автордың кітабын онлайн тегін оқу  Сандалики

Татьяна Грачева

 

 

 

Иллюстрации на обложке
Марины Ларченко

 

Грачёва Т.

Сандалики : роман / Татьяна Грачёва. — М. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2025. — (Горячий шоколад. Российская коллекция).

 

ISBN 978-5-389-30129-0

 

16+

 

Лёля на пороге своего тридцатилетия окончательно запуталась в жизни. Болезненные отношения, требовательная мама, которая всегда знает, как лучше, постоянное желание всем угождать…

Растворившись в других, Лёля теперь не видит своего отражения в зеркале. Ее место там занял зеленоглазый юноша, который без стеснения раздает советы и учит жизни.

Однажды Лёле позвонили с незнакомого номера. И с этого звонка начинается история, которая могла произойти только с девушкой, отчаянно нуждающейся в чуде и любви.

 

© Грачёва Т., 2025

© Оформление.
ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025
Издательство АЗБУКА®

Снег не был белым, да и не выглядел как задуманное природой явление: мокрая грязно-серая жижа пополам с песком. Небо опустилось на город, придавив мутно-серым брюхом крыши домов и заслонив молочные облака, сулившие буран. Огни гирлянд утратили игривость и нарядность, светились истощенно, блекло, будто зимние каникулы выжали из них последние силы.

Прошла всего неделя после Нового года, а праздники уже перестали быть желанными, каждый третий прохожий напоминал уставшего зомби, под завязку набитого оливье и мандаринами. Как же быстро ожидание волшебства сменилось усталостью и подавляемым раздражением.

Лёля торопилась, бежала вприпрыжку, набирая разгон перед очередной лужей, ловко перескакивала ее и чуть замедлялась. По отведенной до автоматизма привычке она улыбалась тем, кто встречался с ней взглядом, одаривая их ничего не значащей отрешенной улыбкой, которую мама называла «данью вежливости». Лёля не задумывалась, почему улыбается, ведь веселости она не ощущала абсолютно, но мамины уроки въелись в подкорку, помогая успешно создавать образ воспитанной уравновешенной девушки. Именно такой Лёля себя и считала: может быть, немного скучной, предсказуемой, зато совершенно адекватной и надежной. Вот и Герман постоянно говорит: «Лёшка, ты настоящий друг». Тут она не выдержала и поморщилась. Уж кем-кем, а другом ей точно быть не хотелось.

Вечер сгустился и намеревался перейти в ночь. За то время, что Лёля шла от места работы до квартиры Германа, день окончательно погас и из-за дома показалась наглая откормленная луна. Летом в это же время она боязливо пряталась, ожидая долгих зимних ночей. Дождалась.

С неба повалили крупные мокрые хлопья, январь изо всех сил притворялся зимой, но на мороз его не хватило: вот и снег получился ущербный, напополам с дождем. Тяжелые снежинки таяли еще до соприкосновения с кожей, оседая сыростью на щеках. Лёля опустила голову и надвинула капюшон. Перед выходом она обновила макияж, который теперь грозил превратиться в грим унылого клоуна. Влажные снежинки на секунду прилипали к ресницам и тут же стекали на щеки мутными ручейками, прихватывая с собой тушь и подводку.

Не сбавляя шага, Лёля достала из сумочки зеркальце, опасаясь увидеть, что сделала с ее лицом поплывшая косметика. Щелкнула кнопкой, откидывая верхнюю половинку, и… споткнулась.

На секунду в отражении показались чужие глаза с белесыми ресницами, без грамма макияжа. Она не сразу сообразила, что в зеркальце мелькнули голубые радужки, — при том что саму Лёлю природа наградила зеленовато-карими глазами, — к тому же, кажется, принадлежащие мужчине. Она моргнула, прогоняя галлюцинацию, и попыталась улыбнуться. Сердце уже зачастило, разгоняя адреналин в крови и звеняще натягивая нервы. Дохнув на стекло, Лёля протерла гладкую поверхность перчаткой и с деланой веселостью прошептала, глядя уже в свои, знакомые глаза:

— Чертовы сандалики.

Вытерев темные дорожки на щеках, Лёля ожесточенно захлопнула крышку зеркальца и тряхнула головой, скособочив объемную меховую шапку. Она не любила краситься, но в магазине, куда устроилась полгода назад, требовалось не только соблюдать дресс-код, но и во всем выглядеть безупречно: пришлось записаться на маникюр и освоить азы искусства рисовать на веках.

Будучи юристом по образованию, Лёля ни дня не проработала по специальности. Какое-то время привыкала к взрослой жизни под крылом матери — завуча в школе, — выполняя обязанности секретаря, а попросту — личной прислуги. Получала крохи, но, живя с родителями, тратила не так уж и много, больше откладывала, рассчитывая в будущем откатиться подальше от генеалогической яблони.

Накопить Лёля так и не успела — решение выпорхнуть из родительского гнезда приняла не она. Мама авторитетно заявила, что в двадцать семь лет пора бы жить отдельно, полностью себя обеспечивать и завести хотя бы кактусы. Нина Валерьевна сама в этом возрасте уже дважды побывала в браке, воспитывала дочку и мужа, работала в двух местах, на одном для авторитета, на другом за деньги.

Лёля, как обычно, согласилась с матерью и переехала жить в однокомнатную съемную квартирку на другом конце города. Нина Валерьевна не так уж далеко отпустила непутевую дочь, продолжая ее контролировать посредством сотовой связи и дергая за поводок каждые выходные.

Уже три года Лёля жила отдельно. Не сразу, но научилась выделять необходимую сумму для оплаты коммунальных услуг и распределять бюджет так, чтобы оставались деньги на проезд в общественном транспорте и булочку в кафе.

Нина Валерьевна подыскала для дочки непыльную работу в недрах организации, торгующей одноразовой пластиковой посудой и упаковочным материалом, и опять не по специальности. Лёля выполняла обязанности менеджера по продажам, вполне успешно втюхивая вездесущий пластик неразборчивым покупателям в течение двух с половиной лет, пока организация не обанкротилась. В этот раз мама не успела подыскать для нее теплое местечко — ее опередила подруга Ира.

Ира трудилась продавцом-консультантом в магазине женской одежды с претенциозным названием New look  [1] и затащила подругу на освободившееся место. Лёля не успела побездельничать: побыла безработной два дня и окунулась в непривычную, пропахшую дорогими духами обстановку. Нина Валерьевна только снисходительно кивнула, позволяя дочке работать в далекой от карьерного роста сфере. Она поклонялась двум богам: Деньгам и Авторитету. А должность консультанта в фешенебельном магазине вполне устраивала адептку первого божества.

Несмотря на приличную зарплату, Лёля тратила мало, только по необходимости, старалась не делать крупных покупок без одобрения мамы. А подарки для Германа вообще скрывала, заслуженно ожидая порицания из-за импульсивных, неоправданных трат.

Купив в магазине радостно-розовый батон докторской колбасы и вырезку для стейков, Лёля удовлетворенно взвесила в руке тяжелый пакет. Герман ни дня не мог прожить без мяса, а котлеты и тефтели не попадали под это определение. Хищник в нем признавал только цельный кусок, без лишних добавок в виде риса и хлеба.

У пятиэтажки, где жил Герман, Лёля вскинула голову и нашла взглядом окно его квартиры. Свет горел везде, позволяя следить за перемещениями хозяина из одной комнаты в другую. Сколько раз она говорила другу задергивать шторы и не развлекать случайных прохожих демонстрацией успехов в тренажерке? Герман поначалу ссылался на забывчивость и рассеянность, но однажды, задержавшись под его окном подольше, Лёля обнаружила еще одну причину — позерство. Герман стоял за стеклом с романтично-задумчивым видом, замерев в неестественном и, скорее всего, неудобном положении, позволяющем оценить округлый бицепс и вздымающуюся грудь. В широкой ладони он бережно баюкал кофейную чашку, но напряженность мышц свидетельствовала о нагрузке совсем другой интенсивности: перед тем как показаться зрителям, он не забыл отжаться и потягать гантели.

Лёля печально вздохнула: хорош, зараза. В такого видного мужчину легко влюбиться. Даже не нужно уговаривать себя испытать симпатию: она сама возникает, поражая стремительней ветрянки. Высокий, ухоженный, с трехдневной щетиной в любой день недели. За пшеничную шевелюру Герман еще в школе получил прозвище Лев. Преподносил себя соответствующе и не страдал от заниженной самооценки. Зато от его любвеобильности мучилась Лёля, уставшая запоминать имена восхищенных поклонниц.

Внешность Германа легко описывалась одним словом — основательность. Гибкость и плавность были не про него, скорее мощность и устойчивость. Своими размерами Герман подавлял ровно до того момента, пока на его лице не расцветала улыбка. Ею он пользовался как оружием массового поражения, с легкостью влюбляя в себя трепещущие сердца одиноких барышень. Очень уж напоминал оголенного страстного лорда или босса с обложки любовного романа, в ладони которого даже самая широкая огрубевшая женская рука выглядит как птичья лапка.

Почти пять лет Герман пестовал юных волейболистов, тренируя юношескую сборную края. В этом году набрал очередных ребят: зеленых и пугливых. Квохтал над ними, как наседка, выполняя роль скорее старшего брата, чем тренера. Несмотря на плотный график, не забывал регулярно наведываться в тренажерный зал для поддержания горы мышц в устрашающей форме.

Не успела Лёля нажать на кнопку звонка, как дверь приветливо распахнулась: Герман увидел подругу в окно еще на подходе к своему логову одинокого развратника и встретил с широкой искренней улыбкой.

— Лёшка, я тебя заждался, чуть с голоду не сдох. Что там у тебя?

Лёля едва заметно поморщилась, услышав привычное прозвище, которое так и не стало приятным, несмотря на мягкость звучания. Герман всем раздавал клички, одаривая новыми именами знакомых еще со времен ученичества. Благодаря ему уважаемый строгий директор школы, которую они закончили двенадцать лет назад, превратился в Выхухоля, а мама Лёли, работающая завучем там же, — в Лономию  [2].

Иногда Герман проявлял изобретательность и фантазию в выборе прозвищ и настойчиво насаждал их среди сверстников, укрепляя свое лидерство даже в этом.

Лёля прошла в прихожую и, сняв шапку, отряхнула с нее мокрый налипший снег.

— Кровавый кусок коровы, естественно.

Ее волосы, вырвавшись на свободу, приподнялись плотной рыжеватой массой. От влажности закурчавились, сводя ежедневные старания выпрямить их к нулю.

Герман открыл пакет и плотоядно облизнул губы.

— Лёшка, ты моя спасительница. — Он притянул Лёлю за шею и крепко прижал к себе, заставляя уткнуться носом в открытый ворот рубашки.

Она судорожно вздохнула, наслаждаясь теплом его кожи.

— Задушишь, — слабо запротестовала Лёля.

Герман чмокнул подругу в макушку и отпустил. Он словно не заметил, как она потянулась за ним, желая продлить объятия.

Пока Лёля кашеварила на кухне, Герман громко подбадривал игроков любимой волейбольной команды, сильно расстраивающих его своей косолапостью. Он порывисто вскакивал с дивана, хватался за голову, приводя в беспорядок пшеничную шевелюру, и страдальчески восклицал:

— Ну кто так играет? Руки оторвать нужно!

На его крики Лёля выглянула из кухни и осуждающе покачала головой.

— Без рук они лучше играть не будут.

— Они и так играют, будто у них клешни!

Лёля вытерла руки о фартук и замерла в проеме дверей.

— Ужин уже готов. Там еще на завтра останется, только нужно будет разогреть.

Герман рассеянно кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Направился на кухню он только после окончания игры. Вдохнув дразнящий аромат поджаренного с приправами мяса, восторженно произнес:

— Ммм, божественный запах! — Встав за спиной подруги, Герман опустил тяжелые ладони на ее плечи и слегка погладил пальцами. — Я тебя люблю, Лёшка. Что бы я делал без тебя?

Лёля вымученно улыбнулась, сосредоточившись на его руках, придавивших ее к сиденью так, что согнулась спина.

— Естественно, сдох бы с голоду, — сказала она словами Германа и склонила голову, касаясь щекой тыльной стороны его кисти.

После ужина Лёля вымыла посуду и упаковала в пластиковые контейнеры оставшиеся стейки. После этого получила легкий благодарственный поцелуй в губы от сытого хозяина — еще одно признание в любви — и натянула влажное пальто.

Герман не предложил остаться, хотя за окном вечер уже переродился в ночь, а погода всё все так же оплакивала заканчивающиеся праздничные каникулы. Лёля застопорилась у порога, давая возможность остановить ее, но Герман уже вернулся к телевизору и выкрикнул из комнаты:

— Пока, малыш! Я уезжаю в Ставрополь с младшей группой на несколько дней. Уже по тебе скучаю.

— Удачи. Порвите там всех! — искренне пожелала Лёля, зная, как трясется Герман над своими подопечными и сколько сил вкладывает в подрастающих волейболистов.

Она натянула шапку и, вставив в уши бусины наушников, покинула квартиру.

Домой шла другой дорогой, нарочно сделала крюк, чтобы прогуляться вдоль железнодорожных путей. Дождь прекратился, но теплее от этого не стало. Воротник кололся мокрой шерстью, в сапогах ощутимо хлюпало, но Лёля не замечала этого, потому что погрузилась в размышления о мелькнувшем в зеркальце взгляде. Больше месяца «сандалики» не проявляли себя, и она почти поверила в собственную нормальность. И вот опять увидела в отражении то, чего нет и быть не может.

Лёля бросила в сторону блестящих рельсов угрюмый взгляд. Металл сверкал в темноте хищно и насыщенно, словно лезвие ножа, отражая неясной тенью силуэт самой Лёли. Песня в наушниках закончилась, и случайный выбор выдал очередное творение корейской мальчуковой группы. Послышалось непривычное звучание незнакомых, рваных слов, будто солисты задыхались и торопились пропеть как можно больше предложений в установленный отрезок времени. Пристрастие к молодежной группе Лёля считала постыдным: плейлист в ее телефоне охранялся, как завещание миллионера. Даже близкие подруги не знали, что, помимо серьезной, подобающей ее возрасту музыки, Лёля слушает корейскую попсу.

Прибавив громкость, она ускорилась, намеренно шагом попадая в такт песне. Мыслями овладело странное оцепенение. Они ворочались неохотно и медленно, будто каменные валуны, а сквозь прорехи между ними ручейками просачивалась горьковатая обида на Германа. Сверху подсыхающими лужицами поблескивали раздумья о завтрашнем рабочем дне, но довлеющими, грозящими словно цунами накрыть сознание Лёли, были картинки из детства и «чертовы сандалики».

***

Первое детское воспоминание, оставившее ощущение начавшейся шизофрении и одновременно пробудившее в Лёле буйную фантазию, относилось к седьмому дню рождения, точнее ко дню после него. На праздник тетя подарила имениннице шикарную куклу ростом с саму Лёлю. Это чудо звали Зоей. У куклы была копна блондинистых кудрей и белое платье с рюшами и горохом по всей ткани. Нина Валерьевна сразу же окрестила ее «пустой тратой денег и пылесборником», а Лёля влюбилась в нее и назначила старшей сестрой, которую ей всегда хотелось иметь.

Лёля не играла с Зоей — она включила ее в свою жизнь на правах живого существа, делилась идеями для игр и спрашивала советов.

Мама целый день наблюдала за их общением, мрачнея с каждой минутой всё больше. Вечером Нина Валерьевна заглянула в комнату дочери, чтобы позвать на ужин. Но увидев странную картину, замерла у порога: Лёля сидела на кровати, а куклу устроила рядом, прикрыв ее ноги пледом и подложив под спину единственную в комнате подушку. Она читала Зое книгу. Спотыкалась, длинные слова не заканчивала, заменяла другими, начинающимися на те же буквы, и смеялась, якобы получая от куклы остроумные и крайне веселые комментарии.

Нина Валерьевна качнула туго стянутым на затылке узлом волос и пригладила вырвавшуюся на свободу прядь.

— Тебе семь лет. В этом году ты идешь в первый класс.

Лёля оторвала вдохновенно-рассеянный взгляд от книги и перевела его на хмурое лицо мамы. Она еще не поняла, к чему клонит родительница, но по тону догадалась, что мама чем-то недовольна.

— Да-а, — протянула Лёля.

— Об учебе думать нужно, а не в куклы играть.

— Я и не играю. Зоя — моя подруга.

Лёля не заметила, как это произошло: Нина Валерьевна впадала в ярость без перехода, разгораясь, как бенгальский огонь, за считанные секунды. В два шага она пересекла комнату, стянула Зою за ногу с кровати и небрежно отбросила в угол к другим игрушкам.

— Это кукла. — Нина Валерьевна не повысила голос, но теперь в нем звучала едва сдерживаемая злоба, отразившаяся в глазах и порывистых движениях. — Хочешь, чтобы в школе тебя дразнили сумасшедшей? Чтобы тыкали в тебя пальцем и задирали все кому не лень?

Лёля хотела отрицательно покачать головой, но случайно кивнула и тут же, испугавшись своей ошибки, так энергично замотала ей, что в глазах зарябило.

— Не хочу.

— Будут, — уверенно заключила Нина Валерьевна. — Если ты не прекратишь вести себя как сумасшедшая, обязательно будут. Пора немного повзрослеть. Тебе уже не пять лет, ты будущая школьница, и ответственность у тебя будет большая. И по тебе будут оценивать мои успехи как педагога. Будь добра соответствовать статусу дочери завуча.

Эти требования, только в разных вариациях, Лёля еще не раз слышала от мамы, некоторые фразы даже заучила наизусть, но в тот момент она только кивала, сдерживая слезы и поглядывая на одинокую Зою, неудобно присевшую у стены.

— Я буду хорошо учиться! — с жаром пообещала Лёля.

— Приводи себя в порядок, и за стол, — шумно выдохнула Нина Валерьевна, одернула кофту и удалилась.

Лёля стянула непослушные кудри в хвост, из него сплела тугую косу, поменяла измятую футболку и ринулась к дверям. У порога оглянулась на несчастную покинутую Зою: ее голова склонилась, а кукольный взгляд выражал укор и обиду. Лёля переборола в себе желание вернуться и усадить куклу поудобнее. Она лишь бросила взгляд в зеркало на двери шкафа, желая убедиться, что пышные волосы не выбрались на свободу. В отражении за плечом она увидела свою подругу: на пластиковых ногах красовались ярко-оранжевые сандалики. Лёля тихо вскрикнула и резко развернулась. Зоя сидела в той же позе, вытянув босые ноги, и буравила ее неподвижным взглядом.

Лёля снова кинулась к зеркалу, внимательно всмотрелась в него в попытках разыскать странные сандалики в отражающейся комнате, но их и след простыл. Лёля подышала на гладкую поверхность, протерла ее ладонью и на долю секунды снова обнаружила их, но уже не на ногах Зои, а на книжной полке. Стоило ей моргнуть, как видение исчезло, оставив после себя оранжевые пятна в глазах.

С тех пор «чертовы сандалики» появлялись регулярно, правда, помимо обувной пары, имелись и другие необычные видения, преследовавшие Лёлю настойчиво и, как ей казалось, совершенно бессистемно.

***

В свою квартирку Лёля вернулась в насквозь промокших сапогах и в дурном расположении духа. Не включая свет, она разделась и прошла в комнату, освещенную разноцветными огнями елочной гирлянды. Как ни странно, праздничное убранство и мерцание огоньков не навевали веселое настроение, а скорее вызывали тревогу, словно полицейская мигалка или беспокойный сигнал «Скорой помощи», торопящейся на вызов.

Приняв душ, Лёля укуталась в теплую фланелевую пижаму, выбранную мамой из-за комфорта и выгодной цены, и опустилась на пол напротив зеркальной стенки шкафа. Огни елки хаотично скользили по ее лицу, расцвечивая кожу причудливым узором, загадочно углубляли взгляд.

— Я ему нужна, — печально пробормотала она, разглядывая свое отражение. — Он уже это чувствует, просто… я сама виновата.

Лёля пригладила волосы. После уличной сырости они вновь закурчавились, скручиваясь в крупные локоны. По привычке она стянула их в тугую косу и отбросила за плечо. Утром снова выпрямит или соберет в пучок, иначе будет выглядеть как пугало. Непослушные волосы, видимо, достались ей от родного отца, которого она никогда не видела. Набредя на неприятное воспоминание, Лёля скривилась и включила плеер на телефоне. Тонкие голоса вновь заполнили комнату, выпихивая из головы непрошеные раздумья. Лёля чуть убавила звук, чтобы песня не пересекала порог комнаты, и прикрыла глаза. Завтра будет новый день, и его тоже нужно пережить.

Лёля поправила лацканы пиджака на мужчине и отступила на шаг назад, чтобы удостовериться, что все элементы дорогостоящего экстерьера хорошо сочетаются и подходят самому носителю.

Клиент выглядел довольным, хотя всего десять минут назад шумно и некрасиво ругался из-за рубашки недостаточно лилового оттенка. Василий Николаевич уже три года являлся постоянным клиентом магазина, отличался буйным темпераментом, высокими запросами и толстым кошельком. Любил, когда его не просто обслуживали, а угождали, лебезили и чуть-чуть флиртовали. Такие тонкости не каждому работнику магазина были по плечу, а Лёля справилась и даже ни разу не поморщилась, услышав пренебрежительное обращение «девица».

Кроме Лёли, в магазине, именуемом «салоном» и никак иначе, трудились еще два консультанта: Ира и Денис. Ирина одевала женщин в возрасте и семейные пары, ибо умела подать себя как деталь интерьера, ревновать к которой просто смешно. Денис специализировался на молодых дамах, активно снабжающих его номерами телефонов. А Лёле чаще всего доставались одинокие мужчины. Она умела принимать заигрывания, но не переходить черту дозволенности, и всегда выглядела достаточно несчастной, чтобы вызвать у клиентов желание потратить сумму покрупнее.

New look не отличался такой большой площадью и посещаемостью, как магазины, расположившиеся на первом этаже торгового центра. Не зазывал прохожих красными ценниками, выставляя напоказ завалы вещей из тонкого, быстро линяющего трикотажа и вездесущих джинсов. В салоне никогда не проходили распродажи и акции, круг клиентов пополнялся медленно: чаще за счет устных рекомендаций и мелькания в телевизоре постоянных посетителей магазина. Это был другой уровень. Сюда шли за полным преображением, желая получить комплект вещей на весь сезон и угоститься шампанским во время примерки.

Никто из троицы консультантов не мог себе позволить пахнуть чипсами или сигаретами после перерыва, да и сам обед откладывался в угоду клиентам, приходящим в любое удобное для них время. Лёля быстро привыкла к новым правилам, приняла требования руководства и, с блеском выдержав испытательный срок, влилась в коллектив.

Василий Николаевич покинул салон, довольный не столько хорошим обслуживанием, сколько выпавшей возможностью от души на кого-нибудь наорать.

Лёля проводила его рассеянным взглядом и сразу же отошла от зеркала. Заметила край синего платья, мелькнувшего в отражении, но ничего необычного не увидела. С последнего появления чертовщины прошло уже больше недели, и это успокаивало.

Привычным жестом она заправила вьющиеся пряди за уши, возвращая прическе строгость, и замерла у панорамного окна. Яркое освещение в салоне контрастировало с серой хмарью на улице. Люди выглядели как больные нахохлившиеся голуби: прятали подбородки в шарфы, поджимая плечи. Плотная туча заволокла небо, опустилась туманом, стирая детали. Ни ярких цветов, ни улыбок: всё серое.

Лёля собрала вешалки с пиджаками, оставшимися после примерки, и принялась разносить их по местам, тихо напевая мотив услышанной утром песни. В голове вертелись интересные рецепты кексов, которые порадуют Германа. Особенно если в начинку засунуть побольше мяса. Все ее кулинарные изыски он воспринимал как должное, почти равнодушно. Глаза загорались только при виде блюд, компоненты которых раньше бегали, прыгали и желательно мычали.

Торт «Панчо», отнявший у Лёли полдня, был съеден фоном к очередному волейбольному матчу и остался незамеченным, в отличие от успехов Михайлова  [3] на площадке. Лёля уже не ждала благодарности: ей нравился сам процесс создания чего-то необычного и оригинального из знакомых и, казалось бы, несочетающихся ингредиентов.

Из примерочной вышла Ирина. Прислушалась к пению Лёли и картинно отбросила бархатную завесу в сторону.

— Аллигатор ушел?

Лёля слегка кивнула: фамильярность, с которой Ирина отзывалась о некоторых клиентах, ее коробила и заставляла встревоженно оглядываться.

— Только что. От ремня отказался. Хотел более крупный рисунок крокодиловой кожи.

Василий Николаевич отличался маниакальной тягой ко всему, что сделано из крокодила, и, если бы Лёля не занималась его гардеробом, ограничивая количество кожаных изделий, он бы натянул на себя бедное животное целиком, с макушки до пяток, и щеголял бы в таком виде.

На полпути к подруге Ира остановилась у зеркала. Приосанилась, расправила складки на плиссированной юбке и тряхнула светлыми волосами. Пряди послушно опустились на плечи, возвращаясь в первоначальную прическу. Ей не приходилось каждое утро возиться с кудрями, потому что шевелюра вела себя послушно, поддавалась укладке и не стремилась выйти из-под контроля.

На фоне аппетитной Иры совсем не худая Лёля выглядела истощенной и блеклой. Подруга обладала выдающейся фигурой: слегка полноватой, с красивой линией бедер и узкой талией. Не каждому жениху будет по силам перенести пышущую здоровьем невесту через порог загса. Такая и сама перенесет, даже если нареченный будет упираться. Лёля сразу подумала, что Герман бы точно смог. Но они с Ирой почему-то не ладили, видимо, из-за того, что та оказалась сверхъестественно устойчива к его обаянию.

С Ириной Лёля познакомилась четыре года назад. По мнению подруги, эта встреча была предопределена свыше и начертана на линиях судьбы. В то время Ира увлекалась астрологией и накидывалась на потенциальных клиентов прямо на улице. Лёля не смогла избавиться от настойчивой особы, почувствовавшей «родственную натуру эманациями души», и приняла дружбу. Поначалу быть приятельницей Иры казалось несколько утомительно, но постепенно Лёля привыкла к увлекающемуся характеру и шумному поведению подруги и даже начала испытывать благодарность за ее кипучую энергию и легкий нрав.

Ирина прислушалась к мотиву, что напевала Лёля.

— На каком языке ты вообще поешь? Звучит как заклинание.

Лёля резко оборвала веселенький мотив, не забыв залиться румянцем. Как она ненавидела в себе эту неудобную и предательскую способность краснеть! Стоило ей хоть немного разволноваться, как щеки начинали лихорадочно алеть, выдавая внутреннее состояние. Мама еще в детстве распознала эту особенность и использовала как детектор лжи. Но самое ужасное, что Лёля краснела даже в тех случаях, когда правда звучала не слишком убедительно или же сама она подсознательно боялась вызвать недоверие.

Не поворачиваясь, Лёля с деланым спокойствием расправила вешалки на круглой стойке.

— Я даже не знаю, что это за песня. Слышала по радио, мотив такой приставучий.

Ира сделала вид, что не заметила сбивчивых оправданий. Она всю жизнь потратила на то, чтобы чего-то не замечать. Особенно преуспела в лицедействе насчет своей внешности: на свист не оборачивалась с пятнадцати лет, а на реплики об аппетитной заднице перестала реагировать еще два года спустя.

— Пойдем обедать? — весело предложила она, оставляя тему музыки.

Лёля пристроила последнюю вешалку и оглядела пустое помещение. Денис листал каталог в ожидании клиентки, сидя в кресле, и лениво болтал ногой в начищенном до зеркального блеска ботинке. Одевался он только в New look, несмотря на то, что на одну-единственную деталь гардероба приходилось копить около месяца. Он откликался только на англоязычную форму собственного имени — Дэн — и был уверен, что траты стоили ощущения всемогущества, которое дарили брендовые рубашки и ботинки.

Лёля неуверенно запротестовала:

— Нельзя уходить вдвоем.

Ира воровато оглянулась на Дэна и подмигнула ей.

— Он не сдаст, я его два дня назад прикрыла, так что не дрейфь. — Видя нерешительность подруги, подтолкнула ее к выходу. — Пообедаем нормально в кафе, а не на бегу.

Лёля нехотя побрела к распашным дверям, подгоняемая сзади настойчивой приятельницей.

Они пересекли просторный холл, уже не блестящий новогодними украшениями. Только утром рабочие закончили снимать огромные зеркальные шары и унесли пушистых оленей: останки праздника упокоились в складских помещениях, а кое-что отправилось прямо на свалку. Холл выглядел непривычно голым и беззащитным, словно обнаженный пациент на приеме у доктора, торопящийся натянуть вещи, как только будет закончен осмотр.

Ира, подхватив Лёлю под локоть, заставила подстроиться под свой темп ходьбы.

— Ты ешь куркуму, как я тебе советовала? — Не дожидаясь ответа, она уверенно заключила: — Вижу, что лопаешь. Волосы блестят, и новогодняя обжираловка на тебе не отразилась. Я же говорила, куркума — вещь.

Лёля виновато опустила взгляд. Она купила большую упаковку этой индийской пряности еще в последних числах прошлого года, но так и не испробовала на себе целебные свойства куркумы — просто забыла. Признаться, что проигнорировала совет, было стыдно. Проще оказалось промолчать, а вечером действительно проверить, так ли желтая пудра полезна, как ее расхваливает подруга. А еще лучше просто подождать пару дней: Ира наверняка загорится очередной безумной идеей и потребует поддержать эксперимент. На кухне Лёли еще не иссякли запасы сушеного имбиря, чудодейственного для иммунной системы, как уверяла Ирина месяц назад.

Сделав заказ за двоих, Ира потянула подругу в угол кафе. Лёле досталось место спиной к залу. Ира предпочла мягкое глубокое кресло, оставив ей жесткий стул. Лёля не любила жевать прилюдно и, если бы выбирала сама, села бы именно сюда.

Ожидая заказ, подруга выудила из сумочки тонкую брошюру и пальцем пододвинула ее к Лёле.

— Ты, наверное, обратила внимание на мою кожу. — Она откинула волосы в сторону и слегка наклонила голову, позволяя свету лампы выгодно очертить румяные щеки. — Это всё прополис.

Лёля скосила взгляд на тонкую книжицу, снова подняла глаза на Иру.

Та веско кивнула.

— Прополис. Тут всё написано. Почитай на досуге. Поразительная вещь.

Лёля послушно придвинула к себе брошюру. Рядом она положила телефон, чтобы контролировать время, отпущенное на обеденный перерыв. Увидев заставку на экране Лёлиного мобильника, Ира протяжно вздохнула.

— Он что, еще не приехал? — Ира никогда не называла Германа по имени, обходилась местоимением или пренебрежительным «дружочек».

— Должен был вчера, но не берет трубку. Как освободится, сам позвонит. Скорее всего, еще не вернулся.

— Наверное, так и есть, — легко согласилась Ира таким тоном, будто имела в виду диаметрально противоположное. — На твой день рождения опять усвистает в дальние дали и не озаботится подарком?

Лёля пожала плечами. О скором празднике думалось с беспокойством. Число тридцать пугало своей основательностью и размерами. Сейчас ей еще двадцать девять, а через два месяца она пополнит ряды матрон бальзаковского возраста. Тех самых, что в детстве виделись ей жуткими бабками с бородавками на носу, с засаленными волосами, в неизменных цветастых юбках и меховых безрукавках. Вот и мама говорит, что тридцать — это рубеж, к которому нужно прийти с определенным багажом, желательно в статусе жены-матери. А Лёля никак не могла определиться со своим местом в жизни Германа, да и он не желал этого, хотя сам стал центром ее вселенной давно и прочно.

— Герман всегда дарит мне подарки. Чуть с опозданием, но дарит.

Ира вздохнула, отложила вилку, посмотрела на подругу долгим внимательным взглядом.

— Лёля…

— Не говори, а то обижусь. — Лёля интуитивно поняла, что подруга собирается в очередной раз высказаться о ее отношениях с Германом. — Я сама виновата. Не дождалась его. Всё могло сложиться совсем по-другому, если бы я умела ждать.

После школы Герман и Лёля, считавшиеся парой, поступили в один институт. Но молодой человек довольно быстро понял, что ошибся в выборе профессии, бросил ненавистную юриспруденцию в начале второго курса и поступил на тренерский факультет в другом городе. Отношения на расстоянии разорвались не сразу. Они растягивались, как жевательная резинка, истончались постепенно, с каждым месяцем всё больше и больше, пока в один прекрасный день не лопнули, выстрелив отдачей разорванной первой любви преимущественно по Лёле. Три года они даже не созванивались, исчезнув из жизни друг друга.

Лёля страдала тихо, но глубоко. Подавляя эмоции работой, не вылезала из болезней и гнетущей депрессии. Незаметно для себя очутилась в отношениях с коллегой, унылых и безэмоциональных, как трясина. Они оба напоминали сонных тюленей, приговоренных к сезонному размножению и потому временно объединившихся в пару. Он стал первым мужчиной Лёли, но не оставил в душе никаких чувств, даже неприятных, сохранился в памяти как сухой факт из биографии. Их отношения потухли с переходом Лёли на новую работу. Она вычеркнула эти месяцы из памяти вместе с именем случайного человека, временно придавшего ее серой грусти более светлый оттенок.

Устав от жалостливых взглядов бывших одноклассников и негодующего маминого взора, Лёля сочинила историю о крепкой теплой дружбе с Германом, проросшей на руинах школьной любви. Кажется, кто-то из общих знакомых озвучил эту версию самому Герману. Это объяснение ему приглянулось, он уверовал в возможность приятельства и вернулся в жизнь Лёли как ни в чем не бывало. Периодически вспоминал ее недолгую интрижку с коллегой по работе, разрушившую их отношения, и горестно вздыхал: «Эх, Лёшка, что же ты меня не дождалась, мы были такой красивой парой». Лёля так и не поняла, откуда Герман узнал об эпизодическом мужчине, не затронувшем ни одной струны ее души, но казнила себя регулярно. Если бы она потерпела, то Герман обязательно бы к ней вернулся в качестве не старого друга, а возможного суженого.

Эти странные отношения длились уже семь лет, периодически оживлялись нетрезвым сексом по дружбе, но не сдвигались в матримониальную сторону. Ира несколько раз намекала на его любовные похождения на соревнованиях и сборах в других городах, но Лёля только отмахивалась и напоминала, что сама виновата: не дождалась.

Ставя в неприятной беседе точку, Лёля раскрыла предложенную подругой брошюру и с намеренной увлеченностью углубилась в чтение. Правда, буквы никак не складывались в слова, а сами предложения не содержали смысла, оставаясь набором черных черточек и загогулин.

— Кажется, там Машка на эскалаторе. — Ирина чуть приподнялась, желая удостовериться в предположении, и тут же резко села, пригнувшись к столу. — Точно, она. Не поворачивайся, может мимо пройдет и не заметит.

Лёля резко оглянулась, услышав за спиной разочарованный вздох.

— Точно, Маша. — Через секунду она поймала взгляд обсуждаемой девушки и приветливо улыбнулась.

Ира откинулась на спинку кресла и насупилась. Обе девушки общались с Лёлей, а друг друга тихо ненавидели. Без Лёли, как без переводчика, никак не могли найти общий язык. Ира побаивалась острую на язык Машу и ревновала Лёлю к их длительной дружбе, выросшей еще на школьной скамье. А Мария откровенно презирала Иру за лишний вес, назойливую говорливость и простоту.

Маша ежедневно размещала в соцсетях фотографии из тренажерного зала, демонстрируя худощавую фигуру, снимала каждый свой шаг и делилась мыслями с подписчиками. На неприятные комментарии реагировала бурно, развязывая войну, переходящую в реальный мир, если брякнувший недоброе комментатор оказывался жителем этого же города. В обиду себя не давала и редко замечала, если сама кого-то оскорбляла.

Завидев девушек, Маша взглянула на часы, убедилась, что у нее есть десять минут для светского трепа, и направилась в сторону кафе.

Ире сдержанно кивнула, Лёле натянуто улыбнулась.

— Тюремщик вас отпустил на прогулку по периметру двора?

Лёля сдвинулась в сторону, освобождая место для подруги. Соседний столик не был занят: в метре от Маши стоял свободный стул, даже два, но оба были проигнорированы. Девушка прошлась взглядом по помещению, нашла официантку и кивнула, призывая подойти. Наклонившись к плечу Лёли, пару раз щелкнула себя на телефон и погрузилась в глубины Интернета, в котором как раз не хватало очередной фотографии из кофейни.

Когда официантка приблизилась, Мария отвлеклась от экрана.

— Поставьте стул к нашему столику и принесите латте. Только умоляю вас, пусть это будет нормальный латте, а не какая-нибудь бурда на воде из-под крана. Используйте ионизатор.

Официантка поспешно кивнула, ее брови озабоченно нахмурились. Она суетливо придвинула стул, еще раз подобострастно кивнула и ринулась к барной стойке.

Мария опустилась на сиденье и грациозно переплела ноги.

— Лёля, ты не забыла, что я жду тебя завтра на маникюр? И пора уже подумать о шугаринге  [4], сколько тебя можно уговаривать? — Ее взгляд зацепился за книжечку на столе. — Это что за хрень?

Ира хотела перехватить брошюру, но Мария ловко зацепила бумагу за край ногтем и придвинула к себе. Брезгливо скривилась, коснувшись тонких страниц, и тут же захлопнула.

— Лучше бы нормальные книги читали, а не этот мусор.

Волна румянца залила щеки Лёли. Она попыталась сгладить неловкий момент, внезапно вспомнив, что на календаре еще утром обозначился дивный русский праздник: старый Новый год.

— Давайте сегодня погадаем на суженого-ряженого?

Ира сначала нетерпеливо подпрыгнула, но сама же потушила свой энтузиазм.

— Бесовщина какая-то. С этим лучше не играть.

Мария слегка сощурилась, покосившись на Лёлю.

— Как в шестом классе, помнишь?

— Помню, — протянула Лёля, ныряя в воспоминания. — Ты тогда сказала, что видела в отражении Германа.

— Я его и видела, — сказала Маша почти обиженно. — Причем взрослого, а не школьника. Узнала по глазам и улыбке.

Лёля заерзала на стуле, не зная, как реагировать на слова подруги. С Марией она не обсуждала необычную дружбу с Германом. Обеим от этого становилось неловко.

Мария резко обернулась, едва не смахнув со стола тарелку Лёли.

— Где этот чертов латте?

Словно почувствовав ее гневный напор, к столику торопливо подошла официантка. Она осторожно поставила на стол высокую чашку с белой пенкой и улыбнулась.

Маша отклонилась назад и холодно поинтересовалась:

— Почему так долго? За кофе пришлось в Бразилию ехать? Принесите стакан воды и книгу жалоб и предложений.

Официантка не сразу сообразила, что это не совсем заказ. Улыбка медленно сползла с ее лица.

— Да, конечно.

— Надеюсь, я дождусь ее в этом веке?

Девочка в форменном фартуке растерялась, не зная, как реагировать на неожиданную агрессию. Попятилась, споткнулась и только потом развернулась и торопливо пошла к барной стойке.

Лёля залилась краской, но не озвучила заготовленную реплику. Слова никак не складывались в нравоучительный сдержанный совет, казались легковесными и неубедительными. Пока она проговаривала потрясающе поучительный монолог в голове, Ирина расплатилась по счету, добавив приличные чаевые, и встала из-за стола.

— Нам пора.

Лёля поспешно вскочила и сделала пару шагов по направлению к выходу, но потом развернулась и тихо, неуверенно сказала:

— Маш, нельзя же так.

Мария растерялась всего на мгновенье, затем спокойно и немного грустно улыбнулась.

— Эх, можно. Только так и можно. Homo homini lupus est  [5].

Лёля не ответила на это пессимистичное утверждение и догнала Иру.

Пересекая широкий холл, подруга раздраженно пыхтела, но молчала. Только оказавшись в салоне, круто развернулась к Лёле и недоуменно спросила:

— Не могу понять, почему вы дружите? У вас же нет ничего общего. Вы такие разные.

Лёля задумчиво усмехнулась.

— Есть. Нас объединяют чувства к Герману. Маша когда-то его любила.

***

Не просто любила, в шестом классе она первая с ним познакомилась, сошла с ума от необузданной влюбленности и замусорила эфир беспорядочными мыслями и хвалебными словами только о нем одном.

Герман был новичком и потому привлек внимание общественности уже одним своим появлением. Выглядел старше ровесников, выше, внушительнее и красивее. Очень скоро в школе у девочек появилось новое увлечение — безответно влюбляться в новенького и расписывать парты признаниями.

Лёля избежала этой участи. Несмотря на то, что его имя все время было на слуху, ей не приходилось сталкиваться с Германом, он все время оставался недосягаемым, как актер или певец из телевизора. А когда их знаменательная встреча состоялась, ее не поразила стрела Купидона; она даже подумала, что не так уж парень и хорош собой, как расписывают фанатки.

Маша жила по соседству, и каждое утро Лёли начиналось с оды прекрасному лучезарному Герману. По дороге в школу его внешние характеристики подвергались тщательному анализу, выдвигались предположения о его смелости и благородстве, и в конце Маша делала логичное заключение, что он, должно быть, ангел. Постепенно и Лёля стала обращать внимание на его потрясающую фигуру, но пока еще не поддавалась модному веянию. К новогодним праздникам за Германом закрепился статус красавчика, и даже девятиклассницы заигрывали с ним, раздувая его самооценку до размеров дирижабля.

Мария обожала его на расстоянии, караулила на переменах, нарочно занимая стратегические места в соответствии с расписанием уроков Германа. Шестиклассница Маша сильно отличалась от себя сегодняшней, еще не обросла стервозным панцирем и потому хрупкую симпатию охраняла и скрывала за семью печатями.

Погадать на суженого предложила именно она. К двенадцати годам Лёля уже успела не единожды столкнуться с «сандаликами» и зеркала недолюбливала. Никогда не раздевалась перед ними и не крутилась, примеряя наряды. Использовала исключительно по назначению: кратковременно, без любования собой.

Подруга слезно просила поддержать ее, ибо столкнуться с предназначенной судьбой один на один трусила. Лёля довольно быстро поддалась на уговоры, а вскоре и сама ощутила трепет от предстоящего прикосновения к потустороннему и загадочному. Сеанс гадания решили провести в квартире Маши. Заранее купили свечи и притащили в комнату с напольным зеркалом еще два — меньшего размера.

Дождавшись прихода сумерек, Лёля отпросилась в гости к соседке, якобы сделать вместе домашнее задание. Она нарочно бездельничала днем, чтобы не пришлось придумывать причину, иначе мама легко раскусила бы ложь. Нина Валерьевна присмотрелась к дочке, заметила небольшое волнение и суетливость, но решила поверить и отпустила к однокласснице. Соседи Смирновы — уважаемые инженеры — вызывали у нее доверие, и дружбу Лёли с их дочерью она поощряла.

Родители Маши ожидались через час. Девочки сноровисто организовали обстановку для предстоящего таинства: задернули шторы, установили зеркала и зажгли свечи. Маша накинула на голову плотный платок, убрав под него волосы, села напротив большого напольного зеркала и сложила руки на коленях. Лёля поймала ее встревоженный взгляд в отражении и замерла у дверей.

— Может, мне не уходить?

Маша порывисто обернулась, пламя на фитильках взметнулось вслед за потоком воздуха.

— По правилам нужно быть одной.

— Страшно? — участливо поинтересовалась Лёля, сделав шаг обратно.

— Жутко, — призналась Маша и через секунду добавила: — Но ты всё равно уходи. Иначе не получится. Если что, я тебя позову.

— Я буду за дверью, — пообещала Лёля и вышла из комнаты.

Прошла минута, но из темного помещения не раздавалось ни звука; Лёля приникла ухом к деревянной перегородке и затаила дыхание. Сначала услышала сбивчивый шепот, затем легкий смех, а сразу после этого Маша радостно воскликнула:

— Он приходил!

Лёля вбежала в комнату, нашла взглядом зеркало и посмотрела в глаза Маши в отражении.

— Кто приходил?

Подруга не торопилась отвечать, стянула платок, распушила волосы и только потом сказала:

— Я уверена, что это был Лев.

— Герман?

— Естественно. Не зверюга же из зоопарка. Только он был какой-то другой, взрослый такой, красивенный. Показался за моей спиной, около стены. — Маша встала и коснулась шершавых обоев в том самом месте, где появился ее суженый. Мечтательно вздохнув, резко развернулась и всучила платок в руки Лёле. — Твоя очередь.

Взяв кусок ткани, Лёля отступила на шаг назад.

— Я не хочу.

Маша обошла подругу и подтолкнула в спину.

— Иди. Не трусь.

Лёля нехотя, с опаской побрела к зеркалу. Опустившись на колени, оглянулась через плечо на подругу.

— Ты будешь за дверью?

— Нет, сбегу в другой город. — Маша вышла из комнаты, но дверь сразу не закрыла, постояла немного в проеме в качестве моральной поддержки. — Здесь я, здесь. Кричи, если что.

Лёля тяжело вздохнула; огоньки свечей тут же заколыхались, заставляя тени шевелиться и передвигаться по затемненной комнате. В углах мрак собрался черными сгустками и тянул щупальца к огню осторожно, будто боясь обжечься.

Лёля нехотя подняла взгляд на маленькое зеркало справа, скользнула к левому и остановилась на большом, расположенном прямо перед ней. Пальцы судорожно сжались на платке, дыхание стало прерывистым, а пульс зашелся, набатом отдаваясь в ушах. В горле пересохло, поэтому слова прозвучали едва слышно и прерывисто, будто Лёля выплевывала сухую гальку:

— Суженый мой, ряженый, приди ко мне отужинать.

От тепла живого огня зеркало запотело неровными овалами, одна из свечей принялась коптить и потрескивать, заставляя тени скакать по лицу, как негатив солнечного зайчика. За спиной в отражении никто не появился, хотя тьма обманчиво шевелилась. Лёля едва успела облегченно выдохнуть, убедившись, что суженый проигнорировал приглашение, как увидела, что ее лицо меняется, оплывает, превращаясь в лицо принца Патрика из сказки «Не покидай…»  [6]. Юноша приветливо улыбался, но Лёле было не до веселья. От ужаса она не могла пошевелиться, только чувствовала, как по спине ползет холодок и в животе стягивается узел страха, мешающий глубоко дышать и двигаться.

Мальчик в отражении приподнялся и, кажется, хотел начать беседу, но Лёля наконец скинула оцепенение и, вскочив на ноги, выбежала из комнаты.

Маша едва успела отпрянуть в сторону, когда Лёля пронеслась мимо нее, утробно, как паровоз, гудя, выскочила в ярко освещенную кухню и кинулась к крану. Набрав в ладони холодную воду, плеснула в лицо, но вытирать не стала, замерла над раковиной, ощущая, как бодрящие капли скользят по коже и срываются с подбородка.

Присев на край стола, Маша подозрительно сощурилась:

— Кого ты там увидела? Дьявола, что ли?

Лёля отдышалась, растерла воду по лицу и, не поворачиваясь, впервые достоверно соврала:

— Никого, просто я жуткая трусиха.

Больше всего в тот момент Лёля боялась, что сходит с ума и подруга это поймет. Поймет и не захочет общаться с ненормальной соседкой.

После гадания любовь Маши к Герману распустилась пышным цветом, но всё так же оставалась тайной для самого виновника произошедшего, а Лёля в очередной раз удостоверилась, что в зеркало лучше не заглядывать.

***

После работы Лёля вновь пыталась дозвониться Герману, но телефон неприветливо отвечал прерывистыми гудками, обозначая занятость номера. В душе поселилось смутное беспокойство, а ощущение потерянности усилилось, едва Лёля вышла на улицу. В толпе она всегда чувствовала себя еще более одинокой.

Включив музыку, она вставила наушники и натянула пушистую шапку. Мыслями завладели воспоминания, обрывочные, бессюжетные, словно кто-то перемешивал в ее голове осколки прошлого, подсовывая самые яркие, но не самые приятные. Незаметно для себя Лёля вновь вышла к железнодорожным путям и какое-то время брела вдоль них, пока не почувствовала, что ноги вязнут в грязи, а ветер совсем не дружелюбно пробирается за воротник пальто.

Пришлось завершать прогулку, грозящую закончиться простудой, и топать по направлению к дому. В ушах звучал бодрый веселый голос одного из солистов корейской группы, контрастируя с мрачными мыслями и усугубляя печаль.

Открыв входную дверь, Лёля поняла, что забыла выключить свет на кухне, когда собиралась на работу рано утром. Рассеянные отблески разбавляли мрак наступившей ночи. Лёля стянула мокрые сапоги и принялась расстегивать пальто. Мельком глянула в зеркало напротив входа и оцепенела. Силуэт в отражении принадлежал не ей, а мужчине. Невысокому, но плечистому. Детали внешности скрывались в темноте, но и абриса фигуры в зеркале оказалось достаточно, чтобы понять: «чертовы сандалики» вернулись.

Лёля кинулась к выключателю. Никак не могла нащупать клавишу дрожащими пальцами и заколотила по стене кулаком. Помещение озарилось желтым светом, разгоняя призрачные видения вслед за поверженным мраком.

Скинув пальто, Лёля набрала номер мамы и, ожидая соединения, прошлась по квартире, щелкая выключателями в каждой комнате, даже в туалете.

Нина Валерьевна не ждала звонка после девяти, ее голос прозвучал недовольно.

— Что-то случилось?

Лёля не обратила внимания на холодное приветствие; голос в трубке, пусть даже такой раздраженный, радовал, возвращая в реальность.

— Мам, кажется, я схожу с ума.

— Не мели ерунду.

Лёля выдохнула и повторила уже с меньшей уверенностью:

— Я схожу с ума.

В трубке затрещало, послышалась возня и пристыженный голос отчима на заднем плане. Нина Валерьевна успела за что-то отчитать мужа и снова жестко и безапелляционно заявила:

— Глупости. Опять придумываешь небылицы. Что на этот раз? Или опять старая программа: принц в зеркале? Послушай меня: это всё от безделья и глупых сериалов. Выйди замуж, и тебе некогда будет придумывать себе сумасшествие.

Лёля ощутила, как привычное отстраненное спокойствие возвращается к ней, обволакивает, усыпляет тревогу. Видимо, и правда галлюцинация, порожденная богатым воображением и излишком свободного времени.

Она приняла душ, переоделась в теплую пижаму и, включив радио, уселась на подоконнике. Окно спальни выходило на оживленную улицу, приютившую круглосуточное кафе прямо напротив квартиры Лёли. Часто она развлекалась тем, что разглядывала посетителей этого заведения и придумывала им жизнь. В ее фантазиях никто из заблудших ночных клиентов не был обычным менеджером или учителем. Лёля наделяла их экзотическими профессиями и не менее оригинальными увлечениями. Чаще всего ей «попадались» служители музыки. Грустного мужчину, пившего горький американо несколько дней назад, она назначила омникордистом  [7]. А веселых шумных девушек, беззастенчиво налегающих на калорийные булочки после двенадцати, сделала участницами китайского коллектива, исполняющими танец «Тысячерукая Гуаньинь»  [8].

Лёля не играла ни на одном музыкальном инструменте, но музыку обожала. Почти каждое событие в жизни связывала с какой-то песней. Последнее время увлеклась корейскими исполнителями, но стеснялась признаться даже самой себе, что эта музыка будоражит и оживляет, врываясь в ее тусклую реальность яркими всполохами. Когда-то она хотела стать пианисткой или скрипачкой, но мама посчитала это бесперспективным увлечением, прямолинейно сообщив об отсутствии у Лёли таланта.

Из окон квартиры можно было увидеть две достопримечательности. Кроме кафе, оживляющего вид из спальни, была еще часть детской площадки, которую удавалось разглядеть из кухни, а точнее старые качели, на которых малышня почти никогда не каталась. Эти качели чуть ли не в личное пользование забрала девушка, живущая в соседнем подъезде. В любую погоду каждый день взлохмаченная, похожая на мальчишку школьница усаживалась на скрипучие дощечки и раскачивалась до мушек в глазах. Она ни с кем не общалась, прятала сердитый настороженный взгляд, закрываясь от действительности неопрятными прядями волос. На приветствия не отвечала. Игнорировала всех, кроме местных кошек. Но даже ее качельное существование выглядело насыщеннее, чем размеренная жизнь Лёли.

Реальность за стеклом манила изменчивостью, дышала приключениями, в отличие от полупустой, словно поставленной на паузу квартиры Лёли. С тех пор как перебралась сюда, она жила, словно намереваясь съехать со дня на день. Распаковала только вещи, которыми регулярно пользовалась. Вазы так и остались обернутыми в бумагу, а многочисленные книги покоились в картонных коробках прямо на полу неровными стопками. Помещение казалось просторным из-за немногочисленной мебели и отсутствия мелочей, создающих уют. Даже комната дешевого отеля выглядела приветливей, чем обитель Лёли. Чисто, но безжизненно, как в больничной палате.

Лёля никак не могла понять, что ее гнетет, и чувствовала себя виноватой за подавленное настроение и унылые мысли. Убеждала себя, что не имеет права печалиться, ведь в ее жизни всё хорошо: замечательная работа, приносящая доход, друзья, любимый человек, никто не болеет и не находится при смерти… Что же еще нужно? У людей есть проблемы намного серьезнее, масштабнее, и они не унывают.

Она отвлеклась от созерцания посетителей кафе и прислушалась к радио. Незнакомая песня уже заканчивалась, но Лёля только сейчас вдумалась в слова и застыла, ощутив болезненный укол в сердце.

Слезы сами брызнули из глаз еще до того, как Лёля поняла, что плачет. Она вскрикнула несколько раз, пытаясь подавить неожиданную истерику, но плач, наоборот, усилился и перерос в рев, громкий и неконтролируемый. Лёля зажала рот ладонями и забилась в угол между стеклом и стеной. Слезы текли по пальцам, падали на колени и не думали иссякать.

Песня уже закончилась, сменилась незамысловатыми мотивами, а Лёля продолжала рыдать, повторяя всего одно слово:

Лёля никак не могла понять, почему большинство ее знакомых, особенно Маша, считают, что посещение салона красоты — это отдых. Пока подруга колдовала над ее ногтями, Лёля не могла расслабиться. Удивленно посматривала на клиенток в соседних креслах — умиротворенных и говорливых. Некоторые явно приходили сюда не только за маникюром и порцией сплетен, но и за релаксацией. Она же чувствовала себя как в кабинете врача: вроде не страшно, запланировано заранее, не больно, но ничего приятного и тянет быстрее сбежать.

В воздухе витали химические ароматы лаков, шампуней и еще каких-то неизвестных средств для создания красоты на головах и руках клиенток. Через полчаса после начала процедуры Лёля привыкла к терпкой пахучей атмосфере, но удовольствия от нее не получала. Полочка с правой стороны напоминала обойму, заряженную, как патронами, флакончиками лаков.

Маша не спросила о предпочтениях Лёли, сама выбрала для маникюра лак песочного цвета, неброский и практичный, подходящий к любому наряду. Маша уже заканчивала свое ногтевое чародейство, когда поинтересовалась, едва скрывая насмешку в голосе:

— Для Германа прихорашиваешься?

Лёля отвлеклась от разглядывания посетительниц салона и перевела взгляд на темную макушку Маши. Та недавно обновила прическу: классическое каре превратилось в короткую стрижку с ассиметричной челкой. Облик приобрел строгость и острые черты, а наращенные пушистые ресницы придавали лицу какую-то неестественную, почти инопланетную красоту.

— Нет, — честно ответила Лёля. — Он все эти женские штучки вообще не замечает. И твою прическу, кстати, не заметил бы. Правда, если шевелюру сменишь на лысину, шансы существенно возрастут.

Герман на самом деле отличался редкостной невнимательностью, плохо запоминал лица. Он вполне мог пройти мимо и не поздороваться, стоило знакомому поменять привычную одежду. Новый лак на ногтях Лёли однозначно не попадал в число экстренно важных новшеств, стоящих его внимания.

Маша нахмурилась и снова опустила взгляд.

— Он приехал?

Лёля слегка пожала плечами.

— Не знаю. Еще не звонил. — Она чуть наклонилась вперед, присматриваясь к ловким движениям рук подруги. — А ты с ним так и не виделась с моего прошлого дня рождения?

Маша продолжила увлеченно скользить кистью по ногтям, казалось, вообще не расслышав вопрос. Лак ложился криво, толстым слоем, вылезая за край ногтя. Заметив брак, Мария тряхнула головой и потянулась за жидкостью для снятия.

— Не виделась, — отрывисто сказала она, ожесточенно вытирая безобразие на мизинце Лёли. — Не дергай рукой, сиди смирно, иначе до локтей разрисую.

— Я нечаянно, — с привычным извинением в голосе пробормотала Лёля и замерла под взглядом подруги, по воздействию своему бывшему лишь чуть слабее, чем у Медузы Горгоны.

Мария удовлетворенно отметила темные круги под глазами и усталый вид Лёли.

— Ночами не спишь?

— Бессонница.

Плотно завинтив флакон с лаком, Маша принялась убирать со стола маникюрные принадлежности. Сосредоточенно разбирала их и укладывала в ванночку с дезинфицирующим раствором.

— Герман не дает спать?

Лёля бросила смущенный взгляд на посетительницу в соседнем кресле и неловко улыбнулась.

— Маш, его уже неделю нет в городе.

Мария наклонилась над столом и поманила Лёлю, заставляя сделать то же самое. Изобразив подобие приватной беседы, она, глядя прямо в глаза, беззастенчиво поинтересовалась:

— Вы же занимаетесь сексом?

Лёля покраснела до корней волос, но не нашла сил отвести глаза. Почувствовала себя словно на допросе с датчиками детектора лжи по всему телу.

— Иногда бывает.

Мария саркастично хмыкнула.

— Иногда? Ты у него столько времени проводишь, и у вас иногда бывает?

— Я не хочу это обсуждать, — вымученно призналась Лёля и наконец смогла вырваться из плена черных глаз подруги, обездвиживающих, словно двустволка, нацеленная в лицо.

— Да ладно тебе, что было, то прошло. Я давно уже не сохну по этому кобелю. Расслабься. Мне просто тебя жалко. Бесплатная кухарка и домработница. Удобно наш Лев устроился. Только вот если с тобой у него «иногда», то с кем же у него «часто»?

Отвечать не пришлось, от необходимости задумываться над неприятным вопросом спас телефонный звонок. Увидев на экране имя обсуждаемого мужчины, Лёля ойкнула от удивления и приложила трубку к уху.

Маша внимательно следила за мимикой на ее лице во время разговора, даже не пытаясь сделать вид, что не подслушивает.

— Лёшка, привет! Соскучился по тебе и по твоей стряпне жутко. Придешь сегодня?

— Привет. — Лёля стыдливо улыбнулась, стараясь увернуться от пристального взгляда Маши. — Приду. У меня сегодня выходной. Освобожусь пораньше. Что тебе приготовить?

Герман на несколько секунд замолчал, обдумывая вопрос.

— Шашлык хочется, но его в домашних условиях не приготовить нормально.

— Я могу заехать в шашлычную на объездной, а потом сразу к тебе. Испеку что-нибудь на десерт.

— Прекрасная идея, Лёшка! До вечера. Подробности расскажу при встрече, мои орлы всех порвали!

— Какие молодцы, я знала, что они выиграют.

Последние слова Лёля произнесла в пустоту: Герман уже отключился — как обычно, выплеснул эмоции и вернулся к своим делам.

Мария саркастично ухмыльнулась, но подслушанный разговор не прокомментировала. Лёля дождалась, когда лак высохнет, и засобиралась домой: теперь нужно рассчитать время так, чтобы успеть в кафе, а затем приехать аккурат к ужину с горячим шашлыком.

Попрощавшись с подругой, она вышла на улицу и схватилась за ручку двери, которую едва не вырвала из ее ладони разбушевавшаяся стихия. Сегодня природа заготовила очередную пакость: дул порывистый студеный ветер, выхолаживающий непривычных к стуже южан до самых костей. Натянув шапку до бровей, Лёля выбралась на тротуар и влилась в ряды везунчиков, которых ветер толкал в спину, буквально приподнимая на каждом шагу. Встречный поток прохожих напоминал упорных измученных бурлаков, тянущих за собой баржу.

Лёля быстро управилась с домашними делами. Отсутствие элементов декора и сувениров, даже полок, где эти мелочи могли бы стоять, уменьшало количество пыли в квартире. Лёля вымыла окна, даже постирала шторы, в сотый раз решив украсить пустые подоконники хоть какими-нибудь непривередливыми суккулентами. Передвинула коробки с книгами, успокаивая совесть имитацией уюта. Пару книг достала, пролистала и оставила на столе. Заканчивая гладить вещи, нетерпеливо поглядывала на часы: мыслями она уже была на пути к Герману.

Лёля стянула волосы в тугой пучок и извлекла из недр верхнего ящика красивый комплект нижнего белья. Нарочно не задерживалась на мысли, для чего его надевает. Подсознание трусливо затаилось, только раз вспыхнув надеждой на продолжение вечера. Быстро натянув тонкое шерстяное платье, она опустила подол и только потом подошла к зеркалу. В этот раз отражение не чудило, показывало то, что положено.

Накинув пальто, Лёля направилась на охоту за шашлыком. Машину она водила нечасто, предпочитала пешие прогулки. Во-первых, боялась садиться за руль, ощущая себя обезьяной не просто с гранатой, а с ядерной бомбой. А во-вторых, прогулки для нее были не перемещением из точки А в точку Б, а неким ритуалом, отодвигающим возвращение в пустую квартиру, где чаще всего подкрадывались сумасшедшие видения. За руль Лёля садилась, когда расстояние для променада оказывалось великовато и если нужно было что-то перевезти. Шашлык оказался той самой драгоценной ношей, которую не хотелось доверять общественному транспорту.

В салоне автомобиля стоял аппетитный аромат жаренного на углях мяса, даже кофейная пахучка не смогла его перебить. Лёля поглядывала в зеркало заднего вида, предвкушая вечер в компании любимого человека.

В квартале от места назначения позвонил Герман и горестно доложил, что задерживается, но планы ни в коем случае не меняются. Он приедет позже, и они обязательно поужинают. Ключ от его квартиры завелся у Лёли довольно давно, но бывать в апартаментах без хозяина доводилось нечасто. Лёля выгрузила коробку с шашлыком и пакет с продуктами. Перекинула лямку сумки на шею и направилась к подъезду. Кое-как, постоянно перехватывая ношу, добралась до четвертого этажа и зашла в квартиру.

Неделя без посещения Лёлей плачевно сказалась на состоянии холостяцкого жилища. Герман не отличался аккуратностью, и криво лежащий ковер или измятые диванные подушки его не беспокоили. Он их просто не замечал. Лёля разложила продукты на кухне, надела фартук и принялась за уборку.

Начала по привычной схеме: с истребления пыли. Видимо, участь ее сегодня такая — сражаться с бардаком. Пропылесосив и вымыв полы, Лёля достала чистящее средство для стекол и нерешительно замерла перед зеркалом в коридоре. Даже дома она нечасто терла зеркальные поверхности, решив, что нечеткое отражение ее вполне устраивает, но тут буквально всё напрашивалось на тряпку, просто умоляло о ней, выставляя мутные разводы напоказ. Лёля несколько раз шумно вздохнула и наконец брызнула из пульверизатора на стекло. Зеркало вело себя прилично — притворялось элементом интерьера и не показывало странностей. Послушно заблестело и отразило разрумянившуюся, взъерошенную Лёлю.

Уже смелее Лёля протерла зеркальные вставки в дверях шкафа в спальне и направилась в ванную. Зеркало над раковиной выглядело на редкость чумазым. Белые капли зубной пасты навевали мысли о шланге, распылившем мутную жидкость с намерением замаскировать серебристый овал на стене. Добавив брызг из пульверизатора, Лёля провела полотенцем дорожку слева направо. Первыми показались ее глаза, остальное оставалось скрыто под мутной пленкой. Она прочертила линию сверху вниз, будто ставя крест на своем отражении… которое больше не принадлежало ей. Рыжеволосый веснушчатый парень, как две капли похожий на ее любимого актера Эдди Редмэйна, лукаво сверкал зелеными глазищами, изо всех сил транслируя дружелюбие.

Лёля впервые не испугалась. В этот раз преобладающим чувством оказалась злость. Она швырнула мокрое полотенце прямо в улыбающееся отражение.

— Оставь меня в покое! Хватит меня преследовать! Ненавижу! Ненавижу!

Парень даже не моргнул, получив в лицо влажным комком. Он проследил за падением полотенца в раковину и поднял глаза на Лёлю.

— Я не могу оставить тебя в покое.

Лёля отпрыгнула назад, выставив вперед руку, будто этот жест мог ее защитить от нечисти или сумасшествия. Впервые отражение с ней заговорило. К зрительным галлюцинациям теперь добавились и слуховые.

— Я шизофреничка, — обреченно выдохнула она и сползла на пол по холодной кафельной стене. Просидела в неудобной позе несколько минут, свыкаясь с мыслью, что болезнь, кажется, прогрессирует.

Зеркало молчало, и Лёля осмелилась встать на колени. Подняв руку, нашла в отражении свою кисть со сморщенной от влажной уборки кожей на пальцах. Рука выглядела знакомой и привычной. Лёля медленно поднялась, наблюдая за тем, как в зеркале постепенно вырастает ее отражение. Галлюцинация исчезла, оставив ощущение беспокойства и опустошенности.

Закончив уборку, Лёля направилась на кухню. Разложила на столе ингредиенты для будущих эклеров и задумалась. В ее квартире стоял духовой шкаф внушительнее и функциональнее, чем простенькая духовка Германа, обросшая изнутри тройным слоем налета от жирных мясных блюд. Но дома она почти не готовила, ограничиваясь самыми простыми рецептами для ленивых одиночек. Ей нравилось возиться с мукой и вымешивать теплое податливое тесто, но Герман, как и все спортсмены, выпечку недолюбливал, обзывая кондитерские изыски Лёли пустыми калориями.

Еще три часа ушло на приготовление пирожных, участью которых было незаметное поедание между отбивной и шашлыком.

Стрелки сдвинулись к двенадцати. Ночь прилипла к стеклу плотно, как битум, но хозяин квартиры всё не появлялся. Лёля вымыла посуду и села пить чай со свежими воздушными эклерами. На второй чашке дверь отворилась, впуская затерявшегося в потемках Германа. Он медленно прошел в кухню и обвел ее взглядом, не задержавшись на Лёле, словно она была элементом обстановки. Затем устроился за столом.

Пока он рассказывал, как его команда обыграла всех соперников, только один раз устроив «качели» в партиях, Лёля подогрела шашлык и нарезала салат из помидоров.

Герман одновременно поедал горячее сочное мясо и активно жестикулировал, изображая в лицах то подопечных, то соперников, то их тренера. В такие моменты Лёля любила за ним наблюдать. Он так искренне переживал за успехи своих ребят, что чувства лились через край. Он торопился рассказать и показать каждый ключевой момент, проживал его заново, позволяя и ей разделить бушующие эмоции.

На волне воспоминаний Герман уничтожил блюдо эклеров и растерянно уставился на пустую посудину.

— Спасибо, Лёшка. Всё было вкусно. Даже эти сладкие булочки. — Он бросил взгляд на часы и нахмурился. — Уже поздно, утром тренировка. Ты завтра работаешь?

Лёля застыла в нерешительности: у нее не хватало духу напроситься на ночевку. Она медлила, ожидая предложения от хозяина. Герман словно не заметил ее колебаний, похлопал себя по животу и поднялся.

— Ты на машине, или тебя отвезти?

— На машине.

Лёля поспешно отвернулась, пряча алеющие щеки. Нащупала в раковине тарелку и накинулась на нее как на возможность изобразить занятость, пока обида не отхлынет от лица. Герман обошел стол. Нависая над Лёлей, вымыл руки прямо под струей воды над ее ладонями, плотно прикасаясь грудью к ее спине. Лёля застыла, ощущая тепло его тела сквозь ткань платья. Герман чуть склонился и поцеловал ее в макушку. Она затихла, как мышь под веником, ожидая продолжения, но его не последовало. Лёля судорожно вдохнула, в очередной раз борясь с комом в горле. От Германа пахло духами. Женскими, сладковатыми, судя по всему, довольно популярными в этом сезоне. Этим же ароматом пользовались как минимум две клиентки New look. Приятный дорогой флер тут же обрел нотки неприязни и привкус горечи.

Лёля с видимым усилием сохраняла лицо еще десять минут, пока домывала посуду. Затем надела пальто, натянула сапоги и, поспешно попрощавшись, вышла из квартиры.

Не первый раз от Германа пахло другими женщинами, но Лёля умело находила для него оправдания, изобретательнее, чем политик после выборов, не сдержавший обещаний. В этот раз зазор между проколом Германа и поиском причины, объясняющей запах, оказался достаточным, чтобы Лёля успела расстроиться и заподозрить его в похождениях.

Открывая дверь машины, она наконец придумала для него правдоподобное железное алиби: распространенный модный аромат мог прицепиться к нему в любом общественном месте, даже в магазине, очень уж он стойкий и приставучий.

Удовлетворившись этим, Лёля завела машину и вырулила со двора. В этот раз душевная боль не была резкой, скорее тягучей и нудной, словно давнишний синяк, по которому случайно ударили снова.

Ее любовь переживала взлеты и падения, валялась растоптанная в ногах и парила в небесах, пусть недолго, но и такое бывало. А родилась постепенно, вместе с взрослением самой Лёли. Но вот осознание чувств оказалось довольно болезненным и стоило разрушенной дружбы.

***

Каждый год в школе устраивали день самоуправления. Эту традицию ненавидели учителя, но обожали ученики. Педагоги выбирали себе замену среди старшеклассников, и те целый день преподавали их предмет. Учителя, естественно, подстраховывались заранее: успевали провести все диктанты и контрольные, пропускали новые темы, оставляя для дня самоуправления повторение пройденного или что-нибудь совсем легкое.

Лёля втайне надеялась, что мама назначит ее своей заменой, но Нина Валерьевна за несколько дней во время ужина преподнесла новость, что уроки географии будет вести Лёлин одноклассник — отличник и гордость школы. Лёля молча проглотила обиду вместе с макаронами. Мама не посчитала ее достойной. Это было ожидаемо, но всё равно неприятно.

За день до знаменательного дня учительница истории предложила ей временно занять свое рабочее место. Лёля обрадовалась и испугалась одновременно. Доверие опытного педагога льстило, но необходимость оказаться под обстрелом глаз учеников вызывала дрожь в коленках. Лидия Петровна успокоила: нужно просто выслушать пересказ параграфа у тех, кто сам вызовется отвечать, и поставить оценки карандашом. Лёля заранее изучила расписание уроков. Шестиклассники пугали меньше всего, но последнее занятие она должна была провести у десятого «А». Ее родной «Б» недолюбливал «ашников» и во всем соревновался с ними. На параллели давно шла неофициальная война, нарочно подогреваемая учителями.

Лёля боялась, что ученики просто сорвут занятие и опозорят ее перед мамой-завучем, но проблемы пришли с другой стороны. Стоило Маше узнать, что Лёля будет вести урок в классе, где учится Герман, у нее сорвало тормоза. Сначала она предложила тайно поменяться местами, потом принялась напрашиваться на занятие в качестве стороннего наблюдателя. Получив отказ по обоим пунктам, стала атаковать просьбами передать записку. Лёля долго отбивалась, но оказалось, что проще остановить торнадо, чем Машу, решившуюся на письменное признание в любви.

Накануне дня самоуправления Лёля основательно подготовилась: прочитала параграфы, по которым будет гонять учеников, выгладила белую рубашку и начистила туфли. Первый урок оказался самым сложным. Ребята, взбудораженные анархией, никак не могли собраться и проявить серьезность, хихикали, переговаривались. Но после первой тройки, пусть и поставленной карандашом, затихли и стали тянуть руки. Лёля расслабилась и даже начала получать удовольствие от новой серьезной роли, но на перемене после пятого урока объявилась Маша, раскрасневшаяся и растрепанная. Она мяла в пальцах обрывок тетрадного листа и нервно оглядывалась по сторонам.

— Вот. Передай.

Лёля нехотя взяла слегка влажный от потной ладони листок.

— Маш, может, не надо? Мне неудобно. Как я вообще отдам ему записку?

— Неудобно ей. Подруге помочь не можешь? — Маша накрыла рукой записку в ладони Лёли и заставила сжать ее в кулаке. — Что тебе стоит? Просто передай.

Лёля спрятала листок в карман брюк и нехотя побрела в класс дожидаться прихода «ашников».

Они ввалились с опозданием, выказывая пренебрежение к несерьезной замене, рассаживались шумно и долго, но в течение урока не досаждали, вели себя вполне прилично. Если и переговаривались, то не в полный голос, и умудрились воздержаться от скабрезных шуток.

Лёля ерзала на стуле, с опаской поглядывая в сторону Германа. С шестого класса он заметно вырос: возвышался над головами не только большинства учеников, но и учителей. Однако долговязым не казался, скорее мощным. Высокий рост позволил ему стать лучшим доигровщиком в команде. Герман выступал за сборную района, и все в один голос пророчили ему карьеру спортсмена.

Он поймал один из ее пронзительных взглядов и широко улыбнулся. Лёля тут же отреагировала румянцем и уткнулась в учебник. Больше старалась в его сторону не смотреть, но Герман, наоборот, начал приглядываться к Лёле, нарочно смущал пристальным вниманием.

Она не могла дождаться окончания урока, сгорая под сверлящим взглядом, а звонок не услышала. Ребята вскочили с мест и ринулись к выходу. Девушки же собирались не так суетливо и быстро, аккуратно складывали школьные принадлежности в сумки.

Лёля опустила взгляд в свой рюкзак, склонившись над ним как можно ниже, была б возможность — спряталась бы там целиком. Она уже точно решила, что записку не передаст, осталось только придумать отговорку для Маши. Такую основательную, чтоб у подруги не было причины бесноваться.

Герман покинул класс с группой ребят, бросив на Лёлю очередной заинтересованный взгляд, даже на секунду остановился напротив учительского стола. Последней вышла ученица, заработавшая карандашную пятерку. Она единственная вела себя так, будто никакого дня самоуправления не было и урок истории проводился полноценно.

Лёля щелкнула застежкой рюкзака, но встать не успела. В класс вернулся Герман. Нарочно игнорируя ее, прошел к своей парте и поднял с пола ручку.

— Потерял, — коротко пояснил он.

Лёля молча наблюдала за его передвижениями. Когда он поравнялся с ней, неожиданно для самой себя окликнула:

— Герман, постой! — Дождавшись, когда он повернется, продолжила: — Просили передать тебе.

Лёля протянула измятый листок. Остановила взгляд на воротнике рубашки Германа, с досадой ощущая, что всегдашний румянец опять заливает ее щеки.

Он едва слышно хмыкнул и взял записку.

— Кто просил?

Вручая послание, Маша просила не скрывать свое авторство. Но Лёле тяжело было озвучить имя подруги, будто она обнаруживала собственные чувства, а не чужую симпатию. Она замялась, потом прокашлялась и наконец решительно подняла глаза на Германа.

— Маша Смирнова.

Герман недоверчиво нахмурился.

— Маша? Точно Маша?

Лёля растерялась, не понимая, почему он не верит и переспрашивает.

— Да.

— Ну ладно. Спасибо, почтальон.

Он вышел из класса, а Лёля рухнула на стул и нервно оправила волосы. Больше она никогда не согласится на унизительную роль курьера!

С того дня отношение Германа к Лёле разительно поменялось. Встречая ее в коридоре, он приветливо кивал и загадочно улыбался. Несколько раз останавливался, чтобы лично поздороваться и спросить, как дела. Незаметно родилось прозвище Лёшка, обросшее вокруг Лёли второй кожей. Но, кроме Германа, ее так никто не называл, оставляя за ним право на единоличное пользование кличкой.

Маша ходила пришибленная и выглядела потерянной, словно турист, посеявший карту и компас одновременно. На Германа зыркала сердито и озлобленно, с Лёлей общалась натянуто и больше не откровенничала о чувствах. Видимо, признание в любви посредством записки прошло не по плану.

Иногда в глазах Германа сквозило странное превосходство, будто он владел каким-то важным для Лёли секретом, но открывать его не планировал. Дружба с Машей еще не рухнула, но уже дала трещину. Между ними больше не было той доверительной откровенности, которая соединяла их еще с детского сада. Хотя Герман не проявлял активности и не предлагал Лёле стать его девушкой, его симпатия была настолько явной, что в школе начали перешептываться о них и даже пустили пару сплетен. К счастью, слухи не дошли до завуча — бродили только в ученической среде.

На одной из дискотек Герман пригласил Лёлю на медленный танец. Она смутилась и пробормотала вежливый отказ. Прежде ей не приходилось танцевать под романтичные композиции, и она боялась оттоптать партнеру ноги. Герман сделал вид, что не расслышал ее сбивчивых протестов, и потащил в центр зала, как на буксире. Он обхватил талию Лёли ручищами, прижав к спине косу, так что ее голова запрокинулась. Танец не получился: скорее это было обоюдно некомфортное раскачивание. Лёля не подозревала, что она настолько неуклюже двигается, впервые ощутила себя деревянной заготовкой без единого сустава.

К ее облегчению, мучительный танец закончился довольно быстро и остался практически незамеченным одноклассниками. А вот Маша не упустила возможности насыпать на свою душевную рану очередную порцию соли. Она прожигала неловко перетаптывающуюся пару глазами с начала и до конца песни.

С тех пор Лёля плясала только дома в одиночестве или в своих мечтах, где у нее выходили изумительные движения и феерические па, а партнер вертел ею сноровисто, словно гуттаперчевой куклой.

***

Припарковав машину во дворе, Лёля буквально влетела в подъезд, подгоняемая плотными потоками ветра. Громко хлопнула железной дверью и быстро забежала на третий этаж. Обогнать неприятные мысли о запахе духов не получилось.

Приняв душ, Лёля решила обойтись без вечернего подглядывания за чужими жизнями и легла в постель. Свет от фар автомобилей и уличной иллюминации бродил по потолку, вырисовывая необычные узоры, предлагая поиграть в угадывание сюжетов теневых историй. Лёля прерывисто вздохнула. В этот раз появление слез она заметила, только когда те заскользили мокрыми дорожками, спускаясь по вискам. Оказалось, плакать лежа на спине затруднительно: слезы попадали в уши и щекотали, вызывая смех, правда, не радостный, а скорее истеричный.

Входящий вызов на телефоне Лёля увидела не сразу: мобильник стоял на беззвучном режиме. Она нахмурилась и хотела сбросить звонок, так как время перевалило за час ночи, но потом резко передумала и приложила трубку к уху.

— Алло.

В телефоне зашуршало, послышались звуки сигналящих машин и людской гомон. На фоне шума голос звонившего едва различался.

— Девушка, можно такси на Горького, триста сорок?

— Шутите? Какое еще такси, куда вы звоните?

— В службу такси, — уверенно заключил незнакомец, отдаляясь от источника шума; голос зазвучал четче.

Лёля легла удобнее и устало потерла шею.

— Вы ошиблись номером. Это не такси.

В трубке снова зашуршало. Теперь в разговор вмешивался ветер.

— А может, я не ошибся, — нагло предположил невидимый собеседник. — Может, случайности не случайны?

— Молодой человек, мне некогда с вами беседовать. Если вы не заметили, на часах уже далеко за полночь.

— Ну ты же не спишь. Подожди, не клади трубку. Я зайду в кафе: из-за ветра говорить невозможно.

Лёля хотела возмутиться, что незнакомец так легко и без разрешения перешел на «ты», но почему-то не сделала этого, терпеливо дожидаясь, когда разговор продолжится.

Из мобильника послышался едва различимый голос официантки, принявшей заказ на капучино, спокойная фоновая музыка и наконец ясный голос немного запыхавшегося ночного незнакомца:

— Так почему ты не спишь?

Лёля ответила не сразу. Она вслушивалась не столько в слова, сколько в тембр собеседника. Удивительно богатый на оттенки, бархатистый, глубокий и одновременно смешливый. Он мог принадлежать кому угодно, но представлялся почему-то высокий красивый блондин.

— Потому что мужики — козлы, — неожиданно ответила Лёля и ойкнула, закрыв ладонью рот.

— Протестую, — искренне возмутился собеседник. — Что-то я в себе козлинности не замечал. Так ты поэтому плачешь?

— Я не плачу, — отрезала Лёля и тут же предательски громко всхлипнула.

— А гнусавишь тогда почему? Насморк?

— Французские корни.

Незнакомец громко засмеялся, поблагодарил кого-то за вкусный кофе и вернулся к допросу.

— Кто же тебя так расстроил, красавица?

Лёля убрала ладонь от лица и почувствовала, что улыбается.

— С чего ты решил, что я красавица? Ты же меня не видишь. Может, я старая, кривая, беззубая, пахну лекарствами и кислой капустой.

— Как хочу, так и представляю. Будешь принцессой Несмеяной. Мне показалось, что ты улыбнулась.

Лёля возмущенно засопела.

— С чего ты взял? Улыбку невозможно услышать.

— Еще как возможно, — категорично возразил приятный голос. — А ты меня как будешь представлять?

Лёля задумалась, на секунду отодвинула от уха трубку, удивляясь самой себе. С чего вдруг она вообще беседует с этим странным человеком? Почему не сбросила звонок сразу же? Сюр какой-то. Он ведь действительно может быть кем угодно. Да хоть маньяком или просто ненормальным! Она решительно вознамерилась нажать отбой, но услышала из телефона:

— Несмеяна, ты еще здесь?

Лёля включила громкую связь и положила мобильный на подушку рядом с головой. Глядя на расцвеченный огнями потолок, задумчиво проговорила:

— Я представляю тебя похожим на принца Патрика.

— Это который пел песню о голубой розе? — послышался изумленный голос.

— Да. Из сказки «Не покидай…»

Невидимый мужчина снова рассмеялся. Искренне и заразительно. Лёля поневоле улыбнулась и тут же подумала, что завидует такому красивому смеху и легкости, с которой незнакомец выражает эмоции.

— Да, ты и правда старая, беззубая и кривая. Эту сказку не помнит никто из нынешнего поколения.

— Ты забыл, что я еще пахну лекарствами и капустой, — мрачно добавила Лёля, решив, что ее собеседник, скорее всего, еще школьник. Говорливый и прямолинейный. Голос казался взрослым, но кто этих современных старшеклассников разберет?

В мобильнике стихла фоновая мелодия и послышался отдаленный голос радиоведущего, а сквозь него раздалось постукивание ложки о край чашки.

— Ладно, запиши меня в телефоне как Патрика. Я действительно похож на принца. Высокий, голубоглазый, в меру скромный блондин. Расскажешь, какой козел тебя обидел?

Лёля скосила взгляд на трубку, лежащую на подушке, тяжко вздохнула.

— Я плачу от общей несправедливости мироздания.

— Э-э-э… Мирозданию я не смогу накостылять.

Лёля хмыкнула и поймала себя на мысли, что чувствует улыбку собеседника. Именно так — чувствует. Ею овладели необъяснимая смелость и желание поделиться гнетущими мыслями.

— Вот ты же мужчина?

— С утра был.

Лёля легла на бок, подложив под голову руку, и обратилась к телефону, словно к живому существу:

— Тогда объясни мне, почему мужчины изменяют? Дело на самом деле во врожденной полигамности, задуманной природой? Как можно целовать кого-то без любви, просто потому что захотелось? Потом еще одну, а через несколько дней — другую.

Телефон молчал, но Лёля слышала дыхание собеседника. Видимо, ее вопрос оказался слишком интимным и призывал к откровенности, к которой смешливый незнакомец не был готов. Она уже подумала, что он не будет отвечать, но всё-таки уточнила:

— Почему молчишь? Слишком личное?

— Я просто жевал булку. Не хотел, чтобы ты слушала мое чавканье. Погоди, еще кофе глотну. Сейчас будет жутко раздражающее прихлебывание, — в трубке раздался намеренно громкий глоток, полный блаженства.

Лёле почудился аромат кофе.

— Любишь кофе?

— Не меняй тему. Мы же о поцелуях говорили. — Он понизил голос до вкрадчивого шепота, но в следующей фразе не было ни капли дурашливости. — Я не понимаю, почему некоторым так сложно не изменять и почему их тянет целовать кого ни попадя. Для меня все просто: кого любишь, того и целуешь, остальных просто не хочется.

Лёля затихла, обдумывая такую элементарную истину. Мобильник снова ожил громким смешком.

— Несмеяна, ты там уснула, что ли?

— Нет, но, между прочим, пора.

— Пора, — нехотя согласился собеседник. — Можно задать один-единственный, но самый важный вопрос? Ответ на него откроет всю правду о тебе, и я сразу пойму, что ты за человек.

Лёля взволнованно закусила губу, судорожно перебирая в голове возможные неудобные вопросы. Вдруг он спросит о ее первом поцелуе или о самом необычном месте, где она занималась сексом. Или еще хуже: есть ли у нее шизофреники в роду?

Она с опаской придвинула телефон и, чувствуя, как горят уши, разрешила:

— Спрашивай.

— Какого цвета у тебя носки?

Лёля изумленно переспросила:

— Трусы?

Незнакомец снова заразительно рассмеялся.

— Какая, однако, ты испорченная старушка. Ай-ай-ай. Разве я что-то спрашивал про трусы? Я поинтересовался, какого цвета у тебя носки. Не те, что ты надеваешь на работу или в люди, а те, что носишь дома.

Лёля перевела взгляд на шкаф, будто могла увидеть полку сквозь закрытую дверцу.

— Оранжевые, — призналась она с таким трудом, будто действительно поведала сокровенную тайну.

— Я тебе еще позвоню, — уверенно пообещал собеседник, словно информация о носках на самом деле подтолкнула его к этому решению. — Спокойной ночи, Несмеяна. Не плачь, а то лицо завтра опухнет, как у чукотского пчеловода. В твоем возрасте нельзя реветь и нужно высыпаться.

— Спокойной ночи, Патрик.

Раздался короткий писк, оповещающий о разъединении. Лёля еще какое-то время смотрела на телефон и глупо улыбалась. Незаметно для себя она задремала, погружаясь в сон, как в объятия.

Поездки в родной дом Лёля воспринимала, как лиса возвращение в капкан, из которого выбралась, откусив себе лапу. Прошел уже месяц с тех пор, как она в последний раз навещала семью. Телефонные атаки мамы учащались с каждым днем. Лёля реагировала на все вызовы, бросаясь к мобильнику, и разочарованно опознавала мамино лицо на экране. Она не сразу призналась самой себе в том, что ожидает звонка ночного собеседника. Но после удивительной близости, возникшей ночью четыре дня назад, он больше не позвонил ни разу. Лёля нарекла незнакомца Патриком, сохранив номер. И часто ловила себя на мысли, что вспоминает его реплики, перебирая их в памяти, как драгоценные камни.

Укладывая в машину сумку, Лёля бросила обеспокоенный взгляд на детскую площадку. Соседка уже сидела на качелях с таким видом, будто выполняла монотонную приевшуюся работу. Растрепанные волосы сверху приминали объемные наушники: школьница предпочитала музыку, а не общение с ровесниками. Когда во дворе оказывались другие ребята, она никогда не присоединялась к их компании, даже не останавливала качели. Бабушки во дворе прозвали девушку психом-одиночкой. Настоящее же имя помнили разве что родители этой странной особы.

Лёля зябко передернула плечами: погода не располагала к прогулкам. Кудрявые тучи заволокли небосвод, как пенка капучино, и обещали разродиться снегом в любую минуту. Воздух, насыщенный влагой, застыл в ожидании первого в этом году настоящего снегопада.

Юркнув в выстуженный салон, Лёля повернула ключ зажигания. Автомобиль сначала вредничал: трясся, как в лихорадке, даже как будто рыдал, но всё-таки завелся. Видимо, не обойтись без поездки на СТО, иначе в один прекрасный день она останется наедине с трупом своей машины без шансов на реанимацию.

По дороге в отчий дом Лёля набиралась терпения, уговаривала себя не реагировать остро на замечания мамы, слушать, но не вслушиваться. Но уже с порога наращенный защитный панцирь рухнул и осыпался осколками у ног.

Нина Валерьевна критически оглядела дочку, аккуратно заправила выбившиеся пряди волос за уши и только потом обняла.

— Ты не в том возрасте, когда можно пренебрегать полноценным сном.

— Да я высыпаюсь.

— Вижу.

Лёля побрела вслед за мамой, почувствовав себя нашкодившей ученицей. Стоило переступить порог родительского дома, как возникало ощущение, будто она вернулась в прошлое: ей снова пятнадцать, и каждый шаг требует одобрения.

Квартиру в многоэтажке Нина Валерьевна давно уже сменила на частный сектор. Подработка репетитором пришлась очень кстати и ускорила процесс накопления средств на двухэтажную мечту с балконом.

Просторный дом выглядел как декорация к фильму. Здесь не было ни одной случайной вещи, купленной под влиянием эмоций. Всё внутри дышало гармонией и сочеталось друг с другом. Несколько лет Нина Валерьевна потратила на создание интерьера: тщательно подбирала элементы декора, шторы и диванные подушки с мебелью. Каждая комната была выдержана в определенных цветах и носила соответствующее название. Больше всего Лёля не любила большую гостиную, в изобилии украшенную розами всех мастей. Объемные букеты из матерчатых цветов занимали напольные вазы. Лёля до сих пор помнила, сколько времени тратила на избавление искусственных бутонов от пыли.

А вот мама гордилась обстановкой каждой комнаты, охотно демонстрировала гостям последние приобретения и делилась историями покупок. Особенно ее восхищало собственное умение экономить. Нина Валерьевна могла назвать как минимум три точки, где продается такая же вещь, только дороже, чем удалось урвать ей. А вот о том, насколько нужен очередной сувенир, она не задумывалась.

Лёля сразу обратила внимание на подпорки для книг в виде половинок дерева и цветочный горшок с необычным орнаментом. Она собиралась похвалить новые безделушки, но почему-то передумала. В ней проснулась какая-то тяга к мелкой мести: она знала, что мама ждет слов похвалы, и назло не стала их произносить.

Лёля медленно, не задерживаясь, окинула комнату взглядом, но внезапно снова посмотрела на панорамное окно. За письменным столом перед ним спиной к двери расположился отчим. Поначалу Лёля приняла его за предмет меблировки, настолько он был неподвижен и погружен в ноутбук. Невысокий, пузатенький, как сахарница с ручками. С гладкой, как крышка этой самой сахарницы, макушкой. Нина Валерьевна называла мужа по отчеству — Викторович, хотя он был на семь лет моложе жены. Постепенно все начинали обращаться к нему именно так, даже Лёля.

Нина Валерьевна вышла замуж в третий раз, когда Лёля заканчивала институт. С новым отчимом девушка не враждовала, приняла его появление легко, хотя родным и близким он так и не стал, задержавшись на стадии хорошего знакомого. Лёля никогда не откровенничала с ним, а он в свою очередь не пытался ее поучать. Они общались как коллеги, одинаково придавленные властью деспотичного начальника. Только вот Викторович не казался несчастным, роль иждивенца в собственном доме его вполне устраивала.

Нина Валерьевна прокашлялась, привлекая к себе внимание. Дождавшись, когда муж повернется, строго заметила:

— Отклейся уже от ноутбука, что ты там опять заказал? Очередную ерунду? Приходит всякий шлак, а я потом оплачиваю.

Уже три года Викторович находился в поисках работы. Имея диплом механика, использовал его как закладку в книге. Большую часть дня просиживал в Интернете на различных сайтах, где периодически отоваривался оригинальными и порой совсем непригодными в реальной жизни вещицами. Нина Валерьевна постоянно дергала мужа, пытаясь оттащить от ноутбука, позорила, обзывая транжирой, но стоило Викторовичу на самом деле отлучиться от компьютера больше чем на полдня, загоняла его обратно, чтоб не путался под ногами.

Викторович поспешно закрыл окна на экране ноутбука и развернулся.

— Между прочим, тебе заказал овощерезку, — немного виновато улыбнулся он. — Привет, Лёля. Как доехала? Резину меняла? Обещают, что буквально на днях к нам придет зима.

— Не меняла еще. Да я и езжу редко. Она заводится плохо.

— Посмотрю, что там с твоей машинкой.

Викторович поднялся, задвинул кресло, сложил ручки в органайзер, выровнял стопку листков. Стол снова выглядел как выставочный экспонат из Икеи  [10]. Ни следа беспорядка, всё параллельно и перпендикулярно. Лёля саркастично хмыкнула: быстро мама выдрессировала отчима.

Викторович выскользнул из комнаты, чмокнув по пути жену. Нина Валерьевна нахмурилась, но в углу ее рта притаилась улыбка.

Мама пересекла широкую гостиную, у стола оглянулась на Лёлю. Присмотрелась к ней внимательно, чуть сдвинула брови, набредя на какую-то неприятную мысль.

— Почисти картошку, будем запекать в духовке. Салат я уже сделала, осталось только заправить.

Лёля надела фартук, вымыла руки и приступила к выполнению задания. Мама расставляла на столе тарелки, не переставая поглядывать на дочку.

— Ты куда столько срезаешь? Горох останется.

Лёля заметила, что, задумавшись, ополовинила картофелину. Неумение экономить Нина Валерьевна причисляла к смертным грехам, и ее дочь постоянно носила звание грешницы, потому как экономить не умела совершенно.

Когда Лёля поставила противень в духовку, мама наконец начала традиционную воспитательную беседу о бессупружьем существовании дочери.

— Как Герман поживает?

Прежде чем ответить, Лёля заняла руки протиранием бокалов. Вроде бы безобидный вопрос на самом деле содержал скрытый смысл. Герман сам по себе маму мало интересовал, а вот его отношение к Лёле — очень даже. Прошло уже почти семь лет, как Лев впал в немилость. Поначалу Нина Валерьевна возлагала на него большие надежды, радовалась возможности пристроить мягкохарактерную дочь под крыло перспективного спортсмена. В их разрыве винила Лёлю и, когда он вернулся в жизнь дочери, активизировалась в попытках сбыть ее замуж.

Через год она поняла, что лучший друг дочери расставаться с этим невразумительным статусом не намерен и связывать себя семейными узами не планирует. Герман тут же разонравился Нине Валерьевне. Теперь его репутацию могло бы спасти только предложение руки и сердца на фоне Эйфелевой башни, и желательно с объявлением об этом событии по центральному каналу.

Лёля отставила хрупкий бокал в сторону и взялась за следующий.

— Герман вернулся с соревнований. Его ребята победили.

Нина Валерьевна взяла вытертый дочерью хрусталь и покрутила его на свету. Чуть поджала губы и принялась вытирать заново.

— Тебе уже тридцать лет; это, знаешь ли, не тот возраст, когда строят планы. Пора их уже осуществлять, а не грезить о радужном будущем.

— Мне двадцать девять, — поправила Лёля. С цифрой тридцать она никак не хотела соглашаться, открещивалась от грядущего юбилея с каждым днем всё яростней.

Нина Валерьевна молча перетерла за Лёлей весь набор, подсунула салфетки и продолжила воспитательную беседу:

— А что насчет работы? Пора подумать о более серьезной должности с возможностями карьерного роста.

— Мне нравится работать в магазине, — попыталась оправдаться Лёля. — Зарплата там…

— Знаю, знаю, — бесцеремонно перебила Нина Валерьевна. — Только из-за зарплаты я согласилась. Но ты же не планируешь до конца своих дней проработать кем-то вроде «принеси-подай»?

На какое-то мгновение в Лёле вспыхнуло непривычное желание возразить, но осуждающий взгляд мамы погасил его мгновенно. В чем-то она была согласна с родительницей: работа не приносила наслаждения, оставаясь источником дохода и не более. От мысли, что и в сорок лет она будет противостоять маниакальной жажде Василия Николаевича облачиться в крокодиловый монолук  [11], становилось грустно. А вот чего она хочет на самом деле, в чем видит свое призвание, Лёля не знала. Да и времени разобраться в собственных желаниях всегда оказывалось недостаточно: с одной нелюбимой работы она мигрировала на другую без передышек в виде безработицы.

— Не собираюсь, наверно, — неуверенно проговорила Лёля.

Нина Валерьевна выдержала пять минут, потом забрала чуть измятую стопку салфеток и сложила из них замысловатые кораблики.

— Так что там с Германом, он думает о серьезных отношениях или нет?

— Мам, всё сложно. — Лёля устало смахнула прядь со лба. — Только не вздумай с ним обо мне говорить…

Нина Валерьевна не успела опустить слегка виноватый взгляд. Неприятная догадка тут же пребольно стукнула Лёлю в лоб:

— О боже, ты уже поговорила с ним? Когда успела? Мам!

Лёля судорожно стянула фартук, бросила его на стул и выбежала из комнаты.

Давно ей не было так стыдно. Пожалуй, всего три раза в жизни такое и случалось. Волна гнева, густо замешанного на волнении и жутком смущении, захлестнула с ног до головы. Лёля накинула пальто и выбежала из дома. Остановилась в нерешительности на пороге и ринулась к гаражу. Обежав каменную постройку, приникла к стене и дала волю слезам.

Мама не в первый раз вмешивалась в ее личную жизнь, нахраписто, как вездеход. И каждый раз Лёля испытывала жгучий стыд и расхлебывала последствия. В этот раз мамино вторжение могло растоптать те жалкие крохи чувств, что Герман иногда демонстрировал, обычно предпочитая прятать их под толстым слоем дружбы.

Лёля хорошо помнила тот первый раз, когда мама, как обычно из лучших побуждений, проделала подобный трюк.

***

С десяти лет Лёля вела дневник. Поначалу записывала в него любимые стихотворения и простенькие цитаты из девчачьих анкет вроде: «Белый лебедь — белый пух, не влюбляйся сразу в двух». Постепенно записи стали пополняться откровениями личного характера. Всё, что Лёля не могла озвучить, чем боялась поделиться с Машей, она записывала. С каждым годом дневники разрастались, углубляясь самокопанием. Помимо событий, которых в жизни прилежной Лёли происходило не так уж и много, она писала об одноклассниках, учителях, даже об актерах.

Когда в ее мире появился Герман, страницы дневника запестрели любовными переживаниями. Лёля не понимала, что происходит, сомневалась в каждом взгляде и жесте и не могла разобраться в собственных чувствах. Герман слыл мечтой большинства девчонок, о нем сплетничали на переменах под лестницей, ему же посвящали похабные стишки на стенах в женском туалете. От далекого недосягаемого кумира в виде знаменитого певца он отличался не так уж и сильно. Вокруг него постоянно вертелись преданные фанатки, не пропускавшие ни одной игры, добросовестно разрисовывали плакаты для поддержки любимой волейбольной команды и надрывали горло, выкрикивая не название сборной, а прозвище капитана — Лев.

Но после дня самоуправления Герман почему-то снизошел до тихой и воспитанной Лёли. Он не флиртовал с ней, не заигрывал и даже не пытался распускать руки, хотя слухи о нем ходили не такие уж и невинные. Их дружба носила платонический характер и пока еще не доросла даже до первого поцелуя. Герман не торопился, выжидал. Почему он медлит, Лёля не знала и, естественно, искала причины в своем характере. Всего за месяц она убедила себя в симпатии к Герману и с трепетом ожидала от него действий.

По-девичьи наивные переживания и мечты она выплеснула в дневник, расписав его подробными цветистыми рассуждениями об ожидаемом первом поцелуе и о страхе перед близостью. На соседних страницах сокрушалась о тающей дружбе с Машей, винила себя за чувства к Герману и осуждала самого виновника размолвки. Запуталась окончательно и обильно сдобрила последние листы слезами.

Однажды, вернувшись из школы, Лёля заметила свой дневник не в стопке тетрадей, где он маскировался под школьные талмуды, а на полке. Волна страха прокатилась по спине, приподнимая волосы на затылке, в груди похолодело. С опаской протянув руку к дневнику, Лёля раскрыла его на первой попавшейся странице. Как назло, он распахнулся именно на последних записях. От высохших слез страницы сморщились, и поэтому дневник услужливо открывался на пылких признаниях в любви к Герману.

Лёля спрятала его под матрас и села сверху. Оставалась призрачная надежда, что тетрадь с сокровенными мыслями просто выпала во время уборки и мама не читала ее. Только вот на следующий день Германа вызвали к директору, где ему предстояла беседа еще и с завучем. Нина Валерьевна похвалила его за сдержанность по отношению к дочери и прозрачно намекнула, что такая сдержанность приветствуется. В противном случае у него могут возникнуть проблемы с поездками на соревнования. Администрация школы закрывала глаза на многочисленные пропуски, и эта привилегия может кануть в небытие, если Герман позволит себе тесное знакомство с дочерью завуча.

Лёля могла бы и не узнать о мамином поступке, если бы та сама не призналась, что читала дневник. Ничего предосудительного она в этом не видела и считала это проявлением родительской заботы. Деловито сообщила, что Герман — хороший вариант: красив, физически здоров, и семья у него подходящая. Посоветовала не упустить такую выгодную партию и вести себя достойно.

О воспитательной беседе с Германом Лёля узнала гораздо позже, уже после первого поцелуя, и тогда ее повторно накрыло волной смущения и гнева.

***

И вот сейчас, спустя столько лет, она снова вынуждена бороться с приступом стыда и злости, порожденным стараниями мамы организовать ее личную жизнь.

Лёля запахнула пальто плотнее, подняла воротник. Холод щипал оголенные щиколотки: она не переобулась и выбежала в домашних тапочках. Лёля уже надумала возвращаться, когда увидела занимательное действо: с другой стороны гаража, словно вор, крался отчим. Лёлю он, естественно, не видел, поскольку скользил, контролируя обзор со стороны дома. Чиркнул зажигалкой и только потом повернулся. Заметив падчерицу, Викторович застыл в нелепой полусогнутой позе; зажженная сигарета повисла на нижней губе.

— Я не знала, что вы курите.

Викторович тяжело сглотнул.

— Не курю.

— Ну да, — легко согласилась Лёля.

Он с нескрываемым блаженством выдохнул облако пара вместе с сигаретным дымом.

— Маме не говори. Иногда балуюсь.

Лёля несколько минут молча наблюдала за мужчиной. Когда он докурил и принялся набивать рот жвачкой, неожиданно поинтересовалась:

— Как вы можете ее любить?

Викторович спрятал окурок в жестяную трубу, где уже несколько лет находилось кладбище останков пагубной привычки. Принялся вытирать пальцы ароматными влажными салфетками. Придирчиво принюхался к собственному дыханию.

— А вот так.

Лёля недоверчиво сощурилась.

— Не понимаю. Разве это любовь? Вам же постоянно приходится всё скрывать, даже сигареты.

Викторович неопределенно пожал плечами.

— Я уже достаточно повидал, чтобы понимать: мне нужна именно такая женщина, как твоя мама. Я не альфа-самец, если ты не заметила. Я просто признался себе: она сильнее меня и умнее. Она — именно тот человек, что мне подходит. И да, я ее люблю.

Лёля возмущенно фыркнула.

— Она, она… — Тут напрашивалось более хлесткое слово, но Лёля на него не решилась. — Она неправа!

— Я уже был в браке дважды, как и Нина. И знаешь, что самое странное: все мои жены были такими же жесткими женщинами. Раз за разом я выбирал волевых и властных дам и страдал, пытаясь выбраться из-под гнета. — Викторович широко развел руки и склонил голову. — Я только недавно сделал открытие: не могу по-другому. Именно в этой роли мне уютно и спокойно, а попытки занять не свою нишу постоянно приводили к краху брака и депрессии. Видимо, это именно то, что мне нужно, другой типаж я любить не смогу. Теперь я это понял и смирился.

Лёля поморщилась: неужели она такая же, как отчим, и нужно просто смириться с незавидной ролью в жизни Германа и принять всё как есть?

— Да вы философ. — Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от гнетущих мыслей. — И всё-таки она неправа.

— Возможно. Нина часто перегибает палку. Но скажу банальность: она переживает за тебя и хочет защитить. Ты же знаешь, сколько ей пришлось пережить?

Лёля уткнулась носом в поднятый воротник и пробурчала:

— Знаю. Я эту назидательную историю каждый приезд слышу. Как она в шестнадцать лет зарабатывала мытьем полов в парикмахерских и кафе. Питалась хлебом и картошкой неделями. Носила калоши и прохудившееся пальто. Заочно училась и самостоятельно пробиралась вверх по карьерной лестнице. Как вышла замуж по большой любви и… похоронила первого мужа, будучи беременной мной.

Викторович воздел к небу указательный палец:

— Именно.

Лёля бросила на отчима взгляд исподлобья, пытаясь понять по его лицу, знает ли он полную версию истории о первом замужестве. Судя по всему, не знал, а если и знал, то не придавал этому значения.

— Я замерзла, пора возвращаться в дом.

Едва переступив порог, Лёля услышала незнакомые голоса. Оказывается, пока она остывала на улице, в гости пришла соседка. Подругой Нина Валерьевна ее не считала и не допустила в близкий круг, хотя довольно часто выручала деньгами и делала одолжения, пользуясь своими обширными знакомствами. У матери, помимо декорирования родового гнезда, было необычное хобби: оказывать услуги малознакомым людям, а потом купаться в их признательности.

Повесив пальто, Лёля обреченно побрела на кухню. Собеседницы переглянулись и продолжили прерванный разговор.

Налив чаю, Лёля села за дальний конец стола, намереваясь спокойно перекусить, пока мама занята гостьей. Поначалу она не вслушивалась в беседу, но вскоре поняла, что та начата не просто так, а в расчете на ее присутствие.

Соседка озабоченно покачала головой, соглашаясь с непутевостью нынешнего поколения, а мама четко и громко произнесла:

— Всё ждут фейерверков и неземной любви, а нужно всего лишь оглядеться и пораскинуть мозгами. Можно влюбиться без памяти, но толку из такой любви не выйдет. Как только эйфория от первого впечатления рассеется и утихнут гормоны, как черти из табакерки повыпрыгивают недостатки партнера, что раньше казались милыми и несущественными.

— Да уж, на сердце в этом деле полагаться нельзя, — поддакнула гостья.

— А на что тогда полагаться? — вмешалась Лёля, перемещаясь вместе с чашкой ближе к собеседницам.

Мама откинулась на спинку, смерила дочь суровым взглядом.

— Долговременный устойчивый брак — это союз не столько сердец, сколько мозгов. Не импульсивный поступок, а обдуманное, взвешенное решение.

Лёля промолчала: в такую правду ей никак не хотелось верить. А как же прикосновения, от которых перехватывает дыхание, взгляды, поцелуи, раскачивающие землю под ногами?

Из раздумий ее вырвал вопрос соседки:

— Когда тебе удобно прийти на собеседование?

— Что?

Нина Валерьевна осуждающе покачала головой и заново озвучила предложение гостьи.

— Тебе предлагают замечательное место юриста в частной конторе. Пройдешь собеседование на следующей неделе, доработаешь положенный срок в своем салоне и сможешь наконец-то использовать диплом по назначению.

— Я не планировала менять работу, — слабо запротестовала Лёля.

— Так радуйся, что подвернулась возможность сбежать из магазина. Упустить такую должность — большая глупость. — И, уже повернувшись к соседке, безапелляционно добавила: — Она придет на собеседование в первый же выходной.

Лёля снова уткнулась в чашку, погрузившись в мысли и едва не пропустив очередной вопрос:

— Лёля, господи, ну как с тобой можно разговаривать? Опять витаешь в облаках.

— Что?

— Почему не ужинаешь, спрашиваю? Как и Машка, на пожизненной диете?

— Аппетита нет, — мрачно сообщила Лёля, коротко зыркнув на ту, что его испортила.

Нина Валерьевна устало вздохнула.

— Ты иногда так на Викторовича похожа, будто родная дочь. Такая же неотмирасегосенька. Он на днях забрал с почты очередную посылку. Хвастался, что урвал за копейки фирменную кастрюлю. Обещал мне подарок.

— Плохая кастрюля оказалась? — не выдержала соседка.

— Да нет, качественная. — Нина Валерьевна резко встала. — Сейчас покажу.

Лёля тотчас заподозрила подвох: мама не открыла большой нижний ящик, где хранились объемные чашки, кастрюли и сковороды, а потянула за ручку верхнюю узкую дверцу, за которой скрывались баночки с приправами.

Кастрюля на самом деле выглядела фирменной и качественной, только вот годилась для приготовления супа на одну порцию для маленького неголодного ребенка. Нина Валерьевна определила кастрюльку под сушеную паприку и демонстрировала гостям в качестве анекдота.

Лёля тоже улыбнулась, но тут же представила, как мама бушевала, когда отчим распаковал микроскопическую посудину, и поникла. Сейчас это казалось смешным, а в тот момент от ее гнева наверняка раскачивались стены, а потом она, скорее всего, на несколько дней объявила молчаливый бойкот. Показательно игнорировать Нина Валерьевна умела лучше всех.

Лёля решила не дожидаться окончания застолья и ушла в свою спальню, хотя в этом доме и не было ее комнаты. Лёлина детская вместе с воспоминаниями осталась в старой квартире; здесь ей великодушно выделили фиолетовую гостиную на втором этаже. Ни одной вещи тут ей не принадлежало, зато раскладывался диван, а значит, можно было вполне комфортно переночевать.

Лёля устало опустилась на пуфик перед зеркалом, помассировала макушку. От туго стянутых волос зудела кожа. Телефон тренькнул и, вибрируя, пополз к краю столика. Сердце отреагировало ускорившимся пульсом, щеки привычно заалели, только вот реакция на звонок оказалась преждевременной: звонила Маша, а не ночной собеседник. Лёля нехотя приложила мобильник к уху и постаралась улыбнуться, чтобы настроиться на предстоящую беседу.

— Привет, Маш, — выдохнула она, не сумев скрыть легкий стон разочарования.

— Привет. Ты че какая-то смурная? У матери, что ли, в гостях?

— Да.

— Она рядом караулит?

Лёля с опаской оглянулась на плотно закрытые двери и снова перевела взгляд на свое отражение.

— Нет, она внизу.

— Судя по голосу, опять поцапались, — ехидно предположила Маша.

— Нет, просто… — Лёля пожала плечами. — Даже не знаю. Просто всё как всегда.

— Когда вернешься?

— Завтра, а что?

— Хотела с тобой в киношку сходить. Завтра как раз последний сеанс.

Лёля распустила плотный пучок и тряхнула волосами. Они легли тяжелыми волнами, самые короткие локоны у висков тут же подпрыгнули пружинами. Отражение не поспело за Лёлей: когда она повернула голову, ее близняшка напротив продолжила смотреть прямо и даже подмигнула. Лёля нахмурилась и показала язык. Отражение повторило дразнилку с видимым удовольствием.

— Если не поздно вернусь, сходим, — рассеянно отозвалась она, едва не забыв, что говорит по телефону.

— Ладно, пока. — Лёля уже хотела распрощаться, но Маша внезапно воскликнула: — Вспомнила, я же тебе книженцию хотела посоветовать. Раскопала на литературном сайте. Бабенка какая-то прикольно пишет, остренько так. Агата Мун.

— Звучит как псевдоним.

— Так оно и есть, естественно. В жизни какая-нибудь Светка Иванова. Уже двадцать книжек накропала, правда коротеньких, но какие там мужики… Ух! — Маша громко присвистнула. — Почитай, обсудим потом.

— Хорошо.

— Ну пока.

Лёля только успела положить телефон на столик, как он снова зазвонил. Она, не глядя на экран, вернула мобильник к уху и недовольно пробурчала:

— Да, Маш.

— Сама ты Маша, — раздался смешливый мужской голос.

Лёля резко отдернула телефон от лица, зацепив волосы. Вскрикнула от боли и всмотрелась в изображение на заставке. Вчера она установила на звонок портрет принца Патрика. Именно он смотрел сейчас на нее, романтично приподняв брови домиком, со вселенской печалью в глазах.

— Это ты? — радостно воскликнула Лёля и тут же устыдилась своего ликования и того, как откровенно его продемонстрировала.

— Значит, не ждала моего звонка? — наигранно обиделся Патрик.

— Ждала, кажется.

— У меня работа сменами. Там такой дурдом был… Ну не буду тебя загружать. — В разговор вмешалась музыка, зазвучавшая едва ли не громче голоса собеседника. — Почему сама не позвонила?

— Что?

Последние слова потонули в запиле электрогитары.

— Сейчас колонку приглушу.

В трубке зашуршало, и мелодия утихла, но не пропала полностью, осталась фоном.

Лёля улыбнулась приятной мысли: выходит, незнакомец работает, может, и не школьник, а хотя бы студент.

— Что ты слушаешь?

— Poets of the Fall  [12].

— Я не знаю, кто это, — с опаской призналась Лёля.

— Тогда прощай, Несмеяна, нам с тобой не о чем говорить.

Лёля на самом деле испугалась, что Патрик сейчас отключится, но он засмеялся, и ее губы поневоле растянулись в ответной улыбке.

— А ты что слушаешь?

Лёля застыла от очередного неудобного вопроса. Совершенно незнакомый человек выспрашивал банальную на первый взгляд информацию, обнажающую ее душу больше, чем самые нескромные откровения из личной жизни.

Патрик терпеливо ждал, будто чувствовал, что нельзя торопить.

Лёля наткнулась взглядом на свое отражение, оно тоже замерло в ожидании. Девушка глубоко вдохнула и выпалила:

— BTS  [13].

— А я знаю, кто это, — усмехнулся он. — Во дворе все школьницы от них пищат. Фигня какая-то.

Лёля оцепенела. Организм подсказывал две реакции: смертельно обидеться или разъяриться. Она не смогла выбрать и спросила одновременно зло и оскорбленно:

— А у тебя какая любимая группа?

— Допустим, «Король и Шут», — загадочно проговорил Патрик, ожидая реакции.

Лёля отвернулась от зеркала. Холодно, но вежливо сказала:

— Необычная группа, у них тексты интересные, нужно вслушиваться.

Патрик начал смеяться уже на середине Лёлиного в высшей степени корректного ответа.

— Признайся, что терпеть их не можешь и слышала только мимолетно в проезжающей машине.

— Ну они на самом деле…

— Не надо говорить то, что я бы хотел услышать. Ты имеешь полное право не любить музыку, которая нравится мне. Так же, как и я — ту, что нравится тебе. Так как тебе группа «Король и Шут»?

— Фигня! — с явным удовольствием созналась Лёля.

— Несмеяна, ты там рычишь, что ли?

— Рычу.

— Спрячь зубы. Нормальные твои BTS. Я просто хотел услышать тебя настоящую. А ты уже готова была стать фанаткой «Короля», скажи честно. Это как читать все книги, что тебе советуют.

Лёля промолчала. Память услужливо подсунула разговор с Машей.

Патрик, как обычно, интуитивно почувствовал ее заминку.

— Ты что, читаешь все книги, которые тебе советуют?

— Ну… те, что подруги хвалят и рекомендуют, читаю. А ты разве нет?

Патрик фыркнул.

— Погоди, не отключайся. Я есть захотел. Сейчас схожу за сосиской.

— Свари.

— Еще чего, так съем.

Лёля с любопытством прислушалась к шуршанию в трубке: различила щелчок электрического чайника, бульканье воды, наливаемой в кружку, и шелест целлофановой упаковки. Она словно воочию увидела невзрачный ужин собеседника.

Наконец в телефоне раздался голос:

— Не читаю, — без перехода начал Патрик, будто и не было перерыва в разговоре. — Пару глав проглядываю, если не мое — бросаю. Я не бессмертный, чтобы тратить жизнь на книги, которые не по душе.

Лёля застыла, словно ее хорошенько приложили по голове. Она впервые со всей ясностью осознала, что тоже не бессмертная.

— Я читаю, всегда читала, — рассеянно повторила она.

— Не реви.

— Я не реву.

— Явно собираешься сырость разводить.

Лёля рассердилась: жалость к самой себе схлынула так же быстро, как и накатила, смешливая прямолинейность собеседника прогнала ее в три секунды.

— Я часто делаю то, что не нравится, — задумчиво проговорила Лёля, признаваясь в первую очередь самой себе, а не Патрику, ставшему свидетелем ее озарения.

— А то, что нравится, делаешь?

— Редко.

Из трубки опять послышалась приглушенная мелодия и звук льющейся воды.

— Сосиски были вкусные, — довольно протянул Патрик. — А теперь не задумываясь назови первое, что приходит в голову: что бы ты хотела делать?

— Ну…

— Я сказал: не задумываясь. Сейчас же.

— Танцевать, печь и совершить какой-нибудь сумасбродный поступок, — протараторила Лёля и изумленно охнула.

Сумасбродный поступок выплыл неожиданно, откуда-то из подсознания, придавленного ежедневным контролем.

— Сумасшедшая ты старушенция! Что ты подразумеваешь под сумасбродным поступком? Прыгнуть с парашютом? Переспать с первым встречным? Или, может, поймать попутку и уехать в другой город?

— Не знаю. Я брякнула наугад.

Лёля снова почувствовала, что собеседник улыбается, но произнес он вполне серьезно:

— Что же тебе мешает печь? У вас негде, что ли, духовку раздобыть? А танцевать?

Лёля встала, чтобы размяться. Разговор разбередил в ней тревожные мысли, она нервно мерила комнату шагами, ощущая непривычное смятение.

— Я не знаю, — наконец призналась она обреченно.

— В каком городе ты живешь? — поинтересовался Патрик, не слишком надеясь на ответ.

Лёля остановилась у окна, нашла взглядом натянутые провода, перечеркивающие хмурое небо.

— Не скажу. Тогда ты уже не будешь ночным незнакомцем, начнешь обретать черты реального человека, а это всё изменит.

Он ехидно фыркнул прямо в ухо Лёле, она даже почувствовала щекочущее дыхание.

— Куда уж реальней, я сосиски только что ел. А вообще, каковы шансы, что мы с тобой из одного города? Так что ничего это не изменит. Мне нужно только название. Точный адрес и имя можешь оставить в тайне.

Лёля отвернулась от окна и села на край подоконника. Пока она не назвала ничего конкретного, Патрик оставался жителем вымышленного королевства Абидонии. Она отодвинула трубку от лица, всмотрелась в изображение принца на экране и, переключившись на громкую связь, решительно произнесла:

— Из Краснодара.

Патрик ответил сразу:

— Вот видишь. Я же говорил, что шансы минимальные.

— Ты с Камчатки, что ли?

— Из Сочи.

Лёля вздрогнула: они живут не так уж и далеко. В пределах одного края.

— Тогда и ты ответь на мой вопрос. Сколько тебе лет?

— А что? — звонко засмеялся собеседник. — Переживаешь, что мне нет восемнадцати и тебе нельзя заниматься со мной сексом по телефону?

— А можно? Тебе есть восемнадцать? — решила проявить настойчивость Лёля.

— Я даже не подумал спросить о возрасте. Мне это неважно. Я почти уверен, что тебе около тридцати.

Лёля дернулась и оглянулась, боясь, что невидимый собеседник стоит за ее плечом.

— Не угадал. Я же говорила, что кривая и беззубая. С чего мне в тридцать так выглядеть?

— Болеешь, наверное, — отозвался собеседник.

Лёля с удивлением заметила, как ловко Патрик ушел от ответа, и повторила вопрос:

— Сколько?

— Семьдесят четыре, — сокрушенно объявил он. — Это вес.

Лёля ухмыльнулась, но не сдалась.

— Сколько тебе лет?

— Вот ты приставучая, Несмеяна. Ладно, выпытала: мне еще нет тридцати.

— А сколько есть?

— Не больше тысячи калорий в день. Иначе потолстеешь. И лучше не ешь после шести, — вновь отшутился мужчина.

Лёля промолчала, надеясь, что ее шумного дыхания будет достаточно, чтобы понять: она всё еще ждет ответ.

— Какая ты тугодумка. Я ведь тоже смотрел сказку «Не покидай…». А значит, как и ты, старый, кривой и беззубый. Может, только чуть менее кривой и менее беззубый.

Лёля вновь развернулась к окну и с изумлением обнаружила, что провода уже потонули в сумерках. Пока она беседовала с Патриком, подкрался вечер, и она нешуточно проголодалась.

— Ты улыбаешься, — уверенно заключил незнакомец. — Пока, Несмеяна, и приятного аппетита. Я слышу, как урчит твой живот.

— Пока.

Лёля первая нажала отбой, боясь, что внимательный собеседник опять услышит предательски громкие спазмы в желудке.

Какое-то время она растерянно смотрела на телефон, ощущая двойственные чувства: стыд и ликование. Эти эмоции плохо уживались друг с другом и заставляли мысли метаться в панике. Не слишком ли откровенной она была с Патриком? И как хорошо, что он позвонил!

Когда-то давно Лёле уже приходилось испытывать полярные чувства. Когда она впервые столкнулась с таким раздвоением, оно напугало и одновременно уверило в собственной ненормальности. В тот день она решила, что неадекватна и без являющихся ей «чертовых сандаликов».

***

В девятом классе по заданию завуча, а по совместительству мамы Лёли, одноклассники ставили мини-спектакль воспитательного характера. Ученики не горели желанием демонстрировать что-то нудно-поучительное, но выбора не было. Раскопали в учебниках две басни о вреде подсказок и о необходимости думать собственной головой.

Лёля осталась не у дел, но это ее не огорчило. Все роли были одинаково скучные и пресные. Когда она обрадовалась, что не придется стоять на сцене, заявилась Нина Валерьевна и придумала ей задание. Доверила важную заключительную реплику, в которой и содержалась вся соль школьной постановки: «Цель наших сценок такова, что от подсказок нет добра!»

В день премьеры старшеклассников согнали в актовый зал, на первых рядах расположилось местное начальство из управления образования. Увидев важных зрителей, юные актеры заволновались и перестали шутить, ощутив ответственность предстоящего действа.

Лёля стояла в дальнем углу сцены и наблюдала представление с рассеянным интересом. Когда обе сценки были показаны и ученики вышли к краю сцены, взявшись за руки, Лёля выбралась в самый центр шеренги и громко объявила мораль выступления:

— Цель наших сценок такова, что без подсказок жить нельзя!

Когда зрители не начали хлопать, Лёля догадалась: что-то пошло не так. В ушах эхом звучали произнесенные ею слова. Она проговорила их шепотом и поняла, что совсем не это требовалось пафосно озвучить на весь зал. Послышались разрозненные смешки и жидкие аплодисменты. Приглашенные гости переглянулись и решили сделать вид, что это удачная шутка. Лёля стояла под прицелом взглядов, алея, как закат. Щеки горели, пульс бился в горле, будто она проглотила собственное сердце и теперь оно мешало дышать.

Взгляд мамы ощущался особенно остро, Лёля боялась повернуться, чтоб не порезаться о него. Уже покидая сцену, она подняла глаза. Нина Валерьевна стояла у стены с застывшим лицом, словно фотография самой себя в полный рост.

Лёля споткнулась и отвела взгляд. В какофонию бурлящих эмоций добавилась новая: ликование. Ей понравилось видеть растерянность на лице строгой непробиваемой мамы, и ради этого она готова была опозориться снова.

***

После ужина Лёля немного посидела с родителями в розовой гостиной. Мама смотрела телевизор без звука и составляла очередной план для школы, призванный занять распоясавшихся учеников. Викторович погрузился в ноутбук и активно щелкал по клавиатуре, периодически бросая в сторону жены обеспокоенные взгляды.

Уже лежа под пахнущим сиренью одеялом, Лёля в который раз прокручивала в голове нелепую беседу с Патриком. Улыбнулась в пустоту и включила плеер на телефоне. Пролистала до песни BTS и положила мобильный на соседнюю подушку. Сначала по привычке убавила звук, но потом воскликнула:

— Никакая это не фигня! — и прибавила громкость.

Лёля торопилась. Еще утром, получив от Германа приглашение в кино, она решила надеть тонкое шерстяное платье и сапоги на каблуках. Но непредсказуемая погода внесла коррективы в ее внешний вид. Обильный ночной дождь к утру сменился мелким снегом, присыпавшим гололед. Город превратился в карамельное царство: деревья застыли, как сахарные петушки на палочках, обряженные в заледеневшую воду. Дороги припорошило снежной пудрой, обманчиво нежной. Один неверный шаг мог привести к падению на замаскированной тонким слоем белой пыльцы гололедице. Уже с утра больницы полнились неустойчивыми горожанами, поверившими в мягкость выпавшего снега.

Пришлось менять наряд на джинсы и устойчивые ботинки с протекторами. С того дня, как мама в очередной раз бесцеремонно вмешалась в жизнь Лёли, прошла почти неделя. На календаре обозначился иноземный праздник — День всех влюбленных, вселяя трепет и страх во всех одиноких или таких, как Лёля, не определившихся со своим статусом.

Герман не звонил, хотя она точно знала, что он в городе. Звонить первой не решалась. О том, что наговорила мать, Лёля только догадывалась, но подозревала, что ее воображение мягче действительности. Нина Валерьевна вполне могла не просто нагрубить, но и поставить ультиматум. Больше всего страшило, что именно это и произошло.

А сегодня утром Лёля проснулась с улыбкой на губах. Ей снился Герман, такой, каким он был когда-то давно, еще в школе, но во сне откровенном и даже постыдном для закомплексованной Лёли. Никогда в реальности она не позволяла себе такого. Этот сон оказался ярче самых смелых фантазий, а когда позвонил сам герой нескромного видения, она еще не обуздала потревоженные чувства и оставалась смущенной.

— Привет, Лёшка.

— Привет, — тихо отозвалась она, пытаясь понять по интонациям настроение собеседника.

— Пойдем сегодня в кино? — Лёля не успела ответить; громко, прямо в ухо раздался свисток, и Герман прикрикнул на подопечных: — Обалдуй! Куда лупишь?

Она отпрянула от мобильного, как от источника радиации. Герман, кажется, что-то говорил, но Лёля временно оглохла на одно ухо. Когда она снова придвинула к себе трубку, он уже заканчивал фразу:

— …что не переживай, я на Лономию давно внимания не обращаю, ее яд для меня не токсичен. Идем в кино?

— Во сколько? Мне утром на работу.

— Начало в восемь. Погуляем чуть-чуть по первому снегу и пойдем греться.

— Хорошо, — радостно согласилась Лёля, предвкушая вечернее свидание.

День всех влюбленных, кажется, впервые обещал пройти в соответствии со своим названием. Может, Лёля наконец найдет в себе смелость заявить о чувствах и в отношениях с Германом появится долгожданная определенность.

Первая половина дня была занята косметическими процедурами, обеспечивающими готовность к любому окончанию вечера. Девушка даже наведалась в магазин, где долго и придирчиво выбирала новые ботинки. В итоге купила очередную черную пару с серебристой молнией.

Возвращаясь домой, Лёля остановилась напротив кафе, где проводили вечера люди с придуманными ею профессиями. В это время суток помещение пустовало, бариста скучал, настраивая радио и рисуя на салфетке.

Она прошлась вдоль панорамной стеклянной стены и выбрала столик, который лучше всего наблюдался из ее квартиры. Села у подоконника и нашла взглядом свое пустое окно с подобранной шторой. Комната хорошо просматривалась, выглядела необжитой и безликой. Когда Лёля под покровом ночи занимала наблюдательный пост, она вряд ли могла оказаться узнанной, но силуэт, скорее всего, просматривался четко. Лёля сильно сомневалась, что у ночных клиентов, зашедших за дозой кофе, было время и желание заглядывать в чужие жизни.

Она дождалась, когда официантка принесет заказанный напиток, и снова подняла взгляд на свое окно. Лёля впервые оказалась на месте посетителей кафе, невольно развлекающих ее поздними вечерами. Если бы она увидела саму себя сидящей за столиком с чашкой американо без десерта, какую жизнь она бы себе придумала? Может, решила бы, что она — бывшая исполнительница экзотических танцев, ушедшая на пенсию по причине замужества и страдающая от невозможности танцевать? А может, что пианистка, сломавшая в аварии обе руки и потерявшая способность разбудить в рояле душу?

Одно Лёля поняла совершенно точно — счастливую жизнь она бы себе не сочинила, обязательно заподозрила бы какую-нибудь трагедию.

Допив горький кофе, Лёля заказала какао с двойной порцией зефирок и зашла на литературный сайт, где выкладывала свои творения рекомендованная подругой Агата Мун. Теги на книге сигнализировали, что это чтиво ей не понравится, как бы талантливо писательница ни фантазировала. Книга не просто обещала перчинку в сюжете, а состояла сплошь из жгучего перца, приправленного горчицей и васаби.

Лёля успела прочитать только первую главу, когда ее уши покраснели от смущения. На третьей странице она пришла к выводу, что автору этого откровенного романа едва ли есть восемнадцать и что Агата пересмотрела слишком много сериалов, хорошо взболтала их в воображении, добавила неприкрытую эротику, граничащую с порно, и выплеснула в Интернет в надежде заработать.

Лёля поспешно выключила телефон и накрыла его ладонью: строчки до сих пор стояли перед глазами, заставляя щеки предательски гореть. Лучше бы это было написано плохо, плоско и бездарно, но у Агаты явно имелся талант к изображению безудержного секса.

День всех влюбленных выглядел насмешкой над ее личной жизнью. Уже несколько лет подряд Лёля боялась его отмечать и не ждала от этого праздника приятных сюрпризов. Звонок Германа именно в этот день волей-неволей заставлял грезить о признании или об особенном подарке.

Лёля постоянно вспоминала беседу с Патриком и уже сотню раз порывалась ему позвонить. Когда палец касался кнопки вызова, она резко отдергивала руку и гипнотизировала заставку с лицом принца в напрасной попытке силой мысли заставить его набрать первым.

Девушка навела камеру телефона на середину столика. В невысокой вазочке из букета сухоцветов торчала палочка с алым сердечком. Кафе сдержанно преобразилось к празднику, не потеряв уютной стильности.

Сделав несколько снимков, Лёля выбрала несколько контактов и отправила фотографии подругам. Почти сразу заметила, что случайно включила в рассылку Патрика, и охнула. Щеки еще не успели остыть после погружения в книгу Агаты Мун, и по коже побежали мурашки. Лёля суетливо пролистала контакты и хотела удалить сообщение, пока Патрик его не прочитал, но увидела, что от него пришел ответ. На экране высветился смущенный смайл, а вслед за ним строчка:

«И тебя с праздником!»

Судорожно вдавливая кнопки, Лёля стремительно набрала:

«Я случайно ошиблась номером, хотела отправить фото подруге».

Ответ пришел не сразу, Лёля уже успела накрутить себя и придумать тысячу причин, почему Патрик молчит, испугалась, что обидела его или рассердила. Снова ринулась удалять сообщение, но в этот момент мобильник пиликнул:

«Так и представил, как ты кинулась стирать написанное. Поздно, Несмеяна. Так ты сейчас в кафе бездельничаешь?»

Лёля на секунду задумалась, перевела камеру телефона на свое окно и сфотографировала его. Ниже подписала:

«Смотрю на улицу, пью какао».

Телефон долго не реагировал. Мигающий индикатор показывал, что Патрик набирает ответ, но сообщение всё не приходило. Лёля занервничала: за это время можно было сочинение написать, но вместо слов на экране появилась фотография: гитара с порванными струнами. Лёля нахмурилась, но спросить, к чему этот снимок, не успела, сразу же пришло пояснение:

«Доигрался, ё-моё, разодрал инструмент в клочья. Если куплю новые струны, будет тебе сюрприз».

Лёля почувствовала, что волнуется от одной мысли о сюрпризе. Сердце лихорадочно билось в груди, в висках, в пятках, мобильный подрагивал в руках. Она не успела задуматься над странной реакцией, как получила еще одно сообщение:

«За сюрприз с тебя ответ на один вопрос: назови самую интересную особенность в твоей внешности».

Лёля быстро набрала:

«Непослушные кудрявые волосы».

Почти сразу удалила и написала новое предложение:

«Три родинки на животе».

Опять стерла и напечатала заново:

«Сросшиеся брови, сорок пятый размер ноги, отвисшие мочки ушей, мощная шея и пупок-свисток».

Ответ пришел сразу:

«Ну что ж, тролль, буду любить тебя из жалости».

Лёля ухмыльнулась. Патрик опять сумел вызвать у нее улыбку. После беседы с ним в груди становилось непривычно тепло и щекочуще весело, мир вокруг казался дружелюбнее и ярче.

***

На вечернее свидание Лёля собиралась в приподнятом настроении, полная решимости поговорить с Германом, ожидая ответного признания. Смелость не скрывать чувства и действовать внушил ей Патрик. А ведь он прав: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ложь и неинтересные вещи.

Она туго стянула волосы, поправила воротник водолазки и вышла в вечерний праздничный город. Лёля успела пройти три квартала, прежде чем встретилась с Германом. Он шел навстречу не торопясь, сдержанно ругался с кем-то по телефону. Лёля остановилась напротив, ожидая, когда он закончит неприятный разговор. Герман кивнул в знак того, что заметил подругу, и продолжил отчитывать невидимого собеседника.

Лёле хватило беглого осмотра, чтобы понять: Герман не планировал ничего ей дарить, даже цветами не обзавелся. Решительный настрой тут же рассеялся, словно пар от дыхания на морозе, и она соскользнула в привычное унылое настроение.

Герман выключил телефон и, обняв Лёлю за плечи, чмокнул в макушку.

— Привет, Лёшка. Пойдем?

— Пойдем.

Лёля подхватила Германа за локоть и подстроилась под его широкий шаг, время от времени переходя на трусцу или подскакивая, чтоб не отстать.

Герман казался озабоченным какой-то неведомой проблемой, хмурил высокий лоб и готовым признаваться в любви не выглядел.

Лёля поймала его рассеянный взгляд.

— Что-то случилось?

— У меня? — Он замедлил шаг. — У меня всё нормально. Вовка Печурин опять вляпался в неприятности. Его поймали на улице после двенадцати в веселой компании и с водкой. Пойду защищать его перед лицом комиссии. Его же только с учета сняли. Вот балбес!

Пришлось Лёле еще час слушать о проблемах подопечных Германа. Как и все подростки, они умели находить и создавать проблемы, а вот решать пока не научились. Герман постоянно бросался на защиту своих волейболистов, занимал деньги, заступался перед школьной бандой, забирал из больницы, при необходимости обеспечивал крышей над головой. Однажды Лёля необдуманно пошутила, что из Германа получится хороший отец. К счастью, он не заметил во фразе намека и ответил совершенно серьезно, что сделает всё что угодно, лишь бы ничто не мешало им играть в волейбол.

Герман громко рассуждал о непомерной нагрузке в школе, отнимающей у ребят время для тренировок, а Лёля скользила по стеклянному ото льда тротуару, крепко держась за его локоть. Белая поземка стелилась по земле, окутывая щиколотки, словно дым; усилившийся к вечеру мороз кусал нос и щеки. С каждым шагом она всё отчетливее понимала: Лев не помнит о Дне святого Валентина. Приглашение в кино никак не связано с праздником, и сюрприза не предвидится. Мысль открыться потухла окончательно и забилась в дальний угол сознания.

У кинотеатра Герман внезапно застыл, увидев вход, украшенный воздушными шарами в виде сердечек.

— Блин, сегодня же этот заморский праздник!

Лёля равнодушно пожала плечами:

— Правда? Я и забыла.

Герман чуть виновато улыбнулся.

— Зато я случайно с приглашением в кино угадал. Так что праздник, считай, состоялся. Я же тебя люблю, Лёшка.

Лёля вымученно улыбнулась. Герман так часто и легко говорил, что любит ее, и так мало подтверждал это действиями, что слова превратились в набор букв, не тревожащих сердце. А когда-то, услышав это бессмысленное признание впервые, она несколько дней бродила под впечатлением, отвечала невпопад и глупо улыбалась. После этого эпохального события небо не рухнуло, а Герман не придал значения важным словам, будто не о любви объявил, а пожелал доброго утра.

Где-то на двадцатом озвученном признании Лёля начала отвечать тем же. Она подразумевала именно то, что говорила, и получала мучительное удовольствие от возможности беззастенчиво озвучить свои чувства, пусть их объект и принимал всё за шутку.

Герман направился к кассам, чтобы приобрести билеты, а Лёля осталась ждать его в холле. Телефон звякнул, обозначая входящее сообщение, но из недр сумки не показался. Лёля нервно перебирала содержимое, поражаясь тому, что вообще носит столько вещей, нужных разве что в лесу, где нет магазинов и аптек. Ира называла ее сумку «бюро находок». В ней действительно можно было найти всё что угодно: бахилы, ножницы, запасные колготки, пакетик чая, три катушки ниток разного цвета и еще множество вещей, о которых не помнила и сама хозяйка. Лёля почти добралась до мобильного, когда услышала знакомый голос, окликающий ее по имени. Она подняла взгляд, оставив руки по локоть в сумке, и увидела Машу.

Подруга выглядела взъерошенной и замерзшей и балансировала на тонких шпильках в куцей курточке не по погоде.

— Привет. Ты чего не сказала, что в кино в одиночестве надумала? Я бы с тобой пошла.

— Я и не одна.

У Маши дернулось лицо, спина напряглась, будто к лопаткам приставили острие ножа.

— С ним?

Лёля не успела ответить; Маша повернулась и встретилась с Германом взглядом. Он растерялся всего на секунду, быстро нацепил обаятельную приветливую улыбку и поздоровался:

— Привет, Маш.

— Привет. — Ее голос прозвучал напряженно. — Мне уже пора.

Она быстро развернулась, взмахнув длинной челкой, вся стремительная и обозленная, как раненое хищное животное.

Лёля и Герман переглянулись и одновременно решили не обсуждать эту встречу, будто ее и не было.

Они прошли в зал, сохраняя молчание, устроились за спинами парочки. Сеанс еще не начался, и эмоциональные влюбленные несдержанно обменивались поцелуями, хихикали, касались друг друга, каждую секунду стремились наполнить ощущениями.

Лёля только собралась скептически выгнуть бровь, как Герман сграбастал ее ладонь и крепко сжал пальцы. Она слабо пискнула, но начавшийся фильм заглушил неуверенный протест. Вскоре хватка ослабла и даже стала нежной. Большой палец Германа выводил узоры на тыльной стороне ее кисти, но взгляд при этом оставался прикованным к экрану, в глазах отражались всполохи боевых действий в космосе. Лёля не вникала в сюжет и очень быстро потеряла нить повествования. Она пыталась понять своего спутника, хоть как-то предугадать его действия, но точно не ожидала, что Герман развернется и безо всяких вступлений поцелует. Даже не так — набросится с поцелуем. Пучок на затылке неудобно уперся в спинку кресла, рука на подлокотнике оказалась придавленной и неподвижной, но поцелуй того стоил.

Герман отстранился так же неожиданно, как и придвинулся. Откинулся на спинку кресла, тяжело выдохнув, будто финишировал в марафоне, и выглядел таким же измочаленным.

Лёля бросила на спутника изумленный взгляд: тот снова смотрел на экран, но лицо выглядело странно напряженным. Ее губы горели и пульсировали, словно по ним прошлись наждачкой, в голове гудело, мысли хаотично замельтешили. Лёля чуть сдвинула руку и медленно начала подкрадываться к ладони Германа, рассчитывая снова заполучить его кисть. Он дернулся и полез в карман за внезапно ожившим телефоном. Глянул на него и тут же склонился к виску Лёли:

— Опять насчет Печурина. Я быстро.

Герман встал во весь рост и, не обращая внимания на недовольные реплики в свой адрес, прошел вдоль кресел к выходу из зала.

До его возвращения прошла оставшаяся треть кино, Лёля даже вникла в задумку режиссера и разобралась, кто главный злодей. Едва Герман уселся на место, начались титры и включился верхний свет. Пропущенный фильм его не слишком волновал; Лёля отметила, что он серьезно озадачен и даже расстроен.

— Всё в порядке?

Герман тряхнул головой.

— Не очень. Этот идиот оказал сопротивление и даже в драку полез с представителем патруля нравственности.

— И что теперь будет?

— Ничего хорошего. — Он взял Лёлю за руку и вывел в холл. — Не бери в голову. Я сам разберусь.

Обратная дорога прошла в молчании, хотя их ладони снова оказались крепко сцепленными и взгляд Германа потеплел. Когда они достигли поворота, где их дороги расходились в разные стороны, Лёля замедлилась и сказала с ненамеренно вопросительной интонацией:

— Спокойной ночи?

Герман оглянулся на уходящую за его спиной заснеженную улицу и снова нахмурился.

— Спокойной ночи.

Попрощался, но сразу не ушел. Посмотрел как-то непривычно пристально, изучающе, коснулся ее подбородка большим пальцем, провел по нижней губе.

Лёля застыла, ожидая продолжения. И в этот раз Герман не разочаровал — поцеловал пылко, даже яростно. Правда, оборвал поцелуй так же внезапно, как в кинотеатре. Снова нахмурился, будто сердясь на что-то, и резко отступил назад.

— Спокойной ночи, Лёшка.

Затем развернулся и стремительно зашагал прочь, взметая на своем пути легкий мелкий снег.

Лёля смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, потом вставила наушники и побрела в сторону дома. Медленно, с трудом переставляя ноги, как тяжелобольная. За несколько кварталов встрепенулась, развернулась и побежала обратно. Холодный воздух обжигал горло, волосы под шапкой растрепались, но Лёля приняла решение и не хотела отступать. Сегодня она поговорит с Германом и выяснит, что между ними происходит. Может ли их странная дружба называться отношениями и есть ли у них будущее? Настоящее ее категорически не устраивало.

Она остановилась под окнами Германа перевести дыхание и поправить выбившиеся из прически пряди.

Судя по свету в окне спальни, хозяин квартиры уже был дома. В этот раз он задернул шторы, хотя они оказались слишком тонкими, чтобы скрыть человека. Фигура прорисовывалась довольно четко. Всё так же не отрывая взгляда от светящегося прямоугольника, Лёля сделала шаг в сторону подъезда, но снова замерла. К мужской фигуре за шторой добавилась еще одна — женская. Они застыли друг напротив друга, а потом объединились в один двухголовый силуэт.

Лёля отпрянула, поскользнулась на гололеде и приземлилась на пятую точку. Боли не почувствовала, шок от увиденного притупил ощущения. Она отползла назад, чтоб изменить угол обзора и наконец перестать пялиться в окно. Скользя подошвами, развернулась в другую сторону, но не встала, продолжила сидеть прямо на промерзшей земле, едва прикрытой скудным колким снегом. Слезы застывали на щеках мокрой коркой, контрастируя с гипертрофированно радостной улыбкой, похожей на оскал боли.

Лёля медленно поднялась и побрела обратно домой. Ниже спины отпечаталось белое пятно, но она даже не предприняла попытки отряхнуть пальто, шла, погрузившись в мысли. Случайный свидетель принял бы ее за пьяную или невменяемую, настолько потерянной она выглядела.

Сначала она брела медленно, с трудом переставляя ноги, но шаги постепенно сокращались, а их частота увеличивалась. Когда перешла на бег, она и не заметила. Тем более не обратила внимания на то, что снова сделала крюк и оказалась у железнодорожных путей. Наступив на блестящий рельс, резко остановилась, потом перешагнула его и замерла на деревянной шпале, прямо посередине уходящих в темноту путей, разрезающих ночь на две половины.

Рельсы не гудели и не вибрировали, размытым далеким пятном виднелся зеленый сигнал семафора. Видимо, сегодня Лёле не суждено дождаться поезда.

Постояв несколько минут, Лёля снова двинулась в сторону дома, но уже не сходя с путей, наступая на шпалы через одну, иногда с подскоком. Она скользила, балансировала на грани падения, но каждый раз удерживалась в последний момент.

У будки железнодорожника слезла с путей, вышла на дорогу и только тут почувствовала, что где-то по пути потеряла пушистую меховую шапку. Обреченно осознала, что мама будет ругать за дорогую вещь. Лёля ненавидела эту статусную шапку и ощущала себя в ней туалетным ершиком.

У круглосуточного магазина Лёля остановилась, прищурилась, разглядывая сквозь витрину полки с алкоголем. Поддавшись внезапному порыву, решительно зашла в помещение и купила две бутылки: мартини и виски. Ни одного из этих напитков она раньше не пробовала, зато пробовала водку и желания травить себя этим ядом не испытывала.

Оказавшись в квартире, Лёля впервые не переоделась, скинула пальто прямо на пол, стянула промокшие сапоги и оставила валяться у входа. Расплела пучок и с удовольствием запустила пальцы в освободившиеся от прически волосы. Помассировала затылок и опустилась на ковер напротив зеркальной стенки шкафа. Подтянула за лямку сумку и бесцеремонно вывернула всё содержимое на пол. Из кучи вещей выудила телефон. Экран не светился и не подмигивал пропущенными звонками, а значит, сегодня даже говорливый Патрик оставил ее в одиночестве.

Сначала Лёля открыла виски, сделала глоток прямо из горлышка. Скривилась, вздрогнула от отвращения, но тут же поднесла бутылку к губам и выпила еще больше. Закашлявшись, отставила виски в сторону и взялась за мартини. Первым отреагировал желудок, приняв на себя обжигающий удар алкоголя. Лёле показалось, что она проглотила шаровую молнию и та мечется в животе в поисках выхода. А потом растворяется, растекаясь от центра тела по рукам и ногам жидкой лавой. Взгляд затуманился, потерял резкость.

Лёля даже не удивилась, когда вместо своего отражения увидела существо с мешаниной из человеческих лиц вместо головы. Картинка никак не хотела становиться четкой, перетекала, менялась — жуткое зрелище, которое не напугало только потому, что Лёля успела опьянеть и воспринимала метаморфозы с отражением как часть пьяного бреда.

Мелькнуло лицо принца Патрика, сразу же за ним — рыжего британского актера. Замерло всего на секунду, но, видимо, отражение осталось недовольно этим обликом и продолжило трансформацию. Лицо стекало, как воск по свече, а под ним уже возникали новые черты.

Лёля мотнула головой и приложила прохладную бутылку ко лбу.

— Тошнит уже от тебя, остановись на какой-нибудь конкретной внешности.

— На какой? — буднично поинтересовалось отражение с изменчивым обличьем.

— На какой хочешь, только прекрати эту отвратную метаморфозу.

Опустив бутылку, Лёля прислонилась к стене и прикрыла веки. Когда она снова решилась посмотреть, в рамке зеркала ее ждал участник любимой корейской группы. Он откинул легкие светлые волосы со лба и улыбнулся.

— Ну привет.

Лёля устало вздохнула.

— Кажется, это всё-таки произошло. Я сошла с ума. Теперь осталось только дождаться поезда.

Она тряхнула головой. И поняла, что не испытывает ни удивления, ни страха. Чувства притупились, как будто сознание обкололи анестезией. Ампутация любви к Герману прошла болезненно, а наркоз в виде мартини запоздал, организм сам справился, отключив чувствительность, чтобы выжить.

Юноша в зеркале с видимым удовольствием ощупал новое лицо.

— Как я тебе?

Лёля присмотрелась к странному собеседнику. Первое, что бросалось в глаза, — пухлые губы. Эталон, который запросто можно повесить в рамочку в салоне красоты, не афишируя пола обладателя чувственного рта. Раскосые глаза с ярко-голубой радужкой сверкали любопытством. Непривычная нездешняя красота, слегка утонченная, немного детская.

— Ты же знаешь, на кого похож?

— Знаю, — уверенно кивнул юноша.

— Как тебя зовут?

Парень загадочно улыбнулся и сложил на груди маленькие аккуратные руки. Блеснул атлас белой рубашки, расшитой стразами на воротнике. Как-то незаметно обычная футболка преобразовалась в сценический костюм с одного из выступлений BTS.

— Лёшка.

— Надо же, как и меня.

— Разве? Тебя не так зовут, и ты терпеть не можешь это прозвище, — ухмыльнулся парень и сел напротив Лёли. Даже не попытался сделать вид, что он послушное отражение, и повторить ее позу. Наоборот, намеренно отклонился в другую сторону.

— Почему ты меня преследуешь? — почти безразлично поинтересовалась Лёля.

— Не преследую. Я всегда здесь был.

Она потянулась за бутылкой. Сделав большой глоток, даже не поморщилась.

— Почему я тебя вижу?

Лёшка задумчиво склонил голову, протянул руку к отражению бутылки виски. Многочисленные кольца громко звякнули о стекло. Он сделал несколько глотков и передернулся.

— Не знаю. Не должна.

Лёля покосилась на странного собеседника.

— Я как будто чувствовала, что в зеркале кто-то есть. Еще с первого появления сандаликов.

— А может, я твой глюк?

— Может быть, — легко согласилась она. — Скорее всего, так и есть.

— Много не пей. Утром на работу, — нравоучительно заметил Лёшка.

Лёля безразлично отмахнулась.

— Не лезь в мою жизнь. Что хочу, то и делаю.

Юноша осуждающе зацокал языком.

— Это и моя жизнь. И ты превратила ее в болото.

Лёля выпрямилась и сделала вид, что замахивается бутылкой на зеркало.

— Я не виновата! Так сложились обстоятельства. И вообще, никакое это не болото! Нормальная жизнь. Не хуже, чем у других. Работа, квартира, любимый человек… — неуверенно закончила она.

— Какой? — недоверчиво переспросил Лёшка.

— Он полюбит меня. Очень скоро он осознает, насколько я ему нужна.

— Нет, — безапелляционно возразил юноша и распрямил неширокие плечи. До мощности Германа ему, конечно, было далеко, зато осанка выглядела безукоризненной.

Лёля потрясла мартини, с изумлением отметив, что ополовинила бутылку. Неудивительно, что она болтает с собственным отражением, надо же так напиться! Движения замедлились, а мысли несколько затуманились и потеряли ясность.

— Он мне сегодня приснился, как тогда, в школе. Я хорошо помню тот сон, после него я впервые явственно осознала, что люблю Германа.

— Ты уверена, что это любовь?

— А что тогда, если не любовь?

— Болезнь в хронической стадии. Хорошо, что не врожденная, от нее можно излечиться.

Лёля возмущенно фыркнула, отбросила волосы с разгоряченного лица.

— Он меня сегодня поцеловал, между прочим! Дважды!

Лёшка снова пожал плечами.

— А до этого за полгода ни одного поцелуя. У него точно не любовь, ерунда какая-то. Его чувства, как пристрастие к холодному квасу, — непостоянные и зимой совершенно проходят. Любовь не сезонное явление. Она есть всегда. — Он трогательно улыбнулся, с трудом скрывая сочувствие в глазах. — Либо ее нет.

Лёля уже не слушала неприятные фразы, сползла пьяными мыслями в школьные воспоминания. В тот самый первый в жизни эротический сон.

***

Лето перед одиннадцатым классом выдалось жарким и сухим. На улице можно было запросто познакомиться, начав ругать погоду и уповая на дождь. Все сходились во мнении, что такого засушливого августа еще не случалось. Лёля тогда не обращала на погоду внимания. Недовольство синоптиками и их прогнозами приходит с возрастом, до которого она еще не дожила. К тому же в жизни творились вещи важнее, а именно отношения с Германом. В школе они официально считались парой. Он носил ее портфель, вечером выгуливал по парку и возвращал домой в целости и сохранности ровно в восемь часов. В глубине души Лёля понимала, что в их размеренно-скучных отношениях что-то неправильно. Особенно когда они натыкались во время прогулок на страстно целующиеся парочки. Их первый поцелуй до сих пор не состоялся, целомудренный чмок на прощание в сухие сжатые губы можно не считать.

Лёля подозревала, что с ней что-то не так, потому что платонические отношения ее почти устраивали. Близости она страшилась и хотела одновременно, но больше всё-таки боялась.

С десятого класса, как только Лёля решила, что в ней поселилась симпатия к Герману, она увлеклась волейболом. Записалась в секцию для девочек, тренировки посещала регулярно, но на площадке терялась и не могла принять подачу. Она легко осваивала технику, оказалась пластичной и подвижной, но, имея спортивное тело, обладала совершенно не спортивным характером. Соперничать она не любила и не хотела.

На тренировках всё получалось, пока не начиналась сама игра. Мяч тут же превращался в льдинку, ускользающую из рук, ноги путались, а в глазах рябило. Но Лёля стойко сносила насмешки более опытных волейболисток в команде и довольно грубые замечания тренера. Как дочку завуча, ее не могли просто вытурить из секции и терпели присутствие, иногда позволяя потоптаться на площадке.

Зато теперь Герман мог не просто рассказывать ей о своих успехах, но и исполнять роль наставника, давать советы, поучать. Большая часть их бесед начиналась и заканчивалась волейболом.

Летом внимание Германа отвлек на себя еще один вид спорта — шахматы. Удивив друзей, мощный спортивный Лев окунулся в интеллектуальную игру с головой. Даже пропустил пару тренировок по волейболу ради турнира. С опозданием в неделю Лёля увлеклась и шахматами. Играла вечерами с отчимом, а позже и с самим Германом. Он поддался пару раз, но Лёля стала сильным соперником и спустя пару месяцев выигрывала честно, без поддавков. Правда, так и не научилась получать удовольствие от размеренного переставления фигур по доске.

Они проводили время за игрой в шахматы, смотрели вместе матчи по волейболу, выглядели изумительной, идеальной парой. Нина Валерьевна уже начала грезить о красивых внуках с потрясающей генетикой. А вот Лёля всё больше вживалась в роль друга и даже постепенно перестала мечтать о поцелуе, пока не увидела тот самый сон.

В этом видении они позволили себе не только поцелуи, они дошли до воплощения сцены, прочитанной накануне Лёлей в любовном романе. Что они вытворяли! Девушку захлестнула волна радости и смущения. Впечатления оказались настолько яркими, что утром она совершенно серьезно призналась себе в том, что любит Германа. Именно так. Не симпатия, а любовь. Иначе с чего бы такие пошлые откровенности взбудоражили душу и тело. Ни один парень до этого не снился ей в роли любовника.

Несколько дней Лёля бродила под впечатлением от ночных грез, всматривалась в Германа по-новому, прислушивалась к голосу, принюхивалась. Он же вел себя как обычно и подозрительно поглядывал на задумчивую разрумянившуюся подругу. Даже пощупал ее лоб, чтобы убедиться, что дело не в болезни, но вот поцеловать не догадался.

***

Лёля жалостливо всхлипнула и соскользнула по стене на пол.

Когда она открыла глаза, бутылка в ее руке существенно полегчала. В окно опасливо заглядывало бледное солнце. Лёля приподнялась на локте, осмотрела комнату и остановила взгляд на дверце шкафа. Странный собеседник Лёшка исчез вместе с ночью. В зеркале отразилась растрепанная девушка с потекшей косметикой, в джинсах, с закатанной левой брючиной, без носков и почему-то без свитера. Лёля зябко поежилась. Кружевной бледно-розовый бюстгальтер не согревал совершенно, на спине четкими овалами отпечатались следы ночевки на жестком ковре. Бутылка из-под мартини валялась рядом совершенно пустая, а вот сосуд с виски она опорожнила только на треть.

Лёля откинула волосы, потянулась, но не успела порадоваться новому дню, как всплыли воспоминания о вечере под окнами Германа. Настроение тут же испортилось.

Она неторопливо привела себя в порядок, приняла душ и села пить чай. Память с опозданием подсунула неприятный факт — сейчас она должна быть на работе. Лёля вскочила, заметалась по комнате. Сделала миллион лишних движений, прежде чем собрала сумку, надела пальто и выбежала на улицу.

Пока машина сопротивлялась и рычала на свою хозяйку, Лёля, надвинув капюшон, поглядывала на площадку. Качельная девочка уже заняла свой пост и хмуро смотрела на нее в ответ. Пристальным взглядом исподлобья она порой пугала даже взрослых мужчин.

Лёля встрепенулась, запрыгнула в холодную машину и помчалась на работу. Хмурилась и избегала зеркала заднего вида. Смутно припоминала, что ночью беседовала со своим отражением. Надо же так упиться! Натощак и без закуски. Да она почти алкоголичка.

Сам разговор в памяти почти не удержался, она помнила только фразу, сказанную где-то в середине занудной лекции о ее унылом существовании: «Когда грустишь в одиночку, зеркало удваивает одиночество»  [14].

Лёля передернула плечами, вернувшись к мысли о том, почему проснулась в таком странном виде. Словно вспышка, ее пронзило озарение — она разделась не просто так. Неужели, как и всех пьяных, ее внезапно посетила мысль, что кому-то жизненно необходимо услышать ее голос в четыре часа ночи?

— Хоть бы не Герман! — воскликнула Лёля, понимая, что такое унижение будет убийственным. Неужели она звонила ему среди ночи, навязывалась и признавалась в любви?

Лёля притормозила у обочины и достала телефон. Пальцы дрожали, не хотели попадать по кнопкам. Первое досадное открытие окатило словно холодный душ: она поставила мобильный на беззвучный режим, от Иры было пять пропущенных звонков, еще два — от Егорычева, хозяина магазина. Она опоздала на работу, подвела коллег и, скорее всего, жутко разгневала любителя крокодилов. Именно он должен был наведаться сегодня с утра за очередной порцией кожи рептилии.

Других пропущенных звонков не было, как и сообщений. На всякий случай Лёля решила проверить историю переписки и обомлела. В голове, словно из кусочков пазла, стали воссоздаваться события ночи, выстраиваясь в соответствии с хронологией переписки. Лёля пролистала до начала беседы и убедилась, что первое сообщение пришло именно от Патрика:

«Не получится сюрприз, Несмеяна. Струны не купил. Но, с другой стороны, ты и не заслужила его. Нагло солгала о своей внешности».

Лёля ответила с кучей ошибок, видимо мартини уже поработал над ее орфографией.

«Ничего и не солгала. Я и есть тролль. Смотри, вот моя мощная шея».

К сообщению она прикрепила фотографию. Видимо, теплый свитер с высоким воротом помешал продемонстрировать указанную часть тела, и она его сняла. На фотографии крупным планом была заснята шея, часть подбородка, плечо и край кружевного лифчика.

Ответ от Патрика пришел через минуту.

«Красивая… шея. Правда, я ее не сразу заметил, отвлекло кое-что другое. И мочки ушей не такие уж отвисшие. Симпатичное ухо. Второе, может, уродливое, поэтому ты его скрыла, но это вполне ничего. Я бы даже сказал, восхитительное. Да что там! Обалденное ухо».

«Что за абсурд? Как можно ухо хвалить?»

«Ты совсем не умеешь принимать комплименты. А теперь давай фото сросшихся бровей».

Дальше в переписке образовалась дыра из пяти удаленных сообщений. Что бы там ни было, Лёля подчистила неугодные фотографии и оставила только одну, к сожалению четкую. На снимке были запечатлены ее глаза с потеками туши. Сейчас, видя безобразное фото со следами слез, она ощутила стыд и удивление, что поделилась этим моментом жизни с незнакомцем.

В ответ на это фото Патрик прислал голосовое сообщение:

«Эх, Несмеяна, опять ревела. У тебя потрясающие глаза. Глубокие и печальные. И шея удивительно притягательная. Если я не ошибаюсь, третьего размера. Почему такая красивая девушка вообще плачет?»

Лёля ответила текстом:

«Была бы красивая, не сидела бы одна дома в День всех влюбленных».

«Это всё из-за ног сорок пятого размера. Пупок-свисток, конечно, тоже виноват».

Лёля не успела прочитать продолжение. Телефон зазвонил оглушительной трелью. Пришлось отвлечься на выслушивание монолога о своей безалаберности от Егорычева. Лёля заверила, что уже в пути и что случился форс-мажор. Но машину не завела, а снова углубилась в переписку.

В ответ она прислала Патрику фотографию своей ноги без носка и с закатанной брючиной. Порадовало, что она успела сделать педикюр и стопа выглядела прилично. Сейчас трезвым рассудком она понимала, что Патрик ее провоцировал, намеренно заставлял присылать фотографии, но пьяная, она стремилась что-то ему доказать: то ли что она тролль на самом деле, то ли как раз обратное — что совсем не тролль.

Сразу за фотографией ноги шла серия снимков разной степени четкости. Только на последней фокус наконец оказался на ее животе, точнее на пупке. Даже в нетрезвом состоянии ей хватило ума лечь, чтобы живот выглядел идеально плоским. Вполне целомудренная фотография, ничего лишнего не попало в кадр: ремень на джинсах, голая кожа живота и аккуратный пупок с тремя родинками чуть ниже него.

Судя по времени, Патрик не отвечал целых десять минут, а потом прислал голосовое сообщение. Лёля замерла, вслушиваясь в приятный, слегка взволнованный голос.

«У тебя щиколотки танцовщицы. Тонкие и изящные, кожа такая тонкая, что сквозь нее просвечивают мелкие сосуды. — Он шумно выдохнул. — Никогда не думал, что влюблюсь в пупок. Что ты со мной сделала, Несмеяна? Эти родинки теперь мне будут сниться. И какие неприличные это будут сны».

Лёля прослушала запись несколько раз, не осознавая, что улыбается. В переписке осталось всего два сообщения. Очередное неразборчивое от нее с перепутанными буквами, без запятых и точек, как будто ее вырвало алфавитом. Лёля даже не с первого раза поняла, что написала:

«Это щиколотки самой большой неудачницы, которая никогда в своей жизни не танцевала».

Патрик ответил ей скрином из Интернета, где говорилось о наборе в группу социальных танцев в Краснодаре. Приглашались все желающие, любых возрастов, с любой физической подготовкой. Тренер обещал обучить бачате  [15] и сальсе за месяц, да так, что будет не стыдно выйти на танцпол в паре.

Лёля недоверчиво нахмурилась. Если слово «сальса» она слышала, даже фильм смотрела с таким названием, то непонятная абракадабра «бачата» ей ни о чем не говорила.

Она убрала телефон в сумку и снова завела машину. Совесть требовала явиться на работу и выслушать всё, что она заслужила позорным опозданием.

Крокодиловый маньяк уже покинул New look, оставив после себя нервных, взвинченных консультантов и рассерженного хозяина салона с дергающимся глазом. Лёля удачно прибыла на несколько минут позже ухода Василия Николаевича. Застала пустое поле битвы и поверженных сослуживцев.

Она покаянно приняла взбучку в кабинете начальника, даже молчаливое порицание Дэна снесла спокойно, прокручивая в голове голосовое сообщение от Патрика. А вот обида подруги ее по-настоящему расстроила. Ира выглядела печальной и потерянной. Такое настроение никак не вязалось с образом жизнерадостной, пышущей здоровьем девушки и выбивало из колеи гораздо больше, чем постыдное опоздание по причине пьянки накануне.

Ближе к обеду улыбка вернулась на лицо подруги, причем произошло это внезапно, словно по щелчку пальцев. Еще секунду назад Ирина выглядела мрачной, но вдруг расцвела, вернув себе спокойную уверенность. Спустя десять минут она вспомнила о лечебных свойствах льняных семян.

— Ты даже не представляешь, какая это крутая штука. Очищение организма на раз. Кожа сияет, и минус два килограмма за день. Попробуй, не пожалеешь.

Лёля улыбнулась: к такой Ирине она привыкла.

— Попробую обязательно.

Подруга проводила взглядом очередную гостью салона, высокую женщину неопределенного возраста, болезненно худую, с острыми скулами и чрезмерно большими для ее маленькой головы губами. Девушки не встрепенулись, продолжили развешивать на плечиках одежду. Елизавета была давней и постоянной клиенткой Дэна. По слухам, дорогие наручные часы когда-то ему подарила именно она.

Лёля вежливо кивнула и вернулась к прерванной беседе.

— Что с этими семенами делать нужно? Так есть?

Ирина не ответила, прожигая состоятельную посетительницу пристальным взглядом. Выражение лица ее почти не изменилось, только ноздри раздувались, выдавая гнев. Лёля удивилась: раньше она не замечала за подругой подобной реакции на клиенток.

Елизавета небрежно скинула шубу на кресло и протянула руку для поцелуя.

— Доброе утро, Дэн. Мое платье готово?

Парень не растерялся, с наигранной радостью приложился губами к тонкой кисти и сверкнул глазами.

— Конечно, Лиза. Ждет вас в примерочной. Портному пришлось его немного ушить под вашу точеную фигурку.

Женщина кокетливо улыбнулась. Она прекрасно осознавала, насколько притворна лесть консультанта, но игра была ей приятна.

Дэн проводил посетительницу в примерочную, Лёля едва заметно хмыкнула. Вереница обожательниц Дэна давно стала неотъемлемой частью существования салона и обеспечивала New look треть выручки. Это уже было данностью, когда девушка пришла сюда работать, а потому не раздражало и даже не трогало. Ира тоже до сегодняшнего дня только подшучивала над дамами Дэна, за глаза называя их гаремом. Но сегодня приход состоятельной Елизаветы не оставил ее равнодушной.

Ирина нервно застегнула пуговицы на блузке и дернула полы так, что чуть не вырвала верхнюю с мясом.

— Чем эта длинноногая цапля лучше меня?

Лёля бросила взгляд на дверь примерочной, за которой скрылась парочка.

— Ничем не лучше.

— Когда я буду приходить в салон, совать руку в лицо лебезящим продавцам и выслушивать высокопарные комплименты? Надоело.

— Ты же говорила, что работа тебе нравится?

Ира пожала плечами.

— Нравится. Но…

Договорить она не успела, из примерочной неспешно выплыла Лиза в новом платье. Дэн вышел следом, поправляя воротник и поспешно стирая след от помады на щеке. Ира бросила хмурый взгляд в их сторону и ушла в другой конец зала, якобы по рабочей необходимости.

Лёля продолжила расправлять блузку на вешалке. Она видела, что подруга расстроена, и сочувствовала ей, хотя и не понимала, чем вызвана непредсказуемая печаль. Неужели после стольких лет работы в салоне в Ире проснулась зависть к более успешным женщинам? Это неприятное чувство не вязалось с ее добродушной и открытой натурой.

Лёля разложила новые джемперы на полке и, убедившись в отсутствии клиентов, юркнула в примерочную. Достала телефон и прослушала последнее голосовое сообщение Патрика. Немного подумав, прослушала еще раз и только потом набрала ответ:

«И всё-таки теперь ты должен мне сюрприз».

Уровень неприязни вышел на новый виток, а вслед за ним углубились и обвинения, послышались реплики на грани оскорблений. Если бы разбушевавшуюся гостью никто не остановил, скандал закончился бы рукоприкладством. Но Егорычев решил, что пора сворачивать цирк, и мягко осадил женщину.

Причиной шторма послужили платки ручной работы, которые Лёля заказала для нее две недели назад. Они вместе выбрали цвет, рисунок и связались с мастерицей. И вот теперь эти злосчастные платки пришли и оказались не того оттенка, на который рассчитывала заказчица, а шелковые изделия расписывались вручную и стоили недешево, ибо были штучными, единственными в своем роде.

Лёля уже в пятый раз признала свою вину, покаянно опустила голову и пылала, как маков цвет, подтверждая, если кто-то еще сомневался, что очень сожалеет. В который раз способность заливаться румянцем по любому поводу сыграла с ней злую шутку. Со стороны ее алеющие скулы выглядели как признание вины, а ей просто было неудобно оказаться под обстрелом осуждающих гневных взглядов. Стоило кому-то повысить голос, как она терялась и лишалась дара речи.

Всего два дня назад она вытерпела неслабую взбучку от начальника за опоздание по причине пьянки в День святого Валентина и теперь могла сравнить: принимать наказание с осознанием вины намного проще, чем быть обвиненной понапрасну.

С тех пор как мама потеряла возможность воспитывать ее по поводу и без, Лёля успела отвыкнуть от отношения к себе как к глупому ребенку или неразумной животине. Признав оплошность, она рассчитывала погасить скандал на первой стадии, но ее покладистость разозлила клиентку еще больше. Теперь ее обвинили в индифферентности и «полном пофигизме».

Прямо в кабинете у начальника женщина заказала новые платки, а за предыдущие, заказанные якобы по ошибке, вызвалась заплатить Лёля.

Скандалистка наконец утихла, умасленная бокалом шампанского и россыпью комплиментов ее потрясающему вкусу. Начальник сдержанно кивнул Лёле, указав подбородком на дверь. Мол, аудиенция окончена.

Едва она выбралась из логова Егорычева, как на нее накинулась Ирина, естественно, подслушивавшая беседу под дверью.

— Ты с ума сошла! Эти чертовы тряпки стоят как три твоих зарплаты.

Лёля поспешно потянула подругу в зал, чтобы их эмоциональная беседа не разбудила в любительнице поскандалить едва затихнувшего монстра.

— Всё нормально. Я накопила деньги. Платки красивые. Подарю один маме, один Маше.

Ирина суматошно принялась выворачивать карманы брюк.

— Как тебе только накопить удается? Никогда не обладала этой способностью.

Лёля саркастично ухмыльнулась. Мама точно не считала это ее талантом. Наоборот, ругала за расточительство. Но по сравнению с подругой Лёля выглядела прижимистой скрягой. Многочисленные увлечения Ирины требовали денежных вливаний, она легко и быстро расставалась с деньгами, и последние двадцать девять дней перед зарплатой были для нее самыми тяжелыми.

Телефон тренькнул, оповещая о сообщении. Лёля посмотрела на экран, потом подняла изумленный взгляд на Дэна, застывшего за спиной Ирины. На ее счет только что пришла треть суммы за платки.

— Ты не обязан платить за меня. Это моя вина.

Дэн сдержанно улыбнулся. В который раз Лёля подумала, что он выглядит как клиент салона, а не как персонал. Холеный, статный, модный.

— Я его покупаю. Платки на самом деле красивые. — Он протянул руку и извлек шелковый скользкий отрез из пальцев Лёли. — И это не твоя вина.

— Спасибо, — искренне поблагодарила она.

В этот момент она поймала восхищенный взгляд Ирины и растерялась. Подруга смотрела на Дэна как на новое воплощение Геннадия Малахова  [16].

Дэн суетливо оправил воротник рубашки и отошел в сторону, видимо, тоже оторопев от откровенной симпатии в глазах коллеги.

— Идите работать. Ирины Неразлучники ждут в зале уже пять минут.

Неразлучниками прозвали пожилую семейную пару актеров, переехавшую на юг на склоне лет за теплым кубанским солнцем.

Лёля не успела побездельничать: скоро в салон пришли и ее клиенты. К концу рабочего дня Ира всучила в руки Лёле все наличные, которые заработала в качестве чаевых от благодарных посетителей.

— Тут, конечно, негусто, но лучше, чем ничего. Лёль, возьми. Платки эти дурацкие слишком дорогие. Завтра еще насобираю.

— Спасибо. Вы так меня выручили!

Ирина подмигнула и перевела взгляд на руки Лёли. Та нервно теребила мобильный.

— Ты весь день на телефон пялишься, ждешь звонка? — Тут же нахмурилась. — От него?

Лёля спрятала трубку в карман.

— Нет. Не жду. Новая дурная привычка.

Ирина бросила взгляд на часы.

— Через полчаса по домам.

Лёля вернулась в зал, чтоб не упустить последних клиентов, если им вдруг придет в голову нагрянуть в последние минуты перед закрытием. Ладонь суетливо прошлась по бедру и снова нащупала телефон. Она уже сбилась со счета, сколько раз просматривала фотографию с описанием школы танцев. Всё порывалась позвонить и записаться, но в последний момент отдергивала палец и прятала мобильный. При мысли о самбе накатывало странное волнение, замешанное на страхе и предвкушении. Эти эмоции пугали и выбивали из колеи. Непривычные, интенсивные, не присущие ее размеренной жизни.

Лёля снова включила телефон и принялась гипнотизировать экран. Нахмурилась, решительно выдохнула… и опять отступила. Но спрятать его не успела, услышала сигнал. С интервалом в несколько секунд послышалось повторное пиликанье. Первое сообщение оказалось текстовым.

«Привет, Несмеяна. Какая ты прикольная, когда пьяненькая. За нескромную фотосессию я должен тебе сюрприз. Только одно условие: второе видеосообщение просмотри прямо перед сном. Договорились?»

Лёля закусила губу, едва удержав палец над кнопкой просмотра. На размытом стоп-кадре виднелась гитара. А вдруг в ролике видно лицо Патрика? Она воровато оглянулась и хотела уже нажать кнопку, но не успела, телефон завибрировал и звякнул очередным оповещением. Лёля едва его не выронила, перепугалась, будто ее застали на месте преступления. На экране высветились два слова:

«Не сейчас».

Фыркнув, она спрятала мобильный подальше от соблазна. Впереди ее ждали несколько часов непрерывной борьбы с любопытством.

Через двадцать минут все консультанты как по команде подошли к дверям. Ирина нехотя, намеренно медленно скользила чуть сзади Дэна. Впервые она не торопилась домой и была расстроена окончанием рабочего дня. Лёля уже устала разбираться в необычном настроении подруги. Она накинула пальто; новую шапку с пушистым помпоном пока не надела, держала в руках. Нина Валерьевна еще не видела это приобретение, но Лёля уже заранее могла предсказать ее реакцию. Мама выступала против помпонов, рюш и всего инфантильного в одежде.

Дэн натянул кожаные перчатки, приподнял воротник и кивнул в сторону эскалатора.

— Лёля, это, кажется, за тобой.

Ирина скривилась, но промолчала.

Лёля обернулась и увидела приближающегося Германа. Он шел твердым широким шагом, глядя прямо на нее. Девушки в радиусе пятидесяти метров провожали его взглядами, перешептывались. Лёля уже привыкла к впечатлению, которое он производил на людей, но сейчас в очередной раз отметила, что он не просто привлекателен, а красив какой-то подавляющей, обездвиживающей красотой. Дэн, будучи одного роста с Германом, напоминал его ополовиненную по вертикали версию. Уже в плечах, тоньше, субтильнее.

Поравнявшись с их троицей, Герман остановился:

— Привет. Можно у вас украсть Лёшку?

— Не можно, — внезапно отреагировала Ира.

Лёля осуждающе покачала головой.

— Всё нормально. Я уже освободилась. — Она махнула рукой коллегам. — До среды.

Герман выставил локоть, предлагая следовать за ним. Лёля с опаской положила пальцы на его предплечье. В глаза старалась не смотреть. После Дня святого Валентина они не виделись и не созванивались. Она до сих пор чувствовала горечь обиды, но теперь с привкусом вины: потому что не страдала полноценно в одиночестве, а умудрилась отправить кучу странных провокационных фотографий незнакомцу.

Теперь ей стало казаться, что она не меньше Германа виновата в сложившейся ситуации. Ничего предосудительного в окне и не транслировалось: подумаешь, два силуэта. Может, они вообще стояли, соблюдая дистанцию, а снизу ракурс получился такой, будто рядом. И вообще, мужчины же полигамны от природы. То, что Герман иногда гуляет с эпизодическими дамами, еще не говорит о том, что он ее не любит. Нагуляется и остепенится. Будет принадлежать только ей одной.

Пока они шли, а потом ехали в машине, Лёля успела придумать кучу железобетонных доводов и оправданий для Германа. И даже почти убедила себя в том, что не имеет права на него обижаться: он ничего ей не обещал и не клялся в верности.

За квартал от его дома машина повернула. Герман, видя недоумение на лице спутницы, пояснил:

— Поужинаем в кафе. Мне как раз нужно узнать, как там готовят, посмотреть интерьер.

Герман выбрал столик в самом центре зала. В отличие от Лёли, он любил всегда быть на виду, и внимание посторонних его не смущало. Не спрашивая мнения спутницы, сделал заказ для двоих: стейк, теплый салат с мясом и на десерт фрукты с мороженым. В совместных ужинах у них давно выработалась традиция: большую часть ее порций съедал Герман, от сладкого Лёля открещивалась, мотивируя отказ лишними калориями. Герман каждый раз одобрительно кивал, оценивая здравый смысл и ее фигуру. А Лёля с грустью просматривала страницы с десертами и мечтала вернуться в одиночестве и попробовать каждый.

Ожидая заказ, Герман внимательно рассматривал просторное помещение, отметил широкий танцпол и даже импровизированную возвышенность в качестве сцены.

— Тебе здесь нравится?

Лёля неопределенно пожала плечами.

— Уютно.

— Лономия попросила меня подыскать подходящее место для празднования твоего юбилея.

Лёля встрепенулась.

— Моего юбилея? Но я не хочу праздновать день рождения с таким размахом. Вообще не собиралась его отмечать.

Герман расправил салфетку на столе:

— Поздно. Она уже много гостей пригласила, поэтому и кафе нужно не абы какое. Вообще-то, планировался сюрприз, ты знать ничего не должна.

Лёля скептически приподняла бровь.

— Сюрприз? Почему тогда ты мне рассказал?

— Знаю, как ты ненавидишь такие сюрпризы. И это еще не всё.

Лёля закатила глаза.

— Что еще?

— Она хочет сделать что-то вроде фильма о тебе из старых записей и фото.

Лёля медленно сползла по спинке стула, чувствуя, как пылают щеки.

— Господи. Мама хочет, чтобы я в итоге сделала пластику лица и покинула страну? Боюсь представить, что это будет за фильм.

— Все домашние записи и снимки она уже перекопала, попросила посмотреть, что есть в моих закромах. С одиннадцатого класса у меня действительно много совместных фотографий. После ужина вместе посмотрим, что можно использовать, а что лучше не демонстрировать.

Лёля села ровно и устало потерла ладонью лоб.

— Нельзя всё это просто остановить? Я не хочу праздник в кафе и фильм о себе. Кому, кроме матери, будет интересно смотреть обо мне кино?

Герман придвинул к себе салат и с наслаждением принялся за еду. Заметив, что его спутница не притронулась к мясу, молча переложил ее стейк на свою тарелку. Через несколько минут мрачно подытожил:

— Нельзя. Даже если ты не придешь, праздник состоится, но мать тебе этого не простит.

Пока Лёля задумчиво и без аппетита пила чай, Герман успел переговорить с администратором; видимо, ее тридцатилетие будет отпраздновано именно здесь и с размахом.

По дороге к квартире Германа она усиленно свыкалась с мыслью, что день рождения всё-таки состоится, не получится сделать вид, что эта цифра проскочила мимо и ей все еще двадцать девять.

Едва они переступили порог, как телефон Германа разразился звонкой трелью. Он нахмурился, выслушал невидимого собеседника и развел руками.

— Придется тебе в фотографиях без меня копаться. Попросили заменить тренера старшей группы. Я вернусь быстро. Максимум два часа.

Лёля застыла в одном сапоге. Сегодня она планировала лечь пораньше, не задерживаться у Германа в гостях. Ее ждал сюрприз от Патрика, завладевший ее мыслями и не отпускавший даже во время ужина. И если бы не поиск подходящих снимков, она бы сразу после работы залезла под одеяло.

— Только быстро.

— Не скучай, Лёшка. Фотки в шкафу в коробках.

Герман легко чмокнул ее в макушку и ушел.

Повесив пальто, Лёля зашла в квартиру. Сначала прошлась по комнатам, пособирала разбросанные вещи, взбила подушки, поправила шторы, вымыла пизанскую башню из грязной посуды в раковине. Она уже заканчивала пылесосить, когда из-под дивана выкатился тюбик ярко-красной помады. Лёля выключила пылесос и, опустившись на корточки, подняла находку. Почти новая, явно дорогая. Хозяйка помады, скорее всего, сильно расстроилась, обнаружив пропажу в косметичке. Лёля прислушалась к своим эмоциям и удивилась, не ощутив ожидаемой обиды. Скорее чувство безысходности и усталость. Словно два дня назад ей ампутировали ноги, а сейчас сказали, что в магазин завезли туфли на каблуках, о которых она мечтала.

Закончив с уборкой, Лёля направилась к шкафу в спальне. На верхней полке в обувных коробках лежали два альбома. Остальные фотографии не были вставлены в уголки, а хранились неровными стопками без указания дат.

Лёля расположилась прямо на ковре. Поставила коробки с двух сторон, перед собой расположила чашку с горячим чаем, телефон определила на колени и принялась разбирать снимки.

Детских фотографий практически не было, Герман оставил их в доме родителей. На единственной карточке с начальной школы он выглядел как удивительно красивая девочка, не хватало только пышного банта на голове. Большая часть снимков посвящалась его волейбольной жизни — Герман во всех ракурсах на площадке во время подачи, блокировки, нападающего удара. Вот ему вручают кубок и грамоту, вот его подкидывают вверх ребята из команды. На лицах радость и триумф от победы. Лёля всмотрелась в лицо Германа на карточке, провела по нему подушечкой пальца: а ведь таким счастливым она его давно не видела. Разве что в зале, когда он гоняет по площадке своих подопечных.

Некоторые снимки были общими и у Германа, и у Лёли, когда совпадали школьные мероприятия, где работал один фотограф. Но гораздо интересней оказалось рассматривать разные фото, сделанные в одно время. Вот тот самый день самоуправления, после которого Герман обратил на нее внимание. Толпа ребят небрежно выстроилась на ступеньках, кто-то скорчил рожу, кто-то подставил рожки впереди стоящему товарищу с серьезным лицом, Герман расположился в центре с широкой улыбкой, как хозяин жизни. На заднем плане у самых дверей стояла Лёля с несчастным потерянным видом, будто заблудившийся на чужом празднике ребенок.

На фотографиях Германа даже знакомая школа представала с другого ракурса. Он любил сниматься и охотно позировал везде, где его удавалось поймать.

На кадрах с празднования первого мая Лёля увидела свой класс со спины. Одноклассники Германа фотографировались на их фоне, используя ребят в качестве декораций. Таких снимков, где мелькала тугая коса Лёли или ее класс, было довольно много. Начиная с лета перед выпускным классом стали появляться их совместные кадры. Теперь почти везде Герман находился рядом. Лёля принялась откладывать наиболее удачные карточки, где она улыбается и выглядит вполне счастливой. Оказалось, таких снимков катастрофически мало. Если она смотрела в объектив, то казалась неестественной, а на фотографиях, заставших ее врасплох, унылой и напуганной.

Почти на дне второй коробки она обнаружила стопку, которую раньше не видела. Судя по обстановке, фотограф запечатлел празднование дня рождения в кафе. Лица веселые, пьяные, девушки в провокационно коротких юбках, с сигаретами между пальцев и в зубах, парни беззастенчиво демонстрируют початые бутылки пива. Всё наигранно преувеличено, на публику. Здесь были и одноклассники Лёли, и ученики из параллельного класса. На большинстве снимков Маша льнула к Герману, бессовестно обнимала его и даже сидела у него на коленях. Неудивительно, что Лёля раньше не видела эти фото. Кажется, это документальные подтверждения того самого дня рождения, на который ее не пригласили, но о котором она много слышала. Кому-то потом стало плохо, и его вырвало прямо на барную стойку, несколько ребят затеяли драку, а одна из приличных учениц показала стриптиз. Лёля слышала обсуждения этого фееричного праздника, но вот ей там побывать не удалось.

***

В середине осени выпускного класса дружба с Машей доживала последние дни. Они еще общались, даже продолжали сидеть за одной партой, но эти отношения вряд ли можно было назвать хотя бы приятельством. Скорее вынужденным сосуществованием.

О том, что Катя Воронцова будет праздновать свое семнадцатилетие с размахом и в кафе, знала уже вся школа. Это успели обсудить в курилке, в женском туалете и даже на волейбольном матче, после которого в числе приглашенных оказался и Герман, видимо, в качестве местной звезды. Строились предположения, кто еще будет на празднике и чем будут угощать. Лёля не рассчитывала на приглашение, ведь с Катей они не особенно дружили. А в пятницу оказалось, что Маша попала в число избранных, так же как и пять ее одноклассниц. Все знали, что Герман и Лёля вроде как пара, поэтому такое избирательное приглашение выглядело странно.

Что произошло на вечеринке, знали только ее участники, а вот слухов бродило множество, один другого неправдоподобнее. В субботу Нину Валерьевну внезапно вызвали в школу. Вернулась она рассерженная и нервная, бросила на дочку хмурый взгляд и объявила, что отсутствие Лёли среди участников этого безобразия — большая удача. А в понедельник сам собой возник клуб из тех, кто побывал на разгульном торжестве. Участники намеренно громко хвастались жутким похмельем и с высокомерным пренебрежением поглядывали на не приобщившихся в пятницу к взрослой жизни.

Лёля поймала на себе несколько жалостливых взглядов одноклассниц, а в конце дня к ней подошла скандально известная именинница:

— Твой Герман знаешь как зажигал. Так что имей в виду — уведут.

Лёля от изумления приоткрыла рот.

— Так, может, стоило тогда и меня позвать, чтобы я была рядом со своим парнем?

— Еще чего! Чтобы ты нам весь праздник испортила?

Лёля растерялась от грубой прямоты и не нашлась с ответом. Гораздо позже, перед сном, прокручивая в голове беседу, она придумала четыре достойные реплики. Где же были эти умные саркастичные слова, когда она в них нуждалась?

Еще два дня Лёля накручивала себя, придумала Герману прегрешения, в которых его не уличили, от ревности перестала есть, впервые испытала настоящий страх быть отвергнутой. Тогда она нашла только один выход: ей нужно срочно поцеловать Германа. Дождавшись его на ступеньках, она первой взяла его под руку и повела к воротам школы. С каждым шагом ее решимость таяла. А когда они достигли ворот, Лёля совершенно растеряла боевой пыл. Герман не замечал, что с его девушкой творится неладное, шел размеренно, щелкал семечки и шутил. А у подъезда дома быстро оглянулся и одним движением притянул Лёлю за воротник куртки.

Она даже не успела понять, что происходит, когда язык Германа вторгся в ее рот. От удивления Лёля распахнула глаза и перестала дышать. Явственно чувствовался вкус жареных семечек, будто она сама их ела. Ощущения оказались настолько непривычными и странными, что даже в категорию приятных не попадали. Скорее инородных. Первый поцелуй совершенно точно не понравился и ни капли не напоминал то, о чем рассказывали одноклассницы и писали в книгах. Лёля боялась, что задохнется: дышать через нос она не додумалась, сосредоточившись на странных эмоциях. Глаза так и не закрыла, поэтому увидела, как их обошла Маша, намеренно небрежно зацепив плечом.

От толчка Герман пошатнулся и прекратил поцелуй. Лёля поторопилась закрыть глаза и придать лицу подобающее для любовной сцены выражение, что-то растерянное и смущенное с толикой страсти.

Увидев ее гримасу, Герман забеспокоился:

— Тебе плохо?

— Все хорошо. Это так необычно.

— Это был твой первый поцелуй? — недоверчиво прищурился он.

Лёля молча кивнула.

— Почему не сказала? Первый раз, наверное, лучше без языка целоваться. Тебе понравилось?

— Да.

Герман легко поверил. Он не допускал мысли, что поцелуй с ним вообще может быть неприятен.

В тот день дружба с Машей рухнула окончательно. Назавтра она перетащила свой портфель за другую парту и перестала здороваться. До конца одиннадцатого класса они не сказали друг другу и двадцати слов. Если Лёля ловила на себе взгляд бывшей лучшей подруги, он горел яростью и обидой.

Прошел почти месяц, прежде чем Лёле понравилось целоваться. Сначала она терпела, уговаривая себя привыкнуть, потом даже стало приятно. Не так, как ожидалось, но вполне ничего. Постепенно она стерпелась с мыслью о том, что страсть — это, видимо, не про нее. Не такой она человек, чтобы сходить с ума от прикосновений и млеть от взгляда. Она рационалистка: все обдумывает, раскладывает по полочкам. Лёля убедила себя, что другие тоже охотно изображают горячность и сумасшедшую влюбленность, потому что так принято в семнадцать лет: страдать, вожделеть и пылко обожать.

***

Сложив в коробки фотографии, Лёля отделила тощую стопку удачных снимков и оставила их на столе. Сверху пригвоздила их найденным тюбиком помады. Еще ни разу она откровенно не высказывалась по поводу измен Германа: делала вид, что ничего не знает. Он же изображал святую простоту, подтверждая аксиому: не пойман — не вор. В этот раз умудрился наследить, оставив улики.

Прошло уже больше двух часов, а Герман всё еще не вернулся, и ждать дольше не имело смысла. Вряд ли тренировка затянулась бы до одиннадцати; значит, его задержало что-то другое. Или кто-то.

Натянув шапку, Лёля полюбовалась зеленым помпоном, оживляющим ее монолитно-серый облик, и вышла из квартиры.

Едва она ступила на дорогу, ноги увязли в растаявшем снеге, смешанном с грязью. Ледяная жижа сочно хлюпнула, охватывая щиколотки. Лёля насупилась, приподняла воротник и принялась искать наиболее сухие островки асфальта. Почти весь путь прошла как ищейка, уткнувшись взглядом в дорогу. За несколько кварталов до дома она услышала звуки фейерверка и подняла глаза. От залпов остался только расползающийся дымок над крышами домов: видимо, салют был скромный. Лёля замерла, обездвиженная неожиданной мыслью: всю дорогу домой над ней висело чистое звездное небо, а она смотрела под ноги в грязные лужи и кашу из слякоти. Она сама выбрала, куда смотреть и что видеть.

У подъезда Лёля немного постояла, наслаждаясь непривычным зрелищем ночного небосвода с бусинами звезд. Днем клочьями висели тучи, и такая яркая ночь оказалась неожиданным подарком промозглого февраля.

Нащупав телефон в кармане, Лёля сорвалась с места и ринулась по ступенькам к своей квартире. Оказавшись дома, не прекратила сумасшедшую гонку. За полчаса успела переодеться, принять душ, погладить рубашку и даже начала сушить феном волосы. В итоге не досушила, оставив влажными, натянула теплую пижаму и устроилась на подоконнике.

Положив телефон на колени, Лёля еще немного поерзала и наконец нажала кнопку воспроизведения.

Картинка ожила. Патрик явно подготовился заранее и репетировал не один раз: занял такую позицию, чтобы в кадр не попало его лицо, только гитара, лежащая в перекрестье ног, и пальцы, нежно поглаживающие изгибы инструмента. Лёля впилась взглядом в запись, отмечая каждую деталь: белый лонгслив оставлял открытыми только кисти, но тонкий материал четко очерчивал красивые рельефные руки, ткань натянулась на плечах и груди. Лёля по привычке всех сравнивала с Германом. Вот и в этот раз отметила, что Патрик не такой мощный, скорее сухощавый и жилистый. На руках ни колец, ни часов, ни татуировок. Сразу над верхней декой начиналась планка с пуговицами, расстегнутая наполовину. В распахнутом вороте виднелась загорелая кожа и ямка между ключицами.

Лёля почувствовала, как ее бросило в жар от лицезрения этой невинной части тела. Горячая волна прокатилась с макушки до пят и разлилась негой по коже. Она тяжело сглотнула, решив, что у нее заложило уши, но внезапно поняла, что забыла включить звук.

Лёля остановила воспроизведение, вернулась на начало и добавила громкость.

Патрик провел пальцем вдоль грифа, подкрутил колки и без приветствий начал наигрывать приятную незнакомую мелодию. Лёля уже слышала его голос, но, когда он начал петь, оцепенела, завороженная приятным звучанием.

Он мягко перебирал струны, пел негромко, скорее интимно, некоторые слова почти шептал, без позерства и вытягивания длинных нот, сглаживая окончания. Но при этом чувствовалось, что делает это не в первый раз: играл легко и умело.

Лёля не сразу сообразила, что ролик закончился, и какое-то время таращилась в экран, ожидая продолжения. Тряхнув влажными волосами, включила запись сначала. Прокрутила пять раз подряд, вглядываясь в движения пальцев, вслушиваясь в каждое слово. Английский она знала достаточно хорошо, чтобы понять, о чем песня, но всё равно полезла искать перевод в Интернете. Как раз дочитала последние строчки, когда зазвонил мобильный.

Откинув влажные волосы, она прижала трубку к уху и заранее покрылась мурашками, ожидая первых слов Патрика. После песни она странным образом разволновалась: хотя ночной собеседник и не показал лица, она увидела его руки и… ключицы. Теперь насмешливый глубокий голос обрел тело, которое странно манило, вызывая непонятные неудобные эмоции. А то, как он мягко, с придыханием, называл ее в песне sweetie, будоражило и смущало.

— Несмеяна, я себе уже все локти сгрыз, ты ролик посмотрела или нет?

— Как раз смотрю… в шестой раз.

— Значит, сюрприз понравился, — уверенно заключил он.

Лёля набрела взглядом на панорамное окно кафе, за стеклом которого теснилась другая шумная жизнь.

— Ты музыкант?

Патрик ухмыльнулся.

— Нет. Просто люблю играть на гитаре.

— Ну, знаешь, это не уровень хобби. Ты вполне можешь этим зарабатывать.

В трубке послышался смешок.

— Буду иметь в виду, если останусь без работы.

— И кем ты работаешь? — неожиданно для самой себя спросила Лёля.

— Телефонным маньяком. Хотя нет, погоди. Это тоже хобби. Ты лучше скажи, на танцы ходила или нет?

Лёля заерзала на подоконнике; почему-то стыдно было сознаваться, что она так и не решилась. По заминке Патрик сам догадался, какой ответ она не хочет произносить.

— Почему?

Лёля приложила ладонь к холодному стеклу, очертила пальцем тень от фонарного столба и призналась:

— Я боюсь.

— И долго ты собираешься бояться? Лет через сорок с удивлением осознаешь, что провела всю жизнь в страхе и так и не сделала ничего из того, о чем мечтала. Список у тебя, кстати, довольно скудный и осуществимый. Знаешь, куда тебе нужно сходить?

— Куда?

— На кладбище.

Лёле почудилось, что она ослышалась. Неужели он правда сказал «кладбище»?

— Куда-куда?

— Погоди секунду.

Патрик зашуршал, послышались щелчки кнопок. Через пару минут он снова повторил:

— На кладбище. Я посмотрел в Интернете, в Краснодаре есть потрясающий старый погост — Всесвятское кладбище, атмосферное такое, жуткое. Вот туда тебе и нужно. Там ты в полной мере осознаешь конечность жизни и поскачешь записываться на бачату вперед трамвая.

— Ты патологоанатом, что ли? Тема смертности тебя не отпускает.

Патрик ответил не сразу, как-то печально вздохнул, но сказал почти спокойно:

— Нет.

— Психолог?

— Упаси бог.

— Гинеколог?

Громкий смех заставил Лёлю присоединиться: очень уж заразительно хохотал Патрик. Отсмеявшись, он вполне серьезно доложил:

— Я уже вырос из того возраста, когда мне хотелось разобрать игрушку, чтобы ее понять. Точно не гинеколог.

— А кто?

— Разве не ты требовала конспирации, чтобы остаться случайными собеседниками по телефону? Без подробностей и имен.

Лёля испугалась собственной напористости.

— Ну ладно, намекни. Найди, например, в мультфильме аналог своей профессии.

Патрик шумно выдохнул.

— «Щенячий патруль»  [18]. А у тебя?

Лёля нашла взглядом очередного клиента кафе с большим стаканом латте. Задумалась, чуть не свернула мыслями в сочинение профессий ночным любителям бодрящих напитков.

— Таких скучных мультфильмов не снимают, — наконец призналась она.

— А героиней какого мультика ты бы хотела оказаться?

— «Рататуй», — не задумываясь ответила Лёля.

— Несмеяна?

— Что?

— Обещай, что завтра пойдешь на танцы.

— Или на кладбище? — уточнила Лёля в надежде, что Патрик избавит ее от посещения хотя бы одного из этих мест.

— И туда, и туда.

Лёля нарочно долго молчала, не хотела давать обещание. Патрик слушал ее дыхание около минуты, только собрался обозвать трусихой, как она опередила его неожиданным вопросом:

— Любовь и правда существует?

Он улыбнулся и шумно вздохнул.

— Погоди, на голодный желудок я не готов рассуждать о вечном.

Лёля засмеялась.

— Ты постоянно жуешь ночью.

— Так я проснулся только в три часа, считай, обед для меня только сейчас настал. Ты тоже можешь что-нибудь захомячить, — великодушно разрешил он.

Он переключил мобильный на громкую связь, и Лёля слышала все стадии приготовления ужина. Что-то шуршало, шкворчало, булькало. Наконец к звукам добавился его голос.

— Пока варятся лобстеры и остывает глинтвейн, давай диспутировать. Что там тебя интересовало? Существует ли любовь?

Лёля кивнула, потом спохватилась и озвучила:

— Да. Именно это.

— Не могут же столько поэтов, писателей, музыкантов ошибаться. Конечно, существует, — с полной уверенностью выдал Патрик. — Неужели ты не любила? А как же милая детсадовская влюбленность, первая сумасшедшая любовь, может, даже несчастная?

Лёля промолчала, борясь с подступившим к горлу комом.

Патрик переключился с громкой связи на обычную, возвращая беседе интимность.

— Несмеяна?

— Ммм.

— Ты любила?

Лёля снова промолчала, вернувшись мыслями к Герману, к странной истории их отношений. Вспомнила редкие поцелуи, односторонние беседы, одинокие вечера в его ожидании.

— Любила, наверное. Просто мне как-то грустно думать, что любовь такая и есть.

— Какая? — осторожно поинтересовался Патрик.

— Ну… — Лёля замялась, подбирая слова. — Девяносто процентов времени мне от нее больно.

Патрик в очередной раз шумно выдохнул. Лёля уже успела понять, что таким образом он сдерживает эмоции.

Через несколько секунд он сказал мягко, нежно касаясь словами и дыханием, будто на самом деле находился рядом:

— Как бы я хотел сейчас тебя обнять. — На секунду остановился, а потом продолжил смешливо: — Крепко, можно даже лежа, чтоб носом уткнуться в твой затылок, обхватить руками и ногами, как коала баобаб.

Лёля уже собралась заплакать, но неожиданно хрюкнула.

— Эвкалипт, наверное?

Патрик хрюкнул в ответ.

— Нет, Несмеяна, ты — баобаб. Без боли, наверное, не бывает, но, если ее так много, на фиг она вообще нужна, такая любовь? Если только ты не мазохистка. Ты мазохистка?

— Нет.

— Сейчас сформулирую свою мысль. Твоя пара — это же твой выбор? Когда всё вокруг хреново, люди кусаются, а реальность отвратна, отношения — это именно то место, где тебе должно быть уютно и безопасно. Ну желательно, чтоб весело. Так?

Лёля ответила не сразу, убеждая саму себя, что всё-таки не мазохистка, иначе почему она так живет?

— Завтра же топай на кладбище, — без перехода потребовал Патрик и добавил чуть мягче: — А теперь спокойной ночи, постараюсь прийти к тебе во сне и раскрутить на непристойные безобразия. Очень уж мне твой пупок понравился, покоя не дает.

— Спокойной ночи.

Едва раздался сигнал разъединения, Лёля сползла с подоконника на кровать, положила телефон на подушку и снова включила ролик с песней в исполнении Патрика. Хоть композиция и называлась «Спи», уснуть сразу не получилось. На десятом проигрывании веки потяжелели, и она провалилась в сон, услышав, уже на грани яви и грез, как отражение в зеркале тоже пожелало ей приятных снов.