автордың кітабын онлайн тегін оқу  Перевал Дятлова — Наследие

Леонид Жарков

Оглавление

От автора

В 1959 году, Игорь Васильевич Курчатов сказал: «Нужно обязательно написать обо всём, что было и как было, ничего не прибавляя и не выдумывая. Если теперь этого не сделаем, то потом всё переврут, запутают и растащат — себя не узнаем.»

Именно поэтому, эта книга написана как художественный роман. Не ради вымысла, а для того, чтобы превратить разрозненные свидетельства в живое повествование.

Только через призму прозы можно по-настоящему осознать масштаб произошедшего и прочувствовать ту ледяную атмосферу, в которой оказались наши герои.

Перед вами, вся правда о зиме 1959 года и хроника самого масштабного обмана СССР.

Десятилетиями эта правда покоилась под слоями канцелярской пыли, тщательно оберегаемая «сильными мира сего». Но, сегодня, вы впервые прочтете обнародованные данные в их изначальном виде — именно так, как их успели рассказать сами погибшие ребята.

И знаете! Самое страшное в этой истории, даже не то, как мастерски государство скрыло правду. Гораздо страшнее видеть, с каким окрыляющим воодушевлением эти молодые люди шли навстречу своему финалу. Они искренне верили, что своим трудом и отвагой строят великое будущее, не подозревая, что на самом деле шаг за шагом возводят собственный эшафот.

Сюжет книги не навязывает вам готовых ответов. Я лишь предлагаю вашему вниманию голые факты, которые слишком долго ждали своего часа.

И поскольку архивы по этому делу официально все еще остаются под грифом «Секретно. Особая папка», мне не остается ничего другого, кроме как назвать все изложенное своей авторской точкой зрения.

Однако я верю: когда вы увидите все своими глазами и услышите голоса тех, кто не вернулся, вы сами сможете сделать единственно правильные выводы.

Эта книга — мой способ вернуть им право быть услышанными.

Глава первая

Принцип первый — Простота

«Изучая вещь, спроси себя,

в чем ее суть, в чем ее природа»

Марк Аврелий

Сентябрь 1959 год

Тело не слушалось. Шатаясь, словно в тумане, Фёдоров пытался дойти до ванной, когда внезапный звонок вспорол ночную тишину.

Юра застыл у самого аппарата, чья черная трубка тускло поблескивала в полумраке. В груди нарастало глухое раздражение. Шел третий час, и после двух бессонных ночей этот звук казался физической пыткой.

Последствия аварии на ведомственной линии преследовали его уже три дня — связисты то и дело «прозванивали» сеть, совершенно не считаясь с его правом на сон.

Рука судорожно рванулась к аппарату. Юра ждал привычного издевательства, раздражающего шипения и электрического треска, за которым скрывался сонный голос диспетчера.

Он замер в темном коридоре, с трубкой в руках, но сегодня, сквозь затихающий гул помех, отчетливо пробилось живое: «Алло, алло! Меня слышно?»

Фёдоров нахмурился. Кожу на лбу стянуло гармошкой морщин не от испуга, а от крайнего замешательства. Этот голос был ему знаком.

— Алло, алло! — голос повторил настойчивее.

Оцепенение сошло, уступив место холодной сосредоточенности. Федоров мгновенно узнал эти интонации.

— Слушаю. Говорите, — наконец выдавил он.

— Юра? — голос на том конце из вопросительного стал властным. — Это Ефим Павлович. Заедь ко мне в министерство к девяти. Нужно поговорить.

Фёдоров молча откинул голову в сторону. Чиркнул зажигалкой, и прикурил папиросу, прищурившись от едкого дыма. До рассвета оставалось три часа. Самое тяжелое, и мертвое время.

— Хорошо. Буду, — бросил он и вернул трубку на рычаг.

В квартире снова воцарилась гробовая тишина, изредка нарушаемая сухим и монотонным тиканьем настенных часов.

Юра вернулся в спальню.

Стоило коснуться постели, как тут же навалилась смертельная усталость, тяжелая, словно надгробная плита.

Еще минуту Юра лежал в темноте, всматриваясь в пустоту над собой, а затем провалился в забытье. Туда, в мир призрачных образов и духов, где он надеялся отыскать ответы на все то, что не давало ему покоя.

Ему приснился бесконечный коридор министерства, стены которого были обиты черным, поблескивающим эбонитом. Он пытался идти вперед, но пол превращался в вязкую телефонную ленту, путавшуюся в ногах, а из-за закрытых дверей доносился не то гул, не то шепот сотен людей, похожий на шум неисправной линии.

В самом конце галереи, за массивным столом, сидел Славский. Его фигура тонула в густом мраке, но тяжелый взгляд ощущался физически, как холодный сквозняк. Министр медленно поднял руку и указал на телефонный аппарат, который вдруг начал плавится, растекаясь по столу черной лужей. Фёдоров хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь электрический трррррррееееееск.

Этот треск внезапно стал невыносимо громким, превращаясь в настырное дребезжание будильника. Юра открыл глаза. В комнату ворвался серый, безрадостный утренний свет. Голова была тяжелой, а во рту остался горький привкус ночной папиросы.

Сон рассыпался, оставив после себя лишь внутреннее чувство тревоги и осознание: пора собираться к министру.

Фёдоров поднялся с кровати, двигаясь тяжело, словно пролежал без движения целую вечность. Холодная вода в ванной немного привела в чувство, но не смыла гнетущее предчувствие. Глядя на себя в зеркало, Юра увидел осунувшееся лицо человека, который не отдыхал целую вечность.

Брился он сосредоточенно, короткими и точными движениями. Все вокруг ему казалось серым и безжизненным и только блеск опасной бритвы был единственной яркой деталью в его бесцветном мире.

Открытые дверцы шкафа, пахнули запахом нафталина и чистого сукна. Он выбрал строгий серый костюм, тщательно затянул узел галстука. Каждое движение было выверено годами службы: застегнуть запонки, проверить документы, коснуться холодного метала ключей в кармане. Фёдоров знал, что эта рутина, дает ему ложное чувство контроля над ситуацией, но его это устраивало, и менять он ничего не хотел.

На кухне, вместо завтрака, он прикурил еще одну папиросу «Герцеговина Флор» и сделал пару глотков крепкого, остывшего за ночь чая.

Бросив взгляд на замолчавший телефонный аппарат, который теперь выглядел совершенно безобидно, Юра надел пальто и вышел в подъезд. Город, затянутый низким серым небом, только начинал просыпаться.

Массивное здание министерства встретило его привычным матовым блеском гранитных колонн. В вестибюле Фёдоров ощутил себя песчинкой в огромном отлаженном механизме, где эхо его шагов тонуло в высоком сводчатом потолке, а бледные лица дежурных казались высеченными из того же камня, что и стены.

Короткий кивок на посту, привычный жест предъявления пропуска, все это происходило в гнетущей тишине.

Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на том, что ладонь, лежащая на лакированном дереве перил, слегка вспотела. Подсознание все еще прокручивало ночной сон. Длинный коридор, застеленный тяжелой ковровой дорожкой, скрывал звуки, делая реальность пугающе похожей на его недавнее видение. Фёдоров остановился перед высокой дубовой дверью с латунной табличкой. Секунду он просто стоял, выравнивая дыхание и стряхивая остатки сна, а затем коротко и уверенно постучал.

— Входите, — глухо донеслось из-за двери.

Настенные часы кабинета бесшумно отсчитали девять утра. Вопреки ночным кошмарам, кабинет Славского был залит мягким осенним солнцем, которое золотило корешки книг в шкафах и пылинки, танцующие в воздухе.

За огромным столом, заваленным папками, сидел сам Ефим Павлович Славский. Увидев вошедшего, он не просто кивнул, а приподнялся и на его лице проступила вполне искренняя, почти отеческая доброжелательность.

— Проходи, Юра, проходи, — Славский указал на массивное кресло напротив. — Рад, что ты так пунктуален, не смотря на наши…, так сказать, технические неурядицы со связью.

Министр выглядел бодрым, свежевыбритым и от него пахло хорошим одеколоном. Он сейчас был полной противоположностью измятому и невыспавшемуся Федорову.

Славский внимательно посмотрел на Юру, и в этом взгляде за внешней теплотой все-таки чувствовалась стальная хватка человека, привыкшего управлять судьбами.

Ефим Павлович пододвинул к нему коробку дорогих папирос, приглашая к разговору.

— Извини, Юра, что не дал выспаться, — Славский произнес это мягко, но его лицо оставалось неподвижным, словно каменная маска. Лишь пронзительно-синие глаза внимательно изучали гостя. — Плохо выглядишь. Тебе бы отдохнуть! Сменить обстановку! Развеяться…, а то совсем в четырех стенах закис на своей пенсии.

Фёдоров натянуто усмехнулся, понимая, что за такой «заботой» всегда следует подвох.

— Отдых — это хорошо, Ефим Павлович. Только у вас он обычно с нагрузкой.

Его лоб покрылся глубокими морщинами и сильно выделился на гладкой бархатной коже, из-за чего миролюбивое выражение лица обманчиво произвело впечатление некоторой болезненности.

Министр не ответил на иронию. Он медленно пододвинул через стол лист. Юра пробежал глазами сухие строки: «Сообщаю, что 1 февраля 1959 года, в районе горы с отметкой „1079“ в Ивдельском районе Свердловской области, группа из девяти туристов совершая лыжный поход, погибла в полном составе. Среди туристов сын генерал-майора Кривонищенко»…

— Я здесь из-за этой фамилии? — прямо спросил Фёдоров, возвращая бумагу.

— И да, и нет, — вздохнул Ефим Павлович. — Странная история. Порой мне кажется, что кто-то намеренно усложняет мне жизнь. Прокуратура дело закрыла, но боюсь, что шумихи по этому делу не избежать, скажу больше, думаю, что шумиха поднимется изрядная и очень противная.

— Если прокуратура поставила точку, зачем там я?

— Затем, что их «точка» слишком удобная, — отрезал министр. — Дело куда серьезнее, чем просто несчастный случай в горах. Ты ведь понимаешь, какое сейчас время? Пятьдесят девятый. Мы только начали диалог с Западом, объявлен мораторий, Хрущев собирается в Америку. А тут — гибель группы в закрытом районе, и среди них сын человека из «сталинской обоймы». Любая утечка, и западные голоса раздуют международный скандал. Им только дай повод усомниться в нашей стабильности.

Фёдоров почесал за ухом, прикидывая, до какой степени Славский с ним откровенен.

— Я еще что-то должен знать? Кто стоит за этим парнем?

— Его отец — генерал-майор. В свое время был близок к Сталину. — Славский сделал паузу. — Я и сам его знаю много лет как порядочного, железного коммуниста. Мы не можем оставить его в неведении. Нужно съездить в Свердловск. Посмотреть на все со стороны, поискать то, что другие предпочли не заметить. Вот тебе и смена обстановки.

— Ефим Павлович, мне уже сорок семь. Я на пенсии. Глаз уже не тот, да и хватка… Почему не отправить молодых?

— Потому что им не верят, Юра. А тебе — верю я, — министр подался вперед, и его голос обрел металлическую твердость. — Ты окажешь услугу не мне. Ты сделаешь это для страны, чтобы не дать повода «партнерам» за океаном тыкать в нас пальцем. Ты ведь понимаешь, что такие просьбы не отклоняют?

Вот уже два года, этот человек занимал пост министра среднего машиностроения и осуществлял функции по управлению атомной отраслью, обеспечивая разработку и производство ядерных боезарядов в стране будущего коммунизма.

— Разве я могу отказаться! — Юра инстинктивно понимал, что министр не сказал всего что знает, но решил не настаивать.

Ефим Павлович схватил толстыми пальцами черную папку с письменного стола и протянул ее Федорову.

Юра скривился и на его лице, на долю секунды проскользнула гримаса выраженного смирения.

— Тут докладные записки следователя прокуратуры, — сказал министр. — В деле этого не найдешь.

— Это все очень интересно, — заметил Фёдоров, — но, я еще не дал своего согласия.

— Прежде чем отправиться в Свердловск, ознакомься с содержимым этой папки. Она тебе расскажет гораздо больше, чем областная прокуратура.

— Хорошо! Посмотрю, подумаю. Как определюсь, перезвоню.

— Ты посмотри, посмотри! Внимательно посмотри, — с металлической ноткой в голосе, ответил министр.

Юра молча кивнул, взял папку и вышел. На улице было влажно. Дул сырой ветер, но мысли уже были далеко от серого здания с холодными колоннами.

Дом номер тринадцать по Большой Садовой, выделялся своей парадной с тяжелой дубовой дверью. Внутри четырехкомнатной квартиры царила та особенная, стерильная пустота, которая бывает только в жилищах одиноких и очень аккуратных людей. Просторные комнаты, залитые холодным сентябрьским светом, казались декорациями к спектаклю, который давно закончился. Солнечные лучи разливались в пыльной тишине гостиной, ложась ровной полосой на паркет, натертый до зеркального блеска, заставляя бликовать пустые графины в старом, резном серванте.

Вокруг пахло деревом, кожей и едва уловимо, вчерашним одиночеством.

Юра привычно расположился в глубоком кожаном кресле. Это был его личный уголок: здесь, под уютным абажуром, он привык смаковать и переваривать новости из газет, но сегодня на его коленях лежала папка Славского, с новостями совсем иного характера.

Фёдоров достал докладную записку свердловского следователя, и с большим интересом, медленно и очень внимательно стал читать:

«Докладная записка. Инв. №2 1959 год. О смерти 9 туристов, найденных в районе горы с отметкой „1079“. Сообщаю, что в настоящее время имеются реальные доказательства, достаточные для утверждения, что туристы, найденные в районе горы „1079“ погибли не здесь» ….

Юра вчитывался в каждое слово, заново переживая ночной сон. Перед глазами то и дело всплывало каменное лицо министра и пронзительная синева его глаз. Прочитав документ до конца, Фёдоров поднял глаза. Кожа на лбу снова собралась в морщинистый пучок, что бывало только в моменты глубокого раздумья.

Взвесив все «за» и «против», он понял, — остаться сейчас в стороне, значит предать самого себя.

Фёдоров тяжело поднялся с кресла и, шаркая ногами по паркету, побрел на кухню, где его ждал остывший утренний завтрак.

Тщательно пережевывая кусок резинового, безвкусного омлета, Юра окончательно утвердился в мысли, что нужно взяться за это дело. Решение пришло само собой, вместе с горечью холодного чая.

Уже через час на диване лежала раскрытая дорожная сумка. Фёдоров паковал ее быстро, но методично. В самую глубь, между стопками белья, он бережно уложил свою особую гордость — трофейный Вальтер. Следом отправилась картонная коробка с патронами 9 калибра. И, чтобы скрыть опасное содержимое, Юра накрыл все это хозяйство темно-синим спортивным костюмом с воротником на молнии и гордой надписью СССР на груди.

Подойдя к телефону, он снял трубку.

— Ефим Павлович? Это Фёдоров. Я согласен. Вылетаю вечерним.

Глава вторая
Протокол вскрытия

«Не знает тот, кто клевету плетет,

Что клевета потом его убьет.

Ты не злословь, злословия не слушай,

Ведь говорят, что и у стен есть уши…»

Сенека

Самолет тяжело коснулся бетонной полосы свердловского аэропорта «Кольцово». Фёдоров почувствовал, как железное брюхо лайнера вздрогнуло, сбавляя ход. Сентябрь в этих краях не баловал. Едва открылся люк, как тут же в салон ворвался колючий, пахнущий хвоей и мокрой взлетной полосой ветер. Небо над аэродромом висело низко, и производило впечатление словно было вымазано мазутом.

Спустившись по трапу, Фёдоров крепче сжал ручки сумки. У кромки летного поля, в стороне от гражданской толпы, застыла черная «Волга» ГАЗ-21. Возле нее, сложив руки на груди, стояли двое