца. Он выкован неведомым мастером из никому неизвестного металла, похожего на серебро, только гораздо прочнее. Подобного ни у кого нет ни в шести королевствах Скъёла, ни, тем более, в варварских землях, а уж идея проверять в Ардисе в голову не придёт никому. Если она здорова, конечно же. Ведь именно там обитают премерзкие анакиты — отродье самой преисподней. Охотников поживиться моей ценностью когда-то хватало, но все они кончились со временем. Ну, разве, что Раун остался в живых, но мне всегда было жалко калеку.

Окликнувшего меня рослого человека зовут Тюми. Когда-то он был старшим гвардейцем короля, а сейчас держит лавку древностей. Впрочем, древности там только для вида, поскольку у нас на них не разбогатеешь. Основным источником его доходов являются скупка и сбыт контрабанды, а также различные дурманы.

— Арвэль, ты обязан кое-что сделать для своего отца.

Тюми нашёл меня ещё младенцем при странных обстоятельствах и с тех пор втайне от начальства воспитывал, как родного сына. Я сделаю для него что угодно, даже если снова придётся проследить за сомнительными подвигами главного магистра. Особенно удачно заниматься этим с похмелья — желудок сразу выворачивается наизнанку.

— Кого требуется прибить? — поёрничал я.

— Будешь так орать — прибьют меня, — понизив голос, буркнул Тюми, хмуря кустистые брови. — Отнесёшь вот это в святилище и вложишь в руку Первой Охотницы, которая с копьём.

— Хм, верховный жрец тоже употребляет твой грибной порошок? Куда катится мир?

— Сам знаешь, куда. Но это никакой не… Так! Меньше знаешь — крепче спишь.

— В таком случае наш прелюбезный король — повелитель… сновидений. Да уйди ты, дура! — отмахнулся я от надоедливой мошки, которую чуть было не вдохнул.

Тюми выразительно постучал себе по высокому морщинистому лбу и сунул мне в ладонь тонкий бумажный пакетик. На нём ощущалось присутствие запирающего слова. Только тот, кому оно ведомо, способен прочесть послание. Такое слово было удовольствием не из дешёвых — магистры отродясь не работали за серебро. Стало быть, тут что-то действительно важное. Впрочем, в отцовские дела я никогда не лезу.

Что ж? Сейчас я — гонец. Последний раз я посещал святилище в позднем детстве, когда заподозрил, что священные статуи — это просто камень, который тебя не слышит. А те, в чью честь они воздвигнуты, слишком заняты небесными проблемами, и до людей им не больше дела, чем мне до жуков. В общем, с той поры я Вышних не беспокою. Но дело есть дело, и вместо ванны мне перепала небольшая прогулка до водопроводной арки.

Архитектор святилища наверняка страдал тщеславием, спроектировав здание, которое строили пять поколений. Один из королей Фьяллирика, уже не помню, кто именно, настоял на том, чтобы макушка святилища была оформлена в виде многогранника и покрыта ртутным золотом. В результате получился грандиозный маяк для моряков, будь тут море, и хороший ориентир для сухопутных путешественников. Правда, старейшины время от времени пытаются настоять на удалении золотого покрытия, уверяя, что для анакитов сверкающая башня — как заноза в пальце. Но все знают, что тех выродков интересуют лишь наши девы. Захватывающие истории повествуют о страшных кровавых ритуалах, в которых пойманную девицу просверливают насквозь каменным буром, но лично я считаю, что это просто бабьи небылицы.

Напустив на себя смиренный вид, я погрузил ладони в каменную чашу у входа, чтобы умыть их святым пеплом. Его получали, сжигая маслянистый священный камень, уж не припомню, как там его называют жрецы. Хольти считал, что такую золу лучше было бы использовать в строительстве, но кто бы слушал сопляка? Заметив, что некоторые из верующих мажут пеплом лбы, изображая небольшой круг, я зачерпнул горстку и высыпал её себе в штаны.

— Для мужской силы, — подмигнул я округлившему глаза яйцеголовому служке, который дежурил на крыльце. Юноша смутился и отвёл взгляд. Думаю, вскоре он испытает этот способ.

Благоухающий молитвенный зал с ослепительно белыми сводами был наполнен едва ли на восьмую часть. Служба Восхваления начнётся лишь поздно вечером, и сейчас тут находятся те, кто привык испрашивать благоволения Вышних перед началом дня. Жрецы в это время ещё отдыхают, и я имел возможность выполнить поручение Тюми без особых помех.

Приблизившись к конной статуе нужной мне Охотницы, я преклонил колено. Хм, а натурщица, с которой ваяли скульптуру, была очень даже ничего. В детстве я такого не замечал. Мне было необходимо добраться до её левой руки, обращённой ладонью вверх в изящном жесте. Так что я воздел испачканные пеплом руки и забубнил нараспев:

Радуйся вечно, Охотница с доброй добычей!

Радуйся, ты, полногрудая дева, мощная силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Радуйтесь, Вышние в славе! О, даруйте полную блага

Светлую жизни тропу, мужской мой недуг прогоните

Прочь от меня, а душу к себе привлеките, очистив

Ум пробуждающим действом от нудных постылых томлений!

О, умоляю, подайте мне руку, стезю укажите

В царство заветной и пылкой любви! Да узреть мне

Семя благое, рождений же чёрного зла да избегнуть!

О, умоляю, подайте же руку, повейте мне ветром,

Что в сладострастия гавань доставит страдавшего много.

Радуйся, матерь желания, с добрым потомством!

Радуйся, стройная дева, богатая силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Буи было устаревшим собирательным названием жителей Скъёла. Кроме анакитов, конечно же. А я, пожалуй, мог бы стать отличным поэтом, не будь это уделом придворных лакеев и бродячих трубадуров. Не вставая с колена, я принялся сладострастно целовать и гладить ногу изваяния, краем глаза заметив, что мои действия привлекли внимание. Затем я полез прямиком на коня, чтобы начать целовать обнажённую грудь Охотницы, то и дело кланяясь, насколько это вообще было возможно в такой неудобной позе. Верующие насторожились. Один торговец, видимо, решив, что является свидетелем особого проявления почтения к Вышним, начал неловко поглаживать стопу прелестной Ловицы с арбалетом. Взявшись обеими руками за нужную мне ладонь, я сделал вид, что облизываю мраморный палец. Это зрелище, как я и ожидал, оказалось не под силу никому из присутствующих, поэтому они отвернулись в замешательстве. Вложив заветный пакетик в руку статуи, я испустил благодарственный вздох, слез вниз, положил ещё пару поклонов и удалился, счастливо улыбаясь. Уверен, жрецы когда-нибудь удивятся новой благочестивой традиции.

Жизнь — замечательная штука, как ни крути! Правда, теперь-то уж мне точно потребуется ванна.

Глава вторая. Тюми

В опасных обстоятельствах человек способен стать невероятно чутким и сосредоточенным, готовым заметить любую мелочь. Так бывает с опытным охотником, когда к нему подкрадывается рысь, или с ветераном, чью спину из засады сверлит подлый взгляд. Все чувства обостряются, когда ты вот-вот натолкнёшься во мраке на то, с чем и при свете дня встречаться не захочешь. Каждый страх имеет свою природу и ощущается по-разному. Как говорил старший королевский гвардеец Тюми, бывший дозорный, в чьи виски седин добавил именно страх, а не старость, в схватке не боятся лишь круглые идиоты, хоть об этом и не принято говорить.

О происхождении единственного ученика Тюми было известно немногое. Знали лишь по некоторым слухам, что мальчишку со смешным именем привёз смертельно раненый в какой-то схватке благородный воитель. Чудом удерживая поводья и прикрывая собой дитя, он доскакал до Фоссы, и уже на подъезде к восточной стене рухнул наземь.

Долгие годы Тюми, а именно он был тогда в дозоре, старательно обходил эту историю стороной. Лишь однажды, сидя в таверне со своими побратимами, он изрядно захмелел, и поддался на уговоры. Не то, чтобы из него приходилось вытягивать слово за словом — рассказчиком Тюми был превосходным: порой и сам король слушал его вместо трубадуров. Да и если хватало дармового пива в праздничный день, то посетители, наслушавшись захватывающих историй почтенного воина, расходились уже далеко за полночь. Но это событие он больше старался не вспоминать.

Когда Тюми, повелев товарищам следить за постами, подоспел, поверженный всадник уже лежал замертво у края ячменного поля. Дозорный умел на глаз отличать жизнь от смерти — сражения дали ему навык не только убивать. Спешившись, он окинул рыцаря беглым взглядом, не забывая при этом поглядывать за хвойным подлеском невдалеке. Мужчина средних лет был явно не из местных — об этом свидетельствовал необычный доспех без герба и знаков различия. Умер он нехорошо — кто-то всадил ему сзади в шею две стрелы, чудом не задев позвоночника. На кольчатом полотне из серебристого металла имелось несколько отметин от других стрел. Удивительно, что они не пробили кольца. Тюми нахмурился — он не любил лук, считая, что оружие честного воина — это меч или топор. Лучников он не жаловал — любая чернавка способна дёргать за тетиву, дай ей только место у бойницы.

Встав на колено, дозорный осмотрел стрелы. Они имели одинаковое оперение и наконечники. Похоже, стрелок был один, причём неплохо снаряжённый. По крайней мере, он имел свои собственные тул и лук. В противном случае, речь бы шла о регулярной армии другой державы, но на миририкские эти стрелы были не похожи. Разве что предположить, что Ардис… да нет, не может быть. Эти выродки анакиты пользовались лишь арбалетами с облегчённым взводом. Устроить бы поход, да выжечь змеиное гнездо дотла — вот было бы дело! Но Совет старейшин — просто кучка бездельников. Эти ни за что не осмелятся на решительный шаг. Как говорится, горька участь старейшины — серебра много, а дел мало.

Размышления Тюми резко прекратились, когда он вдруг понял, что слышит то, чего быть не должно.

Дыхание.

Но не дыхание двух боевых лошадей, смирно стоявших рядом с хозяевами. Дозорный ощущал, как дышит человек. Тотчас до него дошло, что так было с той самой минуты, как он подъехал к мертвецу. Но душа покинула его тело раньше. Значит, этому есть разумное объяснение, даже если обладатель дыхания невидим. Выпустив нож из рукава, Тюми мягко крутанулся на месте. Уже темнело, и стены большого города на холмах подсвечивались рваными огнями.

Никого.

Он медленно обошёл лошадей, напряжённо вслушиваясь, затем резким движением обнажил свой меч и пригнулся. Чужое дыхание даже не сбилось. Может, это душа предателя, которого прокляли в веках? Тихо позвякивали сбруи, когда лошади нагибали шеи, пощипывая траву. Где-то, совсем рядом, пел сверчок. На стенах перекликалась стража. Всё-таки, кроме него и мёртвого тела здесь больше никого не было. Холодок пробежал по спине дозорного, но усилием воли он набросил на свой страх удила. Всему в мире имеется объяснение. Небо не падает на землю, стало быть, он разгадает эту загадку здесь и сейчас.

Вложив меч в ножны, Тюми с досадой вспомнил, что, занимаясь поисками невидимки, он не удосужился досмотреть лошадь павшего рыцаря. Дёрнув щекой, он подошёл к рысаку непонятной масти. Вокруг его шеи был намотан объёмный узел из каких-то плащей, тряпок и ещё непонятно чего. Чиркнув огнивом, дозорный рискнул зажечь масляный фонарик, притороченный к седлу своего скакуна. После чего, осторожно, чтобы не испугать животное светом, снова приблизился к нему.

Дозорному пришла в голову мысль, что убитый мог оказаться вором, укравшим нечто ценное, но не сумевшим уйти от погони живым. Тюми ещё раз осмотрел труп. Да нет. Крепкие руки с характерным следом от рукояти меча на ладони — этот человек привык воевать, а не красть. Благородные черты, не присущие подлецу, которых дозорный навидался за свою жизнь с лихвой. Рыцаря и в рванье опознаешь, а собаку хоть золотым гребнем расчеши — волком не станет.

Тюми вновь приблизился к рысаку, намереваясь снять всё барахло и увезти на нём тело неизвестного воина в город. По закону лошадь рыцаря принадлежала либо честному победителю, либо тому, кто её нашёл и позаботился о достойном погребении хозяина. А этот человек явно не заслужил того, чтобы быть брошенным на съедение волкам.

Дозорный поднёс нож к узлу, чтобы срезать его с лошади, но внезапно понял, что звук человеческого дыхания прекратился примерно с минуту назад. Причём, исходил он как раз изнутри этого самого узла. Тюми поставил фонарь на землю и лихорадочно размотал тряпки. Когда последний кусок ткани упал в ячмень, дозорный едва удержался от проклятия.

На шее лошади ничком лежал младенец.

Вернее, он был привязан к ней, подобно тому, как обматывают дерево, когда хотят вытащить лодку на берег. Вместе с ним к рысаку был прикреплён меч в ножнах из белой резной кости. Ребёнок не дышал. Оправившись от смятения, Тюми освободил дитя от пут и осторожно встряхнул его. Без толку. Разозлившись одновременно на свою тупость, на лучника, мёртвого рыцаря и всех Вышних, дозорный замотал головой и прошептал:

— Ну нет, парень, ты сегодня не умрёшь!

После чего он сотворил заклятие возвращения к жизни, которому его как-то раз научил Кьяртан, знакомый колдун: дважды дунуть уходящему в рот, затем пятнадцать раз надавить на место, где кончается живот и начинаются рёбра. Повторять, пока дух не вернётся в тело. Тюми потребовалось всего три повторения — ребёнок не успел уйти далеко.

Затем дозорный плюхнулся на землю, прижимая малыша к груди. Этот карапуз явно был счастливчиком, пережив дикую скачку, ливень стрел и удушение. Очевидно, его защищало сильное благословение. Вероятно, родительское. Возможно, всадник и был отцом мальчика. Тюми обратил внимание на упавший на землю меч. К ножнам был примотан кусок пергамента. Развернув его, он обнаружил надпись, выполненную старым письмом. Призвав на помощь всё, что он когда-либо узнал от колдуна и взмокнув от напряжения, дозорный смог кое-как прочитать:

«Арвэль, сын Симора».

Он не был уверен, что правильно определил звучание рун во втором имени, но и так сойдёт.

Теперь становилось понятно, кому предназначались все эти стрелы, в голове выстраивалось чёткое представление о том, что произошло. Рыцарь послужил живым щитом для мальчика. Не думая о себе, он увозил ребёнка прочь из места, где тому грозила гибель. Убийца, преследуя всадника, расстреливал его из лука. А когда смекнул, что со стрелами в шее далеко не ускачешь, то рассудил, что сбежавшиеся на кровь волки закончат начатое им дело. Или же убийца сейчас прячется в подлеске, и тогда… Впрочем, будь так, он уже утыкал бы Тюми стрелами, словно криддрикского дикобраза.

На этом месте своего рассказа бывший старший гвардеец короля вдруг замолчал. Не ответив на дальнейшие расспросы товарищей, он тяжело поднялся со скамьи и ушёл, покачиваясь, словно лиственница на ветру.

Он никогда не имел семьи, поскольку королевским гвардейцам запрещалось вступать в брак. Личная охрана короля не могла иметь слабых мест, на которые легко надавить. Будучи зоркими глазами и чуткими ушами своего государя, они были немы как рыбы, когда дело касалось монарших тайн. Эти люди ценились намного дороже золота, и попасть в их число было труднее, чем возглавить Совет старейшин. Гвардия, в отличие от всех остальных, получала жалованье непосредственно из рук самого короля. Эту должность нельзя было купить, ибо купленный охранник — слуга мёртвого короля.

Вступить в ряды гвардейцев было пределом мечтаний среди всего воинского сословия. Когда старшему дозорному было передано приглашение из королевского замка, он долго не хотел верить, что это не злой розыгрыш. За двадцать лет дальнейшей службы он увидел и услышал столько, что перестал доверять даже детям и старухам. Он был сообразителен от природы и хладнокровен со времён армейской службы. А дворцовые интриги и постоянное напряжение сделали его подозрительным и жёстким. Лишь одно согревало его зачерствелое сердце — мальчик, которого он на пару лет тайно отдал выкормить одинокой женщине, потерявшей дитя от сыпной болезни. Со временем Тюми понял, что есть лишь одна вещь на земле, которая не даёт ему утратить человеческий облик — отцовство. Прижимая спасённого ребёнка к себе, он ещё не знал, как будет действовать дальше, но дал себе зарок, что сейчас на его руках лежит малыш, из которого он сделает славного рыцаря. И в его честь впоследствии матери станут нарекать своих сыновей.

Глава третья. Арвэль

— А ну, пошли от меня, змеиное отродье!

Я проснулся весь в поту, размахивая руками. Сердце бешено колотилось, отдавая глухими ударами в голову. В моём сне я сражался с ордой каких-то уродцев в дурацких балахонах, но вместо меча у меня почему-то был слоновый хобот. Только крохотный. Понятно, что много я этим оружием не навоевал. Враги мерзко хихикали и бросались коровьими лепёшками. Наступив на одну из них, я потерял равновесие и упал на спину. Тогда вся толпа бросилась на меня, раздела донага и с улюлюканьем втолкнула в дверь кабака, наполненного полуголыми мужиками, чьи лица были разукрашены, словно у балаганных лицедеев.

Двое из них плотоядно оглядели меня и принялись с хохотом гоняться за мной. Бегал я как-то медленно и всё время натыкался на столы и стулья. Причём всякий раз, когда я не был достаточно расторопным, они лапали меня, словно женщину. Стало понятно, что весь кабак наполнен гадкими мужелюбцами, и мне несдобровать, если я не найду на них управу.

— Иди к нам, дорогуша, — взывали они, — не пожалеешь!

Я испустил отчаянный вопль и принялся в исступлении крушить полку с выпивкой, а посетители рукоплескали и делали ставки, кто из них одолеет меня первым. Кабатчик в кожаных ремнях поверх голого торса незаметно подкрался сзади и подло укусил меня за плечо. Я судорожно дёрнулся и порезался о разбитый кувшин. Кровь хлынула густым потоком, заливая всё вокруг. Тут на подмостки небольшой сцены поднялся женоподобный юноша с накрашенными глазами, и противным голосом запел:

Да, я желал. Но тут меня стошнило, и я проснулся с криком.

Надо бы спросить Кьяртана, нет ли у него колдовства помощнее, чтоб никогда не видеть такого. За всю жизнь я не испытывал подобного ужаса. Воистину, не было под восьмым солнцем для меня более пугающего, чем мужелюбство. Мои руки тряслись. Определённо стоило выпить, так что я привёл себя в порядок и, нервно жуя гвоздику, отправился в «Шестнадцатый стон», где собирались исключительно вояки. Гражданские туда носа, как правило, не совали.

Вот оно. Наконец-то суровые лица, украшенные боевыми шрамами, привыкшие проливать вражескую кровь. Тут я чувствовал себя в своей тарелке.

— Эй, Шустрый, давай сюда! — прохрипел долговязый Каури, махнув мне кожаной кружкой со своего любимого места у окна.

Шустрый — это прозвище, которое я получил в армии. С тех пор оно приклеилось ко мне так, что почти заменило имя. Пожав запястье захмелевшего сотника, отдыхавшего после ночного дозора, я уселся напротив и попросил себе верескового пива.

— Только без мухомора, — уточнил я. — И пару яиц в кислом молоке.

Трактирщик молча кивнул. Этот суровый дядька вообще не был разговорчив, что вполне устраивало завсегдатаев.

— Вот что, парень, — тихим голосом произнёс Каури, дождавшись, когда я сделаю первый глоток, — называется, дело есть одно.

Я кивнул, блаженно жмурясь от мягкого вкуса прохладного пива. Продолжай, мол.

— Только ты, значит, никому, лады? Нет, ну не то, чтобы я в тебе сомневался, просто дело такое, ну, особенное, например. Мужики узнают — засмеют, а я это… Ну, в общем, мне в последнее время сон снится. Один и тот же.

М-да, не хотел бы я, чтоб тот мой сон когда-либо повторился.

— Угу, — понимающе сказал я, делая ещё один длинный глоток. Какой же сегодня обалденно замечательный день!

— Значит, снится мне, что я один в дозоре и зачем-то запёрся на Восточные болота, хотя туда никто, понятное дело, не ходит — никакого смысла же. Лазутчику там и спрятаться негде, например — всё простреливается. Вот. А уже на самом краю, где холмы начинаются голубичные, знаешь?

Я кивнул. Ещё как знаю.

— Так вот, — продолжал Каури, сосредоточенно изучая свою кружку, — на самом, называется, краю, у большой такой коряги девка простоволосая стоит, вся в белом, а на груди у неё рана глубокая и кровь уже запеклась. Руки, значит, тянет ко мне и всё что-то говорит о каком-то подземелье с паради… потами… тьфу! с какой-то гадомидой или как её… Ну, в общем, я уж и надирался перед сном и к лекарю ходил за засыпающим словом… Дурманы Тюми даже пробовал, например, а всё одно повторяется каждую ночь. Может, ну вдруг, ты знаешь чароплу… чароплёта какого-нибудь, кто поможет. Нет, не то, чтобы я тебя подозревал в чём-нибудь эдаком, ну… Я, значит, его не выдам, клянусь! Да и перед тобой в долгу не останусь. Ага, вот.

Сотник шумно засопел, потирая лысую голову.

Да, кажется, у Каури действительно неприятность, раз он решил обратиться к колдуну. Про Кьяртана я, само собой, сотнику ничего не сказал. Старик считается лучшим писцом Фьяллирика, и о его истинном роде занятий знаю только я, да мой отец. Пообещав приложить все усилия, я доел солёные бараньи яйца, допил пиво, расплатился и отправился в бани, чтобы как следует поразмыслить.

Пока хорошо пахнущая банщица разминала мою спину, я всё думал о ране на груди девицы. С одной стороны — сказывались детские страхи из-за сказок про похищенных дев. С другой стороны — да, девки-то иногда пропадают, хоть и считается, что они просто сбегают с какими-нибудь прохвостами. А вот, когда бывалому солдату снится одно и то же, причём, каждую ночь… Это, пожалуй, стоит того, чтобы самому отправиться к голубичным холмам да своими глазами посмотреть, что, да как. А то, может, и правда стоит просить совета у Кьяртана.

Эти размышления прервал Хольти. Он бесцеремонно отдёрнул холщовую завесу, скрывающую меня от посторонних глаз, и выдохнул:

— Беда, Арвэль, случилась беда!

Банщица потянувшаяся, было, за ручным бубенчиком, чтобы позвать охрану, недовольно продолжила своё дело.

— Что случилось, Ворчун? — встрепенулся я, положив руку на ножны меча, готовый даже голым защищать не на шутку встревоженного друга.

— Страшная беда, Арвэль. И на этот раз твой слоновый хрящ нам никак не поможет, так что оставь его в покое.

Я поморщился. Хольти почему-то считал, что единственно правильные ножны для клинка — деревянные, обёрнутые кожей, и не упускал возможности поддеть меня за костяные. Как будто он что-то в этом понимал.

— Да бивень это, бивень, а не то, что ты сейчас тут… Да что произошло?

Хольти подёргал себя за усы. Так бывает всегда, когда он волнуется.

— Гильс! Он в большой опасности, и мы должны его спасти! — объявил он и уставился на меня, покусывая губу.

— Проклятье, Хольти! Ты можешь нормально сказать? — вышел я из себя.

— Этот болван решил жениться, ты можешь себе представить? — потряс руками Хольти.

— Твою же лють, Ворчун! Ты напугал меня до смерти! Женитьба, конечно, та ещё дрянь, но, в конце концов, его мать хочет внуков, уже плешь ему проела. Ну женится, растолстеет, перестанет ходить с нами в «Шестнадцатый стон» и забудет, с какой стороны у коня хвост. Затем народит кучу сопливых гильсиков, облысеет, заведёт огород, научится играть в флапс и заплетать косички. Таскаться будет с женой на рынок за ягнятиной, начнёт посещать святилище, привыкнет мочиться сидя, заработает свой первый удар и начнёт шепелявить. А после второго удара Гильс станет ходить под себя, супружница выбросит его на улицу, и мы с тобой отнесём его к водопаду Милосердия, чтобы отправить прямиком в Блисс. Делов-то.

Банщица замерла на некоторое время, а Хольти стоял, потрясённый, приоткрыв щербатый рот.

— Стынь и стужа, Арвэль! Это же наш друг, а не какой-нибудь, я не знаю… сборщик подати! Самое главное-то что? Он женится на флайкингурской девице, которую вчера повстречал на ярмарке.

— Э? — только и вымолвил я, приподнявшись на локте.

Флайкингуры были кочевниками без собственной земли и нравственных устоев. Они слонялись по всему Скъёлу, устраивали потешные представления на площадях с енотами и собаками, гадали по срамным местам и скупали краденое. Связываться с ними было не просто опрометчиво — я бы назвал это высшей степенью глупости.

— Наконец-то! Начинает доходить. Стало быть, кровь питает не только твой блудлан, — съязвил Хольти, скрестив тонкие руки на груди.

Я лишь отмахнулся, дал банщице одну сильфу сверх обычной оплаты и быстро оделся.

— Где он? — спросил я.

— Дома, вещи собирает. Завтра флайкингуры снимаются и уходят в Селирик… ну, если не сбрехали, конечно, — ответил Хольти, махнув рукой себе за спину. — Кто в здравом уме согласится морозить уши среди тюленей и ледяных волков?

— Ты показываешь на Ардис, — заметил я.

— Не начинай, — скривился Хольти. — Пойдём уже, а?

Спустя четверть часа мы подошли к дому Непоседы Гильса. Из открытого окна, источающего сладостный запах коричных булок, доносились визгливые причитания его матушки. Не так она представляла себе семейное будущее единственного сына.

— Ты вообще меня слушаешь? Я тебя вынашивала и рожала не для того, чтоб ты с тявками ел и спал! Грудью тебя кормила до шести лет не для того, чтобы ты потом этими губами прикладывался к дикарским титькам!

Тут мы в нерешительности застыли перед широкими дверями.

— Холила тебя, лелеяла, купала в овечьем молоке с подснежниковым мёдом не для того, чтобы твоего тела касалась рогожа да дерюга!

— Может, это какой-то другой Гильс? Не наш? — смутился Хольти, озираясь на потешающихся зевак.

— Пчёлы точно не наши, — согласился я.

— В лекарскую школу тебя засунула, лучшую во всём Фьяллирике, не для того, чтобы ты свистел в скоморошью дуду и гадал по… тьфу! Да ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы тебя туда приняли?

— Э, что, дорогая? — послышался заинтересованный голос отца Гильса.

— А, это… взятку дала, — сбавила обороты страдалица.

— Ты ведь вроде как говорила, что мастер Исар тебе двоюродным дядей приходится, — не унимался супруг.

— Да погоди ты! А ножки-то, ножки тебе своим дыханием по утрам согревала! Неужто для того, чтобы ты ими топтал конские яблоки, да ямы выгребные?

— Думаю, нам пора уже войти, пока вся Фосса не узнала, что она делала с остальными частями его драгоценного тела, — рассудил я и зашёл в дом. Покрасневший Хольти поспешно нырнул за мной.

Переступив через осколки битых мисок, я набрал воздуху, чтобы поздороваться с домашними Непоседы, но так и остался стоять с открытым ртом.

— А, так вот, кто надоумил моего мальчика! Вот, кто всю жизнь таскал его по притонам! Может вам, прохвостам, на роду и написано сгинуть в придорожной канаве с продажными девками или пойти на корм свиньям, но мой сын ни за что не станет бродягой! Я дойду до самого короля и найду управу на вас и на ваших тиккингуров! — набросилась на нас пышногрудая матрона.

Я усиленно старался не пялиться на её декольте, подчёркнутое серебряным ожерельем с цветными криддрикскими бусинами, а Хольти за моей спиной судорожно закашлялся:

— Флай… не важно.

Улучив момент, я приветственно помахал Гильсу, но он не обратил на нас никакого внимания, продолжая набивать кожаную сумку своим добром. Его отец счёл за лучшее молча удалиться. Я толкнул Хольти локтем: пора, мол, убираться отсюда. Тот не возражал. Сопровождаемые потоком ругани, мы выскочили наружу и, не сговариваясь, направились в сторону городской площади, где проходила весенняя ярмарка.

Что-то неладное творится с Непоседой. Он просто сам не свой. Похоже, тут не обошлось без злых чар. Мне пора было увидеть Кьяртана, да поскорей, но я не мог притащить к нему Хольти. Он, конечно же, мой друг, но порой — изрядный недотёпа. А рисковать безопасностью старого отцовского друга я не стану.

— Ворчун, дуй на ярмарку, оглядись там, разведай, что к чему, да хорошенько рассмотри ту прыткую невесту. Только не заговаривай ни с кем из флайкингуров, а то без штанов останешься. Немым притворись. Или зевакой без меди. А мне сперва в одно место надо по-быстрому, а потом я сразу к тебе. Встречаемся у будки стражи, понял?

Хольти уныло кивнул и побрёл вверх по улочке. А я, придерживая ножны, поспешил к Писарскому переулку. Только бы старик был на месте!

Глава четвёртая. Арвэль

— Отец, у меня никогда ничего не получится!

Это я кричу от бессилия. Тугая тетива вновь хлестнула меня по запястью, а стрела спряталась от моего позора в землю. Мишень кажется такой далёкой, когда тебе десять лет, а высота лука превышает твой собственный рост!

— Зачем мне вообще лук? Ты сам говорил, что это оружие труса!

— Молчать, сопляк! — рыкнул Тюми. — А за зайцем ты с ножом бегать будешь? А утку бить? Меч в неё швырнёшь? А если вражеский лазутчик не станет дожидаться честного боя и р-раз — на коня и восвояси? Закричишь на него, а? Заплачешь? А ну, поднял оружие! Так, локоть выше держи, вровень со стрелой! Дыхание! Дыхание, я сказал! Не пускай стрелу, сам лети за ней, направляй её! Стань стрелой!

Время как будто остановилось, и я заворожённо смотрел на белое оперение, дрожащее в центре соломенного круга. Это был я? Отец молча сгрёб меня в охапку и подозрительно засопел, тяжело дыша. Я боялся поднять голову, чтобы подтвердить свои подозрения. Мужчина, воин — он же не плачет. Жёсткая ладонь взъерошила мои волосы, а губы, никогда никого не касавшиеся, всего на миг притронулись к моей макушке. В первый и последний раз. Но этого самого мига мне хватит на всю жизнь.

Моё детство состояло из непрерывного обучения. Отдыхом считались занятия со стариком Кьяртаном, лучшим другом Тюми. Когда-то давно отец приютил беглеца из Селирика под своей крышей и помог ему встать на ноги. И теперь я читал, писал, изучал историю, мироописание, правила поведения в обществе, природу Скъёла, а также его наречия, немного погружался в основы колдовства и даже играл на пятиструнной лютне.

— Зачем мне лютня? Я что — трубадур какой-то? Я воин! Однажды я покорю Ардис!

— Музыка, мальчик мой — самое благородное из земных удовольствий после любви. Научись понимать её, и она станет для тебя спасением в трудную минуту. Музыка пробуждает в сердце всё самое лучшее. И потом, бой — это тоже своего рода музыка. Познай гармонию звуков, и тебе откроется гармония битвы.

— Мастер Кьяртан, я никогда не видел, чтобы ты молился Вышним. Почему?

— Вышние, Небесные, Несокрушимые… Имён много, да причина одна — человеческая боязливость. На самом деле люди сами способны творить свой мир и свою судьбу. Но у всего есть свой источник. Он обязан быть и у человека, только его нужно найти.

— А где его искать?

— Такие вещи глазами не сыщешь. Ищи его в первую очередь в своём сердце, в самых благородных его проявлениях. Это то, что отличает человека от животного. Ты видел обезьян на картинках? Они часто подражают человеку. Людям тоже нужно на кого-то равняться.

— А демоны существуют? Какие они?

— Самые страшные из них рождаются среди людского рода. Порой я предпочёл бы иметь врагом выдуманного демона, а не человека.

— А почему люди не летают как птицы?

— Всему своё время, мальчик мой, ведь живая природа для того и существует, чтобы мы познавали её и учились у неё. Когда-нибудь кто-то, подобный мне, разгадает секрет и буревестника, и стрекозы…

— А почему варвары живут в стране без названия? Они что — не смогли ничего придумать?

— Когда-то давным-давно там было зажиточное королевство Алатейе, чьё могущество распространялось на весь мир. Жадность сгубила правителей, и они пытались открыть слово, вызывающее пожар в надежде сокрушить своих врагов. Но слово не далось им, и полстраны погибло в огне. С той поры никому не удавалось создать там ничего путного.

Кьяртан, как истинный селирикец, был живым воплощением спокойствия и умиротворения. В самых трудных обстоятельствах ему удавалось сохранять внутренний покой. Правда, ненадолго.

— Проклятье, Арвэль, что ты вытворяешь с инструментом? Что ты шаришь по струнам, как будто чешешь зад?

— Это разве звук? Такое дребезжание издаёт старый рыцарь, когда гадит в собственные доспехи! Дай мне нормальный звук, а не визг издыхающей ехидны!

— Я могу понять твою ненависть к музыке, но за что ты так ненавидишь меня, своего наставника? Лучше убей меня ударом лютни по голове и дело с концом! А лучше я сам задушу тебя, вот этими самыми руками!

Со временем я полностью усвоил уроки престарелого мастера и даже заслужил от него высшую похвалу, которая звучала как «Ладно, вроде не так уж и паршиво. Возможно, тебе даже разрешат играть на ярмарке».

А после моего так называемого отдыха, отец снова приступал к моему обучению.

— Запомни, сын, ты сражаешься лишь с одной целью — выжить, одержав победу. Не за что-то, не за кого-то. Никому ничего не доказывай. Получай удовольствие от самой схватки, но никогда — от убийства.

— Пальцы за перекрестье не выносить! У тебя их всего пять, запомни это!

— Ноги! Ноги ставь правильно, ты боец, а не девка на смотринах!

— Не кидайся на противника, словно кошка на рыбу! Поспешишь в бою — задержишься в гробу. Наблюдай за противником, изучи его. И не маши мечом, как мельница! Мастер убивает врага единственным ударом. Коли, а не руби.

— Всегда контратакуй! Не можешь — уклонись. Не можешь уклониться — парируй, отводи клинок противника в сторону. Блокируй лишь в крайних случаях!

— Удар отводи только плоскостью клинка! Плоскостью, а не гранью! Меч — не ветка, с куста не сорвёшь!

— О, Вышние! Запястье! Ну куда ты его выгибаешь? Так у тебя даже девчонка палкой выбьет меч из руки!

Отец не делал достоянием гласности, что воспитывает меня. В случаях, когда нас видели вместе, он говорил, что за деньги натаскивает соседского мальчишку:

— Дурень, конечно, изрядный, но для городской стражи сойдёт, когда вырастет.

И всё время повторял мне наедине:

— Люди злы и коварны. В удобный момент они используют любую твою тайну против тебя. Даже если не поимеют с этого никакой пользы. Даже если это навредит им самим. Никому не доверяйся полностью. Чужому любопытству давай лишь то, во что люди верят сами.

Я всегда его слушал. Поэтому в детстве я не заводил друзей.

Однажды, когда мы возвращались в город после очередной изнурительной тренировки, отец перехватил взгляд, который я украдкой бросил на зеленоглазую Хадду, дочку владельца постоялого двора, которая была постарше меня. Хадда несла с мельницы небольшой мешок муки на плечах, и не обращала на меня никакого внимания, а её грудь тяжело колыхалась под рубахой…

Немного помолчав, отец сказал:

— Тебе уже двенадцать, и в твоём возрасте мальчики начинают думать о девочках.

Я смутился, помотав головой. Словно не заметив моей лжи, Тюми продолжил:

— В любви — как в схватке. Одна ошибка — и ты не боец. Понял?

Я на всякий случай кивнул. Мой первый опыт случился лишь через два года.

Кьяртан был в отлучке, отец — в дозоре, и я решил потратить день на исследование окрестностей далеко за яичными печами куриного двора нелюдимого Лейфа. Срединные болота славились обилием боровой ягоды, но туда редко, кто ходил, поскольку там часто видели волков, охотившихся на глухарей. Ума у меня было недостаточно, а вот отваги — хоть отбавляй. К тому же, я стащил один из мечей Тюми, длиной в три ольна, и сейчас скакал с кочки на кочку, крутя вокруг себя бронзовый клинок, будто бродячий скоморох. К слову сказать, такие упражнения отец не одобрял, считая это выпендрёжем.

Внезапно к запахам живой природы добавилось три человеческих. Они доносились из подлеска справа от меня. Я насторожился. Два из них были неизвестными, мужскими, а вот третий… Так пахла Хадда, только к её обычному сливочному аромату словно бы примешивался пряный страх. Вернув меч в ножны, я поспешил в ту сторону. Почти сразу до меня донеслись звуки борьбы и сдавленное мычание. Я рванулся, как кот, учуявший мышь. Ещё несколько мгновений — и я на месте.

Двое потных мужчин, одетые на миририкский манер, пытались совершить насилие над Хаддой, привязав её к осине. Рот они заткнули ей куском синего сарафана, который, разодранный, валялся рядом. До этого я никогда не видел обнажённого женского тела и потому замешкался, почувствовав лёгкое головокружение. О, Вышние, девичья красота — наилучшее из всего, что есть под восьмым солнцем!

Услыхав шум позади себя, насильники нервно обернулись. Лицо одного из них было расцарапано до крови, а плечо другого украшал свежий порез — пойманная девица не оказалась лёгкой добычей. Но против двух взрослых мужчин даже такой отчаянной особе, как Хадда, было не выстоять — её милое личико испытало всю тяжесть крепкого кулака, отчего один её глаз совершенно заплыл.

Я почувствовал растущую ярость, но, вспомнив уроки отца, немедленно погасил это гибельное чувство — настоящий воин всегда хладнокровен. Вытащив клинок из ножен, я оставил их в левой руке — пригодятся в схватке. Чужак с расцарапанной рожей захохотал, ударив в ладоши. Порезанный ухмыльнулся и посмотрел на первого, ожидая его решения.

— Прикончи щенка, — повелел тот на фроски — воровском жаргоне Миририка.

Лицо Хадды, до того момента выражавшее отвращение и ненависть, исказилось страхом, и она замычала. Неужели я ей небезразличен? Так, Арвэль, сейчас не время, соберись. Болотник, как у нас насмешливо называли миририкцев, повернувшись ко мне спиной, нагнулся за своим оружием. Видимо, не из солдат, раз не счёл нужным оценить возможности противника.

Я сделал шаг назад, изобразив на лице неуверенность. Взор болотника остекленел, он судорожно облизал губы и двинулся ко мне, держа свой меч на отлёте. Всё его тело источало смрад вожделения. Петушиный хрящ, да он же одержимый душегуб! Второй болотник стоял неподвижно, улыбаясь, предвкушая смертельное зрелище. Похоже, они не собирались оставлять Хадду в живых. Глубоко вдохнув, я медленно выпускал из себя воздух. Сейчас во всём мире существовали только я и мой противник.

Сократив расстояние между нами до четырёх ольнов, одержимый нанёс рубящий удар снизу наискосок, чтобы неглубоко рассечь мою грудь. Не убить, а лишь обезвредить. Он желал заполучить меня как жертву, чтобы насладиться моими мучениями. Но в момент, когда он только пустил лезвие по дуге, я сделал резкий выпад мечом, вогнав остриё в его шею, а ножнами отвёл его удар чуть в сторону. Резко отскочив назад, чтобы избежать возможной контратаки, я с трепетом наблюдал, как с толчками крови из болотника уходит жизнь, держа другого злодея в поле зрения. Тот почему-то не испугался, как я надеялся, а продолжал смотреть большими рыбьими глазами, как дёргается на земле его подельник. Когда тот затих, расцарапанный внимательно изучил моё лицо, после чего подобрал с земли свои вещи и удалился вразвалочку. Я был безумно рад, что он уходит, и не преследовал его.

Убедившись, что болотник ушёл, я осторожно уколол икру поверженного насильника. Тот был мёртв. Хадду била крупная дрожь, и мне стоило сосредоточиться не на первом ощущении убийства в бою, а на ситуации в целом. Я тщательно вытер меч о траву, вложил его в ножны и бросил на землю, чтобы не пугать девушку. Затем я поднял то, что осталось от сарафана, и неловко прикрыл её наготу.

— Сейчас я перережу верёвку, которой тебя связали, — мой голос предательски дрогнул, когда я вытащил небольшой нож.

Хадда дёрнулась.

— Эй, это же я, Арвэль. Ты меня знаешь. Я только разрежу верёвки, ладно? — медленно и внятно произнёс я. Девушка не очень хорошо соображала, но кивнула в знак согласия.

Я освободил её и отвернулся, дав ей возможность привести себя в подобие порядка. На мёртвого болотника я старался не смотреть, чтобы он мне, уберегите Вышние, не приснился. Хадда кое-как приладила на себя истерзанный сарафан, скрепив его верёвкой, которая служила её путами.

— Он мёртв? — всхлипнула она.

— Мертвее не бывает, — заверил я, стесняясь смотреть ей в глаза.

— А тот, другой… лупатый?

— Он ушёл, его здесь больше нет.

Я помолчал, дожидаясь, когда девушка перестанет трястись.

— Корзина с ягодой, — встрепенулась Хадда, — я выронила её на болоте, когда убегала. Надо её найти!

Глупые они, эти девчонки. Нашла же, о чём думать в таких обстоятельствах! Мы оставили тело лежать на земле, отыскали дурацкую корзинку, как смогли, собрали рассыпанную ягоду и вернулись в город, сделав большой крюк.

— Люди Лейфа не должны видеть нас, — решила рассудительная Хадда. — Так нас никто не свяжет с трупом, когда его найдут.

А следующим вечером она пришла ко мне и позвала на прогулку, окончившуюся первой близостью. Этот момент был лишён всякой красоты, и я вёл себя как раненый заяц. Поэтому Хадда взяла надо мной попечение, чтобы, как она выразилась, сделать из меня мужчину. А в обмен на её уроки я начал обучать Хадду самозащите. В дальнейшем наши отношения стали включать в себя и деловое зерно: я был охотником за головами, а она — представителем моих услуг. Я не знал заказчиков, как и они меня, и всех всё устраивало.

Глава пятая. Кьяртан

Устройство, над которым седовласый Кьяртан корпел уже восьмую осьмицу, было почти готово. На деревянном каркасе покоился короб из тонкой листовой бронзы, высотой в один ольн или, пять ладоней, внутри которого находилось порядка тридцати зубчатых колёс из сплавов меди с различными металлами. На передней стороне устройства располагалась большая доска с делениями и четырьмя стрелками, а заднюю увенчивали сразу две доски по одному указателю на каждой из них. Весь короб был покрыт многочисленными предписаниями, выполненными чернением свинцовой медью.

Колдун что-то шептал себе в косматую бороду и, то и дело, подпрыгивал от радости, сверяя показания устройства со своими записями.

— Кьяртан, мир тебе! Ты ведь дома, я знаю, — донёсся сверху приглушённый голос Арвэля.

— Ты один, мой мальчик? — крикнул колдун.

— Да, конечно. Где ты?

— Запри за собой дверь, поверни голову короля и спускайся вниз, — скомандовал Кьяртан.

— Ого! — выдохнул юноша, увидев творение колдуна. — Что это за штуковина?

— Эта штуковина, — напустив на себя важный вид, ответил Кьяртан, — определяет приблизительное время примерно сорока небесных и стихийных явлений. При помощи этой, как ты соизволил выразиться, штуковины, можно предсказывать не только затмения солнца и луны, но также их цвет и размер. Также эта пресловутая штуковина предвидит направление и силу ветров на море. Ну и ещё много чего.

Арвэль выглядел потрясённым.

— Чтоб меня! — наконец вымолвил он. — И насколько это законно?

— Во тьме повального невежества всякое, недоступное всеобщему скудоумию, знание считается незаконным, мой мальчик.

— Тогда как ты сможешь использовать эту… это? — озадачился Арвэль.

Колдун степенно разгладил взлохмаченную бороду.

— Ну, если изменить надписи на моём детище с колдовских на священные, во славу Вышних, разумеется… скрыть внутренности… добавить парочку светящихся кристаллов и наложить на него запирающее слово, то… Думаю, тогда это вполне может сойти за достижение объединённых магистерских сил славного королевства Фьяллирик, — предположил он.

— Это, получается, корабельный талисман?

— Не только, но, по сути, да. Так я его и назову с твоей лёгкой руки. Но ты ведь не просто так ко мне пришёл, правильно? Ну, пошли наверх, расскажешь.

Пока Кьяртан возился с бумагами на письменном столе, Арвэль наскоро поведал ему историю Гильса.

— Любопытно, угу, — кивал старый колдун. — Таугаскеммдир тунгумала форритун, как я и думал о флайкингурах. А они совсем не то, чем кажутся…

— Э-э-э, тауга чего? Если я смогу всё это вышептать, то не призову ли Семъйязу из преисподней? — озадачился Арвэль.

— Сомневаюсь, что его интересует создание сценариев поведения человека посредством вербального воздействия, — отмахнулся старик.

— А причём тут верба? — наморщил лоб Арвэль.

— Ну, языкового, то есть. При помощи языка человек способен познавать других людей и быть познанным самому.

— Хм… Получается, я тоже своего рода тауга чего-то там, — задумался юноша. — Недавно я создал такой сценарий поведения Хадды, что она утром подала мне завтрак в постель. Такое познание меня более, чем устраивает. Главное, чтоб не жениться.

— С другой стороны, — не обращая внимания на сказанное Арвэлем, продолжил Кьяртан, — тут, скорее, больше химического воздействие на молодой растущий организм.

— Какого-какого?

— Химического. Химия, мой мальчик, это прелюбопытнейшее занятие. Взять, к примеру, золото. От ртути оно не так уж и сильно отличается, если взвесить. Ртуть будет чуточку тяжелее, и если мы возьмём, скажем… шестьсот пятьдесят хестуров ртути…

— А где мы возьмём такую стылую прорву ртути? — осторожно поинтересовался Арвэль.

— Выделим из её общей массы равноместные частицы… — продолжал колдун, строго приподняв тяжёлые веки.

— Молчу, молчу, — поспешно отозвался тот.

— Так… а сто девяносто шесть или… сто девяносто семь? — почесал затылок Кьяртан, прищуриваясь.

— Сто девяносто семь звучит куда лучше, — кивнул Арвэль с серьёзным видом.

— А для этого нам понадобится расщепить ядра ртути на… осколки… при помощи хорооошего такого взрыва…

— Я мог бы умыкнуть ядро из казармы, как следует напоив сотника Вальди пивом с порошком мухомора, — предложил Арвэль.

— Или, взять, к примеру, солнце, там наверняка происходят те же явления…

— Украсть солнце у меня не получится. Тут потребуется какое-нибудь чудище.

— Солнце, кстати — подходящий источник. Можно построить его прообраз, чтобы выбивать частицы с их собственной колеи. Прям как планеты, скажем, кометами…

— Зубастое, грозное чудище из самой преисподней.

— Примерно за три осьмицы можно таким образом получить один хестур золота с примесью ртути…

— Жадное такое.

— Что? — не понял Кьяртан, очнувшись.

— Да не, ничего, продолжай.

— Далее, берём уголь, обрабатываем его перегретым паром, расплавляем ртутное золото вместе с обработанным углём… Хотя нет, такое золото будет ядовитым… Ага, вот оно! Нагреваем воду до температуры расплавленного металла, чтобы не было взрыва, заливаем в него ртутное золото — и очищенное золото, остыв, окажется снизу, а поверх его будет жидкая ртуть. Сливаем её — и мы богаты! Вот, что такое химия!

— Всё то же самое делает главный магистр превращающим словом, — заметил юноша.

Кьяртан скривился:

— Знал бы ты, чего ему стоило всё это… да и остальным тоже… Магистры считают, что в вещах запечатлены Вышние, у которых можно стащить из-под носа особую силу, пока их внимание отвлечено на жреческие выкрутасы. Сплошной обскурантизм, да… На самом же деле вещи имеют собственную силу. И постигая природу вещей, человек способен направлять их силы к собственной пользе, ведь назначение каждой из них — служить человеку. Вот, что такое колдовство. А то, чем занимаются твои любимые магистры — не что иное, как извращение вещей, умножающее энтро…

— Тем не менее, — перебил Арвэль колдуна, — сам-то ты пользуешься некоторыми из их…

— Лишь до тех пор, пока я не нахожу естественный путь, юноша! — рассердился Кьяртан. — У меня не восемь голов на плечах, знаешь ли.

— Мастер, а можно про это фим… ми… фическое воздействие на Непо… на Гильса сказать простым человеческим языком? — взмолился Арвэль.

— А, ты об этом. Ну, проще говоря, его одурманили и заговорили каким-то нехорошим образом. Тащи-ка его к себе домой и как следует привяжи к кровати. Потом зови меня.

— Так он же тебя увидит, — возразил юноша.

— Придётся устроить маскарад. Ну или пусть дрессирует енотов, — отрезал старый колдун.

— Да, кстати, у меня же есть ещё одна загадка для твоей мудрой головы! — вспомнил Арвэль и снова присел на скрипучий стул напротив.

Старик, польщённый, замер, выражая полное внимание. А когда выслушал историю сотника Каури, то глубоко задумался.

— А-а-а, кхгм! — наконец произнёс он со значением.

— Ясненько, — хмыкнул Арвэль, поднявшись со стула.

Колдун встал и, скрестив руки за спиной, принялся медленно нарезать круги по гостиной, сосредоточенно разглядывая облезлый потолок.

— Я пойду, разберусь с Гильсом, пока ты… В общем, до встречи? — тихо сказал Арвэль, на цыпочках направляясь к двери.

— Э-хех! — усмехнулся Кьяртан, показав кукиш статуэтке короля. — Куррапахайя!