Пак Ён Су

Чосон. Последняя династия Кореи

© Пак Ён Су, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Введение

Из всех корейских государств самую долгую историю имеет государство Великий Чосон, просуществовавшее с 1392 по 1897 годы под этим названием, а после, до японской аннексии 1910 года – как Корейская империя. И все это время государством управляла одна династия, основанная военачальником Ли Сонге в далеком 1392 году.

Пять веков – внушительный срок. За это время в Китае, с которым Корею связывает множество уз самого различного характера, у власти побывали две династии – китайская Мин и маньчжурская Цин. Фундамент современной Кореи был заложен в период Великого Чосона, правда в наше время такое название носит только северная часть некогда единого государства[1]. Поскольку Великий Чосон был абсолютной монархией, многое в стране зависело от личности правителя. История, с одной стороны, справедлива, потому что, в конечном итоге, события и люди получают заслуженную оценку, а, с другой, несправедлива, поскольку одним персонажам уделяется гораздо больше внимания, нежели другим, а некоторых вообще почти и не вспоминают.

В конфуцианском мире эту династию можно считать рекордсменом по продолжительности правления. Конечно, есть еще Япония, в которой императорская династия не сменялась с древне-изначальных времен, и есть китайская династия Чжоу (род Цзи), правившая около восьми столетий – с XI века до нашей эры до первой половины III века нашей эры. Но японская династия, ведущая свое происхождение от солнечной богини Аматэрасу-о-миками, не может считаться конфуцианской, поскольку ее легитимность основана на божественном происхождении правителей. Что же касается дома Цзи, правившего империей Чжоу, то на протяжении большей части пребывания его на троне, Китай пребывал в раздробленном состоянии и власть императоров распространялась лишь на отдельные территории, а династия Чосон правила всей Кореей, некогда разделенной на три государства[2].

Какие имена сразу же приходят на ум при словах «династия Чосон»? Основатель династии Ли Сонге, Седжон Великий, Инджо, вынужденно признавший себя цинским вассалом, Хынсон-тэвонгун, да злодейски убитая японцами ванби Мин… Но династия Чосон насчитывает двадцать семь правителей (а с Вонджоном, которого его сын в знак уважения посмертно возвысил до статуса вана – так и все двадцать восемь) и правление каждого из них представляет собой отдельную страницу в истории Кореи. Разве можно читать книгу, пропуская страницы? Вряд ли от подобного чтения будет польза.

Мы уделим внимание каждому из правителей Чосон, никого не обойдем и не забудем. Один рассказ получится длинным, а другой коротким, но ни одной страницы пропущено не будет, состоится знакомство с каждым государем, и в завершение чтения вы получите полное представление о самой великой из корейских правящих династий.

Правители Чосон

Правители династии Чосон

Тхэджо

(1392–1398)

Чонджон

(1398–1400)

Тхэджон

(1400–1418)

Седжон

(1418–1450)

Мунджон

(1450–1452)

Танджон

(1452–1455)

Седжо

(1455–1468)

Йеджон

(1468–1469)

Сонджон

(1469–1494)

Ёнсан-гун

(1494–1506)

Чунджон

(1506–1544)

Инджон

(1544–1545)

Мёнджон

(1545–1567)

Сонджо

(1567–1608)

Кванхэ-гун

(1608–1623)

Вонджон – номинально причисленный к правителям решением своего сына Инджо.

Инджо

(1623–1649)

Хёджон

(1649–1659)

Хёнджон

(1659–1674)

Сукчон

(1674–1720)

Кёнджон

(1720–1724)

Ёнджо

(1724–1776)

Чонджо

(1776–1800)

Сунджо

(1800–1834)

Хонджон

(1834–1849)

Чхольчон

(1849–1864)

Коджон

(1864–1907)

Сунджон

(1907–1910)[3]

Основные события периода правления династии Чосон

1392, 17 июля – военачальник Ли Сонге (Тхэджо) взошел на престол и основал новую династию.

1393 – правящая Китаем династия Мин утвердила название нового корейского государства – Чосон.

1394 (1395) – новой столицей государства становится город Ханян, переименованный в Хансон, ныне известный под названием Сеул.

1398 – убийство наследника престола Ли Бансока (восьмого сына) и ближайших соратников правителя Тхэджо его пятым сыном Ли Банвоном; отречение Тхэджо от престола в пользу второго сына Ли Бангва (Чонджон).

1400 – Ли Банвон отнимает престол у брата и становится третьим правителем (Тхэджон) Чосон.

1406 – начало «окпуль чончхэк», политики сурового преследования буддистов.

1418–1450 – правление государя Седжона Великого, которое считается «золотым веком».

1444 – начало использования корейского буквенно-слогового фонетического алфавита хангыль (онмун).

1446, 9 октября – правитель Седжон издает эдикт «Хунмин чоным» («Наставление народу о правильном произношении»), согласно которому хангыль становится государственной письменностью. В Южной Корее этот день отмечается как День хангыля.

1449–1451 – составление «История Корё» в 137-ми томах.

1453 – Ли Ю (Седжо), второй сын правителя Седжона, совершает государственный переворот, отобрав престол у своего племянника Танджона.

1460 – военная кампания против чжурчжэней, живших в бассейне реки Туманган, переселение крестьян с юга страны в этот регион.

1467 – мятеж Ли Сиэ, бывшего уездного начальника из провинции Хамгиль (Хамгён).

1468 – введение в действие «Великого уложения по управлению государством», созданного по инициативе седьмого чосонского вана Седжо.

1515–1519 – реформы Чо Гванджо, завершившиеся казнью реформаторов и его ближайших сподвижников.

1527–1567 – период господства придворных группировок и расцвет коррупции.

1556 – прекращение выдачи наделов «в кормление»[4] чиновникам.

1592–1598 – Имджинская война против японского нашествия.

1608 – по Закону об эквиваленте натуральные повинности заменяются единым рисовым эквивалентом.

1609 – установление регулярных дипломатических отношений с Японией, в которой правит сёгунат Токугава.

1627 – первое маньчжурское нашествие.

1636 – второе маньчжурское нашествие.

1696–1699 – великий голод, унесший жизни трехсот тысяч человек.

1724–1776 – правление вана Ёнджо, ставшее эпохой стабильности и процветания.

1776–1800 – правление вана Чонджо привело к расцвету наук и искусств и получило название «Корейского Ренессанса».

1785 – официальный запрет христианства.

1801 – издание указа об освобождении государственных рабов; первое массовое истребление христиан, получившее название «гонений года син-ю»[5].

1811–1812 – крестьянское восстание в провинции Пхёнан под предводительством Хон Гённэ.

1832 – посещение Кореи британским судном «Лорд Амхерст» с требованием открыть страну для торговли с западными странами.

1864–1873 – период правления (регентства при малолетнем сыне) Хынсон-тэвонгуна[6] Ли Хаына.

1866–1871 – самые крупные в корейской истории гонения на католиков, в ходе которых было убито свыше восьми тысяч человек.

1866 – начало экспансии западных держав.

1876 – заключение Канхваского договора с Японией, положившее начало открытию Кореи для западного мира.

1880–1882 – начало реформ правителя Коджона.

1882 – усиление китайского влияния в Корее и обострение китайско-японского противостояния за контроль над ней.

1894, 23 июля – японцы захватывают дворец Кёнбоккун и создают прояпонский кабинет Ким Хонджипа.

1894, 1 августа – 1895, 30 марта – японо-китайская война, завершившаяся победой Японии и подписанием Симоносекского договора, положившего конец традиционным вассальным отношениям Кореи с Китаем.

1894, октябрь – декабрь – второй этап реформ Коджона.

1895, 8 октября – убийство ванби[7] Мин Джаён, организованное японцами; приход к власти прояпонской группировки.

1895, октябрь – 1896, февраль – третий этап реформ Коджона.

1897, 12 октября – провозглашение Корейской Империи (Тэхан Чегук).

1899, 17 августа – провозглашение «Основного Закона Корейской Империи» («Тэхангук Кукче»).

1910, 22 августа – подписание договора о присоединении Кореи к Японии, который положил конец Чосон.

Часть I ОСНОВАНИЕ государства Великий Чосон

ГЛАВА 1

Ли Сонге, основатель дома Чосон

Монголы считали себя непобедимыми, а свою власть – вечной, но империя Юань, основанная внуком Чингисхана Хубилаем, не просуществовала и века. Корейцы оказывали стойкое сопротивление монголам на протяжении тридцати лет и добились не только уважения, но и некоторых «привилегий», главной из которых стало сохранение правления династии Корё и привычных порядков жизни – Хубилай ограничился тем, что потребовал от вана Вонджона признать себя юаньским вассалом.

Вассалитет по отношению к правившим Китаем династиям давно стал одной из корейских традиций. Однако, если при династиях Тан и Сун[8] вассалитет был сугубо номинальным, то при монголах все изменилось – корейские правители буквально не могли чихнуть без дозволения своих хозяев. Для того, чтобы покрепче привязать Корею к себе, юаньские императоры стремились превратить ванов Корё в монголов. Согласно установленному ими порядку, наследник корёского престола отправлялся в Пекин в качестве императорского гостя, а на самом деле – заложника. Там наследник усваивал монгольские обычаи и порядки, а, кроме того, женился на девушке из дома Юань, таким образом, старшими женами ванов становились монголки, и недаром же говорится, что «ван правит страной, а его старшая жена – двором и самим ваном». Разумеется, подобная монголоизация сильно подрывала авторитет правящей династии среди подданных, которым не нравилось быть в подчинении у «варваров». Китайский сюзеренитет имел идеологическую основу, суть которой заключалась в превосходстве китайской культуры, но называть опытного и умного «старшим братом» незазорно. А вот если на звание старших братьев претендуют невежественные дикари, то это уже никуда не годится…

У вана Конмина, убитого заговорщиками в октябре 1374 года, не было родных сыновей (возможно потому, что юношам он уделял гораздо больше внимания, нежели женщинам). Имелся только приемный сын, настоящим отцом которого был наставник и советник вана, буддийский монах по имени Синдон. В 1371 году ван разгневался на Синдона и приказал его казнить, но при этом усыновил осиротевшего мальчика и дал ему новое имя У.

У-ван взошел на престол девяти лет от роду. Как несложно догадаться, малолетний правитель, не имевший никакой клановой поддержки, стал игрушкой в руках придворных, устранивших его приемного отца. Во главе группировки, правившей «из-за спины» У-вана, стоял сановник Ли Иним, бывший одним из крупнейших землевладельцев того времени. Ли и его ближайшие сподвижники славились своей алчностью и беспринципностью. Они беззастенчиво брали взятки, то и дело запускали руки в казну правителя и захватывали чужие земельные владения. Изначально Ли Иним и его окружение придерживались выгодной им промонгольской политики. Когда же в Китае утвердилась власть Чжу Юаньчжана, основателя династии Мин, корёский двор занял выжидательную позицию и не спешил с признанием вассалитета, поскольку у Чжу имелись претензии на северо-восточные корейские земли, в свое время находившиеся под прямым юаньским управлением – и как преемник династии Юань, Чжу считал своими все принадлежавшие ей территории.

Итак, ситуация в восьмидесятых годах XIV века складывалась следующая. Придворная клика[9] Ли Инима сосредоточила в своих руках огромные земельные владения, приобретенные путем неприкрытого грабежа. Северо-востоку угрожали минские войска, а юго-восточное побережье регулярно подвергалось пиратским атакам японцев, считавших Корею чем-то вроде своей «кормовой базы». В народе зрело возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу… Такие времена нуждаются в своих героях, способных изменить неблагоприятный ход событий и направить жизнь в спокойное русло. Главным героем того периода стал военачальник Ли Сонге, родившийся на северо-востоке, который до 1356 года находился в составе империи Юань, а затем был «милостиво возвращен» вану Корё.

У выходца из небогатой знатной провинциальной семьи была одна-единственная дорога к благополучию – военная служба. Ли Сонге ступил на эту дорогу в 1360 году, когда ему было двадцать четыре года, и довольно скоро успел отличиться, сражаясь против остатков монгольских войск, японских пиратов и вторгнувшихся в Корё «красных повязок» (так называли китайских повстанцев, боровшихся против монгольского владычества, потому что они обвязывали головы красными повязками).

В смутные времена, когда власть слаба и раздроблена, военачальники из правительственных назначенцев превращаются в командиров собственных армий, и с этой силой они способны творить великие дела. Наиболее известными военачальниками того периода стали цзедуши[10] северо-востока Ли Сонге и Чхве Ён, отвечавшие за оборону побережья от японцев. Можно сказать и иначе – командиры самых боеспособных армий, имевших на вооружении даже огнестрельное оружие (знаменитые «огненные стрелы» хваджон)[11]. Их популярность росла, в то время как отношение народа к правящей клике Ли Инима становилось все хуже, однако этим ловким интриганам все же удавалось удерживать ускользавшую из их рук власть. Действовали они просто – подкупали согласных, благо средств у них было много, и устраняли несогласных. Поскольку служение Ли Иниму приносило большие выгоды, позволяя беззастенчиво грабить народ, недостатка в прислужниках не было.

В начале 1388 года на юге начались крестьянские волнения, вызванные произволом, который чинил Ём Хынбан, считавшийся правой рукой Ли Инима, а левой рукой был сановник Лим Гёнми. Один из подчиненных Ёма был убит человеком, у которого тот пытался отнять землю. С точки зрения законов и традиций, состава преступления в этом убийстве не было, поскольку каждый мог защищать свою собственность любыми доступными путями. Но Ём Хынбан велел схватить и пытать землевладельца, что переполнило чашу людского терпения. Чхве Ён воспользовался ситуацией чтобы восстановить справедливость и упрочнить собственное влияние.

Он казнил Ёма Хынбана и всех ближайших сподвижников Ли Инима, а самого Ли Инима отправил в ссылку, где тот вскоре и умер (вероятнее всего – был убит). Эти действия были одобрены повзрослевшим У-ваном, у которого просто не было другого выхода. Чхве Ён стал национальным героем, благородным борцом за справедливость, и этот ореол окружает его образ и поныне.

Реальная власть перешла к двум сильнейшим военачальникам – Чхве Ёну и Ли Сонге и в этом дуумвирате[12] Чхве считался старшим. На этом основании последующие действия Ли Сонге нередко трактуются как предательство (противопоставление благородного Чхве коварному Ли очень популярно среди сценаристов), но на самом деле то было не предательство, а конфликт политических интересов. Кстати говоря, современные авторы нередко пытаются выставить в хорошем свете Ли Инима, опираясь на то, что все хроники, рассказывающие о его черных делах, составлялись при чосонских правителях, которые всячески пытались оправдать смещение Ли Инима и последовавшее за ним свержение У-вана заботой о народном благе. Что ж, вполне возможно, что составители хроник порой сгущали краски, но общий ход событий они все же исказить не могли.

Несколько отрубленных голов не могли решить накопившиеся проблемы. Требовались очистка государственного аппарата от ставленников Ли Инима и пересмотр прав на владение землей (некоторые из клевретов Ли Инима ухитрялись прибирать к рукам целые уезды, а то и не один). Но Чхве Ён, судя по всему, не задумывался о коренных реформах, а безвольному и неумному У-вану они тем более не были нужны.

Союз Чхве Ёна и Ли Сонге оказался непрочным и недолговечным. Он распался в том же 1388 году, когда Чхве Ён приказал Ли Сонге и еще одному военачальнику Чо Минсу вытеснить минские войска с Ляодунского полуострова[13].

В наше время Чхве Ёна назвали бы «ястребом», поскольку он предпочитал действовать решительно и настойчиво, делая ставку на напор. А вот Ли Сонге был прирожденным дипломатом, привыкшим тщательно обдумывать свои действия. Он возражал против войны с Мин по нескольким причинам. Во-первых, империя Мин была гораздо сильнее и, расправившись с монголами, могла обрушиться на Корею всей своей мощью, выстоять против которой вряд ли бы удалось, особенно с учетом японской угрозы – те непременно ударили бы в спину в самый тяжелый момент, такого случая они упустить не могли. Да и вообще нападение меньшей нации на большую шло вразрез с конфуцианскими установками, которых придерживался Ли. Во-вторых, Ли считал, что нельзя развязывать военные действия в разгар сельскохозяйственных работ, поскольку этим можно спровоцировать голод. Третьей причиной стал надвигающийся сезон муссонных дождей. Высокая влажность представляла для войска двойную опасность – стрельба из луков становилась менее эффективной, поскольку древесина и тетива набухали и теряли свою упругость, а, кроме того, жара и влажность благоприятствовали распространению инфекционных болезней.

Возражение Ли Сонге были резонными и подавляющее большинство современных историков согласны с тем, что у корейцев не было возможности вернуть Ляодун, но Чхве Ён считал иначе и его мнение оказалось решающим, поскольку он занимал должность главнокомандующего и пользовался поддержкой придворных сановников, старавшихся сохранить свои головы на плечах.

История знает множество примеров того, как от опасных соперников избавлялись, посылая их на верную смерть. Не исключено, что тайный смысл плана Чхве Ёна заключался в том, чтобы погубить Ли Сонге. Одержать победу Ли не мог, так что вариантов было два – или он погибает в одном из сражений, или возвращается в столицу с позором и будет обезглавлен по обвинению в пренебрежении или измене. Тем не менее, Ли и Чо пришлось выступить в поход.

Дойдя до острова Вихва[14], военачальники окончательно убедились в том, что порученное им дело безнадежно ввиду многократного численного превосходства китайцев. Ли Сонге выступил перед войском с призывом повернуть обратно, который также был поддержан Чо Минсу. Большинство командиров, недолюбливавших Чхве Ёна за его диктаторские замашки, согласились с Ли Сонге, а солдаты лишь подчинялись приказам. Войско повернуло обратно и быстрым темпом пошло на столицу. Так родилась легенда о «коварном» Ли Сонге, предавшего своего «отца-командующего» и «подарившего» китайцам Ляодун.

Семидесятилетний Чхве Ён пытался сопротивляться, засев в королевском дворце, но сторонников у него было мало, к тому же его люди стали переходить к Ли Сонге, победа которого не вызывала сомнений. После взятия дворца Чхве был сослан в Коян[15] и там, вдали от столицы, предан казни. Известно, что Чхве, считавший свою казнь проявлением великой несправедливости, предсказал, что, в память о содеянном, на его могиле никогда не станет расти трава. Удивительно, но так оно и вышло – трава на его могиле не росла до благоустройства, произведенного в 1976 году, ввиду чего, из-за красного цвета почвы, ее прозвали Чокбун[16].

Свергнутого с престола У-вана постигла та же судьба – он был убит в ссылке, а на престол Ли Сонге усадил его семилетнего сына Чхан-вана и стал править государством от его имени, опираясь на мелких и средних землевладельцев, которым импонировали конфуцианские взгляды нового правителя. Ли стремился к восстановлению справедливости и наведению порядка в государстве, лежащие в основе конфуцианства, не только из гуманистических, но и из-за чисто практических соображений, поскольку долговечным может быть только то государство, опоры которого прочны.

То, что Ли Сонге не взошел на престол после свержения У-вана, свидетельствует о некоторой шаткости его положения во второй половине 1388 года и о его умении дожидаться наилучшего момента, которое, как известно, является оборотной стороной мудрости. Определенную опасность для Ли Сонге представлял и Чо Минсу, недаром же говорится, что в одном ущелье двум тиграм тесно. Но уже в 1389 году Чо Минсу был отстранен от дел и сослан (надо ли упоминать о том, что в ссылке он был убит?), и то же самое произошло с Чхан-ваном, которого Ли Сонге сместил под предлогом его низкого происхождения – вспомним о монахе Синдоне,– но сам пока престол занимать не стал, а возвел на него сорокачетырехлетнего Конъян-вана. Он был дальним потомком вана Синджона, правившего во второй половине XII века. Родство в седьмом поколении никогда прежде не давало прав на престол, но у Ли Сонге не нашлось более подходящей кандидатуры в «заместители». Он уже приступил к проведению земельной реформы и не хотел напрямую связывать это неспокойное дело со своим именем, поскольку в начале еще не было ясно, каким выйдет конец, ведь реформа ударяла по интересам крупных землевладельцев-латифундистов[17], пользовавшихся большим влиянием.

Суть земельной реформы заключалась в пересмотре прав на владение землей. Первым делом Ли Сонге вернул правящему дому многочисленные поместья, находившиеся в собственности буддийских храмов и монастырей. Надо уточнить, что, при всем своем конфуцианском мировоззрении, Ли Сонге чтил Будду (хотя бы на людях) и не выступал против буддизма, но ему хотелось ослабить чрезмерное влияние буддийского духовенства.

Началась ревизия, целью которой было отделить законные владения от присвоенных незаконно. Большинство латифундий было конфисковано, а входившие в них земли перераспределены между новыми владельцами, основную массу которых составляли чиновники, получавшие землю за службу. Практика предоставления служебных наделов была не нова, но в правление династии Корё от нее постепенно отказались, а теперь пришло время вспомнить забытые порядки. Ли Сонге поощрял возникновение и развитие мелких и средних хозяйств, поскольку их владельцы составляли основу экономического процветания государства и служили главной опорой центральной власти, в то время как малолояльные латифундисты представляли для нее угрозу – трудно подчиняться правителю, если у тебя много земли, позволяющей содержать крупное собственное войско, да то и дело возникают мысли стать независимым.

По сути, служебные наделы оставались в собственности государства. Расклад был следующим – государство предоставляло землю в наследственную аренду крестьянским семействам, которые должны были расплачиваться частью собранного урожая (изначально взималась десятина, по обычаю позже плата за аренду возросла). Предоставление служебного надела давало чиновнику право получения с крестьян-арендаторов того, что причиталось государству. Но природа человека такова, что временную выгоду хочется сделать постоянной, а то, что является государственной платой за службу, сделать своей полноценной собственностью. С помощью различных лазеек и ухищрений, служебные наделы превращались в частные владения, но, в целом, это не противоречило намерениям Ли Сонге, приветствовавшем развитие частного землевладения до тех пор, пока дело не доходило до создания латифундий. В процессе упорядочивания землевладений, было приведено в порядок и взимание налогов за пользование землей – ставки стали фиксированными и прекратилось повторное взимание налогов в течение текущего года, получившее весьма широкое распространение в период правления Ли Инима.

В 1395 году было создано новое ведомство – Управление по пересмотру дел ноби[18], которое принимало к рассмотрению жалобы несправедливо порабощенных свободных людей. Административный произвол, царивший на закате правления предыдущей династии, лишил личной свободы многих крестьян – земли захватывались вместе с жившими на них людьми, которые автоматически становились ноби. Теперь настало время навести порядок.

Одновременно с земельной реформой проводилась административная – на все важные посты назначались сторонники Ли Сонге, не только поддерживающие проводимые им преобразования, но и видевшие в нем обладателя Небесного Мандата[19]. Ближайшим и наиболее активным помощником Ли Сонге стал его пятый сын Ли Банвон, матерью которого была первая жена Ли Сонге известная под своим посмертным именем Синый-ванху[20]. Всего Синый-ванху родила Ли Сонге шесть сыновей, двое из которых стали ванами, и двух дочерей. Как старшая жена знатного человека, она изначально носила титул кёнчхо[21], согласно обычаям того времени, вторая жена Ли Сонге Синдок-ванху имела титул хянчхо[22]. Представителю знати дозволялось иметь двух жен и любое количество наложниц. Известно, что у Ли Сонге наложниц было не менее пяти.

Синый-ванху не дожила до восшествия мужа на престол, умерев в 1391 году. Заботу о ее детях, которые в этом нуждались, взяла на себя Синдок-ванху, помогавшая Ли Сонге в его делах. Каноническая история их знакомства, произошедшего в семидесятых годах XIV века, весьма схожа с историей знакомства корёского вана Тхэджо[23] с его второй женой Чанхва-ванху. Нет никакого сомнения в том, что легенда была скопирована в целях протягивания связующей нити от основателя новой династии к основателю свергнутой, ведь на самом деле Синдок-ванху приходилась своему мужу не то двоюродной, не то троюродной сестрой, так что их знакомство вряд ли могло носить случайный характер.

Итак, однажды, во время охоты на тигра, Ли Сонге почувствовал жажду и отправился на поиски воды. Вскоре он набрел на колодец, у которого встретил молодую красавицу (Синдок-ванху была на двадцать лет младше своего мужа) и попросил её дать ему воды. Красавица наполнила водой тыквенную флягу и неожиданно бросила в нее несколько ивовых листочков. Ли Сонге подумал, что незнакомка собирается его отравить, но та объяснила, что листья не позволят выпить всю воду залпом, что вредно для здоровья. Пока Ли Сонге медленно пил, он успел хорошо разглядеть незнакомку и влюбился в нее. Эта история была не единственной связующей нитью между прошлым и настоящим, считалось, что по отцовской линии у Синдок-ванху были общие предки с корёским ваном Тхэджо.

К середине 1392 года все основные помехи, могущие помешать восшествию на престол, были устранены. В июле месяце, выбрав благоприятный день, собрание видных сановников и военачальников пригласило Ли Сонге, как обладателя Небесного мандата, занять престол. Подобное действие было давней конфуцианской традицией – правителю не следовало проявлять стремление к власти, которую он брал в свои руки, уступая настойчивым просьбам своего окружения. Отказавшись положенное число раз, Ли Сонге все же согласился стать ваном и заверил всех в том, что станет править, не нарушая установленных обычаев и традиций.

Низложенный Конъян-ван был выслан из столицы и убит в ходе истребления всех представителей своего дома Ван, до которых смогла дотянуться рука Ли Сонге. Ли Сонге нередко упрекают в чрезмерной жестокости по отношению к своим противникам, но давайте признаем, что другого варианта у него не было. Любой оставшийся в живых представитель дома Ван мог стать поводом для восстановления прежнего правления, а любой выживший сторонник Вана был потенциальным заговорщиком. Как говорят в народе, когда пропалываешь огород, нельзя оставлять ни одного сорняка.

В знак уважения к правившей в Китае династии Мин и признания своего вассалитета, Ли Сонге попросил первого минского императора Чжу Юаньчжана, вошедшего в историю под именем Хунъу, выбрать имя для новой корейской династии из двух представленных его вниманию вариантов. Первый – Хверён, указывал на место происхождения рода Ли на северо-востоке, а второй – Чосон, отсылал к древнему государству, основанному легендарным Тангун-ваном[24]. Было отдано предпочтение «Чосону», поскольку это название было знакомо китайцам, ведь Древний Чосон упоминался в китайских источниках. Так, на втором году правления Ли Сонге, его государство и основанная им династия получили свое имя. Настала пора основывать новую столицу, которой стал Ханян.

Когда-то здесь, на берегу реки Ханган[25], находилась столица государства Пэкче[26], но со временем от города осталась лишь стратегически важная крепость. Место было удобным во всех отношениях, но и прежняя столица Гэгён (современный Кэсон, город на юге КНДР) сама по себе тоже была неплоха. Перенос столицы государства – дело сложное, связанное с большими расходами, а состояние казны на момент воцарения Ли Сонге, как несложно догадаться, оставляло желать лучшего, ведь финансы государства только-только начали приходить в порядок. Но ради спокойствия можно пойти на любые жертвы. В Гэгёне проживало много людей, на которых новый правитель не мог полностью положиться, а Ханян можно было заселить верными и надежными сторонниками. Кроме того, большое значение имели соображения мистического характера – считалось, что духи казненных представителей дома Ван и ванских сановников привязаны к местам их последнего обитания, то есть к королевскому дворцу и другим строениям в Гэгёне. В нововыстроенном Ханяне Ли Сонге и члены его семьи могли жить, не опасаясь мести духов. Если у кого-то из читателей упоминание о духах вызвало улыбку, то учтите, что по данным социологических опросов больше половины жителей современной Республики Корея верят в существование духов, а около двадцати процентов утверждают, что сталкивались с духами в нашей просвещенной реальности. Что тогда говорить о людях, живших шестью веками ранее?

С 1405 года правитель и его сановники окончательно перебрались из Гэгёна в Ханян, который в народе называли словом «соуль»[27]. Прошло время и теперь простонародное название стало официальным – Сеул.

Выбор названия для династии означал ее признание лишь фактически, а для полноценного признания дому Ли было нужно получить от своего сюзерена золотую государственную печать и инвеституру[28]. Однако же минское правительство не торопилось с отправкой печати, требуя от вана выплаты огромной дани. Иногда отношения между вассалом и сюзереном обострялись настолько, что в воздухе начинало пахнуть войной, которую Ли Сонге, в свое время, так хотел избежать, но, к счастью, дело решилось миром – Мин удовлетворилась частичной выплатой дани и в 1401 году Ли Банвон, третий ван Чосона, наконец-то получил вожделенную печать.

Широко распространено неверное мнение по поводу китайского сюзеренитета – якобы он был сугубо номинальным, как и дань, которую приходилось выплачивать Корее, но это не так. Да, бывали моменты, когда дань могла не выплачиваться годами, но иногда она была довольно большой. Например, с 1403 по 1410 года Ли Банвон отправил минскому императору более пятнадцати тысяч лошадей и это при том, что коневодство в Чосоне было развито слабо.

Опорой влияния Ли Сонге стали три отборных столичных корпуса, которые условно можно назвать гвардейскими, усиленные личными вооруженными отрядами сыновей вана. Сохранение за сыновьями права на содержание личных войск было большой ошибкой Ли Сонге, который ликвидировал все «домашние армии» крупных феодалов. Однако же своим сыновьям ван доверял и, как оказалось, совершенно напрасно – ведь те могли развязывать гражданские войны не хуже других. Но, как известно, родителям свойственно преувеличивать достоинства своих детей и не замечать их недостатков, такова уж человеческая природа.

Наследником престола Ли Сонге объявил своего самого младшего сына Ли Бансока, рожденного в 1382 году «младшей» женой Синдок-ванху. Такой выбор принято объяснять влиянием, которое Сиднок-ванху имела на мужа, но у Ли Сонге могли иметься и другие соображения. Во-первых, в силу своего возраста, Ли Бансок представлял наименьшую опасность для отца-правителя в плане отъема власти, а, во-вторых, его можно было всесторонне подготовить к правлению. Эта задача была поручена видному конфуцианскому мыслителю Чон Доджону, которому Ли Сонге доверял настолько, что отдал в его руки всю полноту гражданской и военной власти. Кстати говоря, есть мнение, что к выбору в преемники самого младшего из сыновей вана подтолкнул именно Чон Доджон, считавший, что бразды правления должны находиться в руках высших сановников государства, а вану следует играть сугубо символическую роль. Проще говоря – ван правит, но не управляет.

Выбор Ли Бансока наследником сильно задел Ли Банвона, который активно способствовал приходу отца к власти и помогал ему в преобразованиях. Кроме того, Ли Банвон был сторонником авторитарного монархического правления, в котором сановникам отводится роль исполнителей воли правителя, иначе говоря, его представления шли вразрез с представлениями Чон Доджона. Ли Сонге занял в конфликте между пятым сыном и главным министром нейтральную позицию, но, как принято считать, сильнее симпатизировал Чон Доджону, главному «архитектору» своего молодого государства.

В схватке часто побеждает тот, кто бьет первым, лишая противника инициативы. Первый удар нанес Ли Банвон и этот удар оказался сокрушительным – в октябре 1396 года, вскоре после смерти Синдок-ванху, воины Ли Банвона убили Ли Бансока, его сына Ли Вонсуна, другого сына Синдок-ванху Ли Банбона, а также Чон Доджона и многих его сторонников. Среди прочих был убит и Ли Дже, муж дочери Синдок-ванху Кёнсон-онджу[29], а саму Кёнсон-онджу принудили к пострижению в монахини. Таким образом, была вырвана с корнем ветвь рода Ли, берущая начало от Синдок-ванху.

Ли Сонге не смог помешать бойне, после которой Ли Банвон принудил его отречься от престола в пользу старшего из здравствующих сыновей Ли Бангва, вошедшего в историю под именем Чонджон. Однако реальная власть при этом находилась в руках Ли Банвона, продолжившего начатое его отцом строительство нового государства Чосон. Согласно другой версии, Ли Сонге отрекся от престола добровольно, без какого-либо принуждения, поскольку кровавый конфликт между сыновьями вызвал у него отвращение к власти. Эту версию любят использовать авторы исторических романов и сценаристы, а большинство историков придерживаются первой.

Вокруг Ли Сонге очень скоро сформировалась новая чосонская знать, численностью более двух тысяч человек, состав которой был весьма пестрым, начиная с видных ученых-конфунцианцев и заканчивая отличившимися офицерами из личных войск сыновей вана. Многие из новых «светочей государства» были сторонниками Ли Банвона и видели в нем более способного правителя, нежели чем его отец или кто-то из братьев.

Следуя логике, Ли Сонге должен был сделать своим преемником Ли Банвона, у которого никто из братьев, скорее всего, не сумел бы отнять власть. Но вряд ли амбициозный Банвон, возраст которого приближался к тридцати годам, стал бы долго ожидать престола, особенно с учетом имевшегося у него административного и военного опыта. Он бы очень скоро сместил отца… Впрочем, почти из любой сложной ситуации можно найти выход. Ли Сонге мог бы уступить престол Ли Банвону и «уйти в отставку» с титулом тайшан-хуана, или, в корейском варианте – сан-хвана[30]. При этом он мог остаться ближайшим советником своего сына и в политическом плане, такой тандем был бы весьма эффективным и несокрушимым. Но в нашем единственном сценарии нет места рассуждениям, догадкам и слову «если», ведь он написан лучшим в мире автором по имени История, и именно ему мы и следуем.

ГЛАВА 2

Ли Бангва – декоративный правитель

Выдвинув идею, согласно которой младший брат не должен править вперед старшего, Ли Банвон был вынужден передать престол Ли Бангва, но всем было ясно, что тот лишь временно замещает своего амбициозного брата – придет время и Ли Банвон сам займет престол.

Ли Бангва был на десять лет старше Ли Банвона. К моменту восшествия на престол ему шел сорок второй год – возраст зрелой мудрости, с которого обычно начинается свершение великих дел. Судя по дошедшим до нас сведениям, Бангва был умным, щедрым и справедливым человеком, хорошим стратегом и верным помощником своего отца. Расклад представляется таким – Ли Бангва был хорошим сыном, Ли Банвон был самым деятельным (и самым умным) сыном, а несчастного Ли Бансока отец любил больше других сыновей и надеялся сделать из него идеального правителя…

В предыдущей главе было сказано о том, что с 1405 года правитель и его сановники окончательно перебрались из Гэгёна в Ханян. Слово «окончательно» могло вызвать недоумение у некоторых читателей, а дело в том, что, став ваном, Ли Бангва перенес столицу государства обратно в Гэгён. Вывод напрашивается сам собой – в Ханяне, «набитом» сторонниками Ли Бансока, ван не чувствовал себя в безопасности и для своего спокойствия предпочел перебраться обратно в Гэгён.

Согласно старинной традиции, в первый месяц совместной жизни молодые супруги должны быть особо предупредительны по отношению друг к другу. Следует избегать не только споров, но и каких-либо дурных мыслей и раздражения, поскольку начало накладывает свой отпечаток на всю дальнейшую супружескую жизнь. То же самое можно сказать и о правлении династий – достойное начало служило гарантией политической стабильности на протяжении многих лет. Но если уже при первой передаче престол обильно окропляется кровью и нарушается установленный порядок, то это служит примером для последующих правителей.

Ли Сонге не мог простить Ли Банвону его поступков, да и Ли Бангва имел полное основание опасаться за свою жизнь. Видимо, Бангва не обладал способностью к управлению государством или же не надеялся, что сможет одолеть Банвона, поэтому, при содействии военачальника Пак Бо, он привлек к заговору тридцатипятилетнего Ли Бангана, четвертого сына Ли Сонге. По плану заговорщиков, после того как с Ли Банвоном будет покончено, Ли Банган должен стать преемником Ли Бангва и третьим ваном Чосона. Заметим кстати, что у Ли Бангва не было сыновей, так что переход престола к его младшему брату выглядел закономерным и подходящим.

Военачальник Пак Бо в 1398 году поддержал Ли Банвона, но не был награжден за это согласно своим ожиданиям. Обида толкнула Пака на предательство. Ему удалось собрать вокруг себя еще несколько высокопоставленных военных, так что заговорщики могли рассчитывать не только на свои личные войска, но и на содействие части войск столичного гарнизона. Ставка делалась на внезапность, поскольку, в случае гибели Ли Банвона, у его сторонников уже не было смысла продолжать борьбу. Короче говоря, один удачный удар мог решить исход дела.

Планы составлялись тщательно, подготовка велась скрытно, но, тем не менее, осенью 1400 года Ли Банвон снова одержал победу. Он казнил Пак Бо и многих других, осмелившихся выступить против него, включая все окружение Ли Бангана, но на этот раз не стал марать руки кровью братьев – вану, который собирается править спокойно, совершенно не нужна репутация «хронического» братоубийцы. Ли Банган был оправлен в ссылку и содержался под арестом до конца жизни, которая оборвалась только в 1421 году. Та же участь постигла и Ли Бангва, низложенного вскоре после междоусобицы в ноябре 1400 года. Правда, в отличие от Ли Бангана, условия содержания Ли Бангва были довольно мягкими, он жил в привычной для него роскоши, но все же в изоляции от общества. Умер он в 1419 году. Что же касается вана-основателя Ли Сонге, то он скончался в середине 1408 года в ханянском дворце Чхандоккун[31], строительство которого на тот момент еще не было завершено.

Первый столичный дворец Кёнбоккун[32], построенный в 1395 году, не нравился Ли Банвону, вошедшему в историю под именем Тхэджон, по двум причинам – во-первых, он был построен его отцом и служил напоминанием о первом чосонском ване, а, во-вторых, он ассоциировался с бойней, устроенной им в 1398 году. Кёнбоккун остался главной, официальной резиденцией чосонских ванов, а Чхандоккун стал их домом.

ГЛАВА 3

Ли Банвон, властный правитель и второй основатель государства Чосон

Угадайте, что первым делом сделал Ли Банвон, когда взошел на чосонский престол? Конечно же он ликвидировал все личные войска своих родичей и впредь запретил им иметь больше вооруженных слуг, чем требовалось для охраны дворцов и поместий.

Отношения между Ли Банвоном и его отцом оставались напряженными. Можно представить, с какой охотой сын вычеркнул бы отца из своей жизни, но у него не было такой возможности, поскольку Ли Сонге был основателем Чосона и пользовался большим уважением среди подданных. Воцарение Ли Банвона не успокоило страсти, кипевшие в душе Ли Сонге и в 1402 году он подтолкнул к мятежу военачальника Чо Саыя, управлявшего одной из пограничных северо-восточных областей. Но к тому времени Ли Банвон успел укрепить свою власть, так что Чо Саый не нашел поддержки и поплатился жизнью за свою опрометчивость. После этого третий чосонский ван правил спокойно, без потрясений.

Ли Банвона можно с полным на то правом назвать вторым основателем государства Чосон. Образно говоря, Ли Сонге заложил основу, а Ли Банвон выстроил на ней крепко стоящее здание, правда, не совсем такое, какое хотел бы видеть его отец. Идеи Чон Доджона, которые разделял Ли Сонге, были окончательно преданы забвению – Чосон превратился в авторитарное государство, управляемое волей своего правителя. Споры о том, какая модель государства была лучше, ведутся до сих пор.

Сторонники авторитарной модели считают, что никто не может быть заинтересован в благе государства больше, чем правитель, который стремится передать унаследованное своему преемнику в наилучшем виде. По этому поводу можно сказать лишь одно – правители бывают мудрые и не очень, сильные и слабые. При мудром и сильном правителе государство процветает, а при слабом приходит в упадок, и никто не может этого предотвратить, ведь все зависит только от самого правителя.

Правление сановников хорошо тем, что «три паршивых сапожника составляют одного Чжугэ Ляна»[33], но порой их личные интересы нередко преобладают над государственными. Тот же Чон Доджон, пользовавшийся великим доверием Ли Сонге, не мог не предвидеть осложнений, которыми грозило объявление преемником вана его самого младшего сына, но это было выгодно для самого Чона… Ли Бансок мог стать марионеткой в руках своего многомудрого наставника, и неизвестно, чем все это могло закончиться.

Ли Банвон обвинял Чон Доджона в намерении истребить всех сыновей Ли Сонге, кроме Бансока, и нельзя точно сказать, насколько обоснованными были эти нападки. Но, как показывает опыт, от сановников, претендующих на абсолютную власть, нередко происходили беды, достаточно вспомнить хотя бы Чжао Гао, погубившего династию Цинь в самом начале ее правления[34].

Официально высшим совещательным органом государства являлось Ведомство по обсуждению дел правления, в которое входили высшие сановники (часто его называют Государственным советом). Ли Банвон создал это ведомство вместо существовавшего ранее Тайного совета, проявив свою решительность. Зачем менять членов совета и «перекраивать» их обязанности, если можно ликвидировать неугодный совет и создать подходящий? При этом Ли Банвон сделал новый совет безопасным для себя, передав большинство дел правления в ведение шести отраслевых ведомств: Ведомства церемоний, Ведомства чинов, Финансового ведомства, Военного ведомства, Ведомства наказаний и Ведомства общественных работ. Главы этих ведомств назначались ваном и ему же докладывали о делах. Кроме того, все решения Ведомства по обсуждению дел правления вступали в силу только после их утверждения ваном.

Все ведомства вели записи о своей деятельности, которые отправлялись в Департамент истории, где на их основании составлялись так называемые «Записи о текущей политике». Начальник секретариата правителя записывал входящие документы и включал их в «Дневники секретариата». На совещаниях вана с сановниками присутствовал глава Ведомства государственных документов, который записывал все сказанное. Все перечисленные документы служили основой для «Подлинных записей», которые составлялись и публиковались после окончания правления каждого вана. «Подлинные записи правления династии Чосон» – бесценный исторический памятник, дающий нам множество сведений о былых временах, причем сведений точных и объективных (объективность определялась тем, что хроники составлялись по завершении правления).

Людям свойственно дорожить тем, чего они добились с большим трудом. Власть перешла к Ли Банвону не столько по праву наследства, сколько в результате его стараний, поэтому он очень ценил ее и старался сохранить. В 1414 году было создано Ведомство по обсуждению запретного. Оно было аналогом современных полицейских управлений, которое на деле занималось выявлением противников власти среди янбанов. Формально считалось, что сотрудники ведомства борются с нарушителями нормы конфуцианской морали.

Вопрос: «Когда в Корее появились первые удостоверения личности?» нередко ставит в тупик студентов. Они предлагают разные варианты ответов, но правильный звучит так: «Первые удостоверения личности в Корее появились в 1413 году». Именно тогда начали использовать заимствованные у Юаньской династии именные дощечки-хопхэ, которые должны были носить при себе все мужчины старше шестнадцати лет, за исключением ноби. В зависимости от статуса владельца дощечки изготавливались из разных материалов: дерева, металла, слоновой кости. В летописях встречаются упоминания о нефритовых хопхэ, принадлежавших членам правящей семьи. На дощечках указывались имя, возраст и статус человека, но к этому могли добавляться и другие важные сведения. С помощью хопхэ правительство пыталось бороться с уклонением от уплаты налогов и воинской службы, а также для облегчения поиска преступников.

Казалось бы, достаточно было взять деревяшку и написать на ней все необходимое. Но на самом деле все было не так-то просто, ведь существовали определенные стандарты, да и навести справки обычно не составляло труда – достаточно было задержать человека и направить запрос в соответствующую управу (монгольское владычество приучило китайцев и корейцев к тому, что почта должна работать безукоризненно).

Но не стоит думать, что жизнь простого народа при Ли Банвоне была тяжелой. Напротив, по сравнению с периодом заката Корё, народ стал жить лучше, разве, что жизнь стала более упорядоченной. Многие люди получили несправедливо отнятые у них земли, а кто-то вдобавок обрел свободу. Разумное налогообложение стимулировало развитие сельского хозяйства и ремесел, а там, где развивается производство, развивается и торговля.

Ли Банвон уделял много внимания защите рубежей: возводил укрепления на севере, который часто подвергался нападениям чжурчжэней, и активно строил корабли, которые отгоняли от корейского побережья японских пиратов. К концу его правления число кораблей в корейском военном флоте перевалило за шесть сотен, и с такими силами можно было успешно противостоять пиратским набегам.

Можно сказать, что народ был доволен своим ваном, и у вана не было причин опасаться своего народа, а все его опасения касались высшей знати и, в первую очередь, родственников, с которыми Ли Банвон, как мы уже знаем, расправлялся без лишних церемоний, невзирая на лица, степень родства и былые заслуги. Показательной в этом отношении является судьба братьев старшей жены Ли Банвона Вонгён-ванху, происходившей из знатного рода Мин (этот род вел свое начало от Мин Суна, которого великий Конфуций считал своим вторым лучшим учеником после Янь Хуэя[35]).

В обоих конфликтах с братьями семейство Мин поддерживало Ли Банвона, но в 1406 году два его шурина, Мин Мугу и Мин Мучил, неосторожно выразили радость по поводу отречения вана от престола. Заявление об отречении, отозванное в скором времени, было сделано Ли Банвоном для испытания своих приближенных, и братья Мин этого испытания не прошли. Они были лишены всех титулов и владений и сосланы на остров Чеджу[36], где в 1410 году их убили по приказу вана. Но при этом другие представители семейства Мин не подверглись репрессиям, и Вонгён-ванху сохранила свое положение при дворе. Правда, ее отношения с мужем оставляли желать лучшего, поскольку ревнивая Вонгён устраивала сцены чуть ли не по поводу каждой новой наложницы вана.

Неприятности семейства Мин продолжились в 1416 году, когда два оставшихся при дворе младших брата Вонгён-ванху, Мин Мухюль и Мин Мухо, заявили при свидетелях, что их племянник Чже, старший сын Ли Банвона и Вонгён-ванху, не оставит их своим вниманием, когда взойдет на престол. Разумеется, о сказанном было доложено вану, который выслал братьев из столицы и приказал им совершить самоубийство.

Согласно китайской традиции, для знатных людей повеление о самоубийстве считалось милостью правителя. Обычно для этой цели приговоренному посылались желтая веревка[37], на которой нужно было повеситься, или же яд. Принудительное самоубийство, совершенное дома, было достойным способом ухода из жизни, в отличие от публичной казни, которой могли предшествовать весьма жестокие пытки. Впрочем, у казни Мин Мухюля и Мин Мухо есть и другое объяснение – якобы Вонгён-ванху прогневила мужа, подвернув поруганию его любимую наложницу, и ван отомстил ей таким способом. Но, так или иначе, Чже-дэгун[38], вскоре после этой истории был лишен права наследования престола, которое перешло к третьему сыну вана Ли До, также рожденному Вонгён-ванху. Забегая немного вперед, скажем, что эта передача права наследования престола была одним из наимудрейших решений Ли Банвона, поскольку Ли До, вошедший в историю как Седжон Великий, стал одним из лучших корейских правителей (и в следующей главе о его деяниях будет рассказано подробно).

В 1406 году Ли Банвон начал борьбу с буддизмом. Повсеместно закрывались буддийские монастыри и храмы, принадлежавшие им земли и ноби становились собственностью вана, а монахи из ликвидированных обителей возвращались в мир. В конечном итоге сохранилась только десятая часть монастырей.

Можно придерживаться конфуцианских норм и традиций, но, наравне с предками, чтить Будду – в этом нет ничего предосудительного. Конфуцианство – это не религия, а философская система, возведенная в ранг религии. Однако буддийское духовенство, даже лишенное своих поместий, продолжало представлять опасность для центральной власти, поскольку в народе монахи пользовались уважением и к их словам прислушивались, а они в свою очередь всячески критиковали новые порядки. К тому же, конфуцианство, с его культом сыновней почтительности и восприятием правителя как «народного родителя», служило делу укрепления центральной власти гораздо лучше буддизма.

К слову, в результате «земельного передела», начатого Ли Сонге и продолженного Ли Банвоном, площадь государственных земельных владений увеличилась вдвое, причем не только за счет конфискации земель, но и за счет открытия земель, ранее сокрытых от учета.

Как можно скрыть землю? Очень просто – достаточно изъять записи о ней из государственных учреждений, что при тотальной коррупции и круговой поруке среди чиновничества нетрудно было сделать. Земля есть, она приносит доход, но официально ее вроде как нет, а значит и налоги платить не надо – как хорошо! Разумеется, скрывали не маленькие участки в какие-нибудь полсотни пхён[39], а гораздо большие территории.

В 1418 году Ли Банвон сделал то, чего не сделал в свое время его отец, – передал престол своему двадцатиоднолетнему сыну Ли До, но при этом продолжал удерживать бразды правления в своих руках. От такой «отставки» было две выгоды. Во-первых, молодой ван учился править под руководством своего мудрого отца, а, во-вторых, прижизненная передача престола сыну обеспечивала стабильность правления. Ли Банвон не хотел, чтобы избранного им преемника сместил кто-то из его братьев.

Позиции Ли До дополнительно укреплялись тем, что с его восшествием на престол Сим Он, отец его старшей жены Сохон-ванху, был назначен главным государственным советником. Сим Он примкнул к Ли Сонге еще до его воцарения и, благодаря преданности и стараниям, сделал карьеру при дворе, поднявшись до высшей должности в государстве. Однако, одно неосторожное высказывание положило конец и благополучию рода Сим, и жизни Сим Она…

В конце 1418 года младший брат Сим Она по имени Сим Чжон выразил свое недовольство по отношению того, что Ли Банвон не дает править своему сыну. Дело было не в заботе о молодом ване, а в том, что Ли Банвон держал сановников под жестким контролем. В ином случае чиновники могли бы забрать в свои руки много власти и превратить Ли До в сугубо символического правителя. О сказанных словах стало известно Ли Банвону. Кроме того, левый государственный советник[40] Пак Ын, бывший в плохих отношениях с Сим Оном, сообщил, будто тот злоупотребляет своим влиянием. После пыток Сим Он и Сим Чжон были казнены, а Пак Ын, которому было поручено расследовать их «преступления», стал главным государственным советником. Всех членов семейства Сим понизили в ранге до ноби, что для многих изнеженных знатных людей было равнозначно смертному приговору. Лишь Сохон-ванху, благодаря заступничеству мужа, сохранила свой высокий статус.

Известно, что перед казнью Сим Он завещал своим потомкам не вступать в брак с Паками и, как ни странно, взаимная холодность между двумя фамилиями сохраняется до сих пор. Но с большой долей уверенности можно предположить, что истинной причиной разыгравшейся трагедии было не обвинение Пак Ына, а желание Ли Банвона преподать сыну-вану наглядный урок и лишний раз приструнить сановников (как говорится, даже хороший конь время от времени нуждается в плети). Немного удивляет, что Ли Банвон назначил Сим Она главным советником, ведь у того было потенциально опасное происхождение: Симы вели свой род от чжоусского Вэнь-вана[41], и ореол потомков древнего правителя мог помочь им захватить престол.

Ли Банвон, известный также как ван Тхэджон, умер в мае 1422 года, не дожив нескольких дней до своего пятидесятипятилетия. Он стал одним из наиболее противоречивых правителей в корейской истории. С одной стороны, он сделал многое для укрепления государства, созданного его отцом, что позволило династии править до 1910 года. С другой стороны, его путь к престолу был залит кровью, и со своими врагами, истинными и мнимыми, он расправлялся очень сурово. Кого выдвигать при оценке личности Тхэджона на первый план – жестокого деспота или эффективного менеджера? Однозначного ответа на этот вопрос нет, но для страны правление Тхэджона было благоприятным, и это бесспорно.

Да, вот еще что – всякий раз, проходя мимо крупного рынка, вспоминайте вана Тхэджона, в правление которого, а именно – в 1412 году, в Сеуле появились первые торговые ряды, занимавшие площадь в две тысячи квадратных метров.

ГЛАВА 4

Ли До, могущественный правитель в истории Кореи и создатель хангыля

Ли До родился в мае 1397 года, когда на престоле восседал его дед Ли Сонге. Шансов на правление у третьего сына пятого сына вана-основателя династии было очень мало, но судьба распределилась так, что именно Ли До стал четвертым правителем Чосона (а если уж говорить начистоту, то третьим, поскольку второй ван Ли Бангва реальной властью не обладал). Его дед создал государство, отец укрепил, а сам Ли До привел его к процветанию.

Лишив своего старшего сына Чже-дэгун права наследования престола, Ли Банвон выбрал новым преемником третьего сына Ли До, обойдя второго сына Ли Бо, не обладавшего необходимыми для правления качествами. Проще говоря, у Ли Бо был слишком мягким человеком и поэтому не создавал проблем младшему брату. Он увлекался буддизмом и благополучно дожил до девяноста лет.

Первые четыре года правления Ли До, власть оставалась в руках его отца, но молодой ван не просто наблюдал за происходящим, а активно участвовал в управлении государством. В 1420 году ван учредил при дворе «Павильон, где собираются мудрецы», который возглавил видный конфуцианский ученый Чон Ин-Джи. Павильон был чем-то вроде придворной академии, в которую входило двадцать лучших ученых того времени. Они занимались не только научной работой – ван советовался с ними по разным вопросам, и многие из членов Павильона занимали высокие государственные должности.

Заветной мечтой Седжона, воплощение которой прославило его больше, чем все прочие дела, было создание корейской национальной письменности. Самобытная письменность, простая в использовании и легкая в изучении, должна была прийти на смену китайским иероглифам, на овладение которыми уходило несколько лет. Позволить себе такую длительную учебу могли только обеспеченные люди, а простой народ был неграмотным. Кроме того, китайские иероглифы не могли полностью отражать фонетику корейского языка.

Согласно преданию, Седжон нашел решение проблемы, посмотрев на оконную раму. На основе простых геометрических фигур, которые образуют перемычки рамы, был создан первый корейский алфавит, состоящий из четырнадцати гласных и четырнадцати согласных букв. Эта письменность, получившая название «хунмин чоным»[42], была обнародована в октябре 1446 года. Впрочем, согласно другой версии, Седжона осенило во время разглядывания рыбацкой сети. Но не так уж и важно, что именно послужило толчком к созданию корейской письменности, а важно, что она появилась на свет.

Далеко не всем пришлась по душе новая корейская письменность. Многие ученые мужи демонстративно предпочитали использовать иероглифы, а корейскую письменность презрительно называли «письмом для бедных» или «детским письмом». Десятый чосонский ван Ёнсан-гун в 1504 году запретил изучение хангыля и его использование в документообороте. После этого корейская письменность могла бы стать частью истории, такой, например, как египетские иероглифы. Но, к счастью, этого не произошло. В годы японского владычества для оккупантов корейская письменность стала символом сопротивления, а в 1912 году получила свое современное название – хангыль[43].

И раз уж мы начали с культурных достижений вана Седжона, то надо сказать, что они не ограничивались одним лишь созданием корейской письменности. По его инициативе и при его содействии к 1451 году была создана «История Кореи» в ста тридцати девяти квонах[44], охватывающая период с 918 по 1392 года. Столь пристальный интерес к истории государства-предшественника весьма похвален для правителя, ведь обычно правители проявляют интерес только к истории собственной династии.

Большой вклад Седжон внес и в развитие корейской национальной музыки, которая долгое время находилась в тени китайской. Обладая определенными музыкальными способностями, Седжон не только играл на многих музыкальных инструментах, но и задавался теоретическими вопросами. Ему не нравилось, что корейцы при совершении культовых обрядов и различных церемоний используют китайскую музыку. Так Седжон написал несколько музыкальных произведений: «Чондеоб» (музыка для прославления силы оружия), «Ботхэпхён» (музыка для прославления силы знания), «Ёминак» (музыка для прославления корейской письменности). Эти композиции дошли до нас в нотной записи, созданной их автором в 1432 году и известной под названием «чжоньганбо»[45].

Наукам ван Седжон тоже уделял большое внимание, причем не ради чистого любопытства, а с практической точки зрения. По приказу Седжона сановники Чон Чо и Бен Хёмун написали трактат под названием «Откровенный разговор о сельском хозяйстве», копии которого в 1430 году были разосланы по стране.

Трактат представлял собой нечто среднее между справочником и учебником по сельскому хозяйству. Его создавали с учетом местных особенностей, поскольку использование методов, заимствованных у китайцев, не всегда давало хорошие результаты на корейской земле. Просвещение чиновников и крестьян привело к повсеместному распространению практики сбора двух урожаев в году – после уборки риса на «высохшие»[46] поля высаживались ячмень и другие культуры.

Также в период правления Седжона был создан улучшенный книгопечатный станок и изобретен первый в мире дождемер – чугуги. Тщательный контроль количества выпадавших осадков имел очень важное значение, поскольку позволял устанавливать оптимальные даты начала сельскохозяйственных работ и помогал сделать предположительные выводы о количестве будущего урожая, а уже исходя из этого рассчитывался натуральный налог.

Прогрессивное налогообложение, при котором ставки налогов зависят от налогооблагаемой базы, всегда предпочтительнее пропорционального, при котором налоговые ставки не зависят от величины дохода. Будучи умным человеком, ван Седжон понимал, что доходы правителя напрямую зависят от благосостояния его подданных. Если взять сегодня больше разумного, то завтра не получишь ничего.

Девизом правления Седжона вполне могла бы стать фраза: «Создавать новое и улучшать созданное ранее». До Седжона корейцы пользовались китайским лунным календарем, в основе которого лежала долгота Нанкина, и только по приказу просвещенного вана был создан корейский лунный календарь, основанный на долготе Ханяна.

При Седжоне возродилась старинная практика чтения при дворе лекций-кёнъён, посвященных изучению классических конфуцианских трактатов. Польза от лекций была двойной: с одной стороны, правитель и его приближенные, получали знания, полезные для управления государством, а, с другой – обсуждение услышанного позволяло Седжону следить за настроениями в сановных кругах, что было очень полезно.

В конфуцианской практике Седжон тоже произвел кое-какие изменения, сделав ее более рациональной. В частности, по его приказу перестали проводиться официальные церемонии жертвоприношений духам гор, морей и рек, которые традиционно считались покровителями местностей. В магические обряды просвещенный ван не верил, его интересовала исключительно этическая сторона конфуцианства.

Крепко держа бразды правления в своих руках, Седжон изменил, если можно так выразиться, «дух власти», делая ставку не на страх и принуждение, как его отец, а на убеждение и понимание. Идеального конфуцианского государства ему, конечно же, создать не удалось, но определенных успехов он добился.

Характерным примером политики вана Седжона может служить развитие отношений с Японией, которой в то время правили сёгуны[47] из рода Асикага. Наряду с экспедициями на остров Цусима, где базировались пираты, Седжон стремился развивать торговые отношения с японцами, давая им возможность получать корейские товары законным путем. Для японских торговцев были открыты три порта на юге страны и установлена определенная квота на вывоз риса, представлявшего для них наибольший интерес.

Также развивалась торговля с чжурчжэнями, но главным способом обеспечения спокойствия на севере, стало переселение корейцев из центральных и южных районов на эти территории, частично носившее принудительный характер. Но и добровольно люди тоже переселялись, рассчитывая получить распаханную целинную землю.

Исторически средствами расчета в Корее служили шелковые и хлопковые ткани, а также рис. Наряду с натуральными продуктами имели хождение китайские монеты, но в 1423 году ван Седжон начал чеканку собственной медной монеты. Это начинание не имело успеха, поскольку население предпочитало натуральный обмен, а к монетам относилось с недоверием. Общество должно созреть для принятия новшеств, иначе в них не будет никакого смысла.

Великий правитель имел выраженные проблемы со здоровьем, которые современники пытались объяснить его чрезмерной любовью к мясу. На основании дошедших до нас данных очень сложно выставлять достоверные диагнозы, так что мнения сильно разнятся – от подагры и артроза до сахарного диабета.

Начиная с 1439 года самочувствие Седжона стало прогрессивно ухудшаться, и потому многие дела правления приходилось решать его старшему сыну и преемнику Ли Хяну, известному как ван Мунджон. С 1442 года Ли Хян официально исполнял обязанности регента при своем отце. Ван Седжон умер в марте 1450 года в возрасте пятидесяти двух лет. После его смерти престол перешел к Ли Хяну.

Надо сказать, что незримым помощником вана Седжона был его отец, действия которого обеспечили сыну тридцать с лишним лет спокойного правления. Как пелось в старинной песне: «Извели всех змей и теперь ходим по полям спокойно» – ван Тхэджон постарался «извести всех змей», угрожавших власти правителя, да еще и позаботился о том, чтобы передача престола сыну прошла под его контролем. Заслуги Седжона Великого никто умалять не собирается, но и вану Тхэджону тоже следует отдать должное.

В Республике Корея Седжон Великий считается вторым по значимости национальным героем после героя Имчжинской войны непобедимого флотоводца Ли Сунсина[48]. Имя Седжона Великого увековечено многократно, на сеульской площади Кванхвамун ему установлен памятник и его изображение можно увидеть на банкноте в десять тысяч вон[49]. Но, пожалуй, самой значительной данью памяти просвещенного вана служит День хангыля, который отмечается в Республике Корея 9 октября, а в КНДР – 15 января[50].

Со смертью Седжона Великого закончился «золотой век» Чосона, правда в тот момент этого еще никто не знал.

ГЛАВА 5

Ли Хян. Длительное ожидание и короткое правление

«Даже самого никудышного сына родители найдут за что похвалить», – говорят в народе. Хороший автор относится к своим персонажам, как к детям, с заботой и вниманием, но попытка похвалить Ли Хяна, вошедшего в историю как пятый чосонский ван Мунджон, обречена на провал, рады бы похвалить, да не за что. Ли Хян неплохо справлялся с обязанностями регента при больном отце, но надо учесть, что ван Седжон до конца своей жизни уделял особое внимание управлению государством, а сын-регент выступал при нем в роли ассистента. Самостоятельное правление Ли Хяна началось только после смерти его отца, и в качестве самостоятельного правителя он, мягко говоря, не проявлял выдающихся способностей. И это при том, что, начиная с восьмилетнего возраста, его обучением занимались лучшие умы «Павильона мудрецов», а на престол Ли Хян взошел в двадцать восемь лет, можно сказать – в лучшую пору жизни… И взошел, имея за плечами определенный управленческий опыт.

В принципе, обстоятельства приходов к власти Седжона и Мунджона были весьма схожими: первый взошел на престол при жизни своего отца, а второй на протяжении восьми лет исполнял обязанности регента при отце, так что в обоих случаях передача престола происходила «плавно», и преемник имел время и возможности для того, чтобы «встроиться» в систему управления государством. Однако, если Седжон умел поддерживать необходимый баланс между властью правителя и властью сановников, то его преемник таким умением не обладал. Поддержание равновесия – весьма непростая задача. С одной стороны, правитель не может уследить за всем происходящим в государстве, и поэтому нуждается в помощниках, которым приходится делегировать определенные полномочия. Но, с другой стороны, помощники не должны оставаться без контроля, иначе власть правителя очень скоро станет сугубо номинальной.

Многие правители опирались на поддержку семейств своих матерей, но у Ли Хяна такой возможности не было, поскольку род его матери Сохон-ванху утратил свое влияние вследствие репрессий вана Тхэджона. Правда, в 1426 году ван Седжон восстановил в правах и должностях некоторых родственников своей старшей жены, но это не вернуло роду Сим былой значимости. К тому же, сама Сохон-ванху скончалась в 1446 году, за четыре года до воцарения сына.

Опорой Ли Хяна могли стать только высшие сановники государства, многие из которых выступали в роли его учителей. В конфуцианской традиции учитель – это второй отец, которого следует почитать наравне с родителями. Видимо, ван так и не сумел избавиться от этой «почтительности ученика». Впрочем, два года – это не такой уж большой срок, чтобы делать кардинальные выводы, именно столько просидел на престоле Ли Хян, не отличавшийся хорошим здоровьем. Вполне возможно, что ему помогли отправиться к Желтым источникам[51] с помощью яда…

Кому и ради чего понадобилось избавляться от вана? Скорее всего сановникам, желавшим усадить на престол одиннадцатилетнего сына Ли Хяна и править от его имени. Таких «теневых правителей» было двое – главный государственный советник Хванбо Ин и левый государственный советник Ким Чонсо. Первый сделал карьеру на гражданском поприще, а второй – на военном, сражаясь против чжурчжэней, но оба были амбициозными и беспринципными интриганами, готовыми на все, ради собственного блага. Хванбо Ин был выше рангом, но зато Ким Чонсо пользовался благосклонностью Кёнхье-онджу, старшей из здравствующих дочерей вана Мунджона.

Однако версия об отравлении вана Мунджона появилась относительно недавно, а в старинных источниках никаких намеков на это нет. Официальная версия гласит, что ван болел и умер от болезни в мае 1452 года в возрасте тридцати семи лет…

С точки зрения историков, недолгое правление Мунджона было «скучным», поскольку за этот период ничего особенного в государстве не произошло, да и сам правитель ничего выдающегося не совершил. Правда, придворные историографы приписали ему изобретение водомера-супхё – откалиброванной каменной колонны, которая устанавливалась посреди водоема и показывала оставшееся в нем количество воды. Но на самом деле водомер изобрел ученый Чан Ён Силь, который прославился многими изобретениями, от упоминавшегося выше дождемера до звездного глобуса кюпхё.

Чан Ён Силь был выходцем из крестьян, сумевшим достичь высокого положения благодаря своему уму и расположению вана Седжона. Придворная знать не любила «выскочку» и всячески старалась очернить его в глазах вана. В 1442 году Седжон приказал Чан Ён Силю построить паланкин, который сломался в тот момент, когда в нем находился ван. Придворные раздули это происшествие до покушения на жизнь правителя, и в результате, Чан Ён Силь оказался в заключении, а одно из его изобретений было приписано Ли Хяну.

Тем не менее, ничем не примечательный Ли Хяна установил своеобразный рекорд – он пробыл в статусе наследника престола двадцать девять лет, с 1421 по 1450 год. Столь долгий период ожидания престола стал рекордным среди представителей чосонской династии. И действительно, как мы отметили в начале этой короткой главы, даже самого никудышного сына родители найдут за что похвалить.

Одиннадцать жен и наложниц родили Ли Хяну восемь детей: троих сыновей и пятерых дочерей. Двое из сыновей умерли в детстве, а старший, Ли Хонхви, благополучно дожил до одиннадцатилетнего возраста и смог унаследовать престол после смерти отца (правда, впоследствии его жизнь сложилась неблагополучно, но об этом будет сказано в следующей главе).

Следует отметить, что с женами Ли Хяну не везло. В первый раз он женился в возрасте шестнадцати лет на дочери высокопоставленного чиновника Военного ведомства Ким Омуна. Жену для сына выбрал отец, ван Седжон, и он же, спустя два года удалил ее от двора по обвинению в колдовстве и понизил в ранге до санмин. Заодно был существенно понижен в должности и Ким Омун – разве можно доверять важные дела тому, кто не в состоянии воспитать собственную дочь?

Дело было в том, что Ли Хян проявлял по отношению к жене холодность, видимо она совершенно его не привлекала. Неумная женщина поделилась своим горем с одной из служанок по имени Хочо, а та дала ей пару советов магического характера. Во-первых, нужно было разрезать на куски и сжечь обувь тех женщин, которых Ли Хян одаривал своим вниманием, а затем подмешать им полученный пепел в питье. Во-вторых, для привлечения внимания мужа следовало натереть свою одежду змеиным ядом…

При дворе все тайное быстро становится явным, а попытки магического влияния на правителя или наследника престола приравниваются к государственной измене, поэтому жена Ли Хяна еще легко отделалась, а вот служанке Хочо отрубили голову. Единственный, кто выиграл от случившегося, оказался сам Ли Хян, удачно избавившийся от нелюбимой жены.

Спустя несколько месяцев Ли Хян женился на девушке из знатного рода Бон, которая оказалась настоящим «даром небес». Она изводила мужа упреками, жаловалась на его холодность вану Седжону, шпионила за окружающими, нарушала придворный этикет, и, в довершение ко всему, была уличена в гомосексуальной связи с одной из собственных служанок-ноби. Во время разбирательства служанка указала, что инициатором предосудительных отношений была госпожа, а госпожа в свою очередь призналась в связи с еще одной служанкой и попыталась оправдать свои действия отсутствием внимания со стороны мужа. Вторая жена Ли Хяна получила то же наказание, что и первая, правда из соображения приличий в указе не было упомянуто об утехах со служанками – официально ее обвинили в отправке еды из дворца в отцовский дом и в приеме родственников без ведома мужа.

Главным объектом ревности второй жены служила наложница Квон, дочь высокопоставленного сановника Квон Чона, к которой Ли Хян проявлял особое расположение. В 1437 году, спустя некоторое время после рождения дочери Кёнхье-онджу, Квон повысили в ранге до седжабин[52]. В августе 1441 года Квон-седжабин родила Ли Хяну сына, которого назвали Хонви. Это была великая радость, Хонви стал первым сыном Ли Хяна, но всеобщий праздник омрачила смерть Квон-седжабин на следующий день после родов. Ли Хян тяжело переживал потерю любимой жены, вместе с ним и ван Седжон был опечален такой утратой.

После восшествия на престол Ли Хян присвоил покойной жене титул Хёндок-ванху. Однако в 1457 году ван Седжо, младший брат Ли Хяна, приказал казнить брата Хёндок-ванху и её мать в государственной измене. Хёндок-ванху и её отец Квон Чон были посмертно понижены в ранге до санмин.

Существует еще одна легенда, связанная с этими событиями, и раз уж наше повествование все равно забежало вперед, то расскажем ее прямо сейчас. Известно, что ван Седжо отобрал престол у Ли Хонви (ван Танджон) и затем приказал казнить его. Говорят, что однажды к Седжо явилась во сне разгневанная Хёндок-ванху и сказала: «Вы убили моего ни в чем не повинного сына, и я сделаю то же самое с вашими детьми, запомните мои слова!». Проснувшийся Седжо получил известие о смерти своего первенца Ли Чана, и чтобы дух Хёндок-ванху больше не мог вредить вану, ее останки извлекли из могилы и предали сожжению. Такая вот история.

Итак, ван Мунджон скончался в мае 1452 года. Дальнейшие события показали, что Седжон Великий допустил большую ошибку, выбрав преемника по праву первородства. Возможно стоило присмотреться к своим сыновьям и только потом решать, кто из них больше достоин престола. Однако Седжон С детства готовил в преемники старшего сына, не дожидаясь, пока другие сыновья проявят себя.

ГЛАВА 6

Ли Хонхви, ребенок на престоле

Продолжим с того, на чем закончилась предыдущая глава. У Мунджона или же Ли Хяна было несколько единоутробных братьев, рожденных Сохон-ванху (всего же первая жена вана Седжона родила десятерых детей, из чего становится ясно, насколько сильно любил ее муж). Нам известно о девятнадцати сыновьях Седжона, но не все из них дожили до взрослого возраста. Кроме того, сыновей отца от других женщин Мунджон мог не считать своими «полноценными» братьями и не рассматривать возможность передачи им престола. Однако же, у Мунджона был весьма подходящий кандидат в преемники – второй сын вана Седжона и Сохон-ванху Ли Ю, которому на момент смерти Мунджона шел тридцать восьмой год.

Ли Ю, которому будет посвящена следующая глава, обладал всеми качествами, необходимыми для правителя, и пользовался уважением при дворе. Что касается здоровья, то и тут дела обстояли неплохо – во всяком случае, он дожил до пятидесяти лет. А по меркам тех времен, когда лечение проводилось порошком из сушеных скорпионов и кровью черепах, это был весьма долгий срок жизни.

Мог бы Мунджон передать престол младшему брату? Разумеется, мог. И это никого бы не удивило, поскольку в доме Ли не было традиции обязательного наследования престола по праву первородства. Безусловно, зрелый и мудрый муж гораздо лучше подходит для управления государством, нежели десятилетний ребенок. Но любой правитель – это прежде всего человек, а потом уже глава государства. Кому не захочется, передать престол своему прямому потомку? Особенно если учесть, что передача престола брату может плохо обернуться для сына. Известно множество примеров того, как по восшествии на престол дяди расправлялись с племянниками. Не будем также забывать, что в отличие от своего великого отца, ван Мунджон находился под влиянием главного советника Хванбо Ина и левого советника Ким Чонсо, которым, по понятным причинам, хотелось воплотить в жизнь стремления Чон Доджона по переходу власти в руки высших сановников государства.

Звезды на небе сошлись наилучшим образом, и в июне 1452 года на престол был возведен одиннадцатилетний Ли Хонхви, вошедший в историю как ван Танджон. Поскольку оба родителя мальчика умерли, его опекуном стала шестнадцатилетняя старшая сестра Кёнхье-онджу. К тому времени она уже успела выйти замуж за высокопоставленного чиновника Чжон Чона, который благодаря этому браку стал главой Ведомства наказаний.

Ван Мунджон весьма благоволил старшей дочери. Об этом можно судить хотя бы по тому, что он, вопреки возражениям Хванбо Ина, предоставил дочери и зятю большой участок в столице для строительства особняка. Место уже было занятым, обжитым и для его освобождения пришлось в принудительном порядке переселять более тридцати семей, что стало поводом для недовольства, к тому же у Чжон Чона уже был один особняк. Тем не менее желание вана было исполнено.

Судя по тому, что нам известно, Кёнхье-онджу была амбициозной женщиной, не желавшей довольствоваться ролью хранительницы домашнего очага. Надо признать, что позиции Ли Хонхви выглядели весьма крепкими, и у него были все шансы просидеть на престоле длительный срок. Можно сказать, что Ли Хонхви напоминал кусок сырой глины, из которого его мудрые советники могли вылепить то, что им было нужно. Особенно учитывая, что они руководили образованием юного вана. Не следует ставить знак равенства между образованием и подготовкой к правлению. Человек может получить классическое конфуцианское (или какое-то еще) образование, но при этом не иметь необходимых для правления навыков. Знать, как управляют автомобилем, и уметь управлять автомобилем – это разные вещи, не так ли?

Если государь не умеет править, то он с превеликой охотой будет перекладывать дела правления на плечи своих верных слуг, и все при этом останутся довольны… Все, кроме народа, поскольку идеальные сановники встречаются редко, а большинство их ставит личные интересы выше государственных, прикрываясь при этом рассуждениями об идеальной конфуцианской монархии, в которой дети-подданные стремятся как можно больше «помогать» отцу-правителю.

В феврале 1454 года четырнадцатилетний ван женился на дочери сановника Сон Хенсу, известной под посмертным именем Чонсун-ванху. Жена была на год старше мужа, и современники отзывались о ней как о скромной и доброй женщине. Она была избрана в супруги вану наряду с двумя другими знатными девушками, но получила титул ванби, а другие девушки довольствовались статусом наложниц. Причиной возвышения Сон Хенсу стало не желание юного вана, а то, что ее отец был одним из ближайших сторонников левого государственного советника Ким Чонсо, который таким образом усилил контроль над ваном.

Триумвирату, правившему от имени Ли Хонхви, было выгодно, чтобы ван как можно скорее обзавелся здоровым и дееспособным наследником престола, поскольку наличие преемника укрепило бы его позиции. Поэтому Ли Хонхви женили относительно рано и дали ему сразу трех женщин из благородных семей, чтобы наследник престола в любом случае имел бы знатные корни по материнской линии. Это имело важное значение, так как «акции» сыновей наложниц незнатного происхождения котировались невысоко.

Пока триумвират укреплял позиции вана, второй сын Седжона Великого Ли Ю готовился к тому, чтобы отобрать престол у своего племянника. Шансы на успех были неплохими, тем более что Ли Ю смог заручиться поддержкой минского двора. Ближайшим сподвижником Ли Ю стал чиновник Хан Мёнхо, принадлежавший к знатному столичному семейству Хан. Ли Ю всегда был на виду, за ним неусыпно следили шпионы триумвирата, а Хан Мёнхо имел возможность действовать свободно, и именно он организовал переворот, в результате которого Ли Ю пришел к власти.

Приход к власти был совершен в два этапа. В ноябре 1453 года сторонники Ли Ю убили Хванбо Ина, Ким Чжонсо и их сподвижников, но юный ван при этом остался на престоле. Истребление сановников было преподнесено обществу как избавление правителя от плохих советников. Положение Кёнхье-онджу и ее супруга пока что осталось без изменений.

На большее Ли Ю в тот момент не решился, поскольку у его племянника-вана было довольно много сторонников при дворе, не входивших в клику Хванбо Ина и Ким Чжонсо. Большинство из них не столько поддерживало Ли Хонхви, который пока еще не успел никак проявить себя, сколько выступало за стабильность в высшем эшелоне власти – память о делах вана Тхэджона еще была свежа, а любая насильственная смена правителя влекла за собой волну репрессий и кадровых перестановок.

Переворот завершился в июле 1455 года, когда Ли Ю принудил племянника отречься от престола в свою пользу. Ли Хонхви был игрушкой в руках своего окружения и потому Ли Ю, вошедший в историю как ван Сэджо, не испытывал к нему личной неприязни. Ли Хонхви получил почетный титул санвана (отрекшегося правителя) и остался жить во дворце. Можно сказать, что в его жизни мало что изменилось: оказываемое уважение и условия жизни остались прежними, а правлением он и раньше не занимался. А вот Кёнхье-онджу и ее муж были сосланы в Квансан[53].

Казалось, что тигр убит и зубы его вырваны[54], но у Седжона Великого было много сыновей. Четвертый сын вана и Сохон-ванху по имени Ли Гу поддерживал своего старшего брата Ли Ю и помогал ему добиваться власти. А вот третий сын Ли Ён пытался этому помешать, за что Ли Ю осенью 1453 года сослал его на остров Канхва[55], и там Ли Ёна вскоре убили. Судьба Ли Ёна не могла не обеспокоить других братьев Ли Ю. Принято считать, что за двумя попытками вернуть Ли Хонхви на престол стоял шестой сын, широко известный по своему титулу Кымсун-тэгун[56].

Первая попытка восстановления прежней власти широко известна – это заговор шести сановников-мучеников[57], которому уделяют много внимания авторы произведений на историческую тему. Ученые-сановники Сон Саммун, Пак Пэнньён, Ха Вичжи, Ли Кэ, Ю Ынбу и Ю Санвон, которым ван Мунджон поручил воспитание своего сына, решили вернуть Ли Хонхви на престол. Можно с уверенностью предположить, что верность долгу сочеталась у сановников с желанием достичь как можно большего влияния, но традиционно их принято считать благородными мужами, пытавшимися восстановить справедливость и покарать преступника Ли Ю, изменившего своему законному правителю. Шестеро сановников привлекли к заговору седьмого, которого звали Ким Чил, а всего в заговоре участвовало около семидесяти человек.

Было решено приурочить «восстановление справедливости» к очередному прибытию минских послов. В качестве благодарности за присылаемую дань, минские императоры отправляли в Корею подарки, многие из которых (книги или какие-то приборы) имели важное культурное значения, так что обмен послами совершался регулярно.

Но Ким Чил, которого очень ценил ван Мунджон, то ли смалодушничал, то ли верно просчитал ситуацию, и сообщил о заговоре Ли Ю. Наградой предателю стало возвышение вплоть до должности государственного советника, а все остальные участники заговора были казнены после жестоких пыток (казни избежал только Пак Пэнньён, умерший от пыток в темнице). Семьи заговорщиков, как и полагалось за худшие из десяти зол[58], тоже подверглись репрессиям: были истреблены все мужчины, а женщины и дети обращены в ноби. Кымсун-тэгун на сей раз отделался легко – всего лишь понижением в ранге.

Ли Ю, узнав о заговоре, испытал сильное потрясение, поскольку все шестеро сановников-заговорщиков пользовались его безграничным доверием. Еще сильнее вана поразило упорство заговорщиков, которые не желали раскаиваться в содеянном и признавать его законным правителем, несмотря на обещанное за это помилование.

Был и еще один настораживающий момент – многие чиновники, не участвовавшие в заговоре на прямую, выразили солидарность с заговорщиками, отказавшись от занимаемых должностей. Самым известным из таких «отказников» стал выдающийся писатель и ученый Ким Сисып, которого заслуженно считают одним из столпов корейской литературы, несмотря на то что в своем творчестве он отдавал предпочтение китайскому языку. Ким Сисып оставил службу в самом начале своей карьеры, когда ему шел двадцать второй год, стал монахом и покинул столицу, в которую вернулся только после смерти Ли Ю.

Отдадим Ли Ю должное – даже столкнувшись со столь выраженным протестом, он не стал избавляться от низложенного племянника. Но в сентябре 1457 года был разоблачен еще один заговор сторонников Ли Хонхви, также инспирированный Кымсун-тэгуном. Как говорится, любой снисходительности рано или поздно приходит конец. После разоблачения второго заговора тридцатиоднолетний Кымсун-тэгун получил приказ покончить с собой, а шестнадцатилетний Ли Хонхви был убит.

Те, кто пытался вернуть престол Ли Хонхви, сослужили санвану плохую службу вместо хорошей… Впрочем, нельзя исключить и того, что Ли Хонхви все равно бы был убит по приказу своего дяди, только немного позже.

Жаль юношу, который стал игрушкой в чужих руках и расплатился своей жизнью за чужие амбиции. Также жаль, что корейская литература лишилась многообещающего поэта – Ли Хонхви писал весьма проникновенные лирические стихотворения, в которых изящество слога гармонично сочеталось с глубиной чувств. Впрочем, гораздо большей популярностью пользуется «Посмертное издание сочинений шести сановников-мучеников».

ГЛАВА 7

Ли Ю, достойный сын великого отца и внук сурового деда

Просвещенность Ли Ю, вошедшего в историю как ван Седжо, была сравнима с просвещенностью его отца, а суровостью он сильно походил на своего деда. Но в оправдание Седжо можно сказать то же, что было сказано в оправдание вана Тхэджона – другого выхода у него не было.

Судите сами. За пять лет пребывания на престоле вана Мунджона и вана Танджона от сильной власти правителя, которую столь усердно укрепляли ваны Тхэджон и Седжон, практически ничего не осталось. Шесть ведомств перешли в подчинение Ведомства по обсуждению дел правления, которым руководил главный государственный советник при содействии двух своих помощников. Ваны редко участвовали в советах, а, когда это происходило, они просто одобряли решения, принятые сановниками. Редко ван Мунджон спорил с сановниками (только когда они возражали против дарения старшей дочери вана занятого участка в столице), ну а о ване Танджоне и говорить нечего.

Чиновники воспрянули духом, почувствовали себя хозяевами государства, и им казалось, что так будет всегда. Но вдруг мир переворачивается с ног на голову, или если уж говорить точнее, снова становится на ноги, простояв пять лет на голове. Плохой дядя хорошего вана (слова «плохой» и «хороший» можно заменить на «удобный» и «неудобный») пытается захватить всю власть в свои руки… Разумеется, большинство чиновничества были недовольны действиями Ли Ю, причем настолько сильно, что некоторые предпочитали умереть, лишь бы не признавать его легитимность, а другие добровольно оставляли свои должности, предпочитая столичным карьерам «бесперспективную» жизнь в провинции или монашеский удел.

Конфликт между ваном и видными конфуцианскими учеными в определенной мере укрепил позиции буддизма, который, несмотря на все гонения, продолжал пользоваться популярностью среди народа. Да и сам Седжо, желая, как можно сильнее унизить отвернувшихся от него конфуцианских мудрецов, приказал выстроить в столице буддийский храм Вонгакса, от которого до наших дней сохранились только мраморная пагода и памятная стела.

Как мог Ли Ю противостоять выпадам против его власти и «саботажу»? Только силой. Впрочем, к тем, кто тихо оставлял должность, не выступая против власти вана, обычно никакие репрессии не применялись, не желаешь, так не служи. Ну а тех, кто замышлял недоброе, прощать было нельзя, ведь в противном случае они могли бы добиться успеха в будущем.

Ли Ю вернул шесть ведомств под прямое подчинение вана, закрыл «Павильон мудрецов» и положил конец чтению лекций по конфуцианской классике при дворе.

Кому-то может показаться странным то, что умный и просвещенный правитель ликвидировал придворную академию, созданную его отцом, и отказался от весьма полезных лекций. Но если учесть, что среди участников Заговора шести сановников было много придворных «академиков», а лекции могли использоваться для завуалированного осуждения политики вана, то действия Ли Ю начинают выглядеть логичными и обоснованными.

Ведомство по обсуждению дел правления снова превратилось в сугубо исполнительный орган, а освободившиеся должности ван раздал своим сторонникам. Многие из них не относились к конфуцианским светилам, но Ли Ю ставил личную преданность выше учености и считал, что он разбирается в делах правления лучше древних мудрецов и их последователей.

Ветры перемен привели к появлению оппозиционной политической фракции с громким названием «сарим»[59], представлявшей интересы провинциальных землевладельцев, среди которых преобладали сторонники конфуцианства. Основу сарим составили «отказники», люди покинувшие должности и столицу из-за нежелания служить «узурпатору». Осуждение «неэтичного» правления вана Седжо весьма гармонично сочеталось с неприязнью, которую провинциальное дворянство испытывало к столичной знати, именуемой консин[60] или хунгупха[61]. Но пока еще сарим не представляли опасности для центральной власти, в первую очередь Ли Ю стремился укрепить свою власть, для чего ему нужно было полностью подчинить себе чосонскую бюрократию.

Чтобы держать чиновников в повиновении, был ужесточен порядок выдачи служебных наделов. Если раньше эти наделы фактически становились наследственной собственностью семьи чиновника, то теперь, по выходе в отставку, надел изымался. А если сын сменял отца на службе, то ему выдавался новый надел. При такой системе приватизация казенных земель стала невозможной.

Позже, в начале правления вана Сонджона, чиновники лишились возможности сбора налогов со своих наделов. Теперь налоги и с казенных, и со «служебных» земель собирались государством централизованно, а затем чиновникам выдавали определенные суммы, то есть фактически чиновников перевели на «сухое» жалование.

В 1556 году в этом вопросе была поставлена точка, правительство отказалось от практики выдачи наделов и стало выплачивать чиновникам жалованье. На первый взгляд может показаться, что между кормлением за счет надела и кормлением за счет жалованья нет принципиальной разницы – что так, что этак, чиновнику выплачиваются одинаковые средства. Но на самом деле разница была огромной. Чиновник, лично собиравший налоги, воспринимался крестьянами, как большой господин, вершитель судеб, ведь в его власти было и взять больше, и взять меньше. А у чиновника на жаловании не было никаких «инструментов влияния», кроме тех, которые определялись его полномочиями.

Усиление центральной власти вызвало мятеж в северо-восточной провинции Хамгиль (Хамгён)[62]. Как родина дома Ли и стратегически важная приграничная область, эта провинция имела особое положение, а местной знати был предоставлен ряд привилегий, например, все чиновники провинции назначались из ее среды, а должности были наследственными. Привилегии предоставлялись не просто так. Жителям провинции приходилось оборонять рубежи государства от воинственных чжурчжэней, участвовать в отражении их набегов, строить укрепления и следить за тем, чтобы они были в надлежащем состоянии. У крестьян тоже были «привилегии»: переселенцы из других провинций могли получить здесь землю на льготных условиях.

Знать провинции Хамгиль фактически управляла собой и мало считалась с центральной властью. На приграничных территориях подобная ситуация была особенно опасной, потому что могла привести к отделению провинции от государства.

Ван Седжо решил положить конец старым порядкам и начал назначать на должности в провинции Хамгиль выходцев с юга. Местная знать восприняла это как покушение на свои законные права. Вдобавок, пришлые чиновники не были знакомы с местными реалиями и требовали от жителей провинции чрезмерных усилий по строительству укреплений, а также допускали и другие несправедливости. В Хамгиле сложилась взрывоопасная ситуация, кульминацией которой стал мятеж, поднятый местным чиновником Ли Сиэ в мае 1467 года. Целью мятежа было истребление всех новых чиновников, а также получение Ли Сиэ должности губернатора провинции.

Надо сказать, что в корейской и китайской истории были случаи, когда для усмирения мятежа центральная власть шла на компромиссы с его главарями, но ван Седжо не был расположен к подобным компромиссам. Восстание было жестоко подавлено в августе того же года. Ли Сиэ показательно казнили самым жестоким способом – линчи[63], чтобы впредь ни у кого не появилось бы желания следовать его примеру. С другими мятежниками поступили более милостиво – им просто отрубили головы[64].

Седжону Великому так и не удалось ввести корейскую музыку в церемониальный обиход, поскольку большинство придворных предпочитали «классическую» китайскую музыку, а к корейской относились снисходительно, если не сказать – презрительно. Но, благодаря кардинальному обновлению штата придворных, ван Седжо, бывший таким же патриотом, как и его отец, смог заменить китайскую музыку корейской. В наше время церемониальная музыка «Чонмё чэреак»[65] входит в список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО.

В целом, ван Седжо был таким же новатором-реформатором, как и его отец. Однако в период его правления не наблюдалось такого же научно-культурного прогресса, как при Седжоне Великом, поскольку «Павильон мудрецов» был ликвидирован, и многие ученые мужи покинули столицу. Тем не менее, в одном аспекте сын превзошел своего отца. На третьем году правления Седжо началась работа над составлением «Великого уложения по управлению государством» («Кёнгук тэчжон»), которое полностью вступило в силу в 1468 году, незадолго до кончины вана. Впоследствии документ дважды редактировался и в 1485 году обрел свой окончательный вид. Составление «Уложения» было поручено особому ведомству – «Комиссии по составлению шести уложений», состоявшего из высших сановников государства.

«Великое уложение по управлению государством» принято называть «кодексом», но оно представляет собой нечто среднее между кодексом и конституцией, поскольку содержит положения, касающиеся государственного устройства и деятельности Шести ведомств. Создание «Уложения» было продиктовано требованиями времени. Как уже было сказано выше, местная знать, чья лояльность вызывала сомнения, противопоставляла себя столичной знати-консин, то есть – центральному правительству, и саботировала многие правительственные решения.

В частности, для саботажа использовалось несовершенство существующего законодательства – «Шести уложений по управлению» 1398 года, которое было неполным и противоречивым, несмотря на правки, внесенные при Седжоне Великом. «Великое уложение по управлению государством» закрывало все имевшиеся прежде лазейки и отвечало на вопросы, прежде остававшиеся без внимания.

Однажды мудреца спросили: «Что есть лучшая забота о детях?». Его ответ был таков: «Оставить им больше, чем было получено от своих родителей». Ван Седжо оставил своему сыну и преемнику государство в гораздо более лучшем состоянии, чем получил – стабильное, с крепкой центральной властью, и снова вставшее на путь процветания, с которого оно было свернуто при правлении временщиков. Два похода против чжурчжэней, предпринятые в 1460 и 1467 годах, а также скорое усмирение мятежа Ли Сиэ надолго установили спокойствие на севере страны. Кроме того, быстрое устранение мятежа Ли Сиэ и та суровость, с которой ван Седжо расправлялся со своими противниками, служили примером для остальных провинций.

У Седжо было пять сыновей. Первоначально ван назначил своим преемником старшего сына Ли Чана, родившегося в 1438 году. Однако Ли Чан, также известный как Уигэён-седжа, умер в 1457 году, как принято было считать – от проклятия Хёндок-ванху. Следующим преемником Седжо стал его третий сын Ли Хван. Матерью Чана и Хвана была старшая жена вана Чонхи-ванху, происходившая из клана Юн (ее отец Юн Бон в правление Седжо дослужился до главного государственного советника).

По линии отца и матери Чонхи-ванху находилась в дальнем родстве с женами правителей Корё. История ее замужества несколько необычна и потому заслуживает внимания.

Седжон Великий рассматривал своего второго сына Ли Ю (Седжо) как потенциальную угрозу для наследника престола Ли Хяна (Мунджона). Ли Ю отличался хорошим здоровьем, твердой волей и острым умом, а у Ли Хяна было только одно достоинство – старшинство. Чтобы обеспечить преемнику спокойное правление, Седжон устроил второму сыну не самый лучший, то есть не самый престижный брак, женив его на девушке из знатного, но не «элитарного» семейства. Вдобавок, вместо старшей дочери Юн Бона, для Ли Ю была выбрана младшая, которая не могла похвастаться хорошим образованием.

«Хорошая жена – половина счастья»,– говорят в народе. По замыслу Седжона, старшая жена Ли Ю должна была не усиливать, а ослаблять своего мужа. Но вышло иначе. Чонхи-ванху оказалась наилучшей женой для такого человека, как Ли Ю – умной, проницательной, осторожной и умевшей повелевать людьми, а недостаток образования со временем был восполнен. Любой правитель мог только мечтать о такой жене-помощнице. Разумеется, после смерти первенца Сеждо и Чонхи-ванху Ли Чана, вопрос о назначении преемником второго сына правителя Ли Сюэ, рожденного младшей женой Кун-гвиби[66], даже не рассматривался и наследником престола стал семилетний Ли Хван.

В очередной раз личные интересы (а именно – расположение вана к старшей жене) вновь взяли верх над интересами государства. Ли Хван не отличался крепким здоровьем, но ван надеялся, что сын окрепнет по мере взросления, а мать поможет ему в управлении страной. При этом второй сын вана Седжо Ли Сюэ рос здоровым и умер, не дожив немного до своего пятидесятилетия. Правда, у Ли Сюэ был другой недостаток – отсутствие амбиций, но нельзя исключить и того, что он умело их скрывал, чтобы не получить в дар от брата желтую веревку.

Ван Седжо скончался в сентябре 1468 года, ему было пятьдесят лет. Чосонский престол перешел к восемнадцатилетнему Ли Хвану, который так и не «перерос» свои болезни.

Подобно многим образованным людям прошлого, ван Седжо писал стихи, только не лирические, а философско-назидательные.

 

«Великое Небо дарует великие благословения.

Я, человек ничтожный, удостоился благословения Неба.

Если вы всегда будете сдержаны, не будучи ленивыми или тщеславными,

То благословение пребудет с правителем и его подданными долгое время».

 

А жизненным кредо вана Седжо можно считать строку из одного написанного им стихотворения: «Всегда нужно думать, прежде чем действовать».

ГЛАВА 8

Ли Хван и его мать-наставница

Восьмой правитель чосонской династии Ли Хван, вошедший в историю как ван Йеджон, находился на престоле всего четырнадцать месяцев, и все это время государством правила его мать Чонхи-ванху, расставившая на все ключевые должности преданных ей сановников и членов своей семьи. Власть Чонхи-ванху была велика, но не всеобъемлюща. Большинство представителей правящего дома не одобряли ни правление женщины, ни передачу власти по линии потомков вана Седжо, особенно учитывая, что его преемник не мог править самостоятельно. Тем не менее, при жизни сына-вана, Чонхи-ванху удавалось крепко удерживать бразды правления в своих руках. Однако при этом она не могла контролировать чиновный аппарат так жестко, как ее покойный супруг. Это привело к росту интриг в высших эшелонах власти.

Наибольшую известность получило дело военачальника Нам И, отличившегося при подавлении мятежа Ли Сиэ. За свои заслуги двадцативосьмилетний Нам был назначен ваном Седжо главой Военного ведомства, и, проживи Седжо подольше, Нам мог бы дослужиться до главного государственного советника. Разумеется, любая успешная карьера вызывает зависть у окружающих, недаром же говорится, что один успех порождает сотню завистников.

По некоторым причинам Ли Хван недолюбливал Нама и этим ловко воспользовался один из его подчиненных по имени Ю Чжэхван. Ю также принимал участие в подавлении мятежа Ли Сиэ, но получил за это от вана «всего лишь» ранг пёнчочжонрана[67].

Ю обвинил Нама и еще одного чиновника военного ведомства по имени Ган Сан в государственной измене. Факт измены был засвидетельствован самим ваном, так что разбирательство по этому делу носило формальный характер и закончилось ожидаемым смертным приговором. За «бдительность» Ю получил повышение и впоследствии не раз прибегал к наветам для сведения счетов с другими сановниками. Но в 1507 году, в начале правления одиннадцатого чосонского вана Чунджона, Ю Чжэхван был разоблачен как клеветник и отправлен в ссылку, где и умер спустя четырнадцать лет. Справедливость восторжествовала, но разоблачение Ю не могло вернуть к жизни тех, кто был казнен по его обвинениям.

Массовое удаление от двора и из государственного аппарата чиновников-конфуцианцев сделало правление вана Седжо стабильным, но у любой одежды, как известно, есть изнанка[68]. Новая знать-консин, созданная стараниями Седжо, при всех ограничениях, вводимых ванами, обладала большими возможностями и активно использовала их в личных целях. Конфуцианцы-сарим находились вдали от столицы и не имели возможности повлиять на действия консин, они могли только критиковать действия чиновников, да и то – лишь в своем кругу, поскольку любая критика властей оборачивалась обвинением в государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Главным злоупотреблением консин, как несложно догадаться, стал незаконный (или полузаконный) захват земли. К собственным владениям, полученным от ванов, представители знати добавляли распаханные целинные земли и наделы, купленные у разорившихся крестьян. В свое время, Тхэджо основатель запретил куплю-продажу земельных участков, но его внуку Седжону пришлось отменить этот запрет для стимуляции развития сельского хозяйства. Однако же, наряду с этим, были созданы возможности для злоупотреблений.

Отъём крестьянских наделов происходил по древней схеме – «сделай должником и разори». Чтобы поддержать нуждающихся крестьян, правительство предоставляло им беспроцентную зерновую ссуду для посева, которая возвращалась после сбора урожая. Пользуясь бесконтрольностью (из столицы невозможно было уследить за всем, что происходило в стране) чиновники устанавливали на эти ссуды проценты. Объяснения находились легко: «Прошлый год выдался неурожайным», «правительство готовится к войне» и тому подобное. Невыплата процентов в срок ввергала крестьянина в кабалу, которая заканчивалась продажей надела. Широкое распространение получила практика навязывания зерновых ссуд (разумеется, на процентной основе) тем, кто в них не нуждался.

Впрочем, разорять крестьян можно было и без навязывания ссуд – за счет самовольного введения новых натуральных податей или увеличения размеров существующих. Крестьяне же не могли противостоять произволу. Это в наше время из любого отдаленного уголка страны можно мгновенно связаться с любым государственным учреждением через интернет, а в стародавние времена за справедливостью нужно было ехать в столицу, а еще нужно было уметь грамотно составить жалобу и знать порядок ее подачи. Крестьяне, в большинстве своем, были неграмотными и не имели средств для передвижения.

Правда, иногда поиском справедливости мог озаботиться кто-то из местных землевладельцев-сарим, имевших определенные возможности. Но и в этом случае жалоба попадала к одному из высоких чиновников, который, разумеется, выступал в защиту своих подчиненных. Так что у крестьян имелся единственный путь к достижению справедливости – восстание.

Проведя на престоле около года, ван Йеджон неожиданно пошел на поправку. Так, во всяком случае, говорится в хрониках. Но нельзя исключить и того, что слухи о выздоровлении вана были распространены Чонхи-ванху и ее окружением. В семействе Ли, а также среди сарим, зрело недовольство правлением «ванби-узурпаторши». Потому для спокойствия в государстве было полезно продемонстрировать полную дееспособность вана и его активное участие в управлении государством.

Ван Йеджон умер в начале 1470 года, на двадцатом году жизни. Если не верить в выздоровление Йеджона, то можно предположить, что он умер от мучивших его болезней. Если же принять за факт, что Йеджон выздоровел или, хотя бы, был близок к выздоровлению, то возникает мысль об отравлении, организованном кем-то из представителей правящего дома.

Первенец Йеджона Ли Бун, рожденный в конце 1461 года старшей женой вана Чансун-ванху, умер, не дожив немного до двух лет, а сама Чансун-ванху скончалась после родов. Она была дочерью упоминавшегося ранее Хан Мёнхо, который со временем занял пост главного государственного советника и стал ближайшим сподвижником Чонхи-ванху. Можно предположить, что если бы Ли Бун пережил своего отца, то стал бы его преемником. Но на момент смерти вана Йеджона кандидатом в преемники считался его второй сын Ли Хён, рожденный Ансун-ванху. Ансун-ванху также принадлежал к роду Хан, но отдаленное родство не подвигло Хан Мёнхо на поддержку кандидатуры Ли Хёна, которому шел четвертый год. И тому были причины.

Представители правящего дома выступали против возведения на престол малолетнего ребенка, поскольку это означало бы усиление позиций Чонхи-ванху и новый виток ее правления в качестве регента. Высшие сановники, в свою очередь, опасались, что Ли Хён может повторить судьбу вана Танджона, и стремились избежать новых потрясений – уж слишком были свежи в их памяти обстоятельства, вызванные переворотом, который устроил ван Седжо.

Однако, благодаря своему влиянию, Чонхи-ванху все же сумела усадить на престол удобного для нее кандидата – Ли Хёля, второго сына Ли Чана, первенца вана Седжо, якобы погубленного мстительным духом Хёндок-ванху. Ли Хёлю шел тринадцатый год, то есть, по меркам того времени он уже не считался ребенком (во всяком случае мог жениться). До полного совершеннолетия нового вана, которое должно было наступить в 1476 году, власть передавалась регентскому совету во главе с Чонхи-ванху – на сей раз эта властная женщина стала регентом официально, и ее полномочия никто не мог оспаривать.

Ли Хёль был женат на второй дочери государственного советника Хан Мёнхо, поэтому его кандидатура полностью устраивала высших сановников Чосона. Можно было ожидать, что новый ван будет более благосклонным к своим верным слугам, нежели чем его грозный дед. Представителей правящего дома подросток на престоле устраивал гораздо больше, маленький ребенок, так что Ли Хёля можно было считать идеальным кандидатом. Но о нем будет сказано в следующей главе, а в конце этой мы уделим немного внимания Чонхи-ванху, регентство которой (как официальное, так и неофициальное) считается одним из наиболее благоприятных периодов в истории Чосона.

В полном объеме начало действовать «Великое уложение по управлению государством», благодаря чему управление было упорядочено, процветала торговля с империей Мин, а в сельском хозяйстве, благодаря передаче в общий оборот земель, изъятых у военных, наметился некоторый прогресс. Недовольство крестьян и противостояние между сарим и консин пока еще не достигли критических точек, так что обстановка в государстве оставалась стабильной.

В период своего официального регентства Чонхи-ванху приходилось делить власть (или, лучше будет сказать – «приходилось считаться») с биологической матерью вана Инсун-ванху, единственной женой несчастного Ли Чана, и приемной матерью вана Ансун-ванху. Йеджону и Ансун-ванху пришлось усыновить Ли Хёля для того, чтобы соблюсти формальности и передать чосонский престол от отца к сыну, пусть даже и приемному. Можно представить, насколько сложной системой был сложившийся триумвират, но Чонхи-ванху удавалось достойно справляться со своими регентскими обязанностями, не скатываясь в болото придворных интриг (хотя совсем уж стороной эти интриги не проходили).

Когда ван достиг совершеннолетия, Чонхи-ванху не стала искать возможности остаться у власти, а удалилась на покой, сохранив при этом определенное влияние при дворе. Благодаря этому влиянию, Чонхи-ванху сыграла важную роль в низложении ванби Юн… Впрочем, это уже тема следующей главы, а пока что остается добавить, что Чонхи-ванху скончалась в мае 1483 года, на четырнадцатом году правления вана Сонджона, в возрасте шестидесяти пяти лет.

С Чонхи-ванху историки любят сравнивать Мунджон-ванху, третью жену одиннадцатого чосонского вана Чунджона, сына Сонджона. Мунджон-ванху приходилась Чонхи-ванху праправнучкой по линии младшего брата. Наследственность, что бы некоторые ни пытались отрицать, имеет важное значение. Мунджон-ванху правила государством не хуже свой бабки.

Ли Хён, которого обошли при выборе наследника престола, вошел в историю как очень простодушный, если не сказать – «глупый», человек. Существует классический анекдот о том, как однажды Ли Хён увидел на улице нищего, который просил проса, самого недорогого зерна. «Допустим, что у него нет проса,– сказал Ли Хён своему слуге,– но ведь он мог бы поесть хотток[69] с мёдом!».

К Ли Хёну мы еще вернемся и обсудим, действительно ли он был таким простодушным или это не так.

ГЛАВА 9

Ли Хёль, он же – ван Сонджон, тень Седжона Великого

Мог ли Ли Хёль предположить, что когда-нибудь он взойдет на чосонский престол? Теоретически такая возможность у него была, как у внука вана Седжо, причем – от старшего сына. Но с практической точки зрения шансы Ли Хёля на правление были небольшими, поскольку у его дяди вана Йеджона были сыновья, и, если бы он прожил лет на восемь-десять дольше, престол перешел бы к одному из них. Разумеется, сыграло свою роль и то, что Ансун-ванху, мать Ли Хёна, главного конкурента Ли Хёля, принадлежала не к той ветви рода Хан, к которой непосредственно относился главный государственный советник Хан Мёнхо, поэтому Хану было выгоднее усадить на престол другого зятя вместо умершего, нежели дальнего родственника. Про зятя-вана не скажешь: «Зять без дочери, что жаровня без огня»[70], он полезен в любом случае.

Кроме того, у Ли Хёля был старший брат Ли Чжон, первенец Ли Чана и Инсун-ванху. Ван Седжо любил своего старшего внука больше прочих и вроде как подумывал о назначении его наследником престола, но эти мысли так и остались мыслями. Когда же встал вопрос о преемнике вана Йеджона, сановники, во главе с Хан Мёнхо, сочли пятнадцатилетнего Чжона неподходящей кандидатурой в правители. Принято считать, что это мнение было основано на отсутствии у Ли Чжона интереса к управлению государством – поэзия и литература интересовали тэгуна гораздо сильнее. Но, возможно, причиной отвода Чжона стало желание Чонхи-ванху продлить свое пребывание у власти.

Но, так или иначе, в конце 1469 года двенадцатилетний Ли Хёль был возведен на престол и просидел на нем до своей смерти, наступившей в конце 1494 года. Четверть века правления, причем спокойного и стабильного, – это просто подарок судьбы, разве не так?

Повезло Ли Хёлю и в том, что его дядя Ли Сюэ то ли не стремился к власти, то ли сознавал ничтожность своих шансов на престол, так что печальная история вана Танджона не повторилась.

Первой женой Ли Хёля, которого потомки помнят как вана Сонджона, стала одна из дочерей государственного советника Хан Мёнхо. Пословицу про жаровню без огня мы вспомнили не случайно – в мае 1474 года госпожа Хан умерла, но и после этого ее отец продолжал пользоваться влиянием при дворе. После смерти госпожа Хан получила от своего супруга титул Конхе-ванху. «Конхе» было составлено из иероглифов, намекавших на верность долгу и доброту. Ван любил свою первую жену, несмотря на то, что она так и не смогла забеременеть за шесть с лишним лет брака (впрочем, первые годы можно не принимать во внимание, поскольку госпожу Хан выдали замуж в десятилетнем возрасте).

Второй женой Сонджона стала наложница из рода Юн. Сонджон повысил ее до статуса ванби, вместо того чтобы взять новую жену. Скажем честно – уж лучше бы ван все же взял новую жену или повысил бы другую наложницу, поскольку Юн оказалась из тех женщин, о которых в народе говорят: «Страшнее тигра, коварнее кумихо»[71]. Авторы произведений на историческую тематику любят муссировать тему «как ванби Юн расцарапала лицо вану Сонджону», а когда им указывают на отсутствие данного эпизода в «Подлинных записях», отвечают: «Ну разве о таком напишут в анналах?!». Однако же в «Подлинных записях» писали обо всем важном, это первое. Второе – сведения о расцарапанном лице вана содержатся в более поздних источниках частного характера, которые особого доверия не вызывают. И третье – низложение ванби Юн было для вана и его окружения довольно сложной задачей, поскольку пришлось доказывать двору справедливость такого решения, ведь речь шла о старшей жене и матери наследника престола.

Но если бы ван Сонджон предстал бы перед сановниками с царапинами на лице, то участь ванби решилась бы в один момент, и никто бы не осмелился выступить в ее защиту, поскольку рукоприкладство по отношению к правителю считалось государственной изменой, тут уж без вариантов. Но сама по себе история хороша – ванби расцарапывает лицо мужу, ван пытается скрыть это происшествие, поскольку ему стыдно, он не желает выходить из своих покоев, но его мать узнает обо всем и организует низложение Юн. Ревнивая жена, смущенный муж, заботливая мать… «Эта история тянет на миллион долларов!», сказали бы в Голливуде.

Однако, ванби Юн заслужила дурную славу и без расцарапанного лица своего высокородного супруга. В конце 1476 года, через несколько месяцев после повышения в ранге, она родила вану первенца, которого назвали Юном. После этого ванби решила, что теперь ей, как супруге вана и матери наследника престола, дозволено все и принялась изводить мужа своей ревностью. Ей хотелось, чтобы муж удалил от себя всех других женщин и дарил свое внимание только ей одной. Поняв, что ван не собирается идти у нее на поводу, Юн начала решать свои проблемы самостоятельно, сначала – с помощью колдовства, в чем ее уличил муж, а затем и с помощью яда. Известно, что в 1477 году она отравила одну из наложниц вана, но ее низложение произошло двумя годами позже – видимо, случилось что-то еще или же Чонхи-ванху обеспокоилась, как бы Юн не отравила самого вана, и приняла соответствующие меры. В 1479 году Юн была лишена титула ванби, понижена в ранге до простолюдинки и отправлена в ссылку.

Но история на этом не закончилась. У низложенной ванби при дворе было значительное количество сторонников, которые пытались организовать ее реабилитацию и возвращение ко двору. Для того, чтобы закрыть проблему раз и навсегда, в 1482 году госпожу Юн приговорили к смерти – ей был послан яд, который она выпила.

Ли Юна усыновила Чонхён-ванху, третья жена вана Сонджона и мальчик вырос, считая приемную мать родной. И лучше бы ему никогда не рассказывали правду о родной матери…

В наше время стало модным искать корни всех проблем человека в его детстве. Детство у госпожи Юн было безрадостным, несмотря на принадлежность к знатному семейству, основатель которого Юн Шин помогал корёскому вану Тхэджо объединять три корейских государства[72]. Отец ее рано умер, и вместе с его смертью в дом пришла бедность. Ходили слухи, будто госпоже Юн приходилось зарабатывать на жизнь за ткацким станком. Бедность переносится особенно тяжело, когда душу травят воспоминания о былой хорошей жизни. Эти лишения ожесточили госпожу Юн, сделали ее раздражительной, а придя во дворец она не смогла оставить свое прошлое.

Впрочем, всегда полезно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Часто именно так можно увидеть истину. «Подлинные записи правления династии Чосон» принято считать достоверными, и их объективность не вызывает сомнений, особенно учитывая, что ни один из чосонских правителей не имел возможности подправить свою историю, поскольку окончательный вариант ее писался при его преемнике. Но всегда ли предаются огласке истинные причины происходящего? А ведь в официальные анналы попадают только официальные версии событий…

Если немного напрячь воображение, то можно представить и такой вариант развития событий. Возвысившаяся до ванби наложница рожает вану сына-наследника, чем окончательно укрепляет свои позиции. Обеим матерям вана, или его властной бабушке, или всем троим не нравится, что ванби приобрела слишком большое влияние на своего мужа. От нее решают избавиться и для этого выставляют ее «порочной, опасной и непокорной», как сказано в «Записях»… Ванби Ю вполне могла стать жертвой дворцовых интриг. Возможно, она действительно ревновала своего мужа к другим женщинам, но не доходила до тех крайностей, которые ей приписали.

Ван Сонджон проявил себя как хороший правитель, подобно Тэджону, Седжону и Седжо. Однако сильнее всего он походил на Седжона Великого, поскольку его просвещенность и интерес к наукам сочетались с гуманностью (ровно в той степени, в которой это качество было допустимо для правителя XV века).

Упразднив Павильон мудрецов, ван Седжо создал в 1463 году Ведомство специальных советников (Хонмунгван), ставшее преемником Павильона. Но именно при Сонджоне Хонмунгван превратился из Совета ученых при ване в полноценное научное учреждение.

При раздаче должностей ван Сонджон в первую очередь обращал внимание на личные качества кандидатов, а не на их политические взгляды. Такая кадровая политика способствовала оздоровлению государственного аппарата и существенно повысила его эффективность. Однако вольнодумство допускалось лишь в определенных рамках. С одной стороны, ван мог проводить с конфуцианцами дискуссии на политические темы, а с другой – неосторожная критика в адрес власти могла обернуться большими неприятностями.

Подобно многим своим предшественникам, Сонджон в 1491 году совершил поход против беспокойных чжурчжэней, оттеснив их к северу от реки Ялу. Кто мог тогда предположить, что спустя полтора столетия чжурчжэни сокрушат империю Мин и станут править Китаем[73]? За исключением этой кампании ван Сонджон никаких войн не вел. Восемнадцать лет его самостоятельного правления были периодом стабильности и процветания.

Нет необходимости углубляться в детали, сказанного вполне достаточно для создания представления о девятом чосонском ване. Ну, разве что можно добавить запрет на строительство новых буддийских монастырей и постриг в монахи, введенный Сонджоном для прекращения буддийского «подъема», начавшегося в правление вана Седжо (этот шанс на возрождение буддизма стал предпоследним в истории чосонского государства).

Ван Сонджон умер в начале 1495 года на тридцать восьмом году жизни (долгожительство не было привычным в доме Ли). Женщины вана родили ему, в общей сложности, двадцать сыновей, но престол унаследовал старший сын Ли Юн, назначенный преемником отца в 1483 году. Скорее всего, поведение низложенной ванби Юн определялось не столько детскими травмами, сколько наследственностью, так как ее сын совершенно не походил на своего гуманного и справедливого отца. Ли Юн, известный как Ёнсан-гун заслуженно считается худшим тираном в корейской истории. На поприще тирании он отличился настолько, что не удостоился посмертного имени[74]!