Глава 2
Лилька

Она постучалась в нашу жизнь года два назад, когда умерла её мама. Оказывается, у моего отца была другая женщина, а это ребёнок от неё. Про женщину он забыл, а про ребёнка, как выяснилось, даже не знал. Пока не позвонила какая-то родственница и не поинтересовалась, не желает ли любящий отец забрать сиротку к себе.

Для моей мамы это был шок. Она, конечно, сначала не поверила, потом поскандалила, потом собрала вещи, свои и мои, – но в итоге от нас съехал отец. И сейчас между ними не пойми что. Вроде и не разводятся, но и вместе не живут.

У маман я помню единственный момент просветления. На этапе выяснения подробностей. Они с отцом разговаривали на кухне, я подслушала.

– Патология Гротти, – глухо говорил отец. – Когда узнали, было поздно.

– Да мне вообще всё равно, от чего она там умерла! – мама говорила непривычно низко и отрывисто, я тогда только начинала привыкать к такому её голосу. – Но вот ребёнок, наверное, ни в чём не виноват.

Ну и всё. Больше голос сострадания в ней не просыпался.

Зато хор других голосов очнулся – в основном злобных и обиженных. Они ей покоя не давали, эти голоса, она даже сама с собой разговаривала иногда, честное слово! Стоит, посуду моет, и вдруг ни с чего:

– Лиля… Ну и кто сейчас девочек так называет? Ли-ля!

Как по мне, так нормальное имя!

Но маман ещё можно понять. Кто в здравом уме будет мириться с изменой и враньём? А вот как повёл себя отец – это вообще жуткий стыд!

Во-первых, он сразу же попытался уйти в отказ. Типа ничего не было, ребёнка мне враги подбросили. Только какое «подбросили»! Я как только Лильку первый раз увидела, у меня все сомнения пропали. У маман, кстати, тоже. Вместе с надеждой, что, может, всё-таки рассосётся. Нет, не рассосалось. Лилька одно лицо с отцом.

Во-вторых, невзирая на очевидное, он Лильку забирать в семью отказался. Это он так старался угодить маман. Если бы не её категоричное «нет», его бы, может, и дожали. Но именно дожали, сам он не стремился Лильку опекать. В итоге я так и не поняла, как он ко всему этому относится. То ли ему правда на родную кровь плевать, то ли трусит просто. И я даже не знаю, что хуже.

Сейчас Лильке десять. Она учится в специнтернате для глухих. И живёт там же. Только она не совсем глухая, а слабослышащая. Осложнение после перенесённой инфекции. Можно себе представить, каково ей там после дома.

А мне почти семнадцать. Через год с небольшим я стану совершеннолетней и смогу стать Лилькиной опекуншей. Я так решила.

Маман считает, что это я из чувства протеста. Говорит, что я не представляю, через какие трудности мне придётся пройти. Что мне сначала нужно закончить колледж и найти работу – без этого никаким опекуном меня не признают.

Но мне всё равно, что они с отцом говорят. Они оба в моих глазах упали ниже Марианской впадины. Никогда не думала, что жизненные трудности могут так вывернуть человека. Что он из образцового родителя может превратиться в ничтожество.

Так что пока я пробую работать и коплю деньги. Лильку я заберу. Будут у неё доступная среда и условия для нормального развития. А не вот это вот всё.

Глава 3
Не в колледж

Погодя переменчива. Февраль, что вы хотите! Только что светило солнце, и вот уже пасмурно. Я погружаюсь в рюкзак и вытягиваю оттуда солнцезащитные очки.

Они у меня зачётные! Огромные колёса в широкой неоновой оправе. Я их надеваю не для защиты от солнца, а под настроение. Обнаруживаю тетрадь с нотами. Оказывается, с вечера положила. Это прекрасно! Лучше и быть не может!

Считаю это добрым знаком, застёгиваю рюкзак, очки на нос… Очки-то со мной, а вот наушники я забыла. Да и ладно. У меня в голове полно всякой музыки. Могу включить мысленно и так слушать. Выбрала «Нюанс», «Сюиту ветра», мысленно щёлкнула «плей» и двинула, приноравливая шаг к музыке. Очень удобно!

Я учусь в колледже искусств. Год назад поступила, решение приняла сама, внезапно для всех. Маман согласилась, тоже совершенно неожиданно, но я думаю, это потому что у них с отцом шёл самый интенсивный разбор полётов, и им обоим было не до меня и моего будущего. Так-то маман говорила о том, чтобы я, после того как получу среднее общее, шла на юриста или на врача.

Традиционно, чё! Больше в мире профессий не существует. А, ну переводчик ещё и учитель. Но переводчиков скоро заменят цифровые программы и приложения, а в учителя сейчас идут только блаженненькие.

Почему колледж искусств? Ну, во‐первых, учиться всего три года – и ты специалист с дипломом. Потом, конечно, не без трудностей. Считается, что в какой-нибудь приличный оркестр или, там, хор тебя сразу не возьмут. Хотя всё зависит от таланта, конечно. Самородка с голосом Фёдора Шаляпина или Винсента Коро по-любому оторвут с руками.

Я не так чтоб очень одарённая. Но в какую-нибудь кавер-группу вполне гожусь.

Когда я поступала, нужно было пройти собеседование. Мы все проходили. В рейтинге поступающих мы оказались на равных с Вероникой Рогозиной. Даже баллы за конкурсы одинаковые! Вот прям один в один! Собеседование всё решило, потому что я была жёстко замотивирована. У меня в голове уже тогда сложился план относительно нас с Лилькой. Вот и убедила приёмную комиссию, что учиться в группе эстрадного вокала должна именно я, а не Вероника, которая переметнулась на дирижирование. Сейчас она староста курса и, понятное дело, не очень меня любит из-за всей этой истории.

Вот ведь аукнулось! «Ты помнишь, как всё начиналось…» Спросите меня, почему я сейчас прогуливаю занятия и совсем не стараюсь? Да Моцарт его знает! Устала, обленилась, разочаровалась. Слишком много на себя взяла.

А ещё виновата Банда…

Размышления мои прерываются. «Сюита» тоже – на самом лирическом моменте. Одновременно думать и слушать музыку в голове я умею, но чтобы ещё и по сторонам смотреть – на это моего таланта уже не хватает. Чуть не шагнула под колёса заворачивающего грузовика. Тут ещё место такое дурацкое: тротуара нет и друг напротив друга парковки сразу двух магазинов. Конечно, машины то и дело едут. Я всегда стараюсь пройти эти сто метров без промедлений и приключений.

Водитель грузовика высовывается из кабины и что-то кричит. Я его не слушаю. Я не хочу его слушать. Он груб со мной. Думаю, пройти спокойно мимо или показать неприличный жест. Попутно примеряюсь: убегу ли в случае чего? Не все прощают неприличные жесты девушкам, у которых зелёные волосы.

– А ты совсем не смотришь, куда шагать дальше вперёд?

Нет, это не водитель, он, к счастью, ныряет обратно в кабину и уезжает. А обращается ко мне Борис. Мы живём в одном районе и часто ходим вместе. Я не против – мне с ней по пути.

Нет, я не оговорилась. По пути с ней. Борис – девочка. Студентка из Китая. Она учится в нашем колледже по программе культурного обмена. Настоящее китайское имя у неё сложное и по-русски непроизносимое. И когда ей предложили выбрать себе русское имя, она выбрала Борис. Ей пытались втолковать, что имя мужское, что ей это имя даже произносить трудно, но она упёрлась: нравится – и всё! Ну и отстали. Борис и Борис. Сейчас привыкли уже.

– Тебя искал Крис, – жизнерадостно сообщает Борис. – Очень ругался. Ты не была на много репетиций. На всех.

– Ну, это он преувеличивает, – возражаю я. – Всего-то пару раз пропустила.

– А осталось всего месяц, – говорит Борис. – Я удивляюсь тебе, Сандра! Тебя взяли в большой проект! Сам Кристофер. И с твоим талантом…

У Борис слабенькое сопрано, поэтому она убеждена, что все вокруг сплошь одарённые, не то что она. На самом деле вокальные данные у меня не особо выдающиеся, я уже говорила. А вот Крис…

Лично на меня его обаяние не распространяется. Но все остальные в его присутствии теряют разум. И преподаватели в том числе. Ну, хотя он сам почти преподаватель. Вот только закончит свой Рахманиновский университет и пойдёт мучить студентов. Кристофер! Небось какой-нибудь Костя или Коля. Хотя не удивлюсь, если и правда Кристофер. Артисты любят уродовать потомкам жизнь, называя всякими необычными именами. Хотя я никогда не интересовалась происхождением Криса, так что не знаю, кто у него там родители.

Я не люблю Криса, потому что мне в принципе не нравятся такие, как он. Примерные мальчики в костюмчиках. О, тут дело не в одежде. Мальчики в костюмчиках – это особая порода! Они само обаяние, они так стремятся всем понравиться. На самом деле у этих мальчиков всегда своя цель, и на других им наплевать.

Я к нему равнодушна, я уже сказала. Зато он ко мне – нет. Потому и взял меня в свой мюзикл, несмотря на стаю других желающих. Внимание Криса меня напрягает. Но в мюзикле у меня другой интерес. А именно Лилька! Я выпросила партию специально для неё. И получается у неё хорошо, Лилька вообще очень музыкальная, это я как профессионал говорю. Мюзикл называется «Цветы на Марсе», мы готовим его к фестивалю «Голос гагары». Если всё получится, повезём его в город А.

Я люблю путешествовать. Лилька – не знаю, но ей наверняка понравится. Это же настоящие гастроли! Конкурс в мае.

Борис напрасно волнуется, времени достаточно. Но настроение она мне испортила. Получать выговор от Криса мне не хочется. Поэтому на перекрёстке я разворачиваюсь в другую сторону.

– Ты куда? – в голосе Борис удивление и, кажется, разочарование.

– Не в колледж.

Это и так очевидно, но в голове смутно маячит мысль навестить Банду, и Борис об этом незачем знать. Тем более что это не точно. На Борис жалко смотреть, поэтому я поскорее отворачиваюсь и быстрым шагом иду прочь.

Банда снимает квартиру в одной из развалюх за железнодорожным вокзалом нашего города Т. Самый странный район: вроде почти в центре, и тут такие бараки. И сносить их никто не собирается. Скорее всего, из-за близости железной дороги здесь ничего путного никогда не построят.

Поднимаюсь по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж. Он же верхний. Звонок не работает, я выдаю ритмичную дробь по двери. Никакого условного стука у нас нет, просто обычно выстукиваем замысловатый какой-нибудь ритм.

Из-за двери кто-то орёт «Открыто!», но дверь не поддаётся. Банда дома в полном составе. Ну, может, кроме Алисы, она всё-таки иногда занята чем-то кроме дуракаваляния. Слышу, как внутри ругаются. Слова разобрать невозможно, но понятно, что посылают друг друга отпереть и никто не отпирает.

Я наклоняюсь и завываю в замочную скважину:

– Сим-Сим, откройся! Считаю до четырёх и ухожу!

Ругательства, быстрые шаги – и дверь распахивается мне навстречу.

Глава 4
Банда

Открывает Ленка.

– Сандра!

Это не душевный возглас при встрече, это она кричит в глубину комнат, сообщает, кто пришёл.

– О, ты ещё не сдохла! – радостно восклицает Михалыч, обнимая меня. – Привет, сестрёнка!

Я встречаюсь с его братом. Нетопырь, или просто Нет, – личность легендарная. Бывший панк, имя которого до сих пор произносят с придыханием. Раньше он устраивал эпичные погромы и бродяжничал. Но это было до нашего знакомства. Потом неожиданно для всех остепенился, теперь вот учится на фельдшера и работает в городской больнице медбратом.

В коридор выходит Бру, напевая тему «Сонаты ветра». Талантище он всё же! Слух стопроцентный – это же ритмический рисунок «Сонаты» я выстукивала минуту назад.

– Сим-Сим, – задумчиво говорит он. – А что, годное название для группы.

Вообще-то у Банды есть название. Очень простое и звучное – «Бру и Михалыч». Но Бру оно не нравится, он всё мечтает о другом. Его никто не слушает, потому что второе имя Бру – непостоянство, через какое-то время ему наскучит и другое название.

С девушками у него точно так же. Никакой стабильности. Сейчас он, правда, с Алисой, и они вместе с минувшего лета, и это уже срок! Алису, наверное, пора воспринимать всерьёз, и от этого у них проблемы с Ленкой. Вначале Ленка была очень даже милой с Алисой. Но когда выяснилось, что они вместе намереваются снимать квартиру и Алиса в деле, то есть никуда она из жизни Бру исчезать не собирается, Ленка очень к ней переменилась. В качестве временного увлечения Ленка готова была её терпеть, а как постоянную напарницу – нет. Хотя бы потому, что Алиса, беспомощное существо, не шарит в готовке настолько, что может, например, без шуток спросить, где купить розовый майонез для селёдки под шубой.

Вообще, до знакомства с Бру и погружения в наш тотальный хаос Алиса жила в приличной семье. Папа – солидный госслужащий, мама – образцовая домохозяйка. Алиса всё это бросила, разругалась с роднёй и теперь живёт с непризнанным гением!

Бру зацепил Алису совершенно неожиданно. Началось с того, что он её чуть не убил камнем по голове. Шёл вечером, услышал в кустах голос, обернулся – жуткая синяя фигура, стоит в кустах и светится синим. Это потом выяснилось, что девчонка болтала по телефону. Ну да, в кустах, там скамейка стояла вообще-то! Бру тогда испугался. А когда Бру пугается, он становится очень опасным. Вот он и кинул камень. И попал. Потом достал из кустов и повёл лечить. Пока лечил, увлёкся.

Бру вообще очень необычно знакомится. С Михалычем, например, было так. Михалыч сидел на берегу и занимался любимым делом, то есть бездельничал. Бру плыл мимо на байдарке. Михалычу было очень хорошо, и он засмеялся от удовольствия. Бру неторопливо развернул байдарку, подплыл к Михалычу и треснул его веслом.

Михалыч немного удивился, но не растерялся, столкнул Бру в воду и навалял ему прямо там. Байдарка уплыла, а они вылезли на берег и стали приходить в себя.

– Ты чего на меня с веслом-то кинулся? – спросил Михалыч, отдышавшись.

– А чего ты надо мной смеялся?

– Я не над тобой.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

Бру помолчал.

– Ну извини тогда.

Так появилась Банда. То есть группа «Бру и Михалыч».

Одним словом, Бру сначала пытается кому-то вломить, а потом уже начинается нормальное общение.

Бру – потому что Брусникин. Костя Брусникин, я случайно узнала. У Бру был день рождения, отмечали мы очень весело, и в конце Бру, утомлённый, уснул на диване. В это время ему пришло сообщение, я взяла его смартфон и глянула. «С др, Клубникин» – сообщение было коротеньким, высветилось в уведомлениях, – поясняю, чтоб никто не подумал, что я прям чужие сообщения лезу читать. Я растолкала Бру – а вдруг он проспит и не узнает вовремя, что его поздравляет какой-то Клубникин. Бру проснулся и разорался, еле успокоили. Оказывается, это издевательское поздравление, кто-то из прежних знакомых послал и специально извратил фамилию, которую Бру и вообще не любит. У него есть на то причины.

Банда только что сняла конуру на четверых – чтобы подешевле. Убитая двушка, в одной комнате Бру с Алисой, в другой Ленка с Михалычем. Хотя эта вторая комната вроде запасной, здесь ночует тот, кто хочет уединения или поссорился со своей половинкой. А Ленка с Михалычем чаще на кухне. Это логично – оба помешаны на еде.

Ленка любит готовить, это у неё с детства. Она сирота, росла с бабкой, и жили они без излишеств. Поэтому Ленка очень ценит возможность сытно, вкусно и красиво поесть, но в то же время может и пояс потуже затянуть. А Михалыч жрёт всё, до чего дотянется.

– Так, а теперь отстали все от меня! – неожиданно произносит Ленка и хочет выйти из комнаты.

– Туалет не занимай! – кричит Бру.

– Кухню тоже! – вторит Михалыч.

– А что происходит-то? – я заинтересована.

– У меня в голове мысль. Мне надо её додумать. Но в нашем дурдоме это невозможно, – объясняет Ленка. – Никаких условий для работы!

– Любимая, мы создадим тебе условия! – говорит Михалыч. – Мы будем вести себя тихо. Мы можем даже притвориться мёртвыми!

– Мёртвыми не надо, – смягчается Ленка. – Шевелитесь, болтайте, делайте что хотите, просто не требуйте от меня интерактива!

– Как это не требовать интерактива? Нет, мы хотим интерактива! Даёшь интерактив!

Ленка роняет руки и смотрит на Михалыча убийственным взглядом.

– Ладно, – сдаётся Михалыч.

Подходит к ней и кусает за ухо.

– Что такое интерактив? – спрашивает он.

Но тут в дверь стучат. Пришла Борис.

– Я знала, что ты здесь! – восклицает она, увидев меня. – У тебя проблемы. Я видела Тин-Тин. Она хочет тебя видеть! Очень сердитая!

Тин-Тин – это Валентина Константиновна. Выговорить трудно, согласна. Китайской девочке так вообще невозможно. Вот с её подачи и остальные стали звать нашу кураторшу Тин-Тиной.

То, что она хочет меня видеть, понятно. А вот то, что сердита, – плохо. Тин-Тина редко злится, и обычно это значит, что всё серьёзно.

– Что, мне прямо сейчас идти? – спрашиваю.

Борис пожимает плечами, и получается у неё так экспрессивно, что очевидно: да, именно сейчас.

– Иди, Сандра, – подаёт голос Михалыч. – Мы всё равно уходим.

– Вы на проспект? Играть? Можно с вами?

Борис моментально переключается. Она любит Банду. С удовольствием горланит бандитские песни. Сейчас хоть большинство слов понимает, а раньше мы вообще с неё угорали: она же не знает разницы между нормальными словами и матерными, а запеть могла в любом общественном месте. Слух у неё отменный, голосок маленький, чистый, сама крохотная, как куколка. Можно представить, какова реакция случайных людей. Это было нашим любимым развлечением – раскрутить Борис на вокальный перформанс и ловить ответ от прохожих.

Но однажды она так развлекла полколледжа. Пришлось объяснять, что мир ещё не созрел для нашего творчества.

Банда в самом деле собирается работать. Но не в полном составе. Бру не в настроении, я пас. Идёт Михалыч с блок-флейтой и губной гармошкой.

Михалыч любит стоять на перекрёстке улиц Северной и Фрэнсиса Бэкона (не спрашивайте почему, я тоже не знаю, какое отношение имеет Бэкон к нашему городу Т.). Там никто не гоняет и народу много. Он сейчас поработает часок-другой и насобирает в шляпу на хлеб насущный. У Банды это основной источник дохода. Петь приходится разное. Особенно любят, к примеру, детские песни. Правда-правда! Стоит запеть какую-нибудь композицию из мультфильма – и в шляпу щедро роняют деньги.

Но вообще могут попросить спеть что угодно. Классику, рок, шансон, даже народную. Бру это не нравится. Он начинает беситься, когда ему диктуют, что петь. А уж если прервут его или, не дай бог, засмеются – он может и в драку броситься. Поэтому никто не настаивает, чтобы он работал. Пусть дома сидит – это лучше, чем потом вписываться за него перед законниками или пострадавшими.

Жаль, конечно. Если бы Бру был поуравновешеннее, он мог бы золотые горы грести. Потому что, когда он поёт, все останавливаются специально, чтобы послушать.

Мы выходим из подъезда. На прощание Борис обнимает меня и желает удачи. Я жду, когда они завернут за угол, а потом иду в другую сторону.

Глава 5
Большая-большая ложь

Я сижу и жду Тин-Тину. Она сказала, что придёт через пять минут. Прошло уже пятнадцать. Её могли отвлечь. Но, скорее всего, она тянет время. Чтобы дать мне возможность осознать. Ну и самой собраться с мыслями.

От нечего делать открываю журнал по искусству, лежащий в стопке. Читаю: «КРЕТИНЫ РУБЕНСА». Бред же! Смаргиваю и вижу нормальный заголовок. Картины! Конечно же, «картины Рубенса»!

Вот и Тин-Тина. Входит с ворохом каких-то бумаг, на меня не смотрит. Кладёт бумаги на стол, садится в кресло, откидывается на спинку.

– Сольфеджио – три контроля, и все «неуд», – начинает перечислять. – Музыкальная литература – вообще нет зачётов. Просто литература – та же картина. История искусства – долг, дирижирование – долг.

– А дирижирование-то за что? – возмущаюсь я.

– Анна Сергеевна сказала, что не поставит тебе зачёт при таком твоём отношении… На индивидуальные занятия ты ходишь через раз, коллективные вообще игнорируешь. Пропуски… ну, ты сама всё видишь.

Я вижу. Накопилось.

– Александра, тебе не стыдно? С таким упорством стремилась поступить в колледж! С таким энтузиазмом начинала учиться!

Мне не стыдно. Мне жалко Тин-Тину. Она искренне переживает. Родных детей у неё нет, и она всех считает своими. И все наши проблемы принимает близко к сердцу.

– Что будем делать, Саш?

Тин-Тина опирается локтями на стол. Тот скрипит. Тин-Тина по весу-то не женщина, а богиня. А я пожимаю плечами. Ну что тут можно ответить? Всё исправлю? Больше не буду? Если разобраться, всё это пустые слова. И так понятно, что исправлю. Когда-нибудь. Времени на всё где взять? У меня и Нетопырь, и Лилька, и работу бросить нельзя.

Тин-Тина вздыхает.

– Ты не поняла, девочка моя. На днях у нас малый совет. В плане уже стоит вопрос о твоём отчислении.

Я недоверчиво смотрю на неё. Она кивает и поправляет бумаги, которые так и лежат у неё на столе.

– Да ладно, – вырывается у меня.

Это я скорее самой себе говорю, но Тин-Тина реагирует неожиданно бурно:

– А чего ты ожидала? И сколько я могу тебя защищать? Тем более что ты не даёшь мне ни единого повода.

Это так. И защищать меня, кроме неё, некому. Это я попала! Но мне нельзя на отчисление! Без диплома я никуда! На барах и клубах долго не протянешь. И я начинаю ныть все пустые слова, которые минуту назад даже подумать было стрёмно.

– Дело даже не в том, простить тебя или нет! – Тин-Тина снова сдвигает бумаги, они никак не желают лежать идеальной стопочкой. – Тебя простят, но где гарантия, что ты не станешь злоупотреблять доверием?

– Не буду! – всхлипываю я (докатилась!). – Обещаю.

– Поздно! – Тин-Тина тоже чуть не плачет.

Видно, что ей искренне жаль, но мне от этого не легче.

– Меня нельзя отчислять, – вытираю слёзы и смотрю прямо в глаза Тин-Тине. – Я больна. У меня патология Гротти.

– Что?

– Патология Гротти, – повторяю я. – Это когда сердцебиение учащается, а потом не приходит в норму, и сердце продолжает колотиться.

Брови Тин-Тины ползут вверх, она делает глотательное движение и складывает руки в молитвенном жесте. Руки у неё не музыкальные ни разу, пальцы толстые, на одном из них перстень со сверкучим камнем. Драгоценные камни так не блестят, скорее всего стекляшка. Я уставилась на перстень, потому что мне не хочется смотреть в её округлившиеся глаза.

– Что же ты сразу не сказала? – охает Тин-Тина. – Девочка моя! Тебе тяжело? Плохо? Может, водички?

Смешная и добрая Тин-Тина. Ну какая водичка? Святая разве что.

Трясу головой.

– Просто мне не до учёбы. Не вообще, а именно сейчас.

– Да, я понимаю, понимаю. Господи, да за что тебе это?

Вот тут я согласна. За что мне всё это? Я слишком молода и прекрасна, чтобы решать так много проблем.

– Я поговорю с советом.

Тин-Тина машет рукой в воздухе. Той, на которой перстень. А той, что без перстня, поправляет свои бумажки. Совершенно бесцельно: стопка в этот раз ведёт себя хорошо.

– Пусть тебе сделают скидку на твоё состояние, – продолжает Тин-Тина. – А сейчас иди домой и отдыхай.

Солнце добирается до Тин-Тины и, уже когда я стою в дверях, посылает от её сверкающего камня прицельный луч мне прямо в глаз.

Я иду по улице малость прибитая. Что я только что сделала? Оглушила Валентину Константиновну ужасной о себе новостью. Единственно из чувства самозащиты. И врать-то не хотела, просто понесло.

Вечером приходит маман. Позже, чем обычно, – у меня весь ужин съеден, посуда помыта. Для маман я не готовлю – вечерней едой ей не угодишь, а чаще всего она вообще не ужинает. Если захочет – в морозилке замороженные овощи.

Я собираюсь уходить вообще-то. Крашусь перед зеркалом. С маман не заговариваю. Ляпнешь что-то не так, потом разгребай, а у меня нет на это времени. Сегодня насыщенный вечер в «Козырьке» – это там, где я работаю без Банды. Придётся потрудиться, а завтра ещё и вставать рано.

– Мы совсем не видимся, – замечает маман.

Встала у меня за спиной и смотрит, как я обвожу веко розовым.

– Почти, – отвечаю я не сразу: стрелка – это серьёзно, она забирает всё внимание целиком.

– Что? – не понимает маман.

– Я говорю: не совсем, а почти не видимся. Совсем – это когда лица забываются.

– А-а… Ну, до этого не дойдёт, надеюсь.

Ну вот я не знаю, что на это ответить. И надо ли?

– У Лили сегодня была? – спрашивает маман.

Я немножко напрягаюсь. В голове позвякивают тарелочки – тыц-тыц, ничего не случилось, просто не спи.

Вроде безобидно звучит, но это до поры до времени. Одно неверное движение или слово, да что там, затянувшаяся пауза – и с обеих сторон расчехляется оружие. А за давностью темы не пугачи какие-нибудь, а настоящее, боевое, вроде угроз уйти из дома, выгнать из дома, умереть от истощения.

Надо сваливать на работу. Быстро, но осторожно. Поэтому я отвечаю:

– Нет.

И возвращаюсь к макияжу – у меня вторая стрелка не нарисована.

– Надо бы и мне как-нибудь сходить. Ей что-нибудь нужно?

– Мармеладные мишки.

– А что-нибудь посерьёзнее?

– Мишки – это серьёзно.

Наблюдаю за маман в зеркало. Что-то как-то… Она Лилькой интересовалась последний раз я уже не помню когда. Она даже упоминание о ней воспринимает как наказание. А тут мармеладные мишки.

Лилька их в самом деле любит.

– Обязательно так долго краситься?

Голос маман уже не так безмятежен, в нём проскальзывают нотки раздражения.

– Ты опять идёшь в это ужасное заведение?

– Оно не ужасное.

– Очень убедительно! Меня родительских прав лишат!

– Значит, будем с Лилькой на равных.

– Если ты всё делаешь ради Лили, овладела бы лучше жестовым языком!

Кисточка, подводка, коробочка с тенями с грохотом падают на пол.

– То есть ты на Лильке уже крест поставила, да? С ней, по-твоему, только жестами общаться можно?

– А лучше заставлять её читать по губам? И петь, когда она почти ничего не слышит? Зачем насильно из неё жилы тянуть?

– А если бы это была я? Ты бы тоже смирилась? И язык жестов бы выучила?

Маман качает головой. Круто разворачивается и уходит. Потом возвращается:

– Я ей тонну мармеладных мишек куплю!

Глава 6
Прогнали

В этот раз на мой телефонный звонок отвечают сразу.

– Да ладно! Неужели Нетопырь в зоне действия сети? Ты почему не отвечал?

– На лекциях был. У меня же сессия.

Голос спокойный, раскаяния ни капли.

– Действительно! – издеваюсь я. – Лекция и телефонный разговор! Они же несовместимы! Ты единственный человек, который так думает! Не перезвонил почему?

– Я перезванивал.

Это правда. Я не ответила, потому что разбиралась… С кем только не разбиралась. Но попытка дозвона была всего одна. Всего один пропущенный от абонента Нета!

– Что у тебя на этот раз?

Строго по существу. Ни минуты лишней не потратит, ни эмоции. Иногда мне кажется, что камни чувствительнее, чем этот человек!

Я выкладываю ему то, что меня тревожит. То, что стараниями маман мне могут запретить общаться с Лилькой.

Он молчит. Совсем недолго, но меня пугают эти несколько секунд.

– Вообще, не должны, – отвечает он. – Ты же не оказываешь на неё дурного влияния. Не травмируешь. Не склоняешь ни к чему противозаконному…

– Только к законному! – подтверждаю я.

– Думаю, волноваться не стоит. У тебя всё?

– Ну, считай, что да!

Бросаю трубку. Это грубо. Вообще, я редко так разговариваю с Нетом. Я его люблю (наверное). Ну и потом, он старше и умнее – правда-правда! Я иногда сама не понимаю, почему нахамить ему для меня прямо радость сердца! Возможно, мне хочется понять, есть ли у него граница, за которой неуязвимый Нетопырь превращается в обиженного человека. Часто кажется, что границы не существует или Нет её замаскировал и спрятал концы в воду. Вот я и жму всё сильнее и сильнее. Ему же моя грубость – как слону дробина, он даже не замечает.

Иду в колледж немного успокоенная. Тин-Тина встречает меня чуть ли не у порога.

– Александра! Пойдём со мной!

– Тин… Валентина Константиновна! Я в процессе! – возмущаюсь я. – Сегодня история искусства!

– История искусства подождёт, – Тин-Тина машет рукой. – То есть работай, конечно, по мере сил. Но не надрывайся. Идём!

Следую за ней. По коридору мимо любимых эркеров, где уже расположились на отдых студенты с кофейными стаканчиками, несмотря на то что первая пара ещё не кончилась. Некоторые провожают меня сочувственными взглядами: очень уж воинственный вид у моей кураторши.

Она заводит меня в кабинет, берёт что-то с верхней полки и протягивает мне.

– Держи. Это тебе. Не так много, но…

Она виновато разводит руками.

– Что это? – растерянно спрашиваю я, хотя уже вижу что.

Прозрачный файлик, а в нём деньги. Мне?!

– Собрали всем преподавательским составом, – поясняет Тин-Тина. – Хотели весь колледж подключить, но решили, что пока не надо.

– Да мне вообще не надо! Я сама!

Пытаюсь вернуть деньги, но Тин-Тина машет руками:

– Даже не думай! Я читала в интернете! Это огромные расходы на лечение! Возьми, это от чистого сердца! Ты должна знать, что не одна!

– Нет-нет-нет-нет!

Я просто в панике. Как ей объяснить?!

Но тут дверь открывается и вваливается Борис. Меня не замечает, с плачем кидается на шею Тин-Тине. У этой-то что стряслось? У Борис свои болячки, и Тин-Тина обязана переключиться на неё. Она и переключается: отцепляет расстроенную китайскую девочку от себя, запрокидывает её лицо, утирает слёзы влажной салфеткой. Как с младенцем, честное слово!

Я тихонько закрываю дверь кабинета с обратной стороны. Медленно иду по коридору, пытаясь сообразить, как мне выпутываться. Из ближайшего эркера навстречу мне выступает фантастическая синяя тень. Я шарахаюсь к стене, подворачиваю ногу, роняю рюкзак.

– Осторожно, ты что!

Тенью оказывается Вероника. Она любит всякое яркое-блестящее. Нелепое вообще-то, но многим нравится. Испуг отпускает: кровь приливает к ушам, сердце колотится. Что-то совсем нервы никуда, надо с этим что-то делать.

– Заикой сделаешь, идиотка! – возмущаюсь я. – Кому нужна певица с таким дефектом?

– А кому нужна певица, которая не слышит?

Это она сейчас про Лильку? Глаза у неё хищно блестят, и мне это не нравится. Синяя птица хоть и возвышенное создание, но какого-нибудь червяка заглотить при случае не откажется.

– Ты это к чему? – спрашиваю я.

– К слову.

– Если хочешь знать, для мюзикла это классная фишка – участие слабослышащего ребёнка в таком проекте! Мы ещё в городе А. всех порвём!

– Надежда умирает последней, – каркает Синяя птица. – А у тебя, я смотрю, и на поминки есть?

Деньги, полученные от Тин-Тины, я всё ещё сжимаю в руке. Теперь-то спохватываюсь и убираю в рюкзак. Такое впечатление, будто она что-то знает. Или это у меня мнительность повышенная? И деньги эти. Чёрт, что же мне с ними делать? То есть что делать – понятно, вернуть, разумеется. Только как?

Про Веронику я думаю всё время, пока поднимаюсь по лестнице на мансардный четвёртый этаж к преподу по гармонии. Пока сдаю теорию, преподша смотрит на меня жалостливо – конечно, она в курсе, всем коллективом же скидывались. (Гремучий стыд!)

Из жалости ставит мне четвёрку. Вот с этим я согласна, никакого стыда, спасибо вам, добрая женщина, были бы вы раньше так добры, я бы сейчас не чувствовала себя червяком в куче навоза. Качественного такого! Для удобрения почвы жизненного опыта, наверное, самое то. Только вот более благоуханным он от этого не становится.

Жизнь – навоз. Сильный образ, в духе «Бру и Михалыча». Поделюсь с ними, не жалко.

– И правильно, что отказалась от этих марсианских цветов! – говорит преподша. – Не в твоём состоянии брать на себя такую ношу. Успеешь ещё наработаться, ночевать будешь на сцене!

Стоп, что?! Я не отказывалась от «Цветов на Марсе». Меня что, отстранили?

После занятия бегу в зал. Перед входом висит копия приказа со списком студентов, участвующих в репетициях. Это чтоб понимали и относились лояльнее к нашим пропускам. Но моя фамилия вычеркнута! Почему?

Крис поднимается мне навстречу со ступеньки. Меня уже одно это раздражает: что, в зале кресел мало?

– Сандра! – распахивает руки, но вовремя вспоминает, что я не люблю обнимашек. – Извини. Как ты?

Какой надрывный сочувственный тон!

– Ещё не сдохла.

– Это не звучит как шутка, – хмурится Крис. – Мы все за тебя переживаем.

– Настолько, что выпихнули меня из проекта?

– А ты считаешь, такая серьёзная нагрузка не во вред?

Значит, правда!

– Я здесь ни при чём. Тебя заботит, не во вред ли это мюзиклу.

– Мне приходится об этом думать. Но зря ты такая недоверчивая. Мы действительно хотим помочь. И помогаем.

Тут я затыкаюсь. До меня доходит, что денежная помощь – не без его участия. «Мы все за тебя переживаем». Интересно, сколько этих «всех»?

Деньги, мне кажется, начинают светиться и греться прямо внутри рюкзака. Сейчас вспыхнут! Но ещё сильнее полыхает у меня внутри. Это они так откупиться решили! Деньгами и фальшивым сочувствием!

– Ладно, – сдерживая пламя внутри, говорю я. – Но Лильку-то за что? Она же не больная!

На мгновение лицо Криса меняется, вспыхивает брезгливым удивлением – вот так: о? Но потом становится прежним. Сценический юноша собой владеет. Но я уже готова растерзать его за это удивление. Лилька для таких, как он, именно что больная – больная и негодная, человек второго сорта. И петь ей разрешили из милости, а теперь вот она, милость, в денежном эквиваленте – получи, распишись и не имей претензий.

Я стараюсь успокоиться. Берегу пламя, оно мне пригодится. В голове сама собой включается песня Бру: «Когда мне станет просторно в моём теле, мне будет тесен твой мир». Поднимаю руку и глажу Криса по плечу. Не глажу, а смахиваю невидимую пылинку с невидимого пиджака. У мальчиков в костюмчиках даже проблемы элегантные, решаются вовремя и бескровно.

– Последний вопрос. Кому ты отдал мою партию?

Даже не сомневаюсь, чьё имя сейчас услышу.

– Веронике.

За лицом я не слежу, мне даже трудно представить, что там у меня написано. Но Крису не по себе. Вижу, что он испытывает огромное облегчение, что из всех возможных реакций я выбираю – уйти.

На улице меня радостно встречает вывеска «АДСКИЕ ТОВАРЫ». Дичь: всегда было «Детские товары». Это глаза мои, как обычно, напоминают, что я живу в мире кривых зеркал и лживых тварей. Из которых я – самая лживая.

Глава 7
Денежные вопросы

В квартире Банды чад и запах горелого, открытое настежь окно и сердитая Ленка. Оказывается, Алисе доверили обед, а она его испортила.

– Это же надо быть такой тупицей, – жалуется Ленка. – Чтобы пожарить рыбу прямо в чешуе!

В руках у неё клацают ножницы, которыми она режет укроп. Она всю зелень так режет. Время от времени Ленка поворачивает голову к плите, где у неё варится картошка.

– В чешуе! Рыбу! Ну дегенератка же, да?

Появляется Бру с планшетом, заглядывает в кастрюлю, морщится:

– Я не люблю варёную картошку! Жареная лучше!

– Сковорода отмокает, а запасной у нас нет! – сообщает Ленка. – И масла тоже нет! И рыбой я рассчитывала два дня питаться! Так что не возникай, будешь жрать то, что дадут! И когда позовут!

Бру морщит нос.

– Я вообще-то не за едой пришёл. Мне нужно уединение, а там Алиска скорбит. Я, между прочим, пытаюсь решить наши финансовые проблемы!

Ленка выразительно смотрит на него, но молчит. Потом заканчивает с салатом, заглядывает напоследок в кастрюлю, и мы уходим, оставляя Бру наедине с его планшетом.

– Какие-какие проблемы он пытается решить? – переспрашиваю я.

Ленка машет рукой.

– Наш одарённый друг подался в писатели, – откликается со своего дивана Михалыч. – Сказал, что создаст культовый роман, его экранизируют и мы забудем, что такое нужда. В процессе со вчерашнего вечера.

– Всю ночь писал, – подтверждает Алиса.

Она успокоилась, осмелела, вышла из своей комнаты. Ленка ей уже всё высказала, больше ругаться не будет.

– А ты чего такая хмурая? – замечает Михалыч, оборачиваясь в мою сторону.

Я вздыхаю и рассказываю про мюзикл, про Лильку, про Веронику и Криса, какие они сволочи, ну, сволочь Крис в основном.

– Забей, – советует Михалыч.

– Ради себя – пожалуйста, из-за Лильки – нет уж! Я ему отомщу!

– Месть – разрушительное чувство.

– Викинги так не думали, – вмешивается Ленка. – Они считали месть доблестью. Наоборот, кто не мстит, тот слабак.

– Тогда я викинг! – заявляю я.

– Мы все викинги! – непоследовательно подхватывает Михалыч. – Покажи мне своих врагов, я раскидаю их копытами! Как ты собираешься мстить?

– Ещё не придумала.

Ленка убегает проверить, как там картошка. Вместо неё появляется Бру.

– Вот. Черновик.

Он протягивает мне исписанные листы. Нормальной бумаги не хватило, и последние строки Бру корябал на туалетной. Я начинаю читать. Героическое фэнтези. Битва на несколько страниц расписана по типу «Он поднял меч, и голова первого разбойника покатилась по земле. Потом он отрубил голову второму, не глядя снёс третьему, обернувшись, обезглавил четвёртого. Пятого постигла та же участь. Шестой продержался дольше, но в конце концов тоже остался без головы. Седьмой…»

– Ну как?

Бру ждёт моего приговора. Хорошего приговора ждёт, это видно.

– Муть, – разочаровываю его.

– Почему?

– Потому что драку так не описывают. Ну что это: голову отрубил, ещё голову отрубил, опять голову – конвейер какой-то!

– Я синонимы подбирал! Он их по-разному отрубает!

– Да пофиг на твои синонимы! Читать такое скучно! И потом, они что, ждут своей очереди, чтобы на него накинуться?

– Нет, конечно! Но он же не мог обезглавить всех одним махом!

Я пожимаю плечами. Бру не терпит критики. Но в прозе он не гений, увы.

– Он по очереди рубил, а они напали одновременно! – не унимается Бру. – И вообще, у меня есть ещё!

Он шарит в заднем кармане, вынимает какие-то бумажные огрызки и, зыркнув на меня, читает вслух. Про втулку от туалетной бумаги, которая грустила оттого, что так бездарно прожила жизнь, но кто-то догадался приспособить её как основу для новогоднего «дождика» – чтоб пролежал, не спутавшись, до следующего праздника. Михалыч не выдерживает и начинает ржать.

– Что? – обижается Бру. – Между прочим, в духе Андерсена!

– Точно! – стонет Михалыч. – Андерсен! А я-то думал!

Вернувшаяся из кухни Ленка фыркает. Бру хочет что-то добавить, но Михалыч машет рукой:

– Бру, надоел! Тебе уже все сказали, что ты написал полную вату! Возвращайся лучше к своим упадочным стихам!

– Это проба пера! С первого раза ни у кого не получается! – кидается в защиту Алиса.

Но Бру смотрит на неё таким ненавидящим взглядом, что она тут же гаснет.

– Ты назвал их упадочными, – тихо говорит Бру. – Ты сказал, что мои тексты упадочные.

– Ну… да. Но они хотя бы прикольные, – Михалыч пожимает плечами. – Народу нравятся. Наверное, потому что приятно осознавать, что в мире есть дегенераты, которые ещё дегенератнее. Или дегенеративнее?

Мне жаль Бру. Он сейчас разрывается между желанием расплакаться и вцепиться Михалычу в лицо. Творческий кризис – жестокая штука. Не все выживают.

– Я тебя ненавижу! Всех вас ненавижу! – наконец выдаёт Бру.

Потом хлопает дверью и убегает.

– Сиди! – Михалыч машет рукой в сторону Алисы, дёрнувшейся было за ним. – Сейчас схлынет.

– Он до утра писал! – всхлипывает Алиса. – Спать мне не давал, будил и заставлял слушать! Я говорила, что это гениально!

– Ну и зачем врала?

– Женщина должна поддерживать своего мужчину. Во всём!

– Даже если её мужчина маньяк?

– Он и есть маньяк! – подаёт голос Ленка.

– Да не маньяк он! – отмахивается Михалыч. – Псих и неврастеник – это да. Так что? – он снова обращается к Алисе. – Тоже будешь его поддерживать? Трупы вместе с ним прятать?

– Нет. Но…

– Да какое «но»! – орёт Ленка. – Бежать от таких надо! Беги от него, пока не поздно!

– Ты меня ненавидишь! – визжит Алиса. – Ты говоришь так, чтобы я ушла!

Она и в самом деле уходит, точнее, убегает точно так же, как Бру, грохнув дверью.

– Он ведь даже не понимает, что вторая жизнь втулки ничуть не лучше первой, – задумчиво произносит Михалыч.

– Как глубокомысленно, – откликается Ленка.

Они начинают переругиваться – бодро, но без большого чувства, словно уже знают, что´ каждый из них думает. Зато я узнаю` подробности.

Оказывается, вчера приходила мать Бру. Это уже странно. Я знаю, что Бру не общается с родителями. Пока он жил с ними, отец его зверски бил. То есть не наказывал, а колошматил по-настоящему, до выбитых зубов и сотрясения мозга. И его, и мать. Напивался до глюков и начинал драться. Однажды Бру не вытерпел и ударил его по голове табуреткой. Но не убил. Пока отец лежал без сознания, мать орала, чтоб он сдох. А потом он очнулся, приехала полиция, и мать дала показания против Бру. С тех пор Бру дома не появлялся. Такая вот история.

Сейчас отец сильно болеет, ему нужны деньги. Вот мать и явилась – больше-то не к кому. Бру её слушать не стал. Зато Михалыч тайком от него отдал ей все свои сбережения.

– Ты думаешь, этих людей жизнь чему-то учит? – говорит Ленка.

– Кто знает, – возражает Михалыч.

Теперь я понимаю. Неспроста Бру задумался о деньгах. Книги вон даже писать начал. Но второго Толкина из него, конечно, не выйдет. Надо придумать что-то другое.

– Давно пора поехать на конкурс какой-нибудь и выиграть деньги! – говорю я. – Да хотя бы в город А., на «Голос гагары». Выходите уже из скорлупы, это не модно – сидеть в скорлупе.

– Зачем им выходить? – ворчит Ленка. – Им и так хорошо. С голоду не умрут, и ок!

– Копим ресурс, – поясняет Михалыч. – Придёт час, и нам улыбнётся всемирная слава!

– Всемирная слава вам давно платочком машет, – вызверяется Ленка. – Из последнего вагона!

– Чтобы участвовать, нужны деньги, – Михалыч зевает, разговор ему надоел. – А у нас их нет.

– У меня есть, – говорю я.

Глава 8
И отсюда прогнали

«Козырёк» переполнен. Раньше мне это нравилось: много народу, все слушают, как я пою, аплодируют и просят ещё. И я такая нарядная под фонариками с микрофоном. На нашей импровизированной сцене.

Но недавно я поменяла радужные очки на окуляры микроскопа. И вижу теперь не отзывчивых людей, сидящих за столиками через одного, а сплошных троллей, которым наплевать на музыку. Так что нынешнее многолюдство меня не вдохновляет.

Прохожу между столиками – тут они стоят как придётся, как пожелают гости, а значит, путь мой замысловат и никогда не повторяется. Да, можно было и через служебный вход. Но я бросаюсь в глубину сразу, с головой, а потом уже можно потихоньку грести на отмель.

А ещё мне интересно, узнают меня через минуту, когда буду на сцене, или нет.

Ни разу не узнавали! Когда пою, скользят по мне взглядами, и всё. А когда иду, и вовсе не смотрят. Я такой же посторонний человек невнятной профессии, вроде дворника или почтальона – таких видят каждый день, но никогда не запоминают в лицо.

С условной сцены мурлычет Моника. Она здесь сразу в трёх лицах: культурный администратор, подружка директора и певица.

Я бы сказала, что третье лицо у неё так себе, если бы первое не было ещё хуже. Для «Козырька» она как певичка сойдёт, здесь особо не вслушиваются. А вот админ она поганый. Потому что кинула своего внутреннего профессионала в топку личных пристрастий. Проще говоря, Моника меня ненавидит. Она постоянно капает на мозги Паше (это директор), чтобы он от меня избавился. Запоминает все мои косяки. Их у меня почти нет – я тут тише воды ниже травы. Но один бесспорный козырь у неё всё же имеется. То, что мне ещё нет восемнадцати. Моника то и дело напоминает, как это опасно – выпускать несовершеннолетнюю под взгляды взрослых мужиков. При этом она делает такое лицо, будто «Козырёк» – это закрытый клуб сексуально озабоченных самцов, а я – звезда стриптиза. Ну да, она не стесняется обрабатывать Пашу в моём присутствии.

– Явилась? – говорит Моника.

И больше ничего. Она была бы счастлива, если бы я опоздала – хотя бы на пять минут, хотя бы на минуту. Но я стараюсь не доставлять ей такого удовольствия.

Я сменила Монику на сцене. И теперь терзаю микрофон. Обычно я распеваюсь ещё дома, но в этот раз маман не дала, приходится начинать с тем, что имею. Сажусь на высокий стул. Это Моника любит, чтоб всё пафосно, а я пытаюсь, насколько это возможно, слиться с интерьером.

В ухо бьют басы, надо сказать, чтоб звук поправили. В глаза светят фонари. Ну вообще отлично, это у меня обострённое восприятие сегодня такое или в самом деле что-то поменялось в настройках? С освещением сложнее, я сомневаюсь, что кто-то в разгар вечера кинется переклеивать фонари так, чтобы они меня не раздражали. Проще отодвинуться, что я и делаю.

Так гораздо лучше. Теперь я даже некоторых отдыхающих вижу. За сдвоенным столиком слева расположилась компашка крутых парней – из тех, кто считает, что на них держится мир. Они много работают, а потом отдыхают, они заслужили! Парни, кажется, с отдыхом уже перебрали, взрывы хохота всё чаще, а голоса громче.

Столик справа освобождается, и за ним тут же рассаживаются новые гости. Это семья: мама, папа, взрослая дочь. И парень ещё, но явно не брат: с братьями за ручку не ходят в таком возрасте. Петь просто так мне скучно, обычно я выискиваю себе компанию и наблюдаю. На сегодняшний вечер они мои герои.

У матери лицо недовольное – не нравится, что столик слишком сильно освещён, всё на виду. Но, может, и место ни при чём – матерь, кажется, из тех людей, которые вечно всем недовольны. Девчонка вцепилась в руку своего спутника, её не смущают ни место, ни освещение, ни громкие голоса активной компании слева. Помедлив, семейство усаживается. Матерь что-то выговаривает официанту, муж уткнулся в меню.

Мне нравится девчонка. Не знаю. Есть в ней что-то. Дерзкая и нежная одновременно. Мне кажется, им сейчас предстоит серьёзный разговор и девчонку будут обижать.

Ухо моё между тем уже болит от навязчивого баса. Сейчас допою и заставлю гитариста что-нибудь с этим сделать. Гитарист у нас Дэн, он же отвечает за звук, вот пусть и отвечает. А может, и не допою. Прямо невыносимо долбит в барабанную перепонку.

Но Дэн не даёт паузы и сразу начинает новую композицию. Я пытаюсь смотреть на него злым взглядом, но он меня не видит. Гонит нон-стоп, зараза. Все сегодня на своей волне, на мои желания всем плевать.

А за семейным столиком тем временем разгораются страсти. Матерь сердито трясёт головой. Она сидит ко мне спиной, но и так видно: что-то вещает и возражений не терпит. Девчонка сидит вполоборота. Я вижу прыгающий хвостик на затылке – она возражает, горячится. Но она одинока: парень оглядывается по сторонам с таким видом, будто хочет сбежать. Глава семейства молча жуёт.

Тяжело, когда одна.

– Дэн! – не выдерживаю, выпадаю из песни. – Помоги!

Дэн пожимает плечами, вручает мне инструмент и идёт колдовать с настройками.

Я перебираю струны, давая ему возможность мониторить звук. Наигрываю что-то нейтральное…

Матерь уже рубит по воздуху ладонями. Парень встаёт и уходит. Бессловесный папаша поднимает голову. Девчонка сидит, опустив голову. Но не плачет. То есть плачет, наверное, но внутри. Молодец, подруга, только не прогнись. Лучше замолчи сейчас, уйди в себя и замолчи, не трать свой голос в перекличке троллей.

Дэн вроде всё выправил. Я беру несколько аккордов и начинаю петь.

– И я представляю себя кораблём, только мне тесен твой водоём…

Это новая песня Бру, он её вчера показал в нашем узком и ограниченном кругу. У Банды набралось порядочно песен, пора делать альбом. Только денег нет.

А песенка-то понравилась! Девчонка повернулась и, положив руку на спинку стула, смотрит на меня. Глаза всё ещё блестят. Настроение я ей, конечно, не подниму, но пусть хотя бы услышит, что есть другие люди кроме глухих родителей.

Кабаны за шумным столом тоже оценили моё выступление. Я что-то упустила момент, когда они начали подпевать. Теперь они топают ногами и вразнобой требуют продолжения банкета. То есть концерта.

Я переключаюсь на лирику, но кабанам это не по душе. Они хотят вольных мотивов и стихийных бедствий. Сначала слышатся недовольные возгласы. Потом требования повторить предыдущую песню. Очень настойчивые требования! На пол грохается вешалка вместе с кабаньими шкурами. Она не особенно громко падает – гораздо громче сопровождающие её свист и ржанье. А потом сразу два кабана встают и направляются в мою сторону. Один цепляется за провода и сваливает микрофонную стойку. Грохот, ругательства, звуки бьющегося стекла. Ничего себе они разбушевались!

Дэн вырастает рядом, выхватывает у меня гитару и отпихивает в сторону. Так, что высокий стульчик, на котором я сидела, падает. Что ж всё такое неустойчивое?

Ныряю между колонками и убегаю по коридорчику в гримёрку. Здесь темно и лампочка отвратительно мигает, тоже мне гримёрка, это мне просто стыдно назвать её подсобкой. Немножко страшно за Дэна, но я ему там ничем не помогу. Проще ему получить в репу, чем потом начальству отвечать за меня. Да и охрану, наверное, позвали уже.

Лампочка продолжает мигать, выносить это совершенно невозможно, выхожу и закрываю за собой дверь. Прислушиваюсь. Шум вроде стих. Интересно, семья с девчонкой смылась или нет?

Хлопает картонная дверь, и я вижу Монику. Идёт ко мне с таким видом, будто хочет подраться. Я группируюсь – ну а что, вдруг и правда?

– Не приходи сюда больше!

– Это ты так решила?

– Паша так решил!

– Вот Паша мне пусть об этом и скажет!

Моника поджимает губы и взмахивает рукой с телефоном. Наготове держала. Слышу Пашин голос, ничего приятного он мне не сообщает.

– Как так, Паш? – я возмущаюсь. – Из-за кабанов? Или о том, что я видела внизу?

Паша смеётся.

– А что такого ты увидела, родная? Как несколько весёлых мужиков режутся в карты? Это настолько необычно?

Я не знаю, как к этому относиться. Он ставит меня на место, намекая, что никто меня всерьёз не примет и нечего тут играть во взрослые игры. Наверняка и внизу уже что-то преобразилось, никто не подкопается. С другой стороны, это даже хорошо, никто не собирается меня убивать как непрошеного свидетеля.

– Малая, давай без обид, – Паша не настроен на объяснения. – Тебя никто не обвиняет. Но ты без сюрпризов не можешь. Ты сама ходячий сюрприз. Мне проблем и без тебя хватает.

Ну, всё ясно. Моника своего добилась.

– Поняла? – забирает у меня телефон.

– Где мои деньги?

Я понимаю, что ничего не исправить, даже не очень расстраиваюсь. Деньги – единственное, что меня здесь держало.

– На!

Моника тыкает меня кулаком, в кулаке конверт – по идее, здесь гонорар за несколько месяцев. Аккуратно пересчитываю.

– Ничего себе здесь не хватает!

– Опять Паше звонить?

Молча сворачиваю купюры и запихиваю в карман. Они уже всё решили. А мне время сейчас дороже денег.

Снаружи уже совсем глубокая темнота. По улице крадётся машина. Сбоку у неё рекламная надпись: «ДЕРЗКИЙ СТОМАТОЛОГ». Здорово, но неправдоподобно. «Детский стоматолог». Вот это другое дело!

Глава 9
Проблемы и их решения

Сегодня Борис – первая, кого я вижу, входя в колледж. Повезло же человеку. Вообще-то правда повезло, и не только ей. Она меня обезвредила и сделала безопасной для окружающих: сидит на скамеечке в фойе, что-то лопает, запивает чаем из термоса. Увидев меня, заулыбалась – солнышко, да и только. Я тоже улыбнулась, хотя радости во мне с утра не было нисколько. Но на Борис злиться невозможно.

– У тебя всё хорошо? А у Миха-лыча?

Она так старательно выговаривала всегда слоги с буквой Ы, что всегда делала маленькую паузу, как будто по слогам произносила.

– У Михалыча лучше всех. А ты чего вчера плакала? – вспоминаю сцену у Тин-Тины. – Какие-то проблемы?

Борис неуверенно трясёт головой – то ли да, то ли нет.

– Говори! – настаиваю я.

– Староста… Не засчитала. Минус балл в рейтинге.

Всё понятно. Борис волонтёрит в детском саду. За волонтёрство полагается один балл в студенческом рейтинге. А рейтинг – это… сами понимаете. При прочих равных у кого выше, тот имеет больше шансов. Для Борис это важно, у неё там какие-то свои международные заморочки. В общем, ей этот балл позарез нужен. Справедливо же, она действительно по пятницам из садика не вылезает. Ей детишки нравятся, она – детишкам. Староста просто вредничает, не верит Борис на слово, требует какие-то бумажки. Они нужны, конечно, но Борис не всегда разбирается в тонкостях нашей бюрократии. Можно же войти в её положение?

– Тин-Тин сказала, что поможет, – кивает Борис. – Прибавит мне балл в другом месте.

Похоже на правду. Тин-Тина сделает всё, что в её силах. Но со старостами она связываться не любит. Старостами обычно становятся активные и шустрые девочки, которые за словом в карман не лезут, во всём ищут свою выгоду и не собираются делить эту выгоду с другими. Типа Вероники. Или Моники.

– Пусть прибавляет, – киваю я. – Но мы и тут своего не упустим. Пошли!

Борис устремляется за мной, наскоро собрав свои кружки-термосы и остатки кекса.

А меня душит возмущение. Наверное, всколыхнулось из-за воспоминаний о «Козырьке». Это несправедливо – когда тебя лишают заслуженного! Дело не только в деньгах или баллах! Просто если твой труд ничего не стоит в чужих глазах – значит, и ты ничего не стоишь. Таких, как Моника, надо учить!

Открываем дверь и входим: я впереди, за мной Борис, громыхающая термосом и кружками.

– Ну и кто тут староста? – произношу как можно решительнее.

В сочетании с позой буквой А, руки в боки, это уже не решительно – это грубо.

– Я староста, – доносится откуда-то сбоку.

Я даже не сразу её вижу. Тоненькая девчонка с чёрными кудряшками, перехваченными бантиком. Смотрит на меня, по-ученически подняв руку. Недоразумение какое-то, у нас старосты другой породы, откуда она взялась вообще?

Но оттого, что эта кудряшка краснеет до слёз, проблема не решится. В конце концов, Борис мне подруга, а она никто.

– Видишь эту девушку? – киваю на Борис. – Это пока ещё неопознанный талант, надежда планеты, звезда дошкольной педагогики, а также наша прочная международная связь. Как думаешь, она заслуживает галочку в отчёте?

Борис смотрит с интересом, как будто фильм какой.

– Где твоя гремучая бумага? – рявкаю я. – Быстро сделала всё как надо!

– Это не бумага, – почти шепчет староста. – Я в электронной таблице всё правлю.

– Значит, открывай электронную таблицу, – киваю я.

Староста кое-как достаёт смартфон, тыкает в него неверными пальцами. При этом поминутно глядит на меня – боится, ударю, что ли. Через некоторое время она протягивает мне смартфон. Экран слегка дрожит в её вытянутой руке, и я ничего не могу разобрать. Киваю Борис, та щурится в экран и издаёт какое-то кваканье. Я делаю вывод, что всё в порядке.

И тут Кудряшка принимается плакать.

– Я не могу всех поставить в отчёт! – всхлипывает она. – У меня его не примут! Никто не понимает! Все только давят!

Тут я ей искренне сочувствую. Бедный ребёнок. Нет, она не Вероника и не Моника, она другая.

– Затачивай клыки, – советую я уже миролюбиво.

Кудряшка удивлённо поднимает на меня мокрые глаза.

– Что смотришь? Учись давать отпор кому надо. Они вон – никто за тебя не вступился!

Действительно – в аудитории немало студентов, почти все слышали наш разговор, но никто не вмешался. Правда, у нас часто выясняют отношения на эмоциях. Даже дерутся, бывает. И разнимают редко, разве уж когда совсем горячо. Такие традиции. Но эту дурёху можно и пожалеть.

– В следующий раз не стану за тебя вписываться, – сообщаю Борис, когда мы выходим из аудитории.

– Ага, ага! – восторженно повторяет Борис. – Ты лучше всех!

Она подпрыгивает и виснет у меня на шее. Нет-нет, это не фигура речи. Она в самом деле повисает на мне, роняя по очереди свой термос, кружку, рюкзак. Темпераментная китайская девочка.

Ну почему я чужие проблемы решаю успешнее, чем свои?

Я иду на встречу с Бандой. Но не в квартиру. Нетопырь отдал под репетиции свой гараж, и сегодня все там. Наводят порядок. Я ненавижу уборку. Можно было бы схитрить, сослаться на учёбу, Лильку, головную боль. Но врать что-то не хочется. У меня передоз вранья, я отравлюсь, если ещё хоть в чём-нибудь совру. А может, наоборот – выработаю иммунитет.

В гараже шумно и пыльно. Ленка ругается, Михалыч раздаёт указания. Алиса суетится, Бру пристроился в раскладном кресле со страдающим видом. Ему тоже не нравится прибираться.

Нет, ошиблась: он держит на весу забинтованный палец. Успел пораниться, нелепый Бру.

– Ну вы даёте! – говорю я. – Вот это темп!

– Ага! – радостно кивает Михалыч. – Мы не какие-нибудь бездельники-студенты!

У меня нет слов. Зато молчу я, наверное, очень выразительно, потому что Михалыч, почуяв неладное, оборачивается и кидается извиняться.

– Сестрёнка! – он обхватывает меня за плечи. – Это же речь, не обременённая смыслом! Разве можно на такое обижаться!

Пытаюсь вырваться, но Михалыч держит крепко.

– Мир? Ну скажи – мир?

– Мир! – сдаюсь я.

– Вот и отлично! А то мне ещё на работу, я бы себе места не находил весь вечер.

– Ты нашёл работу? – изумляюсь я.

– Нашёл, – Михалыч снимает серый рабочий халат, меняет футболку. – Ты у нас, конечно, добытчица, но тех денег категорически не хватит. А из Ленкиных мы брать не станем. Она нас кормит.

Я молчу, всё ещё поражённая. Ленка – да, пашет на двух работах, по счастью, почти всегда удалённо. Но Михалыч?!

Хотя что такого? Работать он умеет. Они с Ленкой познакомились, когда он вёл всякие свадьбы, юбилеи и корпоративы. На Новый год всё и произошло: Ленка со своей университетской группой праздновала, Михалыч был ведущим.

Михалыч устроил интеллектуальную игру по типу «Слабое звено». Всем по кругу задавали вопросы, и Ленке, разумеется, тоже. Только всех спрашивали что-то типа «Сколько будет дважды два» да «Назовите формулу воды», а ей доставались настоящие трудные вопросы. Так задумано специально, чтобы сразу «слабое звено» определить. Только вот с Ленкой получилось неудачно. Потому что на первый вопрос – назовите имя финского деда Мороза – она невозмутимо ответила: «Йоулупукки». На втором круге ведущий Михалыч спросил, кто перевёл балладу Стивенсона «Вересковый мёд», и получил ответ: Чуковский и Маршак, но Маршак удачнее. Михалыч сам обалдел: в списке верных ответов один только Маршак и значился. После Скидбладнира (карманный корабль скандинавского бога Фрейра) он от Ленки уже глаз отвести не мог.

И это никакая не подстава! Ленка и правда жутко умная! И незлая вообще-то. Просто она привыкла всего добиваться своими силами, ни на кого не рассчитывая, но и не жалея никого.

Возвращаясь к вечеринке. Ленка бы окончательно все карты в сценарии спутала, и не было бы у них никакого «слабого звена», если бы не какая-то матрёха, перепутавшая Австралию и Австрию.

Михалыч эту историю рассказывал, наверное, раз триста. Мы уже наизусть знаем все вопросы этой судьбоносной викторины. После которой Михалыч пошёл провожать Ленку домой…

– Мне пора!

Михалыч вручает мне швабру, я покорно вздыхаю.

– Сегодня надо закончить, чтобы завтра уже репать нормально. Любимая, ты здесь главная!

Михалыч убегает. Бру приподнимается со своего кресла.

– Сиди, раненый! – Ленка машет в его сторону тряпкой. – А ты не сиди! Он прекрасно страдает и в одиночестве!

А это уже Алисе, которая пристроилась было возле кресла сочувствовать своему ненаглядному Бру.

Деньги мои пошли на конкурсный взнос. А ещё нужно на профессиональную запись, на дорогу, ну и на житьё-бытьё. Поэтому решение Михалыча поднять денег на нормальной работе очень своевременно.

А меня в колледже снова встречает Тин-Тина.

– Саша, детка, – она выглядит смущённой, мне это не нравится. – У тебя ведь есть справка по болезни? Нет-нет, я тебе верю! – она всплёскивает руками, как будто слов недостаточно. – Но учёный совет требует. Это на случай, если тебе понадобится ещё какая-то помощь.

– Мне больше ничего не нужно! – пугаюсь я.

– И чтобы ты могла рассчитывать на какие-то послабления, – кивает Тин-Тина, и я понимаю, что она вытребовала для меня эти послабления и, наверное, считает это своей личной заслугой.

Проблема, между прочим! И нельзя сказать, чтобы я о ней совсем уж не думала. Мелькало где-то в толпе случайных мыслей, что такие заявления просто так без внимания не оставляют. Неужели не призовут к ответу? Вот и призвали.

Весь день я рассеянная и вялая. Размышляю о том, где я возьму доказательства того, что у меня патология Гротти. Так-то есть вариант, но… это вообще не вариант!

Звоню Нету. Он снова не отвечает. Чуть позже приходит сообщение. Говорит, что занят и чтобы я пришла вечером. Это хорошо. То, что я собираюсь ему сообщить, по телефону прозвучит… я даже не знаю как.

Кроме того, есть вероятность, что Нет предложит наконец остаться у него на ночь. Это может показаться странным, но у нас с Нетом ничего не было. Не знаю почему. Если бы я его совсем не привлекала, мы бы расстались, логично же? Но он не собирается меня бросать, и при этом наши отношения никуда не двигаются. Самое нелепое то, что мне не у кого спросить, в чём проблема. Все вокруг убеждены, что у нас всё как положено. Михалыч тоже, они-то с Ленкой близки чуть ли не с первого дня знакомства.

Короче, и тут какая-то засада.

Глава 10
Репетиция

Лильку я не застала. Всю их группу увели на какой-то медосмотр.

– Часа через четыре освободятся. Ждать будете? – спросила меня воспитательница, женщина в клетчатой юбке и с кренделем на голове.

Новая. В интернате они меняются каждые полгода.

Ждать я, конечно, не стала. Было бы ради чего. Чтобы сообщить Лильке о том, что гастроли отменяются? Оставила записку. Ей всё равно, по губам прочитать или на бумаге, а мне так легче. Письмо я запечатала степлером – специально попросила. Воспитательница, принимая письмо, посмотрела на меня с какой-то насмешкой – кому, мол, нужны ваши секреты! Меня это почему-то оскорбило, я в ответ уставилась на неё с вызовом.

А потом до самого дома думала о том, что эта воспиталка, наверное, не такая уж старая, кто ж её заставляет носить такую юбку и такую причёску? Ничего ей в жизни не светит с такой причёской.

С маман мы по-прежнему играем в молчанку. Ну и хорошо – потому что игра в счастливую семью слишком энергозатратна.

Оставив её дома наедине с каким-то сериалом, я ухожу. Уже на улице получаю от маман: «???» – даже сообщение без слов. Отвечаю, что вернусь вовремя.

Нет встречает меня в старой клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Волосы забраны в хвост, на лице следы то ли краски, то ли ржавчины.

– Уборка, – улыбается он, осторожно, чтобы не испачкать, отвечая на мои обнимашки.

– Вы сговорились, что ли? – ворчу я, вспоминая Банду в гараже.

– Время от времени надо прочищать вулканы на своём астероиде, – отвечает Нет.

Это из «Маленького принца», я знаю. Книгу до такой степени растащили на цитаты, что читать не хочется. Такое случается с хорошими книгами, обидно.

– Ты хотя бы ел? – включаю Ленкин режим, самой удивительно.

– Утром, – отзывается Нет уже из кухни.

Топаю туда же. И вижу разгром. Вытяжка на полу, обои сорваны, под потолком зияет некрасивая дыра вентиляции. Это не уборка, это целый ремонт.

– Ну да, – соглашается Нет. – Придётся повозиться.

– И потратиться, – киваю, снова как Ленка.

И мысли Ленкины.

– Не думай об этом, – смеётся Нет. – Эти руки не только барабанные палочки держать умеют!

Поднимает обе руки вверх. Они у него тоже перепачканы.

– Давай я тебе еду приготовлю. Что у тебя есть?

– Рис, кажется.

Я пробираюсь к плите, засыпаю рис в кастрюлю, налаживаюсь готовить.

– А к рису?

Нет пожимает плечами:

– Дичь.

Кивает на ведро, стоящее на полу. Оттуда торчат какие-то перья и когти.

– Голуби. Четыре штуки в вентиляции застряли. Глупая смерть, правда?

У городских голубей и жизнь глупая.

Я изображаю рвоту. Нет хохочет.

– Ладно, на сегодня хватит. Пойду избавлюсь от трупов и всего остального.

Пока он выносит мусор и отмывается под душем, я довариваю рис, кое-как протираю стол и раскладываю рис по тарелкам. В холодильнике обнаруживаются еще консервированная фасоль и томатный соус. Годится.

– М-м! – Нет одобрительно мычит.

Он проголодался. Ещё бы – с самого утра за работой. Надо придумать, что бы приготовить ему на завтрак. Риса явно не останется – Нет уплетает вторую порцию. А ему завтра на работу, сессия кончилась. Скорее всего, он глотнёт чаю и пойдёт так.

Кстати, о работе.

– Ты можешь достать мне фальшивую справку? – решаюсь я.

– Кого? – Нет удивлённо поднимает брови.

Я делаю вид, что тщательно жую. Потому что сейчас надо очень осторожно подобрать слова.

– Ну, справку по болезни. Понимаешь, я так всё запустила, я просто не успеваю, мне бы сделать паузу, чтобы всё разрулить.

Самого главного я всё-таки не сказала.

– Так ты поможешь?

Нет качает головой.

– Я же не врач.

– Понятно.

– Сильно вляпалась? – спрашивает он с сочувствием.

Я проглатываю последнюю ложку риса, смешанного с фасолью. Я не хочу, не хочу, чтобы он считал меня маленькой неразумной девочкой.

– Забудь, – говорю я.

И иду мыть посуду.

——

Я опаздываю на репетицию. Из-за Борис! Эта дурёха с утра нажаловалась мне, что натёрла ногу. А потом напросилась со мной. Я взяла её, не подумав о последствиях. И теперь мы волочимся по плохой дороге. Борис – хромая и подволакивая ногу, я – сдерживая шаг и ругаясь.

– Прости, прости! – то и дело повторяет Борис.

Но покинуть меня отказывается. Да я теперь и сама её не оставлю – заблудится ещё в этом непонятном районе.

Иногда мне кажется, что Борис – моя репетиция перед Лилькой. Она тоже как младшая сестрёнка: беспомощная, трогательная, наивная и преданная. И без конца влезающая в неприятности, из которых я, как старшая, должна её вызволять. Справлюсь ли?

– Тебя будут ругать? – печально говорит Борис. – Пусть ругают меня.

Она совсем измучилась. Здесь и здоровыми ногами шагать трудно – в марте месяце город Т. превращается в тот ещё квест.

Наконец мы на месте. Нас никто не ругает, хотя заявились мы на час позже. Всех занимает другое. К Банде прибился котёнок. Нелепое тонконогое существо с большими ушами. Голубоглазый, шерсть у него светло-коричневая, грудка и брюшко белые, отдельные шерстинки топорщатся на спине и боках, и кажется, что он шершавый и колючий.

– Как репей, – говорю я, ловя за плечо Борис, которая кидается к котёнку прямо босиком.

Она так натерпелась, что скидывает ботинки прямо у входа. Я заставляю её переобуться хотя бы в уродливые калоши, которые тут же, у двери, валяются. Борис подчиняется.

– Репей! Точно! Годное имя для кота! – подхватывает Михалыч.

– Ну-у! Что за имя! – возмущается Алиса.

– А ты что предлагаешь?

– Что-нибудь благородное. Фридрих. Или Плутарх.

– Котов с родословными будешь так называть. А этот валенок беспородный. Ещё и липнет так, что не оторвёшь. Репей и есть!

Котёнок между тем устроился на руках у Бру и в самом деле вцепился в него всеми когтями – не оторвать. Борис и Алиса суетятся рядом, пытаясь погладить Репья. Или Фридриха.

– Они уже имя обсуждают! – хмыкает Ленка. – Как будто мы уже решили его оставить!

– А разве нет? – откликается Алиса.

– Нет! Нам ещё приблудного кота не хватает!

– Ну посмотри на него! Он такой маленький! Куда он пойдёт?

– Не наша забота! У него где-то здесь мамаша угнездилась. Пусть ищет и заботится! А нам он не нужен!

– Ты злая! – взрывается Алиса.

– Он нужен! – возражает Борис.

Бру ничего не говорит, он занят котом. Ленка смотрит на него и уступает:

– Ладно. Только вы, добрые мои, учтите, что котёнок – это не только поумиляться, но и кормить, и к лотку приучать. Через пару дней это до вас дойдёт, а я и пальцем не пошевелю! На!

Она кидает Борис пару сухих махровых носков. Непостижимо, но у Ленки в рюкзаке всегда находятся самые нужные вещи. Как в сумке Муми-мамы. Борис и правда ведь не только натёрла ноги, но и промокла в своих дурных ботинках. А Ленка и дурные ботинки уже пристроила к обогревателю.

– Мне не надо, – Борис стесняется, носки наверняка михалычевские.

– Надевай, я сказала! Простудишься! Здесь все обуты, даже вон зверь в тапках!

У котёнка, точно, лапочки светлые, словно он обутый.

– Давайте репетировать! – Михалыч хлопает в ладоши.

Бру с сожалением отдаёт котёнка Борис. Мы занимаем места: Михалыч – ударные, Алиса – клавиши, я – бас и Бру на гитаре. Бру ещё и солирует. Пока так. Начинаем с простого, но я знаю, что потом всё изменится. Бру любит импровизировать. Сейчас главное – подготовить и записать альбом к отборочному этапу. Если мы его пройдём, то поедем в город А. выступать уже вживую. Победителей определят прямо там. Времени у нас в обрез. «Цветы на Марсе» в колледже вон сколько репетировали! Зато здесь никто не тянет одеяло на себя. И это такое удовольствие!

Правда-правда! Я и забыла, каково это – играть вместе с Бандой. Мы сколько угодно можем собачиться, но играем слаженно. В музыке не соврёшь, а это значит, что все наши разногласия – это так, фоновые отголоски.

– Кто просил напомнить про время?

Ленкин голос раздаётся, когда отзвучало последнее эхо. Оказывается, уже половина девятого. Ленка сидит на табуретке, у её ног Репей. Что-то ест. Оказывается, Ленка размочила булку водой, и вот эту кашицу котёнок и трескает, голова опущена, хвост подрагивает. Бру хочет взять его на руки, но Ленка не позволяет.

– Не трогай, пусть поест, ему расти надо.

В это время мы собираем инструменты и приводим всё в порядок.

– Обогреватель выключить не забудьте, – напоминает Ленка.

Репей наконец насытился, Бру подхватывает его и суёт за пазуху. Мы выходим. На улице подморозило – всё-таки до месяца мая ещё далеко. Зато сухо. Я вдыхаю полной грудью. В голове пусто-пусто. Даже музыка утихла. Остальные, наверное, чувствуют то же самое, потому что мы все молчим, даже Борис.