Оглавление

Пролог

— Дедунь! Дедунь! — перепачканная детская ладошка настойчиво дергала стоящего рядом старика за широкие холщовые штаны.

— Чего тебе, пострел? — он перевел свои выцветшие, подслеповатые глаза, от которых по загорелому лицу разбегались лучики морщин, на светловолосого мальчонку с россыпью веснушек на носу.

— Дедунь, а правду говорят, что мы все прокляты? Или бабы языками чешут? — тоненьким голоском поинтересовался парнишка, тараща на деда голубые глазенки.

— А кто ж такое треплет? — строго спросил старик, кряхтя и бурча себе что-то под нос, присел, чтобы оказаться лицом к лицу с внуком, уже пожалевшим о своем любопытстве.

— Так. Слышал давеча, — мальчонка спрятал глаза, делая вид, что полностью погружен в созерцание ползущей по листику улитки.

— Матвейка! — старик был настроен серьезно, а в таком расположении духа спорить с ним себе дороже.

— Аграфена по утру сказывала, — со вздохом сдался Матвейка. — Мария-то хозяйством еще не обзавелась, вот и молока брать пришла. Я мимо бёг и услыхал. Она так и сказывала «прокляты мы за грехи какие-то давешние и не нами сотворенные».

— Тьфу ты, — плюнул на землю дед и с досадой почесал затылок. — А ты-то сам чего думаешь?

— Я-то? — малец сперва растерялся — дед вольнодумства всякие не поощрял, но тут прямо интересовался его, Матвейки мыслями, поэтому он и выдал. — Прокляты, точно!

— Поди ж ты! — старик поднялся на ноги и задумчиво посмотрел на реку. — Разве ж мало нам дадено? Дома справные, ребятня нарождается здоровая, сытно и дружно живем. А вокруг какая красота! Глаза-то раскрой!

Он обвел рукой пространство, словно направляя неразумное дитя. Следуя взглядом за дедом, Матвейка невольно залюбовался. Прямо перед ними юркой змейкой вилась река, горделиво неся свои воды меж извилистых берегов. Солнце отражалось в ее зеркальной глади, рассыпаясь при малейшем дуновении ветерка на миллиарды мельчайших брызг. А какой вокруг стоял дурман! Босые ноги мальчонки утопали в густой и сочной траве, покрытой цветочным ковром, над которым без устали гудели пчелы, вплетаясь своей партией в гармоничную мелодию журчащей воды и щебечущих птиц.

— Хорошо, дедунь! — счастливо прищурился мальчонка. — Токмо вот… уехать мы не можем. Проклятые мы.

— А чегось отсюдова ехать? — изумился дед. — Кудысь бежать? Но, а ежели, кто и хочет, пущай едет. Были же такие!

— Агась, — возмутился Матвейка. — Вона батяня мой убег отсюда и не возвернулся, сгинул совсем!

Он шмыгнул носом, стараясь не выдать обуревающих эмоций. Легко ли без отца расти! Вон Ванятка, Егорка, да и другая соседская пацанва вся при отцах. Бывает, конечно, всыплет батя по пятое число за шалости, но они и не обижаются. Знамо дело — батя! А вот Матвейке так не повезло! Он снова шмыгнул, тайком оттирая предательские слезинки рукавом рубашонки.

— Вона что! — дед сорвал травинку и принялся задумчиво ее пожевывать. — Ты уж не серчай, пострел, но батя твой непутевый. От того и сгинул вдали от родной земли.

— А тетка Мария? — не сдавался мальчишка. — Тоже ведь до города подалась, а обратно чуть живая возвернулась.

Старик нахмурился — слишком много разговоров ходит по селу и все не для детских ушей и умишек.

— То другое, — бросил коротко.

— Опять другое?

— Другое. Живая же. Возвернулась. Вот и неча.

— Нетусь проклятия, — будто про себя проговорил Матвейка и с облегчением добавил. — Хорошо это.

Что-то в его голосе насторожило старика, и он внимательнее посмотрел на потупившегося внучка.

— А ну-ка выкладывай! — строго приказал он и для острастки легонько дернул Матвея за ухо.

— Аяяй! За что, дедунь? — завопил мальчонка и попытался дать стрекача в сторону леса, но дед ловко ухватил его за край рубахи и приподнял над землей.

— Выкладывай, говорю! — рявкнул он прямо в лицо зажмурившему от страха внуку.

Тот пискнул и вдруг совершенно по-детски разревелся, размазывая слезы грязной ладошкой, оставляющей на худом личике черные следы.

— Ладно ты, ладно, — засуетился дед, ставя парнишку на ноги и неловко приобнимая его. — Не виновачу я тебя, вот только беду чую.

— Нет же проклятия, — икая, оправдывался Матвей, — чегось пужаться-то?

— Проклятия нет, а беда зверем диким всегда подле кружит, — авторитетно заявил дед. — Говори, сечь не стану.

Мальчонка недоверчиво покосился на деда. Тот был строгим, но справедливым и словами не бросался.

— Мальчишки на утес сегодня идти засобирались, — выдал он, ощущая себя предателем, но старик уже не видел его виноватого лица.

Он резко развернулся в сторону от реки, где черной глыбой высился утес, на который ни одного из сельчан даже медом не заманишь! Зови — никто не пойдет! С малых лет все научены — в долине безопасно, а на утесе зло лютует и нет от него спасения. Таков откуп… плата за жизнь…

— Дедунь, ты чегось? — Матвейка испуганно теребил уставившегося на утес остекленевшим взглядом деда.

— Да не шуми ты, пострел, — пришел тот в себя. — Кто собрался? С чьих дворов? И когда?

— Дедунь, как я? Выдам, так им так всыплют, что они в мою сторону только плеваться будут, — заканючил мальчонка.

— Не выдашь, а спасешь, — отрезал дед. — Не возвернется оттуда никто.

Матвейка деду верил всегда, но сейчас было в его тоне что-то такое, поднимающее из глубин детской души самые темные и потаенные страхи. Он снова икнул и как на духу выдал:

— Емельян, Ванятка и Михайло с крайнего двора. Меня звали, да я отказался. По луне собрались бежать. Сперва через луг, а том через брод и в лес. Сказывали, что там ужо не поймают и не возвернут.

— По луне, говоришь, — старик заволновался и рассеянно потеребил внука за выгоревшие вихры. — Беги домой, мать небось уже все глазья проглядела, а я по дворам пройдусь.

— Дедунь, — мальчонка отбежал на пару шагов, но снова вернулся, — а ежели проклятия нет, то ЧТО есть? Что-то же есть?

— Поди ж ты, — восхитился дед, — чуешь значится… ладно будет тебе на ночь сказка. Беги.

Когда долину укрыла от посторонних глаз настолько темная ночь, что в других краях и за всю жизнь не встретишь, а тут — дело обыденное, в домах по давней традиции разом погасли все огоньки. В большинстве дворов было тихо, а в других обиженно сопели мальчишки, которых матери с отцами отходили по спинам хворостинами так, что и признаться кому стыдно. Матвейка тоже не спал. Дед запер дверь и пошаркал к его лавке.

— Спишь, пострел? — шепнул, присаживаясь на край.

— Неа, дедунь. Как уснешь-то тут…

— Ладно, ладно, — старик похлопал по одеялу. — Легенда есть. Древняя как сама жизнь в этих местах. Жизнью рожденная и кровью по счетам оплаченная. Слухай, значится…

Предыстория

Он бежал. Не чувствуя усталости. Не делая остановок на сон и пищу. Не замечая саднящих ран от впивающихся острых камней и горящих легких, безжалостно разрывающих ребра. Он несся вперед, ведомый одной единственной целью — успеть до восхождения на небе Кровавой Луны.

Позади осталось несколько долгих дней пути, промелькнувших невзрачной и совершенно пустой вереницей лесов, гор и полей. Впереди то, ради чего он не жалел себя и с радостью проделал бы еще более тяжелое путешествие.

Зверье и птица сторонились его — стремительно пролетавшего мимо белой молнией и оставлявшего после себя странный и пугающий лесных обитателей след, учуять который не сумел бы самый опасный среди хищников.

Выступающие бугры мышц перекатывались под кожей. Мощное тело сжималось и разжималось, одним прыжком преодолевая внушительные расстояния и совершенно не замечая с испугом разлетающихся по сторонам ночных квакш и летучих мышей. Его вела лишь одна цель, подпекающая где-то внутри, в области сердца, если бы он еще помнил, где оно находилось.

Он ощущал скорый восход Кровавой Луны как никакое иное живое существо! Остро, болезненно и одновременно со сладостным предчувствием, медленно и коварно отравляющим его. Этот зов прорастал сквозь его кости, мышцы и кожу, требуя одного — движения вперед. И он подчинялся. Сегодня. И всегда. Так было и так будет. Во веки веков неизменно…

Местность вокруг затопила его чутко вздрагивающие ноздри знакомыми, но уже почти забытыми запахами, а это означало только одно — он успел. Не снижая взятого темпа, он все несся вперед, игнорируя ноющие и затекшие мышцы, но уже с интересом посматривая по сторонам. Здесь почти ничего не изменилось за время его отсутствия и все же… каждая кочка и дерево стали совсем чужими. В той прошлой жизни это была его земля, тесно связанная с самыми счастливыми и горестными воспоминаниями, надежно похороненными здесь. Большую часть времени вдали отсюда он ловко держал рвущиеся воспоминания под контролем, но родные запахи и звуки пробудили то, что он уже не в силах был держать в узде.

Неестественно огромный снежно-белый волк с горящими золотом глазами остановился как вкопанный, задрал морду к плещущемуся в сумерках небу и выпустил из себя столь долго копившийся внутри душераздирающий вой, в который вложил все свое отчаяние и беспрестанно гложущую его боль. Заслышав его, зверье бросилось наутек, забившись в свои норки и лежбища, предчувствуя ночь Кровавой Луны. И лишь особо любопытные молодые лягушки, выбравшиеся на сушу, неспешно шлепали лапками по влажной от первой росы траве, приближались к странному зверю, от которого веяло смертью.

Волк выбежал на край утеса и зорко оглядел равнину под ним. Он не мог видеть Ее, но кожей ощущал, что она уже услышала его зов и обязательно придет в назначенный срок. Оставалось только ждать. Зверь устало добрел до нагретого за день камня и растянулся на нем, прикрыв глаза и не обращая никакого внимания на все-таки подобравшихся совсем близко лягушек. Запахи родной земли будоражили, и он провалился в тревожный сон, больше напоминающий воспоминания.

*****

Он пришел в этот мир уже не таким. Неправильным. Судьба с ходу пометила его, не оставив даже шанса на вольную жизнь в стае. Волк-альбинос в ней никогда не найдет себе места, поэтому ему не было суждено вырасти, окрепнуть, испытать радостное возбуждение преследования в своей первой охоте и заслуженно вкусить кровь, впиваясь острыми молодыми зубами в трепещущую плоть.

Если бы не мать-волчица. Когда в срок и по установленному обряду совет принял всех новорожденных волчат, кроме белого, и пришел требовать его по праву Сохранения Крови, она ощерилась и приготовилась биться за своего щенка до последнего вздоха. Волки рычали и призывали ее к ответу. Но она лишь устало поднялась, прикрывая обвисшим пузом распластавшегося белым пятном слепого и глухого детеныша, и издала такой вой, что сомнений не оставалось — в Холодный мир она утянет с собой не меньше пары членов совета. Матерые волки растерялись, топчась у входа в нору, откуда их гнала молодая, едва держащаяся на ногах волчица. Вредить ей они не решились и оставили альбиноса в стае. Так он получил право на жизнь, которое использовал с лихвой до самой последней капли, став самым выносливым, быстрым и неуловимым в стае. Никто кроме него, не умел так тихо подбираться к добыче. Никто не был способен прокормить стаю в одиночку во время прихода долгой и суровой Зимней ночи. Он стал самым незаменимым среди молодняка, но… все равно ощущал себя чужаком. Его лишь снисходительно терпели.

Встретив свою третью весну, он покинул стаю. Волк-одиночка. Огромный белый альбинос сентиментально ткнулся носом в бок все понимающей матери и одним прыжком скрылся в ночи, оповещая воем всю округу — он намерен найти свои земли и биться за них с любым хищником, рискнувшим оспорить его право. И он бился с накопленной за свою недолгую жизнь яростью! Безжалостно рвал на части любое живое существо, пролитой кровью прорастая в понравившиеся ему земли. Вскоре уже никто не смел зайти в его владения, не попросив на то разрешения. Кроме Нее…

Белая волчица. Совсем молодая. Изрядно потрепанная и чудом выжившая в одиночку после изгнания из стаи. Она пришла по стаявшему снегу следом за высоким солнцем, с опаской ступая по меткам. Он внимательно следил за ней и что-то в его волчьей душе дрогнуло, наполнившись щенячьей, пузырящейся внутри радостью. Он сделал свой выбор. Теперь их было двое, а вскоре в норе запищали и белоснежные щенки с золотистыми глазами.

Но Великий Хронос никогда не раздает щедрые дары просто так… Он понял это, когда на окрестные земли опустилась Голодная Зима, вынуждающая людей из долины уходить в леса чаще и забредать глубже, чем обычно. Они лютовали, уничтожая зверье для своего пропитания и не оставляя ничего лесным обитателям. Трескучие морозы прочно сковали все живое, лишь изредка ослабляя свою хватку. И тогда они снова приходили в лес из долины, чтобы уничтожать и забирать жизни.

Он волновался и увел семью подальше, тщательно заметая следы и несколько раз проверив, не идут ли за ними по следу безжалостные убийцы. Но все равно ему не было покоя! Каждую секунду он чувствовал их поблизости. Они кружили, приближаясь и удаляясь, выслеживая и выискивая. Их ужасающая вонь неотступно преследовала его — смесь пороха, огня и …смерти. Не той, что священным правом вплетена в судьбу лесных хищников, а иной. Бессмысленной и от того жуткой.

В ту ночь он не хотел уходить, но Ей требовалась пища для щенков, и он растворился в раннем сгущающемся сумраке. Охота оказалась на редкость удачной, но уже за много шагов до норы в нос ударил этот запах. Он затих и сбросил добычу, шерсть на спине встала дыбом и предчувствие неминуемой беды засосало где-то внутри. Все инстинкты обострились до предела, и он двинулся вперед неслышной тенью. И чем ближе он подбирался, слившись с землей в единое целое, тем острее накатывал тошнотворный запах крови — предвестницы свершившейся и безжалостно наложенной печати смерти. Он выпрямился и скупой свет выплывшей луны осветил ужасающую картину, навсегда впечатавшуюся в его золотые глаза — залитая алой кровью поляна перед норой. Она была везде, заставив своим жаром плотный снежный наст осесть и подтаять, обнажая темную корку земли. Острое чутье не давало ошибиться! Он знал, что это — кровь его детей и Ее. Разодранные в клочья людские тела говорили ему о том, что Она дорого продала свою жизнь, но все же ничего не смогла сделать. Все уже свершилось.

Ярость заволокла его глаза, он поднял морду к небу и завел песню, которую веками пели его сородичи, чтобы помочь душам погибших волков беспрепятственно перейти в Холодный мир. На самом пике он вдруг что-то ощутил… Будто чья-то душа заплутала и никак не может выйти на тропу. Он насторожился и уловил едва различимое биение сердца. Один бросок к куче сбившихся друг к другу в поисках спасения тел и он наткнулся на Нее. Она едва дышала, с трудом впуская воздух в разорванные легкие. Но она еще жила!

Он повиновался инстинкту. Просто вытянул Ее за шкирку и, пригнувшись к земле, одним мощным броском закинул себе на спину ставшее неожиданно тяжелым тело. Добежать. Теперь оставалось только добежать до затерянного в самой глубине лесной чащи домика, куда в других обстоятельствах он ни за что не сунул бы свой нос…

Начало

Он несся, не чувствуя под собой лап и не выбирая пути. Становившиеся все более редкими удары Ее сердца толкали его вперед просто с невероятной скоростью. Лишь каким-то чудом он не свернул себе шею, с ходу не влетел в избытке расставленные капканы и кубарем не слетел в обледенелый овраг, откуда со своей ношей было бы уже не выбраться. Чудом…

Этот дом он учуял раньше, чем смог разглядеть сквозь плотно переплетенные ветки деревьев мечущийся, чуть размытый свет свечи в оконце и курящийся над крышей дымок.

Небольшая бревенчатая избушка с кривым крыльцом оказалась огорожена высоким и остро заточенным частоколом, через который зверью не перемахнуть. Он осторожно обошел ограду с боку и заприметил распахнутую настежь калитку. Будто кто-то ждал его… Обострившееся до предела чутье подсказывало, что частокол окружает нечто неведомое, чему у него не могло быть объяснений. Как и все дети леса, он помнил и свято чтил простое, извечное правило — не стоит близко подбираться к пограничному миру и тогда сохранишь свою жизнь. Но сейчас выбора не оставалось! От присутствия чуждой силы, окутывающей и буквально выдавливающей его отсюда, шерсть на загривке поднялась дыбом, но вместо того, чтобы броситься прочь, он опустился на землю и, перевалившись на бок, аккуратно переместил Ее тело на притоптанный снег. А потом завел свою песнь, вложив в нее все полноту отчаяния, слабо приправленного медленно угасающей надеждой.

Она выбежала из домика почти сразу, на ходу скручивая в тугой узел распущенные волосы, блеснувшие медью при свете луны. Нисколько не опасаясь диких зверей в своем дворе, она склонилась над Ней, осматривая и ощупывая раны быстрыми, умелыми движениями. Он потянул ноздрями воздух — от нее пахло людьми, но не теми, что жили в долине. Она источала удивительно тонкий аромат человека, смешанный с запахами шерсти, из которой было соткано ее длинное тяжелое платье, сушеных трав, молока и чего-то еще, совершенно незнакомого и потому странного. Если бы он умел философствовать, то назвал это самой Жизнью. Девушка пахла Жизнью, первоначальным ее источником, который ему доселе ни разу не встречался. Среди волков ходили легенды о людях, несущих в себе свет источника Жизни. Когда-то они заселяли все вокруг, но уже давно их следы затерялись… Так утверждали старейшины, так им говорили их старейшины, а до того и другим поколениям молодняка. А вот эта обеспокоенная человечка пахла Жизнью, что обязательно должно что-то, да значить…

— Какие чудовища это сотворили? — изумленно прошептала она и он, напряженно вслушивающийся в происходящее, различил в интонациях человечки жалость с примесью гнева, возродившие в нем надежду. — Покажи мне.

Она смело шагнула к распластанному на земле огромному волку и по-хозяйски обхватила его шишковатую голову маленькими ладошками, пристально вглядываясь в золотистые глаза. Он заволновался и что-то заворчал, но она успокаивающе и немного покровительственно улыбнулась. Он никогда раньше не видел улыбки от тех, кто нес детям леса только смерть, и растерялся. Но она продолжала смотреть, поглаживая его, дрожащего и измученного, тонкими пальчиками.

— Чудовища! Необразованные, беспощадные и жадные, — ее расширенные зрачки впитали в себя его боль и стало немного легче.

Она отпустила его и снова метнулась к Ней. Он так внимательно следил за каждым движением совсем юной ведьмы, что не заметил постепенно стягивающихся к домику детей леса. На частоколе обустроилась пара филинов, застыл рядом с девушкой мощный сохатый, лопотали без умолку прискакавшие неизвестно откуда белки. Жизнь кипела вокруг, но он всем своим существом ощущал только одно — как она по капле вытекает из единственного дорогого для него существа.

Плечи ведьмы устало опустились. Она уставилась на него покрасневшими, почему-то ставшими влажными глазами и излишне резко спросила:

— Что ты смотришь на меня с такой надеждой? Чего хочешь? Ты опоздал! Я не всесильна. Она уже почти перешла в Холодный мир, откуда никто не возвращается. Понимаешь? Уходи. Убирайся прочь. Давай!

Она вскочила на ноги и замахала на него руками, но он даже не вздрогнул и не отвел от человечки желтых глаз. Не мигая, он смотрел на нее и жалобно поскуливал, позабыв о своем статусе хозяина здешних мест, силе и опыте. Здесь он был просителем и с радостью согласился бы на любую озвученную цену. Но ведьма не собиралась торговаться.

— Да что же с тобой делать? — раздраженно выпалила она и, сжав кулаки, развернулась к Ней. Вновь руки заскользили по белоснежной шерсти, пропитанной во многих местах кровью, сменившей уже свой алый оттенок на бурый. Он предчувствовал скорое наступление рассвета и тем отчетливее понимал, едва первый бледный луч нащупает путь через лесную чащу, Она навсегда покинет этот мир. Он завыл еще жалобнее.

Ведьма отняла руки от волчицы и опустилась прямо перед ним на холодный снег, даже не поморщившись от брошенных прямо в лицо порывистым ветром обжигающе-колючих льдинок.

— Есть одно заклинание. Давно утерянный способ, — она почти прижалась лицом к его морде, отчего каждое произнесенное шепотом слово, гулкими каплями падало куда-то внутрь его, прорастая отчаянной надеждой. — Если у меня получится, она останется жива, но… цена… Великий Хронос возьмет с тебя свою цену, прямо сейчас. И, возможно, она будет непомерна. Ты узнаешь об этом только потом. Готов ли ты на такую сделку?

Полыхнувшие желтые глаза говорили сами за себя. Человечка грустно кивнула:

— Я тебя поняла. Но подумай, может лучше не вмешиваться в ход событий? Отпусти ее и иди дальше. Так случилось… Сделки с Великим Хроносом всегда оборачиваются против просителя.

Он вновь завыл, и она услышала в этой песне решимость пойти на любые жертвы.

— Твой выбор, — она поднялась и рожденным какой-то внутренней мощью, заключенной в девичьем теле, голосом скомандовала. — Все вон!

Зверье улепетывало наперегонки, едва не передавив друг друга. Во мгновение ока двор опустел. Лишь он не сдвинулся с места.

— Ждешь особенного приглашения? — ведьма едва взглянула на него из-за плеча.

Он проигнорировал ее слова, просто вытянулся, положил морду на лапы и закрыл глаза.

— Как знаешь, — она равнодушно пожала плечами и вскинув руки к небу, начала творить магию.

Он шкурой ощущал ее, растекающуюся по двору и проникающую в каждый его уголок магию. Несмело притрагивающуюся к каждому живому существу в поисках предназначенного ей. Он слегка приоткрыл глаза.

Человечка стояла рядом с Ее телом. Она запрокинула голову вверх и выкрикивала прямо в зависшую над ними тучу слова на самом древнем из существующих в мире языков, понятных всем существам без исключения — посвященным людям, детям леса, пограничницам. Каждое новое слово рождало вспышку молнии, сопровождающуюся мощным раскатом грома. Занявшийся в ответ ветер закружил вокруг волков и ведьмы, подняв вверх крупянистый снег и включая в свой безумный танец играючи обломанные только что ветки с деревьев. За пределами этой круговерти уже ничего нельзя было разглядеть. Ему даже показалось, что время пошло вспять, не допуская занявшегося почти рассвета. Всполохи молний становились все более частыми, ускорял свой темп и свистящий ветер. В какой-то момент ведьма выкрикнула последнее слово и все остановилось, замерло, будто замороженное по чьей-то неведомой воле. А потом с неба обрушилась ослепляющая молния, пронзившая насквозь Ее тело. Он содрогнулся от боли и погрузился в черный провал, успев ощутить какой-то новый и совершенно незнакомый запах.

— Просыпайся, — рука человечки теребила его за холку.

От неожиданности он оскалился и вскочил на лапы, но тут же вспомнил, где находится. Ведьма смотрела на него тепло, но с невообразимой печалью и жалостью.

— Это все, что я смогла сделать. Великий Хронос взял свою плату, — она отошла в сторону, позволяя ему разглядеть распластанное на снегу тело.

На подтаявшем снегу лежала… девушка. Обнаженная, с молочно-белой кожей и доходящими до пояса платиновыми волосами. Он недоуменно подошел к ней, ткнулся носом в плечо и испуганно отскочил. Тело человека пахло Ею, сердце билось в Ее темпе, распахнутые золотистые глаза были Ее глазами.

Ведьма положила руку ему на спину.

— Она жива, но больше не принадлежит тебе. Ей надлежит уйти в мир людей, вход в который тебе закрыт, — строго сказала человечка. — Отныне ее жизнь связана с ними и лишь восход Кровавой Луны будет возвращать тебе ту, которую ты столь истово любишь. Эти ночи у вас никто не отнимет. Задолго до их наступления ты ощутишь непреодолимую тягу вернуться, как и она. Под Кровавой Луной она будет только твоей, а ты ее. И нет для вас иного пути — отныне и вовеки веков. Все, убирайся отсюда. Уходи. Больше ничем тебе не помогу.

Она обернулась и бережно приподняла с земли дрожащую от холода незнакомку с Ее сердцем, помогая сделать первые шаги маленькими, узкими ступнями. Они двинулись к домику, а он бросился прочь, не разбирая дороги. И лишь оказавшись на самом краю утеса, задрал морду к рассветному небу и огласил округу душераздирающим воем, вселившим священный ужас в каждого обитателя долины.

Легенда

Казалось, что волк дремал, окончательно завязнув в обрывках своих воспоминаний, заставляющих то и дело дергаться его сомкнутые веки. Вдруг он насторожился и вскинул морду, зорко оглядывая лежащую под ним долину. С высоты утеса людские домики и дворы казались не больше второпях сброшенных деревьями осенних листочков, а люди и вовсе напоминали букашек, беспрестанно копошащихся в своей извечной суете. Разглядеть что-либо сверху было невозможно даже зверью, привыкшему выслеживать добычу, но он все-таки смог. Чуткие ноздри раздулись и затрепетали, когда до них долетел Ее родной запах. Боясь потерять его тонкий след, он часто задышал и подобрался поближе к обрыву, уставившись на самый крайний в поселке дом.

За ним сразу начинался лес, становившийся практически непроходимым, стоило отойти от ограды буквально на пару шагов. Поэтому местные особо не рисковали, выбирая для себя другие тропы. Да и не было ничего в той стороне — только утес, о котором с незапамятных времен ходили самые недобрые слухи. Старики говаривали, что именно оттуда многие лета назад спустился ужас долины — Белый волк, задравший в ту лютую зиму всех мужчин-охотников.

Он появлялся с наступлением темноты. Неслышно проникал в дома. Баб с детишками, да стариков не трогал, а вот мужиков… Каждое утро в течение недели бабы находили на ступенях уже окоченевшие тела своих мужей, изуродованные волчьими зубами. Вой бабий тогда стоял на все село. Никого Белый волк не пощадил, ни одного охотника в долине не оставил в живых. И ведь никто даже не мог понять, как зверь проникает в дом и почему уничтожает только мужиков в полной силе. Иначе, чем колдовством такое не объяснишь!

Старейшины нарекли его Духом леса, потревоженным и прогневанным людьми, за что и поплатились местные. Далеко не все им поверили, но голоса не подали. Тем более, что едва скупой на краски зимний рассвет озарил растерзанное тело последнего из охотников, Белый волк исчез. Сказывали, что он никуда не делся и издалека присматривает за долиной, готовый в любой момент вернуться, неся с собой наказание каждому поправшему священные законы Жизни и Смерти. Иногда местные даже видывали его тень на утесе, стараясь тут же скрыться в домах, погасив свет и моля всех духов о прощении. Возможно, они слишком усердно молились или усвоили урок, избегая прежних ошибок… Как бы то ни было, но случаев гибели от волчьих зубов здесь больше не припоминали.

Ему не было дела до человечьих страхов и историй — его вниманием завладела Девушка, босиком вышедшая во двор самого крайнего дома с большим корытом. Высокая, гибкая, с водопадом блестящих платиновых волос Она, ловко балансируя на самых носочках, развешивала мокрое белье.

— Брысь, — заливаясь смехом, отгоняла Она крутящуюся под ногами ребятню. — Вот же бесовы дети!

Девочка лет десяти и мальчик младше ее всего на пару лет смеялись в ответ, продолжая свою занятную беготню вокруг матери.

Дети! Его сердце сжалось! Их щенки, так и не дожившие до своей второй весны, навсегда остались в лесу. В той лютой зиме. Смотря остекленевшими глазами в пустое, выцветшее небо. А Ее человеческие детеныши видят солнце, ощущают кожей шелковистое прикосновение влажной от росы травы, по их жилам струится красная кровь… Жгучая несправедливость накрыла его с головой и он едва сдержал рвущийся наружу вой, ткнувшись мордой в пучок мелких светло-голубых цветов.

— Отхожу я вас мокрым, почище отца будет! — выкрикнула Она, в шутку замахиваясь на хохочущих детей скрученной простыней, и вдруг замерла. Он видел, как подрагивала напряженная спина. Как шевелились, послушные легкой ласке ветерка, светлые пряди. Она учуяла его — он знал это, улавливая бешеный стук сердца, еще недавно выдававшего ровный ритм. Она нелепо покачнулась и бросила в корыто так и не расправленную простыню, медленно развернулась к утесу и подняла повыше голову. Ее ноздри трепетали, а на губах играла счастливая улыбка. Он пришел. Он ждал ее. А значит с наступлением темноты Она снова станет свободной.

— Мама, мама! — на крыльцо выбрался светловолосый малыш в длинной рубахе не по росту, а потому подпоясанной сыромятным ремешком. Он кубарем скатился со ступенек, насупился, потирая ушибленное колено, но слезы сдержал.

— Мама! — он настойчиво потянул за подол платья и, не дождавшись ответа, встал между Нею и утесом, хмуро уставившись на того, кто отнял у него внимание матери.

По загривку зверя прошла дрожь — человеческий детеныш не мог ни видеть, ни учуять его. Но тем не менее ребенок, не мигая, смотрел в сторону утеса. Прямо на залегшего там волка! Это подтверждали и нервно заходившие детские ноздри. Видел и ощущал его запах!

Он дернулся от робкого предчувствия… Кровавая Луна радовала их своим сиянием чаще, чем обычно, но он даже не смел предположить возможность появления… щенка. Их щенка! По измученному телу разлилось тепло, он прижался мордой к земле. Осталось подождать совсем немного! Она придет, и он все узнает. Но главное — Она придет.

******

— Так чего там дале? Дедунь? Нешто уснул? — не дождавшись от деда ответа, Матвейка скинул плохонькое, латанное-перелатанное одеялко и прижался к чуть сгорбленной дедовой спине.

— Чего ж ты, пострел? — старик встрепенулся и приосанился, сгребая внука во все еще крепкие жилистые руки, радуясь оставшейся в них силе. — Доколе безобразничать будешь?

— Дак я ниче, — обиженно засопел Матвейка, перебираясь обратно под изношенное одеяло, — ты ж на самом таком месте оборвал. Дале-то что случилось? Встретились они?

— Кто? — дед хитро прищурился, нарочно дразня внука.

— Дедунь, ты совсем старый стал! Память ослабла — волки те, из легенды твоей, — мальчонка аж подрыгивал на месте от нетерпения, подковыривая ногтем незамеченную матерью прореху на рубашонке.

— Встретились, встретились, — старик погладил мальчишку по волосам. — на беду токмо это все… на беду… Слухай и не встревай, коли страшно будет.

Глаза Матвейки округлились, и он ящеркой юркнул в постель, натянув одеяло до самого подбородка, и только потом кивнул деду, для пущей убедительности приложив палец к губам. Мол не волнуйся — ни за что не выдам себя, буду слушать и молчать.

*******

Утомленные и счастливые они растянулись у края утеса, не опасаясь быть застигнутыми врасплох. Люди сюда не приходили, а мудрые дети леса в Кровавую Луну не показывались из своих нор до самого рассвета. А он уже стремительно надвигался на них, грозя размолоть в труху ту хрупкую связь, что сохранялась между ними не одно десятилетие.

Он лежал на боку, повернувшись спиной к лесу и позволив Ей сложить на него лапы и морду. По телу разливалось блаженное спокойствие, затмевающее собой все инстинкты и правила. Возможно, поэтому они и не услышали хрустнувшей невдалеке ветки и не учуяли чужой запах.

— Смотри, Митяй, белые волки! — зашептал мужчина с ружьем наперевес другому. — Знать, правду говорили старики — есть они! Приходят сюда! Небось жертву ищут.

Он зло прищурился и медленно снял с плеча даже не брякнувшее оружие.

— Точно, Степан, — восхищенно протянул другой и вдруг забеспокоился, оглянувшись на друга. — Эй, ты чего удумал?

— Не шуми, — отмахнулся Степан. — Вот притащу их шкуры в долину и забудут все эту легенду! Докажу, что они всего лишь звери.

— Нельзя их трогать, — замотал головой Митяй. — Нельзя! Мне дед сказывал, что они — Духи леса. Убьешь их и беду на всех нас накликаешь!

— Митяй, у тебе баба дома и двое детишек уже народилось, а ты все в сказки веришь. А ну подвинься, дай прицелиться, — зло прошипел Степан, вскинув ружье.

Митяй посторонился — о вздорном характере друга знали по всей долине. Неровен час еще огреет его чем-нибудь и волкам на откуп отдаст… Мужчина поежился и хотел было уйти подальше от будущего побоища, но что-то его остановило. Он внимательно следил за действиями Степана. Видел, как тот примеряется. Как подрагивают его пальцы, в предвкушении скорого выстрела. Буквально за секунду до того, как Степан спустил курок, Митяй бросился вперед и заорал зверью во все горло:

— Бегите!!!!

Она была ближе к лесу, поэтому первой вскочила на лапы, отчетливо видя летящую в него пулю. Раздумывать было некогда и Она прыгнула вверх, принимая в себя обжигающую смерть, предназначенную тому, кого Она любила больше жизни. От сильного удара Ее откинуло назад и непослушные лапы не позволили зацепиться за неровный ряд острых камней на краю обрыва. Она ухнула вниз, так и не издав ни одного звука.

И тогда завыл он! Мощный, огромный белый волк поднялся на лапы и исторг из себя такой звук, от которого у мужиков волосы на голове встали дыбом. Шерсть на загривке поднялась, он нагнул голову и продемонстрировал им оскал острых как бритва зубов, не предвещающий людям ничего хорошего. Второй выстрел Степана стал для него неожиданностью. Зверь дернулся, удивленно принюхался и ухнул в ту же бездну, в которой пару секунд назад скрылась Она.

— Делов-то, — довольно усмехнулся Степан, вставая в полный рост, и тут же испуганно пригнулся.

Совершенно неожиданно на утес налетел шквальный ветер, абсолютно несвойственный этому времени года. Он мгновенно набирал силу, заставляя пригибаться не только растерянных людей, но и вековые деревья. Митяй испуганно ухватился за случайно нащупанную корягу, Степан обхватил ствол ближайшего дерева. Но это не помогало — их мотало в разные стороны с такой силой, что в пору было начинать прощальную молитву. На утес натянуло черные тучи, разразившиеся самой страшной грозой на веку мужиков. Молнии беспрестанно били поблизости, а неразрывно следующие за ними громовые раскаты сотрясали огромные валуны так же легко, как детские игрушки.

Когда стихия угомонилась, мужики решились приподнять головы и тут же осели, пригвожденные к земле горящими гневом глазами молодой рыжеволосой женщины. Она стояла на том самом месте, где недавно лежали волки. Только сейчас Митяй понял, куда все это время били молнии — на плоском, будто ножом срезанном, скальнике черным выжженным контуром маячил непонятный знак. Женщина стояла в его центре и буквально источала ярость, буравя глазами нерадивых мужиков.

— Окаянные души! — загремел ее голос над всей долиной, вызывая резкую боль в голове. — Что вы натворили?

Малуша

— Как вы посмели отобрать Жизнь? Играючи и бездумно! Ироды окаянные, — усиленный неизвестно откуда взявшимся здесь многократным эхом голос заставил мужчин сжаться в комок и заткнуть уши ладонями.

Митяй пригнулся к самой земле и вдруг с испугом отдернул руки от головы, поддавшись обманчивому ощущению ползущей по ним змеи, но открывшаяся реальность вызвала у бывалого мужика совершенно неконтролируемый приступ паники. Видано ли такое? Из его ушей обильно сочилась кровь, алой струйкой стекая между пальцев и оставляя следы на одежде. Украдкой он бросил взгляд на Степана. Тот изо всех сил зажимал уши, но участь Митяя не миновала и его — кровавый ручеек затекал в рукава рубахи, расползаясь по ним яркими багровыми пятнами, которых Степан совершенно не замечал.

— Иссушенные ваши души! — продолжала гневаться женщина. — Не будет вам нигде покоя, ваша доля — чахнуть и сохнуть. Призываю Великого Хроноса в свидетели!

При ее последних словах над каменном пятачком взвился ветер, легко приподнявший женскую фигурку в воздух. Она зависла над плато на высоте двух метров и вдруг резко выкинула вперед руку со скрюченными пальцами. Степан с Митяем и без того выпучившие глаза от страха одновременно схватились за горло — казалось, кто-то сжимал его изо всех сил, медленно перекрывая доступ кислорода. Они захрипели, беспомощно извиваясь и пуская носом пузыри, и в накрывшем приступе животного ужаса ощущая, как та же неведомая сила бесцеремонно тащит их вперед сквозь кусты и коряги. Сопротивляться этой мощи им даже не приходило в голову — быть бы живу! Одежда с треском рвалась, цепляясь, за коряги и пни, камни обдирали голые ноги, а в глаза каждую секунду целились острые ветки. Степан поскуливал от страха, вывалив наружу уже синеющий язык, но неумолимая и беспощадная сила продолжала тащить его вперед, пока не бросила безвольно болтающегося мужика на колени прямо перед зависшей в воздухе женщиной.

Она была довольно молода. Даже слишком молода для управления такой мощью. И если бы не искаженные гневом черты лица, могла претендовать на звание настоящей красавицы: большие светлые глаза, опушенные длинными ресницами, широкие брови вразлет, аккуратный носик, припухшие нежные губы и россыпь веснушек, притаившаяся на переносице и щеках. Длинные медного цвета волосы развевались на ветру, напоминая плащ, способный закрыть девушку целиком. Она была слишком молода и удивительно красива, но ни Степан, ни бухнувшийся на колени рядом с приятелем Митяй не видели этого. От священного ужаса, пронзившего их тела и разум, зубы выстукивали мелкую дрожь, а глаза застилала серая пелена.

— Отступники! — вновь загремевший голос разорвался в головах мужиков вспышкой невыносимой боли. — Отныне и во веки веков ни вам, ни вашим потомкам не будет более места нигде в мире. Не забыть вам никогда сотворенное зло! Жить вам и мучиться, ибо никто и никогда, покуда хотя бы капля вашей крови будет течь в жилах потомков, не сможет покинуть этих мест. Ибо награда им смерть — скорая и мучительная! Таково мое слово вам! И Великий Хронос тому свидетель!

Невидимая стальная хватка, сжимающая шеи мужиков, ослабла и они упали на четвереньки, с ужасом ощущая, как произнесенное проклятие ядовитой змеей вползло под кожу, растворяясь внутри и становясь их неотъемлемой частью. Как накрыло оно темной вуалью долину и всех живущих в ней…

Женщина исчезла, просто растворившись в воздухе. Митяй осторожно выпрямился и поднялся, дошагав на дрожащих ногах до края каменного плато. Сверху долина выглядела по-прежнему безмятежной — все так же курился дымок над домами, развлекались лаем дворовые псы, да сновали по своим делам сельчане. Но он чувствовал, что все изменилось! И был уверен, что каждый человек внизу ощущал безотчетный страх, с которым теперь предстояло сжиться всем им без исключения.

— Что же мы натворили? — сухими губами прошептал Митяй, упав на колени и уткнувшись лбом в горячий и равнодушный к его запоздалому раскаянию валун.

*******

Малуша сидела на крыльце и бережно осматривала зайчонка, который пару дней назад приковылял к ней с поврежденной лапкой.

— Чего дрожишь-то, дурашка? — ласково приговаривала она, быстрыми и аккуратными движениями ощупывая лапу зверька. — Все у тебя хорошо, травками да заговорами обошлись. Вечером к своим побежишь.

Она знала, что он ее отлично понимает. На то пограничницы здесь и поставлены, чтобы помогать детям леса. Конечно, не только ради этого, чего уж лукавить! Но Малуша относилась к тем, кто заботу о зверье ставил превыше всех остальных задач. Именно ради этого она и стала пограничницей, живущей вдали ото всех. В самых непроходимых местах, где граница настолько истончена, что без хозяйского пригляда неразумные существа примутся шастать туда-сюда, невольно или осознанно творя беды.

Она выпустила зайчишку из рук, и он тут же пустился наутек, но со двора не пошел — не разрешила ему еще Малуша. А потому притаился в сочной зелени, тяжело дыша и поглядывая на ведьму большущими глазищами. Добрая она, но вот пахнет странно и распространяет вокруг себя что-то… для зайчишки то осталось необъяснимым и немного тревожащим. Хотя он, как и все дети леса, пришел в мир уже с твердым знанием — коли беда настигла, беги к пограничнице. Кто вкладывал непоколебимую уверенность в силу пограничниц в их умишки, зверью было невдомек. Все эти размышления, да слова лишние не для них, для людей такое оставлено.

При мысли о людях Малуша, до того момента улыбающаяся и жмурящаяся под приветливыми солнечными лучиками, игриво щекочущими лицо, нахмурилась. Она встала со ступенек и одернула доходящее до щиколоток темно-зеленое платье, подпоясанное мудреным ремешком, который преподнесли ей в дар после успешного прохождения обряда посвящения в пограничницы. Люди… Будь ее, Малуши воля, она бы никогда не помогла ни одному из них! Но с того дня, как она поселилась здесь, прошло много времени и люди подбирались к границе все ближе и ближе. Они стремительно занимали новые земли, бездумно уничтожая все, чего не понимали или боялись. К Малуше они относились так же — она не обольщалась их учтивыми речами и обильными дарами, с которыми они смиренно приходили сюда, когда нуждались в помощи. Отказать им пограничница не могла, но истинные лица людей знала слишком хорошо! Лица тех, кто уничтожает лесных детей без меры и надобности на то! Убивает для забавы даже самых редких и ценных из существ! Перед ее глазами вновь промелькнула картинка смерти белых волков, которых она считала одними из самых удивительных созданий, вступивших в сделку с Великим Хроносом.

На душе посмурнело. Малуша собралась было пойти в дом, как всем своим существом ощутила резкий изгиб пространства, произошедший где-то поблизости. Так умели делать только посланники, а значит возмездие за ее спонтанный поступок не заставит себя ждать. Девушка вздохнула и смиренно сложила руки на груди, развернувшись к небольшой калитке в частоколе ограды, надежно скрытую от посторонних глаз. Дверца тихо скрипнула и во двор, нагнувшись, чтобы не удариться головой о бревна, шагнул высокий молодой парень, одетый в типичный наряд посланника: светлая рубаха на выпуск, добротные штаны и жилет из хорошо выделанной кожи. По их цвету сразу было понятно, кто отправил пограничнице весточку — черный цвет принадлежал исключительно наставнице Власте, а значит дела обстояли даже хуже, чем предполагалось.

— Доброго здравия, Малуша, — улыбнулся парень и протянул ей запечатанный конверт. — У меня для тебя новости.

Она с надеждой взглянула на посланника:

— А на словах есть, что сказать?

— Не полагается мне, — он замялся, но все же поделился своими наблюдениями. — Власта уже который день лютует, а сегодня с утра потребовала собрать широкий синклит, на котором и ждет тебя.

Малуша похолодела — дела совсем уж плохи!

Пограничница

Руки мяли конверт из плотной бумаги с личной печатью Власты, знакомо обжигающей пальцы.

— Думаешь, грядет что-то? — она вскинула на посланника встревоженные глаза.

— Почем мне знать? — парень потупил взгляд, не выдержав этого сквозящего в каждом ее жесте вопроса.

Малуша ему очень нравилась и сердце саднило, прося помочь ей, вот только не в силах посланника хоть что-то сделать. Его возможности ограничены, да и не посвящают таких, как он, в серьезные дела. Их задача — оповещать и отслеживать исполнение данных распоряжений. Не более. Он вздохнул.

— Одно могу тебе сказать — Власта места себе не находит и даже несколько раз тайком покидала укрепление, — почти шепотом сообщил парень, оглядываясь по сторонам.

— Власта? — Малуша не поверила своим ушам.

Ведь за все годы Власта выбиралась за пределы укрепления только в двух случаях, когда ставила метку на новых послушницах и когда забирала их с собой. А тут… Пальцы девушки невольно сжались, превратив конверт в бумажный комок, который в пору было отправить на выброс. С огромным удовольствием Малуша так бы и поступила, но вряд ли ей предоставился потом еще один шанс объясниться с Властой и другими наставницами. Она быстро распрямила заломы на конверте и спрятала его в карман платья.

— Спасибо, посланник. Весть пришла, я прибуду на синклит в положенное время, — произнесла она традиционные слова.

Парень с облегчением кивнул и принял от нее маленькую, не больше букашки фибулу, выполненную в виде особого знака пограничницы — схематичной человеческой фигурки с поднятыми вверх руками. Его миссия на этом закончилась. Он развернулся, собираясь покинуть двор, и уже около калитки его нагнало тихое Малушино:

— Спасибо, Ведан.

Ведан… Не оборачиваясь, он улыбнулся. Обычно пограничницы не утруждали себя запоминанием имен гонцов, а вот она помнит. Пространство привычно изогнулось, и парень исчез в его дрожащем мареве.

Малуша постояла еще несколько минут на крыльце, но стой-не стой, а ничего не изменится. Она насупилась и с видом обреченного на казнь зашла в дом. Сюда не было хода никому, кроме нее. Этот урок пограничницы учили самым первым. Детей леса они встречали во дворе, там же принимали и человеческих просителей. А вот дом оставался только для хозяйки, был ее надежным убежищем и самой сильной защитой. Так говорили наставницы, но Малуша, привыкшая смотреть чуть глубже, дальше и пристальнее, чем другие послушницы, понимала истинную причину такой закрытости и таинственности — не пристало людям видеть, что за вещички хранили и использовали пограничницы. Каждая из них вызвала бы множество ненужных вопросов, а следом и слухов, которых вокруг лесных ведьм, как их величали люди, вертелось и так с избытком. Коли люди поддадутся страхам и взбунтуются, то ей придется уйти. А оставлять истонченную границу нельзя… Вот и терпит Малуша. Ведет себя тихо и незаметно. Помогает людям, когда требуется, а в остальное время никак себя не обнаруживает. До недавнего времени не обнаруживала…

Погруженная в свои невеселые думы, девушка села на ладный деревянный стул, выполненный на заказ мастерами укрепления, и положила порядком измятый конверт со все еще держащейся печатью на тщательно отполированный стол. Она разгладила бумагу ладонью и, помедлив, все-таки разломила печать. Она сломалась с тихим звоном, мгновенно исчезнув с развернувшегося листа. Малуша быстро пробежала глазами ровные строчки, написанные собственноручно ее наставницей. Что же — ее ждут на синклите через два дня, едва с небосклона сойдет Кровавая Луна. При мысли о ней, которая дарила надежду тем двоим несчастным, внутри все сжалось. Пусть будет, как будет! Малуша ни капли не жалела о том наказании, на которое обрекла убийц волков, всех жителей долины и их потомков. По делам им!

Она нахмурилась. Да, не зря все-таки Власта научала ее:

— Не доведет тебя, Малуша, до добра равнодушие к людям. Нам с ними бок о бок жить во века. А потому нужно учиться понимать их, да помогать по силам. Ежели они решат, что совсем без нас справятся? Куда мы деваться будем? Как на границе стоять? — она склонялась над насупленной девочкой с растрепанной косой и уже мягче добавляла. — Учись сперва думать, потом чувствовать и уже потом делать. А лучше, коли на первом и остановишься. Думай, Малуша.

Она и думала. Вот только, чем больше думала, тем сильнее презирала людей. Порой Малуше казалось, что она пришла в мир уже с этим чувством. Мать ее в пору младенчества дочкиного распознала в ней способности. Уж больно жались к малышке все домашние животные, да скотина. А когда Малуше исполнилось 2 года, к их поселению стали стягиваться дети леса, чувствуя близость пограничницы. Тогда местные и смекнули, что к чему, требуя проверить всех нарожденных девочек на принадлежность к лесным ведьмам. Мать призналась сразу, а следом в их дом непрошено, но ожидаемо пришла Власта. Кинула на копошащуюся на полу с кошками малышку внимательный взгляд и, расправив складки длинного темно-синего платья, лишь для соблюдения правил поинтересовалась у мнущейся на пороге женщины:

— Я признаю в твоей дочери пограничницу. Согласна ли ты в назначенный срок передать ее нам?

— Согласна, — кивнула порядком напуганная визитом высокой гостьи мать.

Власта кивнула и поставила на девочке запечатывающую метку. Только после этого местного смогли вздохнуть спокойно — зверье потеряло к Малуше, а значит и к их селению всякий интерес. Община зажила по-прежнему, вот только наставница недооценила будущую послушницу. Способности, которые под печатью должны были мирно спать до поры-времени, бурлили внутри девочки, пробиваясь наружу яркими и мощными всполохами. Поэтому видела и ощущала она все по-особенному. Никогда Малуше не нравилась в своих родичах жажда убийства и уничтожения всего непонятного. Тайком она убегала в лес, чтобы лечить зверье, убирать поставленные накануне силки и засыпать ямы-ловушки. Знаний в ней не было, но растущие способности позволяли легко справиться с простыми недугами и ранами. Местные ни о чем не догадывались и лишь мать, заметив перепачканную дочкину рубашонку, гладила ее по растрепанным волосам, приговаривая:

— Ох, скорее бы Власта забрала тебя. Неровен час, заметят наши мужики, кто им в лесу препоны ставит. Беды тогда не оберемся! Выгонят нас с отцом отсюда вместе с твоими братьями и сестрами. Ты хоть их пожалей, Малуша.

Девочка молчала, но точно знала, что вновь побежит в лес. Дети леса были ей ближе и понятнее, чем кровные братья и сестры — такие же пустые и жестокие, как и все люди.

А потом за обещанным, раньше на 2 года, пришла Власта.