Глава 2
Железная леди

Бодрым шагом подхожу к карете, клубы теплого лошадиного дыхания парят в холоде ночи.

– Значит, это вы мои новые сообщники? – спрашиваю я мужчину, который махал мне шляпой.

Он слезает с облучка, ужасно долговязый, с длинным лицом в орехово-коричневых морщинках. Он настолько худой и высокий, что напоминает пугало, лишенное набивки. А вот улыбка производит куда большее впечатление, чем его тело.

– Так и есть, мисс. Я Фишер Джелл, кучер леди И’шеннрии. – Он протягивает ладонь для рукопожатия, но тут же отдергивает ее, нервно вытирает о штаны и расплывается в извиняющейся улыбке. – П-простите.

– За что? – Я недоуменно моргаю.

– Вы э… Ну. – Он собирается с духом, чтобы закончить мысль.

– Не напрягайся, Фишер, – глухой голос доносится из окна кареты. – Она Бессердечная, а не человек. Нет нужды быть вежливым.

Женщина слегка высовывается из окошка, ее темные пышные волосы собраны на макушке и аккуратно скреплены аметистовыми заколками. Платье с фиолетовыми кружевами прекрасно оттеняет темную кожу, а взгляд пронзительных ореховых глаз на фоне высокого воротника каким-то образом кажется еще более властным. У леди гладкая кожа, настолько ухоженная, что возраст выдают лишь морщинки у глаз и губ.

Она окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. И морщит носик при виде окровавленного платья и потертых, чиненных-перечиненных ботинок. Уверена, это и есть леди И’шеннрия, о которой говорили ведьмы. Она настолько царственна, что я почти робею. Почти. Все три года бессонных ночей я клялась себе, что сделаю что угодно ради освобождения своего сердца, и вот, когда час пробил, я не отступлю.

Прочистив горло, я заявляю:

– Я Зера. Вторая Бессердечная ведьмы Ноктюрны…

– Я в курсе, – вздыхает И’шеннрия. – Иначе зачем бы мне здесь находиться? – Рукой в перчатке она открывает дверь. – Входи. У нас много работы и слишком мало времени, чтобы все успеть.

Я залезаю внутрь и усаживаюсь на плюшевое сиденье напротив нее. Леди тут же отодвигается в угол, точно боится чем-то заразиться.

– Разве вы не слышали? Бессердечные не переносят болезни. – Я широко улыбаюсь, но леди меня игнорирует.

– Доставь нас домой, Фишер, – приказывает она в окошко. Фишер понукает лошадей, и карета приходит в движение, покрытые сталью колеса с усилием взрезают дорожную грязь. Я ни разу не ездила в карете с тех пор, как перестала быть человеком, а уж в такой изысканной – вообще никогда. Внутри все пахнет корицей и розами, хотя, возможно, это запах духов леди.

– На людях будешь обращаться ко мне «леди И’шеннрия», – безапелляционно заявляет знатная дама, неотрывно глядя в проплывающий за окном лес. – С глазу на глаз будешь обращаться ко мне «леди И’шеннрия».

– Нелегко будет запомнить, – тяну я.

Она и бровью не ведет.

– С этого момента ты леди Зера И’шеннрия, незаконнорожденная дочь моего сводного брата и моя последняя оставшаяся в живых родственница.

Последняя оставшаяся в живых? Я разглядываю ее лицо – вблизи она выглядит еще более элегантной и холодной, но теперь я замечаю крупный шрам, тянущийся через шею к челюсти: три тонкие полоски, которые ее высокий воротник не может скрыть. Я узнаю их где угодно. Отметины острых зубов. Когда-то давно ее пытались убить Бессердечные. В воздухе повисает напряжение, пауза затягивается.

– Что… – я сглатываю, – что случилось с ними? С вашей семьей?

– Их убили, – сухо отвечает она. – Видишь тот замок вдалеке?

Я, прищурившись, всматриваюсь туда, куда она указывает, – на горизонте виднеется тусклая тень, которую раньше я ни за что не смогла бы заметить из-за своего полуторамильного ограничения. Она роется в шелковой сумочке, стоящей у нее на коленях, и наконец протягивает мне латунную трубку. Я недоуменно смотрю на предмет.

– Вы хотите, чтобы я ее проглотила, или?..

– Попробуй еще раз. – Она отодвигает трубку в сторону, не давая мне взять ее. – На этот раз повежливей. Я понимаю, что у вас в лесах так не принято, но в Ветрисе мы уважаем старших.

– Ну ладно. Дадим пафосу шанс. – Я набираю в грудь воздуха и принимаю самый спесивый вид, на какой только способна. – Скажите на милость, что это за вещь, леди И’шеннрия?

– Я просила не глумиться над знатью, а попытаться изобразить ее. – Ее глаза превращаются в узкие щелочки. Но не от злости. Гнев может испортить лицо, и леди его не демонстрирует.

– Прошу прощения, но разве это не одно и то же? – с улыбкой спрашиваю я.

Леди И’шеннрия не церемонится со мной, расправляя плечи.

– Тебе нужно твое сердце или нет?

Мы смотрим друг на друга не моргая. Если бы сила воли была животным, а именно тигром, сейчас в воздухе между нами слышалось бы смутное рычание. Я не привыкла отступать, но И’шеннрия загнала меня в угол, обезоружив правдой. Я признаю поражение, подняв руки.

– Ну хорошо, вы выиграли. Мне нужно мое сердце.

– Попроси у меня трубку вежливо, как это сделала бы знатная дама. Ну или так вежливо, как только сможет выжать из себя твой непокорный разум.

Я вздыхаю и говорю мягким голосом:

– Не могли бы вы дать мне рассмотреть этот предмет, леди И’шеннрия, пожалуйста? Он меня крайне заинтересовал.

Она смотрит на меня ореховыми глазами, напоминающими зелено-золотые срезы агата. И в конце концов смягчается.

– Возможно, в тебе все же есть зачатки потенциала. Но не более того. С этого момента единственной броней, которая надежно защитит тебя при дворе Ветриса, будут старание и упорный труд. Помни об этом. – Она протягивает мне трубку, и, хотя внешне леди кажется спокойной и собранной, руки у нее дрожат. Внезапно до меня доходит, почему она старается держать юбки подальше от моих ботинок. Вовсе не потому, что боится подцепить от меня заразу. Она боится прикасаться ко мне. Мой желудок сжимается. Разочарование. Стыд. Сотни чувств терзают меня изнутри, и голод хохочет надо мной.

Конечно, она боится. Ты же монстр. Твои руки в крови.

Я беру трубку, стараясь не касаться ее пальцев.

– Приложи ее к одному глазу, – инструктирует леди, – наведи на то, что хотела бы рассмотреть, а другой глаз закрой.

С одеревеневшими пальцами и застывшим лицом я делаю то, что она велит.

Что за чудесный человеческий механизм – внезапно я отчетливо различаю вдали замок. Он больше похож на черную полуразрушенную массу из каменных парапетов и железных ворот. Но сам размер впечатляет. Воздух над руинами черен от ворон, рваное знамя треплет ветер, герб и цвет выцвели от времени, и их уже не различить.

– Тридцать лет назад он был моим домом, – говорит леди И’шеннрия. – Рейвеншаунт. Моя семья жила там поколениями. Пока Пасмурная война не отняла у нас даже это.

Ее взгляд отрешен, а голос пугающе бесстрастен.

– Ты должна знать историю семьи И’шеннрия, если хочешь попасть ко двору. Наша семья веками поклонялась Старому Богу, но для ведьм это ничего не значило. Мы были людьми. Врагами.

Я с трудом сглатываю, онемевшая. Но леди не подает виду, что взволнована. Ее голос остается ровным и бесстрастным, словно меньшее предало бы память ее семьи.

– В ту ночь я поняла, что можно убежать от ведьмы. Но не от ее Бессердечных. Они не останавливаются. Не знают отдыха. Их ведет голод, который ничем не утолить.

Я стараюсь не вздрагивать.

– Почему же вы все еще верите в Старого Бога, если ведьмы уничтожили вашу семью?

– Почему продолжаешь пить, даже если однажды отравилась грязной водой? – огрызается она. – Потому что это необходимо для выживания.

– Но…

– Достаточно. – Ее слова падают, словно сосульки на исходе зимы. – Начнем твое обучение незамедлительно. – Она указывает на мои разведенные в стороны колени. – Леди всегда держит колени сомкнутыми. Иначе ты деформируешь юбки и будешь выглядеть чересчур огромной, это некрасиво. – Она выжидающе смотрит на меня. Я свожу колени вместе. – Уже что-то. Далее, в Ветрисе существуют три вида знатных родов – Первая кровь, Вторая кровь и Золотая кровь. Попробуй угадать, какой из них наиболее знатен?

– Золотая кровь. – Я знаю, как люди падки на драгоценные металлы. Наемники приходили в лес, рискуя жизнью, чтобы убить Ноктюрну и получить награду за ее голову. Бандиты убили моих родителей из-за золота.

– Золотая кровь – нижняя ступень социальной лестницы, – поправляет она. – Это знатные господа, купившие титул и положение при дворе, – торговцы чаще всего. Вторая кровь обладает родословной, хоть и не может похвастаться богатством или властью. Первая кровь занимает самое высокое положение, в их руках власть, земли и богатство. Они часто занимают важные политические посты, такие, например, как министр королевского кабинета, и очень часто становятся королями и королевами. Д’Малвейны, правящие уже пять сотен лет, принадлежат к Первой крови.

– А что насчет И’шеннрия? – спрашиваю я.

– Первая кровь. – Она выпрямляет спину. – Но лишь номинально. Война разрушила Рейвеншаунт, наше родовое гнездо, а из-за приверженности к Старому Богу большинство семейств нас сторонится. За тридцать лет мне не поступило ни единого предложения помочь нам отстроиться заново.

– Поэтому теперь вы помогаете ведьмам, – говорю я. – Ради чего? Отомстить двору?

Поджав губы, она окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Ты так юна.

Я мгновенно ощетиниваюсь.

– И все-таки достаточно взрослая, чтобы ради вас обратить принца в Бессердечного.

И’шеннрия замолкает, а когда вновь открывает рот, ее голос холоден как сталь.

– Я согласилась обучать тебя, чтобы избежать очередной войны. – Ее рука касается шрама возле подбородка. – Этот мир повидал довольно страданий. Я повидала довольно страданий. И не пожелаю такой участи никому.

Воспоминание о трех сосудах с сердцами в камине Ноктюрны вспыхивает в моем сознании. Больше никаких сосудов. Больше никаких сердец.

– Это я хорошо понимаю. Не желать своей участи никому другому.

И’шеннрия наконец обращает свой пристальный взгляд на меня. Он настороженный и колючий, как розовый куст без единого цветка. Я внезапно остро осознаю свою сущность – тот факт, что кто-то вроде меня уничтожил ее семью и, вероятно, оставил ей тот шрам. Храбростью с ее стороны является уже то, что она согласилась оказаться в одной карете вместе с существом, убившим ее близких.

И’шеннрия вздыхает.

– Главное, что ты должна знать: мне необходимо послушание. Если не будешь делать то, что я говорю, все окажется напрасно.

– Мне не очень… хорошо дается послушание.

Мне наверняка привиделось, но, когда леди И’шеннрия отвечает, ее губы изгибаются в легкой сардонической улыбке:

– Нас таких двое. – Она достает из-под сиденья и протягивает мне стеклянный сосуд. Поразительно искусная работа – бледно-лиловое стекло с гравировкой в виде свернувшейся кольцами змеи и россыпи звезд. – Сосуд. Для сердца принца. Пусть побудет у тебя, пока не придет время.

Я вовсе не хотела его видеть, но вот он здесь, покоится в моих руках.

– Сколько у меня времени? – хрипло спрашиваю я.

– Его сердце нужно будет поместить в сосуд в течение часа, так сказали мне ведьмы.

– Нет, я имею в виду… – Я сглатываю. – Сколько у меня времени на то, чтобы заполучить его сердце?

– Весеннее Приветствие предполагает, что принц выберет невесту к Зеленалию – дню летнего равноденствия. А значит, у тебя примерно…

– Две недели, – бормочу я. И’шеннрия кивает.

– Затем, обручится он или нет, всех потенциальных невест отошлют домой. Для принца это Весеннее Приветствие последнее – три предыдущих он сорвал, и терпение короля на исходе. Поговаривают, что, если он и на этот раз не выберет невесту, король сам сделает это. – В ее взгляде сквозит усталость, а вокруг глаз внезапно проступают мелкие морщинки, выдающие возраст. – Очень может быть, что ты наш последний шанс.

– И уж точно не лучший, – добавляю я дрожащим от напряжения голосом. Четырнадцать дней. За это время мне нужно вернуть свое сердце.

– Надеюсь, ты понимаешь, как много поставлено на карту, – упорствует И’шеннрия. – Стоит тебе ошибиться, и война неизбежна. Если ты будешь поймана, не сомневаюсь, что люди найдут способ обвинить во всем ведьм и объявят войну.

– Думаю, мертвую меня война будет заботить меньше всего.

– Типичная Бессердечная, печешься только о себе, – насмешливо говорит она. – Если не справишься, каждый мужчина, женщина и ребенок в Каваносе будут вовлечены в…

– Понимаю, – обрываю я. – Я осознаю, что люди умрут, ясно? И знаю, как это важно. Но если бы я не пошутила по этому поводу минуту назад, меня бы стошнило.

Она ничего не отвечает, но молчание не затягивается. Все полдня езды от леса Ноктюрны до Ветриса леди заставляет меня запоминать семьи Второй и Первой крови (Химентелл, д’Малвейн, И’шеннрия, д’Голиев, Стилран, Прайзлесс), учит приветствовать их как равных (легким поклоном, но не слишком глубоко, держа за спиной лишь одну руку, а не обе). И подсказывает общие фразы, полезные, когда не знаешь, что сказать, – безвредные и вежливые. Леди интересуется устройством моего пищеварения, но ни одно из моих пояснений ее не воодушевляет: алкоголь и вода усваиваются легко, а вот все остальное выйдет наружу. Когда Бессердечные съедают что-то помимо сырого мяса, пища мгновенно и весьма болезненно переваривается с помощью магии, а затем наши тела выводят лишнее единственным возможным для себя способом – с помощью кровавых слез. В первый раз это случилось со мной почти сразу после обращения; от оленьей плоти меня тошнило, и я попыталась съесть одну из пшеничных лепешек Ноктюрны. Агония была жуткой, но слезы – я коснулась их пальцами и обнаружила кровавые следы – еще хуже.

И’шеннрия заверяет, что большинство приемов «пищи» будут для вида, но на королевском пиру для избранных придется есть публично (и незаметно посещать уборную, когда терпеть станет невозможно). По словам И’шеннрии, пиры – это способ поддерживать лояльность знати. Корми их, и у них не будет ни времени, чтобы организовать восстание, ни желания что-либо делать, пока животы полны сливок и меда. В этом есть извращенный смысл. Даже выбор одежды, по словам леди И’шеннрии, имеет скрытые причины – безвкусный пояс или глубокий вырез, например, помогают отвлечь внимание от лица. Чем больше люди сосредоточены на твоем наряде, тем меньше внимания обращают на твои слова или действия. Чем сильнее впечатление от наряда, тем меньше вопросов тебе задают. Она подмечает, что я при знакомстве не поинтересовалась, действительно ли она леди И’шеннрия, – поскольку бессознательно определила это по ее облику. И она права. До этого момента я и не подозревала, какой властью обладает одежда, и это пугает.

Ветрис разительно отличается от моей простой лесной жизни. Я ела, разговаривала, практиковалась во владении мечом. В Ветрисе мне предстоит все то же самое, но в шелках и с десятками вариаций каждого действия в зависимости от окружения и рангов. Я впитываю всю информацию, какую только возможно, повторяя каждое слово И’шеннрии.

Невозможно. Невозможно выучить все это за четыре дня до Весеннего Приветствия. Но я это сделаю, и сделаю идеально.

Потому что в противном случае свобода ускользнет от меня, как песок сквозь пальцы.

Я так сосредоточена на новых знаниях, что не замечаю восхода до тех пор, пока солнечный луч не проникает в окно кареты, скользя по моему лицу. Я моргаю, привыкая к арбузно-зеленому и нежно-розовому цветам неба. Золотой диск солнца восходит над горизонтом во всей своей сияющей красе.

– …что до принца, наша цель ясна. Девушки на Весеннем Приветствии называются Весенними Невестами, и они… – речь И’шеннрии прерывается. – Ты меня слушаешь?

– П-простите. – Я отвожу глаза. – Просто… я не видела рассвет со дня обращения. – Солнце поднимается на юге, а это направление всегда скрывали густые кроны деревьев леса Ноктюрны. На удивление, И’шеннрия не требует, чтобы я сосредоточилась.

– Давно это было? – спрашивает она.

– Три года назад. – Солнце вновь завораживающе пробивается сквозь облака, и мой голос садится. – Как я могла забыть, насколько это прекрасно?

Воцаряется тишина. Наконец она спрашивает:

– Сколько тебе исполнилось бы в этом году, будь ты все еще человеком?

– Девятнадцать.

– Значит, тебе было шестнадцать, кода это случилось?

Восхищение от рассвета скрывается за набежавшими тучами воспоминаний. Уставившись в пол кареты, я вцепляюсь пальцами в ткань сиденья. Я никому не рассказывала, как все произошло. Эту мрачную тайну знали лишь я и Ноктюрна. Но И’шеннрия поведала мне свою болезненную историю. Самое малое, что я могу сделать, – быть честной в ответ.

– Там были бандиты, – медленно говорю я. – Мама и папа были торговцами. Бедными, но довольными жизнью. Мы все время путешествовали – через Каванос, Авел, даже пустынные горы Гелкириса. Или, по крайней мере, мне так кажется. Когда становишься Бессердечным, человеческие воспоминания покидают тебя…

– Они живут в твоем сердце, – заканчивает она. Я не спрашиваю, откуда она знает. Просто бреду сквозь холодные и горькие воды прошлого.

– На дороге был один мальчик. Он плакал от боли, просил о помощи. Отец попытался его объехать. Он почуял неладное, но я заставила его остановиться. Бандиты прятались неподалеку в лесу.

Я молчу о том, как бандиты изрешетили отца стрелами, о кусочках его мозга на стальных наконечниках, о том, как они вскрыли меня от пупка до горла и бросили умирать и смотреть, как они делают то же самое с мамой.

Голод терзает мои внутренности, воспоминания для него точно угощение. Твоя вина, – шепчет он. – Родителей убили из-за твоей слабости. Я не поддаюсь ему.

– Ноктюрна нашла меня и обратила. И в дополнение, по доброте душевной, отдала мне бандитов.

Я молчу об ослепляющей ярости, темной захлестывающей волне гнева, боли и голода, поглотившей меня и заставившей разорвать грабителей в клочья. Молчу о монстре, рвущемся из меня наружу, убивающем все на своем пути, смакующем кровь и смерть.

– Знаете, что она мне сказала, – продолжаю я, – когда я спросила, почему она отдала мне бандитов? Она сказала: «Я подумала, что все люди этого хотят. Возмездия».

Я прячу ладони между коленей, но тут же их вынимаю. Леди так не сидят. Свожу колени вместе, высоко поднимаю голову и расправляю плечи, пытаясь подражать совершенной позе И’шеннрии. Она буравит меня своими ореховыми глазами, и я отвечаю взглядом, исполненным давнего горького раскаяния. Пытаюсь улыбнуться, понимая, что выгляжу жутко. Но улыбка получается безжизненной.

– И она была права.

Глава 3
Вода для ведьмы

Мы даем лошадям отдых за два часа до Ветриса. По лугам стелется туман, делая все вокруг серым и унылым, но мне все равно. Пейзаж для меня по-прежнему новый. Мои глаза жадно следят за каждой серой травинкой, каждым порывом ветра в зарослях тростника, призрачными силуэтами кроликов и ястребов, кружащих друг с другом в смертельном танце. И’шеннрия и я наконец можем размять ноги, и она приказывает Фишеру достать с крыши кареты сундук. Она некоторое время роется в нем, прежде чем вручить мне элегантное платье из зеленого шелка, отделанное серебряными нитями. Оно потрясающее – в лесу о таком я могла лишь мечтать.

– Сиськи Старого Бога! – Я хватаю гладкий шелк и трусь о него щекой. – Это правда мне, тетушка?

– Леди не сквернословят, – фыркает И’шеннрия. – И не называй меня «тетушкой».

– Но ведь так и есть, разве нет? Вы моя тетушка. Тетушка, тетушка, тетушка. – Я прикладываю платье к груди и смотрю, как колышется внизу юбка. – Так забавно звучит.

Она вздрагивает после каждого повтора.

– Достаточно. Переоденься до того, как мы въедем в город. Твои лохмотья никого не убедят.

– Эй! – Я оглядываю свое порванное выцветшее голубое платье, кружевной лиф с застарелыми пятнами крови и грязи и только сегодня разорванную кинжалом ассасина спину.

– Эти лохмотья отлично мне послужили. И до того, как я стянула их из чьего-то каретного сундука, отлично служили какой-то знатной даме. Это платье достойно надлежащих похорон.

И’шеннрия приподнимает темную бровь.

– Ты украла его у знатной дамы?

– «Украла» слишком неприятное слово. – Я шмыгаю носом. – Я предпочитаю «одолжила на продолжительное время».

– Ведьмы мне об этом не рассказывали.

– Ведьмы сейчас немного расстроены, – поясняю я. – Возможно, вы просто не заметили. А расстроенные люди небрежно относятся к деталям.

Она заметно нервничает, каменная маска впервые дает трещину.

– Кто-то из знатных господ видел твое лицо?

Я вздыхаю.

– Понимаю, иногда трудно поверить, что я что-то делаю хорош…

– Видели или нет? – Грозно рявкает она. Фишер перестает гладить лошадей. Я шумно выдыхаю.

– Нет. Конечно, я скрывала лицо. Я отлично умею становиться незаметной. Это приходит с опытом, когда за тобой охотится почти каждый человек в стране.

Трещина в маске И’шеннрии медленно затягивается.

– Остается поверить тебе на слово. Но я ненавижу опираться лишь на чьи-то слова. Ты расскажешь мне абсолютно все свои секреты, способные помешать нашей цели.

– Я рассказала вам все.

Между нами повисает напряженная тишина, ее глаза ищут трещины и в моей маске тоже, словно она пытается решить, можно ли мне доверять. У леди нет выбора – она должна доверять мне, а я ей. В конце концов И’шеннрия отворачивается и залезает обратно в карету.

Когда она уходит, я чувствую, как тяжесть в груди, сопровождающая меня с тех самых пор, как я покинула лес, понемногу исчезает. Я прижимаю платье к себе и кружусь, глядя на развевающиеся юбки. Оно в тысячу раз красивее, чем все, что я носила прежде. Раньше мне не нравились платья – я помню это по человеческой жизни, – но обращение в Бессердечного в корне меняет приоритеты. От ежедневного ношения штанов я перешла к воровству красивых платьев – чем прекрасней была одежда, тем меньше я чувствовала себя жутким монстром, лишенным всего человеческого. Добротная юбка стала для меня дороже доспехов.

Я быстро переодеваюсь невдалеке за густыми кустами, не выпуская из рук старое платье. Но как только возвращаюсь к карете, И’шеннрия тут же выхватывает его у меня.

– Мы это выбросим.

– Но это было мое любимое…

– Твоя жизнь Бессердечной закончилась, – заявляет она. – С этого момента ты моя племянница. Ты И’шеннрия. А И’шеннрию не могут увидеть в отвратительном наряде.

Саркастические слова застревают в горле, и я сглатываю. Она права. Неважно, кем я была. Единственное, что сейчас важно, это то, кем я должна стать. И’шеннрия прячет изорванное платье на дно сундука.

– Ну-ка, дай посмотреть. – Она медленно задумчиво обходит меня по кругу. – Оно прекрасно на тебе сидит, даже несмотря на ужасную осанку. Может, ты и неотесанна, но у тебя роскошное тело, и это поможет тебе завоевать внимание принца.

– Я еще и соблазнить его должна? – щебечу я. – А я-то думала, тетя не должна позволять племяннице развлекаться.

Лицо И’шеннрии невозмутимо.

– Мы сделаем что угодно, чтобы заполучить сердце принца, – ты сделаешь что угодно. Тебе понятно?

Я проглатываю ее слова, как свинец. Мой арсенал ограничен невинным флиртом. Прошло три года с тех пор, как я видела парня своего возраста последний раз. Был один наемник, заявившийся в лес, чтобы убить Ноктюрну, всего на год старше меня, но я отрезала ему левый мизинец раньше, чем дело дошло до «флирта». В лесу не посещают мысли о том, что тело – нечто большее, чем предмет, который нужно мыть и кормить, но Ветрис требует, чтобы я думала о мужчинах, женщинах, о ком-то, кто желал бы меня. Но страсть – это странная, чуждая игра для смертельно опасного монстра.

Пятеро мужчин, их измученные крики были словно мед для твоих ушей, пока ты вырывала им языки…

Я глубоко дышу.

– Я сделаю что угодно. Даю слово.

– Слово Бессердечной ничего не значит, – говорит И’шеннрия. – Мне остается лишь надеяться, что ты его сдержишь.

Меня опять гложет досада, но сказать в свое оправдание нечего. И’шеннрия смеряет меня взглядом с головы до ног, роется в сундуке, а затем протягивает мне гребень из слоновой кости и кожаный шнурок.

– Сделай что-нибудь с беспорядком на голове. Нам придется все это состричь, когда доберемся до дома.

– Вам не нравится моя прическа? А я-то надеялась, что посеченные кончики волос окажутся в Ветрисе на пике моды.

– Дело не в кончиках, а в длине. Длинные волосы при дворе Ветриса являются символом статуса, и так было всегда, – утверждает она. – Мужчины, женщины, неважно, – чем длиннее волосы, тем могущественнее твоя семья. Только члены королевской фамилии носят такую длину, как у тебя. Семьи Первой Крови укорачивают волосы в знак уважения.

– Значит, лишь они одни могут выглядеть сногсшибательно? Немного эгоистично, не находите? – С ворчанием я все же собираю свои золотистые волосы в конский хвост. И’шеннрия выглядит относительно довольной.

– Что насчет этой ржавой рухляди? – Она указывает на меч, лежащий у меня на коленях. – Стражи порядка будут на каждом шагу – вряд ли тебе придется давать кому-то отпор. Физически, по крайней мере. Что касается высшего света, тут другая история.

Я стискиваю рукоять.

– Меч останется со мной.

– Леди с мечом выглядит неплохо, – соглашается она. – Но с таким безобразным, как этот? Нет. Немыслимо. Выброси его, я куплю тебе новый в Ветрисе.

– Я сказала нет.

– Ты избавишься от этой уродливой вещи, или я буду…

– Я готова на что угодно. Носить любое платье, соблазнять любого принца. Но меч остается.

– Хотя бы объясни, почему ты так настаиваешь на этом.

Я плотнее прижимаю к себе лезвие.

– Этот меч принадлежал моему отцу.

Она молчит, а потом наконец вздыхает.

– Прекрасно. Оставь себе эту ржавую железку. Если это спугнет принца, сама будешь извиняться перед ведьмами в загробной жизни.

– Если обычный меч может отпугнуть его, – парирую я, – трудно представить его восторг от моего характера.

Фишер подводит лошадей, чтобы снова запрячь их в экипаж. Они здоровые, откормленные. От запаха их теплой плоти мой рот наполняется слюной, но я отмахиваюсь от этого чувства. Нет. В Ветрисе будет тысяча лошадей – и я не могу смотреть на каждую как на фуршет. Словно прочитав мои мысли, И’шеннрия протягивает мне бумажный сверток.

– Ешь побыстрее, – приказывает она. – Мы скоро отъезжаем, и я не хочу, чтобы ты разводила грязь в карете.

Внутри свертка я нахожу сердце вепря.

Похоже на его сердце, не так ли? – шипит голод. – Того мужчины, которого ты распотрошила.

Залившись румянцем и отчаянно желая, чтобы он прошел, я поднимаю глаза на И’шеннрию и спрашиваю:

– Как же я буду есть в Ветрисе?

– Я буду снабжать тебя пищей, – отвечает она. – Незаметно, конечно. Ведьмы сказали, что сердце и печень насыщают тебя быстрее всего. Но они не сказали, как… – она сглатывает и судорожно вздыхает, снова заметно нервничая, но тут же берет себя в руки, – как часто тебе нужно есть?

– Каждый час, – протяжно завываю я, – по тысяче младенческих сердец.

На ее лицо набегает тень, и я тут же вспоминаю, что из-за нас она потеряла свою семью. Слишком больно. Слишком реально.

– Простите. Иногда я шучу не подумав, и выходит ужасно. – Я быстро прочищаю горло. – Мы едим дважды в день. Утром и вечером. Скотину или дичь.

– Не так уж сильно вы от нас отличаетесь, – шепчет она. – Очень хорошо. Я все устрою. Найду того, кому можно доверить доставку еды в твою комнату, где можно будет поесть, – она подавляет дрожь, – в уединении.

Наконец все вопросы утрясены, и она возвращается в карету. Есть рядом с И’шеннрией слишком жестоко, особенно после моей идиотской болтовни, поэтому я ухожу с дороги и сажусь в высокой траве, укрывшись от чужих глаз. Закончив, споласкиваю пальцы в луже и возвращаюсь в карету. И’шеннрия старается не смотреть на меня, предпочитая читать книгу, а Фишер тем временем пускает лошадей рысью. Я же провожу свободное время конструктивно: прокручиваю в голове каждый момент, когда вела себя отвратительно по отношению к кому-либо. Наконец мы въезжаем на холм, и Фишер кричит:

– Город виден, мэм!

Город! Город! И’шеннрия не двигается, но я жадно высовываю голову в окно. Вот он, Ветрис, во всем его великолепии – нимб белокаменных шпилей в окружении изумрудных полей. Море травы, колышущейся на ветру, с такой высоты кажется мятым бархатом, покачивающимся в такт с нефритово-зелеными знаменами, увенчивающими устрашающую стену на границе города. Она куда больше, чем я предполагала. Внутри теснятся каменные здания и латунные машины, выдувающие впечатляющие клубы дыма и пара. И над всем этим – гигантское здание королевского дворца, о котором рассказывала И’шеннрия, башня на башне, белеющие в лучах полуденного солнца, и близлежащие земли, изрезанные затейливой сетью сапфировых водных каналов.

– Немедленно вернись на место, – рявкает И’шеннрия, – пока тебя никто не увидел.

Я подчиняюсь.

– Объясните, пожалуйста, почему это леди не подобает пользоваться глазами.

– Мы здесь не ради праздного любопытства. У нас есть работа. Работа, которую мы больше не будем обсуждать, пока не останемся наедине. При дворе повсюду глаза и уши. Осторожность – главное условие нашего успеха. Если ты не уверена, стоит ли что-то говорить…

– Не говори ничего. Лучше молчать, чем рисковать, – заканчиваю я за нее. – Да, я помню.

Я держу руки сложенными на груди до тех пор, пока И’шеннрия не приподнимает бровь. Точно. Леди так не делают. Я опускаю руки и вытягиваю шею в надежде найти ракурс, который позволит мне вновь увидеть город. В конце концов он появляется в поле зрения. Есть и другое здание, почти такое же огромное, как дворец, с железными шпилями по краям. Самый высокий из них венчает знакомый символ – Глаз Кавара. Три линии, сходящиеся треугольником внутри овала, формируют нечто вроде зрачка. Странно видеть его таким огромным – я привыкла к меньшим версиям, кулонам на шее у наемников или охотников. Без сомнения, это храм Кавара, Нового Бога. Прямо рядом с ним находится Багровая Леди, о которой предупреждали ведьмы, – башня из красного камня, хотя и не такого яркого, как я предполагала. Скорее это ржавый, скучный оттенок. По высоте она едва уступает самому высокому шпилю храма. Верхушка плоская, и ничто в башне не кажется необычным, за исключением цвета. Если излучение, определяющее магию, и существует, оно абсолютно незаметно.

Я возношу молитву, чтобы Леди меня пропустила.

На дороге становится все более шумно, а потом мы оказываемся в центре громкой толпы из людей и келеонов: повозки торговцев, покрытые пылью путешественники, фермеры, везущие в город мясо и овощи, и стражи порядка. Стражи. Кольчужные доспехи и нагрудные значки в виде мечей кажутся смутно знакомыми, несмотря на то что я не могу вспомнить их в своей человеческой жизни.

– Сядь прямо, – говорит И’шеннрия. – Мы на месте.

На нас надвигается внушительная тень от главных ворот. Фишер останавливает карету, его разговор с кем-то едва различим в стоящем шуме. У меня болят уши – я давно не слышала так много людей одновременно, такой жуткой какофонии звуков. Внезапное появление в окне кареты увенчанного перьями шлема стража-келеона заставляет меня отпрянуть назад. Его лилово-красная кошачья морда в одних местах покрыта шерстью, в других же – совершенно гладкая, с радужным отливом. А закрученные вибриссы намного короче, чем были у наемника.

– Доброе утро, офицер, – с улыбкой говорит леди И’шеннрия. За всю дорогу сюда она не улыбнулась ни разу, но теперь скалится вовсю.

– Миледи, – стражник кланяется. – А это кто будет?

Его золотистые глаза останавливаются на мне. Это тренировка – если я не смогу выдержать взгляд стража с благородством знати, то как смотреть в глаза придворным? Я заставляю себя ответить прямым взглядом, утаивая ложь за сладкой улыбкой.

– Это моя племянница. – И’шеннрия поворачивается ко мне, и ее улыбка меня нервирует. – Незаконнорожденная дочь моего брата, и тем не менее одна из рода И’шеннрия. Министр крови отыскал ее совсем недавно – я вне себя от радости.

Страж печально улыбается в ответ, обнажая острые зубы.

– С вашего позволения, миледи, замечу, что очень рад за вас. Кавар знает, вы заслуживаете немного счастья в жизни.

– Спасибо на добром слове.

Страж хлопает по карете когтистой лапой, и Фишер принимает это за сигнал припустить лошадей. Я поднимаю глаза на Багровую Леди, теперь мне отчетливо видно стражей в окошках на самом верху. И’шеннрия хмурится.

– Не волнуйся. Если бы она что-то почувствовала, нас бы уже арестовывали.

– Как? Как те стражники наверху передают сообщения стоящим внизу с такой скоростью?

И’шеннрия указывает в сторону ворот, где две или три странные медные трубы, высотой едва достающие мне до пояса, торчат из каменной мостовой.

– Водяная почта.

Сквозь разноголосицу слышно хлопок, и я подпрыгиваю – одна из медных трубок бешено исторгает воду, после чего вновь воцаряется тишина. Ближайший страж бьет кулаком по трубке, и у той открывается крышка. Он засовывает руку внутрь и вынимает другую медную трубочку, поменьше. В ней находится идеально сухой кусочек пергамента. Прочитав содержимое записки, он обводит взглядом толпу и указывает на женщину с возом баклажанов. Ее тут же обступают другие стражники.

– Не пялься, – шепчет И’шеннрия. Собственно, у меня и нет такой возможности – Фишер направляет карету вперед, так что женщина и стражники теряются в толпе, исчезая из виду.

Некоторое время я продолжаю наблюдать за жизнью города. Это так грандиозно, что у меня дух захватывает. Что, впрочем, к лучшему: все здесь пропахло конским навозом, жареным мясом и – крайне по-человечески – раскаленным металлом. Легкий ветерок, уносящий большую часть дыма и испарений от машин и домов, приносит облегчение, но странный едкий запах продолжает висеть в воздухе. Я разглядываю водяную почту – медные трубки, кажется, на каждом шагу. И все же вряд ли запах исходит из них, если, конечно, вода не протухла.

– Белая ртуть, – отвечает на мой невысказанный вопрос И’шеннрия, пока я морщу нос. – Такой запах появляется, когда ее преобразуют в энергию. Большинство машин в Ветрисе питают Багровую Леди. Другая половина отвечает за насосы для канализации и почтовой системы.

Из сказанного я понимаю лишь половину, но по сторонам смотрю во все глаза. Мы проезжаем палатки, в которых продаются радужные шелка и украшения, и я оглядываюсь, заметив келеона, ведущего по улицам нечто вроде гигантского насекомого. Плотное хитиновое желтое тело поблескивает на солнце, шесть сильных ног покрыты волосками. Два длинных усика-антенны подергиваются туда-сюда, четыре черных выпученных глаза украшены сеткой шестиугольников.

– Миртас, – снова отвечает И’шеннрия прежде, чем я успеваю спросить. – Животное, обитающее на родине келеонов. Келеоны используют их для верховой езды, поскольку лошадей недолюбливают. Раньше они не были настолько огромными, но Волна, давшая келеонам разум, изменила также и размеры миртасов.

– Они потрясающие, – изумляюсь я. – Никогда не видела ничего подобного.

Леди указывает на нескольких человек в простых коричневых полотняных робах, выделяющихся лишь тяжелыми поясами, увешанными всевозможными сложными инструментами, которых мне никогда прежде не доводилось видеть.

– Энциклопедисты. Полагаю, о них ты наслышана.

– Ученые, врачеватели ума и тела, философы и исследователи. Самые умные люди во всем Каваносе.

– Самые умные, – соглашается она. – И самые опасные.

– Написание книг и свитков нынче считается опасным?

– Кто, по-твоему, создал Багровую Леди? – спрашивает она. – А также водяную почту и насосы, с помощью которых она работает? Кто, как ты думаешь, на самом деле выиграл войну людей против десятков тысяч всемогущих ведьм и орд Бессердечных?

Я смотрю вслед проходящим мимо фигурам, и во мне вновь просыпается настороженность. Она задала хороший и слишком жуткий вопрос.

Когда мы въезжаем в более тихий торговый квартал, я все чаще и чаще замечаю железо над входом. Каждый дом, магазинчик и ларек с выпечкой отмечен свисающим откуда-нибудь Глазом Кавара. Люди в Ветрисе явно очень набожны. Или очень запуганы. Возможно, все вместе, учитывая, что одно следует из другого.

Карета внезапно останавливается, и И’шеннрия оглядывается по сторонам.

– Почему мы остановились? – спрашивает она. – До портного еще далеко.

– Проезд перекрыт, миледи. Впереди «ордалия», – отзывается Фишер. И’шеннрия мрачно смотрит на меня.

– Что ж. Полагаю, сейчас вполне подходящее время, чтобы своими глазами увидеть, что происходит в городе. Вылезай.

– С радостью. – На негнущихся ногах я выхожу прямо в шумную толпу. Она заполняет улицу, блокируя лошадей. Что-то высокое и металлическое, слишком серебристое, чтобы быть гигантской водяной почтой, мелькает над головами. Фишер спрыгивает с кучерского места, и И’шеннрия приказывает ему приглядывать за каретой. А затем уводит меня прочь, сначала через один темный проулок, затем через другой. В конце концов она заталкивает меня в бар с низкими деревянными столами и витражными окнами.

– Леди И’шеннрия! – Женщина за стойкой низко кланяется. – Какая честь.

– Мы здесь из-за ордалии, – обрывает И’шеннрия. – Не надо напитков.

– Как скажете, миледи.

И’шеннрия тянет меня к лестнице в конце зала. Поднявшись на верхний этаж с аккуратно расставленными столами, она направляется к балкону. Несколько господ (судя по одежде, которая по шику почти не уступает нарядам И’шеннрии) уже стоят у перил, наблюдая за толпой, в центре которой зловеще возвышается странная штуковина, напоминающая гигантский металлический саркофаг.

– Барон д’Голиев! – с улыбкой обращается И’шеннрия к тучному мужчине. – Как приятно вас видеть.

Барон отворачивается от ограждения, широко ухмыляясь.

– О, леди И’шеннрия! Какая радость. Так получилось, что я был в Мясницком переулке, когда услышал, что началась ордалия. Неприятное зрелище, но уж лучше избавиться от угрозы сейчас, чем потом сожалеть, что не сделали этого, согласны?

– Абсолютно, – с натянутой улыбкой отвечает И’шеннрия, а затем показывает на меня. – Барон, это моя племянница, Зера. Через несколько дней на Приветствии она будет Невестой.

– Ах! – Красное лицо барона расплывается в ухмылке. – Наконец нашли ее? Добро пожаловать, миледи. Рад видеть вас с нами.

– Благодарю, барон д’Голиев. Это честь для меня, – цитирую я дежурную фразу, подсказанную И’шеннрией, и склоняюсь в поклоне. Видимо, переусердствовав, потому что она покашливает и толкает меня в ногу носком ботинка. Когда я выпрямляюсь, барон смотрит на меня с прищуром.

– Как здорово видеть у вас меч. Сегодня редко увидишь даму с оружием. Вы фехтуете?

– Когда это представляется возможным, – поясняю я. Он кивает и поворачивается к И’шеннрии.

– Она довольно милая, не правда ли? Хотя волосы немного длинноваты.

– Мы подрежем их перед Приветствием, будьте уверены, – отвечает она. Меня так и разбирает напомнить им, что я вообще-то стою рядом. И’шеннрия еще несколько часов назад предупреждала меня, чтобы я была готова к подобному, и все равно это жутко раздражает.

– Конечно, конечно. Скажите начистоту, миледи, – думаете, принц клюнет на нее? – Он говорит с И’шеннрией, словно я наживка для рыбы. Не могу больше выносить этого ни секунды.

– Если мы его выловим, – отвечаю я, – очень надеюсь, что кто-нибудь почистит его для нас перед жаркой.

Барон непонимающе моргает, а лицо И’шеннрии сковывает лед, прежде чем она расплывается в сладкой улыбке.

– Прошу прощения, барон. Она слегка неотесанна.

– Вот что бывает, когда растешь на ферме, – с нервным смешком отвечает барон.

– Впрочем, будет чудесно, не правда ли? Если такая простушка привлечет его разборчивое внимание? – продолжает И’шеннрия.

– Несомненно. Только представьте – род И’шеннрия со стороны королевской невесты! Вы заставите всех членов семьи Стилран биться в истерике! Они ведь тоже представляют свою Весеннюю Невесту в этом сезоне, вы знаете.

– Слышала кое-что. Леди Стилран не умолкала многие месяцы.

– Ну, это наш последний шанс сохранить кровь д’Малвейнов в Каваносе, так что я буду болеть за вас обеих. Не дай Кавар, принц Люсьен женится на какой-то несчастной, запертой в авелишской башне.

Они хохочут в унисон. Я не поняла шутку, но, может, это и к лучшему, потому что звучит ужасно. Остальные господа, по-видимому, не достойны разговора – а может, они просто принадлежат к семьям, отвернувшимся от рода И’шеннрия из-за поклонения Старому Богу. Судя по их ехидным взглядам, скорее последнее. Я фокусируюсь на толпе. Несколько человек становятся возле странного металлического саркофага – один мужчина с длинными седыми волосами облачен во впечатляющую белую мантию. Мне не помешала бы маленькая медная подзорная трубка, но И’шеннрия так увлечена беседой с бароном, что я не отваживаюсь вмешиваться.

– Народ Ветриса! – громогласно заявляет седой мужчина, чем приводит меня в изумление. Он держит возле рта медную палку, которая каким-то образом усиливает его голос – очередное странное, но полезное человеческое изобретение.

– Сегодня да свершится ордалия – избавление от скрытого зла, врага Кавара и угрозы безопасности нашей великой державе!

Толпа ревет. Один из господ рядом со мной размахивает платком, точно флагом. И’шеннрия наклоняется ко мне и шепчет:

– Тот мужчина в белом – Министр Клинка, эрцгерцог Гавик Химинтелл. Глава стражи Каваноса и всей армии Ветриса.

– Похоже, в руках этого человека много власти, – замечаю я. И’шеннрия кивает.

– По мнению некоторых, слишком много. Они с королем сильно сблизились за последние шесть лет, король прислушивается к нему во всем. Он умен и опасен. Держись от него как можно дальше.

Я наблюдаю за эрцгерцогом издалека, но его голос по-прежнему оглушает.

– По милости короля, под руководством Верховного Жреца и благодаря работе Багровой Леди мы обнаружили в наших рядах ведьминского шпиона, замыслившего убивать и калечить ваших детей, мужей и жен!

Толпа отвечает разъяренным ревом. Мужчина высоко поднимает блеклый меч и обводит им толпу.

– Они вырежут ваши сердца из груди!

Люди ревут.

Голод согласно шепчет в ответ: С радостью.

– Они проклянут вас, с помощью магии обратят вашу кровь в пепел, а посевы в камень!

Очередные одобрительные возгласы.

– Они осквернят святость нашего великого и достойного города ересью, и за это им положена смерть!

Эрцгерцог Гавик подает кому-то знак. Двое стражников выводят вперед юношу, моего ровесника. Он кажется голодным и испуганным. Рот его заткнут кляпом, запястья связаны. При появлении мальчика толпа приходит в неистовство. Люди скандируют «утопить ведьму», некоторые кидаются гнилыми фруктами. Я судорожно сжимаю перила, к горлу подступает тошнота. Так вот для чего этот саркофаг. Вот зачем он наполняется водой из длинной трубы сбоку. С каждым новым дюймом прибывающей воды седовласый мужчина взвинчивает толпу все сильнее. Больше фруктов, камней, палок. Гнилой персик попадает мальчику в ногу, и тот вздрагивает. Я смотрю на И’шеннрию, голова ее гордо поднята, а глаза не отрываясь следят за происходящим.

– И’шеннрия…

– Нет, – просто отвечает она, так тихо, чтобы не услышал стоящий рядом барон. Мое отсутствующее сердце сжимается. Я должна просто стоять здесь и наблюдать за чужой смертью? Не пытаться вмешаться? Для меня это все равно что убить его собственными руками – очередной труп в череде жертв моей жестокости.

Стражи приносят приставную лестницу и прилаживают ее к уже наполнившемуся металлическому саркофагу. Открывают крышку, и седой эрцгерцог указывает на мальчика.

– Утопить ведьму, во имя Нового Бога, во имя мира!

Стражники подталкивают мальчика к лестнице, и тот безумно извивается в последней попытке освободиться. Келеон, человек – неважно. Каждый ликует. А если и не ликует, то спокойно взирает на происходящее. Барон д’Голиев делает странный жест, дотрагиваясь сначала до век, а затем до сердца.

– Вода для ведьмы, – шепчет он, словно молитва сможет его защитить. – Огонь для их рабов.

Лицо И’шеннрии мрачно и невозмутимо. Никто не двигается. Даже не пытается. Я крепче сжимаю рукоять меча. Если я ничего не сделаю, он умрет, – но что я могу сделать? Я подвергну себя риску, меня бросят в темницу. Ноктюрна уничтожит мое сердце, вот и все. Я никогда не освобожусь.

В этот миг я осознаю с удивительной ясностью, насколько эгоистичным чудовищем являюсь на самом деле.

Я должна позволить ему умереть.

Не могу смотреть. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как мальчик делает последний шаг с лестницы. Воцаряется тишина, слышится лязг металла. Время еле тянется до тех пор, пока ликующие крики толпы не ставят точку в жизни мальчика.

Я забегаю обратно в бар, и меня рвет в ближайшую вазу.

Глава 4
Встреча воров

– Этот город прогнил, – шиплю я, вытирая рот платком, который протягивает мне И’шеннрия.

– Все боятся, – поправляет она. – А страх превращает мудрейших и добрейших людей в глупых и жестоких.

– Тогда эрцгерцог Гавик самый жестокий и тупой из всех, – рычу я. Леди оглядывается, словно опасаясь, что кто-то может услышать, но возражать не пытается. – Зачем он проводит эти ордалии? И как часто?

– Раньше их устраивали каждые несколько недель, теперь – раз в несколько дней, – отвечает И’шеннрия. – Мы знакомы с юности, он всегда отчаянно ненавидел ведьм и весь их род. Его отца убили во время Пасмурной войны, а мать медленно угасала, пока в конце концов не покончила с собой.

– Это не оправдывает того, что он топит живых людей!

– Я и не говорила об оправдании, – мягко возражает она. – Просто боль порождает ненависть, а ненависть толкает на ужасные поступки.

– В Ветрисе не осталось ведьм, – шепчу я. – Они сами мне говорили. Тогда кем был тот мальчик?

– Человеком, разумеется. Бродягой, любителем звездного семени или беженцем из Пендрона, бегущим от гражданской войны. Эрцгерцог не слишком разборчив в выборе козлов отпущения.

– Неужели король не может его остановить?

– Король обо всем знает и, без сомнения, одобряет это.

– Почему?

– Чтобы удержать Каванос, конечно же. Он не похож на своего отца – народ его не любит. Поэтому он держит подданных в страхе.

Во мне разгорается огонь ненависти. Старое, давно знакомое чувство – именно ненависть заставила меня уничтожить тех бандитов. Ненависть опасна. Этот город – лучшее тому подтверждение.

К счастью, И’шеннрия выводит меня из бара обратно к карете. Она объясняет, как правильно носить цвета весны – розовый, зеленый и оранжевый, никакого красного и желтого, ленты и шифон обязательны, но я едва разбираю ее слова. Она все понимает и потому особенно настойчива, как будто уроки смогут отвлечь меня от только что увиденного. Меня все еще тошнит: и от города, и от того, с какой готовностью я пожертвовала этим мальчиком ради своей свободы.

И’шеннрия останавливает карету у ателье, и я оцепенело захожу внутрь. Даже не в силах восхищаться бесконечными рядами великолепных, отделанных рюшами платьев в витрине. Пожилой пучеглазый мужчина снимает мерки с каждой части моего тела, рассказывая, как чудесно мне подойдет бархат, и еще какую-то чушь. И’шеннрия напоминает мне поблагодарить его, а когда я не отзываюсь, отводит меня в сторонку.

– Ты должна оставить все, что случилось, в прошлом, если хочешь получить свое сердце, – шепчет она. – Ты леди, а леди всегда скрывает истинные чувства за непроницаемой маской вежливости.

– Они убили человека, – шиплю я, – у всех на глазах.

– И убьют еще, – шипит в ответ И’шеннрия, – если ты не опередишь их, впечатлив принца и весь двор этими платьями.

Я сглатываю и, едва она отходит, улыбаюсь портному.

– Простите, уважаемый. Вы и представить себе не можете, как быстро путешествие способно превратить человека в брюзгу.

Портной улыбается, кивает и возвращается к снятию мерок. Когда все закончено и И’шеннрия с портным переходят к выбору тканей для моего обширного гардероба, я выхожу из магазина и глубоко вдыхаю наполненный парами ртути воздух Ветриса. Крики, доносящиеся с площади, наконец-то отвлекают меня от мыслей.

– Вор! Стража, вор только что меня обчистил!

Я оборачиваюсь и вижу растерянного господина, глупо ощупывающего карманы золоченого жилета. Темная фигура, сжимающая в руках что-то золотое, стремительно удаляется прочь. Стражи в клацающих доспехах и с мечами наголо тут же кидаются за беглецом.

Может, я и не смогла остановить чистку, но поймать вора мне по силам.

Я подхватываю юбки и бросаюсь за ним прежде, чем Фишер успевает меня остановить. Вор ныряет в соседний переулок – как предсказуемо. Вот только когда я поворачиваю за угол, вора там нет. Я слышу крики стражников, лязг их доспехов разносится в разных направлениях. Если у вора имеется хоть капля ума, он будет держаться подальше от шума. Он выглядел рослым и крепким, так что перемахнуть через забор справа от меня наверняка не составило ему труда. Я с усилием подтягиваюсь и приземляюсь на другой стороне. Еще один переулок. Тупик.

– Не думаю, что золотые часы тебе понадобились для того, чтобы узнать, который час, – громко заявляю я. Черная тень выходит из-за груды мусора, и в едва пробивающихся между домами лучах солнца я замечаю кожаный доспех. Бесшумные ботинки, бесшумные перчатки. Лицо скрыто под маской и капюшоном; видны лишь глаза, словно заполненные тьмой, напоминающие два провала на полуночном небе. Он высокий и поджарый, двигается мучительно медленно и настороженно.

– Все нормально, я не стану звать стражников. Пока что. – Я поднимаю руки. – Еще несколько дней назад я сама была в шкуре преступника.

– Как ты узнала, где я? – Голос у него низкий. Я смеюсь, но вскоре замолкаю, видя, что он не разделяет моего веселья.

– О, прости. Ты серьезно? Это единственный подходящий переулок, достаточно узкий, чтобы спрятаться в нем от мечников, мечтающих засадить тебя в тюрьму. Не самое приятное место, уж точно.

– Я мог выбрать любой другой переулок, – настаивает он, раскручивая в руке цепочку от золотых часов.

– Ну, тут ты ошибаешься. Южный переулок в это время суток слишком хорошо освещен – тебя сразу заметят. Переулок с лавками, торгующими жареной рыбой, весь в дыму, что удобно, но там полно стражников. Остается только этот.

– Ты говоришь так, будто знаешь город, – усмехается он.

– Я знаю воров, – поправляю я. – И знаю, что умный вор никогда не станет красть у аристократа самую дорогую вещь. Золотые штучки достать труднее всего – они на шее или в нагрудном кармане. Так что ты либо глупый вор, либо охотишься скорее за острыми ощущениями, чем за сокровищами.

Его мрачные ониксовые глаза опасно сужаются.

– Теперь, когда ты меня обнаружила, почему бы не сдать меня?

– И что в этом забавного? – с улыбкой спрашиваю я.

Секунда напряженного молчания. Никто не двигается, между нами словно натянута невидимая струна. В воздухе висит невысказанная угроза, слышная лишь тем, кто скрывается в тени, ему и мне.

А затем струна лопается – вор убегает, а я бросаюсь за ним. Он перепрыгивает через кучу коробок с кошачьей грацией, и мне приходится напрячь все годами тренированные мышцы, чтобы повторить прыжок. Он, словно вода, струящаяся между камней, не мешкает на перекрестках и просачивается сквозь удивленную толпу, проскальзывает мимо труб водяной почты и под каменными арками. Я двигаюсь не так красиво, как он. Но моей грубой силы достаточно, чтобы не отставать – с трудом входя в повороты, раз за разом я стараюсь ускориться.

Вор влетает в стаю нектарниц, и птицы упархивают прочь. Меня на мгновение ослепляют красные перья, опадающие, словно кровавые снежные хлопья. Я вновь замечаю темную фигуру, лишь когда он ныряет в переулок, оканчивающийся величественным водным каналом, прорезающим улицы. Каналом, над которым возвышается фонтан с массивным мраморным змеем, извергающим изо рта воду. Дети, рабочие и бездомные собираются у воды, чтобы поиграть или смыть с себя сажу и грязь жаркого дня. Скользкая мостовая лишает равновесия меня, но не вора – он с легкостью взбегает по лестничным ступенькам. Я не могу потерять его сейчас. Поэтому хватаюсь за перила и втаскиваю себя наверх. Он неподвижно стоит наверху, выбирая между двумя дорогами.

Время замирает, звук моего тяжелого дыхания смешивается с радостными криками детей. Прозрачная вода струями вылетает изо рта змея, освежая мою разгоряченную и вспотевшую кожу. Давно я так не бегала. И давно не видела столько новых вещей. Возбуждение струится по моим венам – вот что значит быть свободной. Быть человеком. Я наконец-то вспомнила.

Вор оборачивается в мою сторону. Едва его черные глаза встречаются с моими, жизнь возобновляет движение, и он снова бросается наутек. Продолжая преследование, на последнем издыхании, с болью в боку, я понимаю, что мы движемся весьма специфичным маршрутом. Он бывает здесь часто – и знает город как свои пять пальцев. Перехватить я его не смогу, а вот догнать сумею. Направив остатки энергии в ноги, я удваиваю скорость. Кончики моих пальцев почти касаются его плеча, еще чуть-чуть…

Он уворачивается в последнюю секунду, и я спотыкаюсь. А когда поднимаю глаза, его нигде нет. Есть по крайней мере четыре варианта, куда он мог исчезнуть. Разум говорит, что он рванул в соседний проулок, но нутро подсказывает, что он затаился прямо за стеной слева от меня. Я хватаюсь за трубу, торчащую из стены, подтягиваюсь и, собрав последние силы, перемахиваю на ту сторону. А когда приземляюсь на ватные ноги, он уже там, в боевой стойке.

– Ты, – шипит он, тяжело дыша.

– Я! – совершенно запыхавшись, отвечаю. – Теперь, когда с представлениями покончено, может, завяжешь с преступной карьерой и вернешь то, что стянул?

Он фыркает.

– Я повстречал уйму самодовольных лицемеров за свою жизнь, но тебе определенно положен пирожок с полки.

– Хвала Новому Богу. А то ведь перевел бы хорошую выпечку.

– Шорох? – прерывает нас тонкий голосок. Мы одновременно оборачиваемся к маленькой девочке, чьи темные волосы спутаны, а платье все в дырах. Она примерно одного возраста с Кравом – не больше десяти-одиннадцати лет, – и на ней нет обуви. Вор немедленно подходит к ней, опускается на колени и протягивает часы.

– Вот. Я достал их. Ты сможешь загнать их в ломбарде за хорошую цену.

Она заглядывает ему через плечо и указывает на меня.

– Кто это, Шорох? Подруга?

– Преследовательница, – поправляет он.

Я почтительно кланяюсь. Девочка хихикает. Ее голос до боли напоминает мне голос Пелигли. Девочка направляется ко мне, но Шорох удерживает ее.

– Не надо, – говорит он. – Она может тебе навредить.

– Он прав, – легко соглашаюсь я. – Никогда не доверяй незнакомцам. Порой они оказываются грубиянами, очень часть вонючками, и к тому же могут обозвать тебя лицемеркой.

– Ты такая и есть, – настаивает он.

– О, я знаю. Но я все равно уязвлена.

Он поворачивается к девочке и что-то мягко говорит. Она смотрит на меня, а затем уходит с часами в ручке. Как только она удаляется, я продолжаю:

– Ты украл это для нее, так? Я недооценила тебя, Шорох.

Взгляд его темных глаз становится тяжелым и острым как нож.

– Зачем ты преследовала меня?

– Мне было скучно, а ты поднял большой переполох.

– Настоящая причина, – требует Шорох в попытке продраться сквозь ложь. Я улыбаюсь.

– Когда я вижу человека, делающего мое дело лучше меня, мне становится любопытно. Обидно, но любопытно. У меня не было выбора, кроме как последовать за тобой!

Я обхожу его по кругу и разглядываю с макушки до пяток, пытаясь определить, кто он на самом деле. Но передо мной лишь черная кожа, затянутые в перчатки сжатые кулаки, поджарое тело и эти полночные глаза с прищуром.

– Выбор есть всегда, – произносит он с такой легкостью, словно слышал эти слова от кого-то сотни и сотни раз. Слишком отрепетированно. Наигранно. Это не его слова, они не подкреплены личным опытом, это видно.

Я смеюсь, и мой хохот заставляет птичку, сидевшую неподалеку на бельевой веревке, испуганно упорхнуть.

– Такое говорят лишь те люди, – я стараюсь восстановить дыхание, – которым никогда не приходилось делать тяжелый выбор. Люди, живущие в роскоши. Люди, обладающие властью, которых никогда в жизни по-настоящему не припирало к стенке.

…один молодой, один старый, один без левого глаза, один, который ни разу не закричал…

Я чувствую запах крови мамы, вижу внутренности отца, слышу крики бандитов, даже когда закрываю глаза.

– Иногда, сэр Шорох, выбор делают за тебя, и все, что ты можешь, это поквитаться.

Пустота в моей груди тому подтверждение. Но я ничего об этом не говорю. Его глаза смотрят из-под капюшона – и, не знаю как, но взгляд этих обсидиановых глаз обжигает.

– Говоришь, как человек, который намного старше, чем кажется, – в конце концов заявляет он.

– А ты среди бела дня обокрал представителя Золотой крови. Так что ты либо сумасшедший, либо отчаялся.

– Направляешься ко двору, чтобы стать одной из этих отвратительных, помешанных на сплетнях идиоток, – слова незнакомца сочатся ядом. – Если кто и спятил, так это ты.

Не нужно быть энциклопедистом, чтобы определить мое знатное положение по жутко дорогому шелковому платью. Сначала он крадет у господ, а теперь отпускает колкости в их адрес. Я начинаю думать, что это личное. Легкий поклон.

– Знатная дама, к вашим услугам. Сделала бы реверанс, но полагаю, что ты уже устал от этого.

Он злится.

– Думаешь, я дворянин?

– Уверена в этом.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Взбешенный. Высокомерный. Слишком резкий. Обороняется – словно скрывает правду, к которой я подобралась слишком близко. Может, он и хороший вор, но лжец отвратительный.

– Подумать только! Ты действительно из знати, – восхищаюсь я. – Дай угадать – сын лорда? Нет, кто-то повыше, кто-то настолько знатный, что приходится незаметно сбегать из дворца и воровать на улицах, лишь бы передохнуть от интриг. Сын герцога.

Чем ближе я подбираюсь к правде, тем сильнее сужаются его глаза.

– Ему не нравятся девушки вроде тебя, – заявляет незнакомец.

– Кому? – озадаченно спрашиваю я.

– Принцу Люсьену.

– Стало быть, вы с ним друзья? Он говорил тебе, что дерзкие блондинки не в его вкусе?

– С десяток таких, как ты, охотятся за его вниманием, его могуществом, его богатством. Или за всем вместе. Ты ничем от них не отличаешься – он лишь предмет для тебя, символ. Нечто, что хочется заполучить ради собственных эгоистичных целей.

– А что, если я скажу тебе, что мне не нужно ничего из этого?

– Тогда что тебе нужно?

Я кладу руку на свою пустую грудь.

– Может, я и воровка, но романтичная воровка. Мне нужно его сердце.

Он ухмыляется.

– Лгунья, вот ты кто. Двор вовсе не место для игр – недооценишь его, и тебя разорвут на кусочки, а после бросят на съедение псам. Принц не стоит боли. Уходи, пока еще можешь.

На полсекунды я всерьез задумываюсь над его предложением, а затем улыбаюсь.

– Хотела бы, но не могу. Нужно кое-что сделать. Если уйду сейчас, буду себя ненавидеть. Есть много вещей в жизни, с которыми я способна смириться, – мировой голод, эпидемии, жуткая прическа с утра, неизбежный конец нашей цивилизации, – но самобичевания мне не вынести.

Я с улыбкой подхожу к вору так близко, что мы почти касаемся друг друга. С тех пор, как я покинула лес, меня атакуют запахи; от него пахнет кожей, дождевой водой и потом. Он аристократ – один из тех, кого мне предстоит одурачить. И еще он парень. Если я не смогу уболтать этого, то какие у меня шансы с принцем?

Шорох замирает, не отрывая темных глаз от моего лица.

– Разве у тебя не так? – спрашиваю я, скользя пальцем по кожаному доспеху у него на груди. – Ты из знати, и все же ты здесь, воруешь у господ, чтобы помочь бедным. Словно это изменит тот факт, что ты живешь в золотой клетке, когда большинство людей голодают или участвуют в ордалиях под дудку того сумасшедшего эрцгерцога. – Я смеюсь. – И ты еще имел наглость обвинять меня в лицемерии.

Сквозь щель в капюшоне я вижу его глаза. Ничего. Он даже не вздрогнул, не сглотнул. Кремень. Если его и впечатлило мое прикосновение, он идеально скрыл это. У него неплохая сила воли. Я беру его за подбородок, и он не пытается меня остановить.

– Бедняжка, – протягиваю я. – Так стараешься быть хорошим в этом ужасном мире.

Странно впервые прикасаться к кому-то спустя столько времени. К кому-то высокому, чей буравящий взгляд пробирается под кожу сквозь шелк платья. Я так близко, что могу видеть под капюшоном его прямые брови, сходящиеся на переносице, и едва заметную линию губ. Его ледяная броня разбивается, едва кончики моих пальцев касаются его щеки. Во взгляде мелькает злость, и он скидывает мою руку, словно отмахиваясь от мухи.

– Как ты смеешь меня касаться? – рычит он. Какой возмущенный тон! Если у меня еще оставались какие-то сомнения относительно его происхождения, теперь их нет – слишком похоже на И’шеннрию.

– Ты скоро узнаешь, что смелости мне не занимать, – с улыбкой отвечаю я. – Двор меня не пугает. Можешь забрать свое предупреждение – тебе меня не остановить.

– Как же тебя тянет к страданиям, – хмыкает Шорох. Я не могу сдержать смешок, порожденный отчаянием и иронией. Он знает так мало. Обо мне, о мире. О том, что ждет его драгоценного друга принца.

– А вы не думали, милорд, что, возможно, я их заслуживаю?

Заслуживаешь каждую толику боли, – огрызается голод.

Мгновение абсолютной тишины. На этот раз он подходит ко мне – два широких шага, и мы опять едва не соприкасаемся грудью, тепло, исходящее из-под его доспехов, изливается в меня, словно крепкий бренди. Голод становится настолько диким, что я готова разорвать ему глотку. Я и раньше порой оказывалась близко к людям, но не до такой степени. Его голос звучит низко и настойчиво.

– И что же, скажи на милость, ты такого сделала, чтобы заслужить это?

Я снова хихикаю, на этот раз недолго, и отворачиваюсь.

– Погоди-ка, леди должна скрывать свои тайны, иначе она станет неинтересной.

– Леди, столь упрямо преследующая вора, останется интересной вне зависимости от того, сколько секретов у нее под юбкой.

Это одновременно и ненавязчивый комплимент, и столь умело расставленная ловушка, что по спине у меня пробегает дрожь.

– Откуда ты знаешь, что я прячу свои секреты под юбкой? – спрашиваю я.

– Ты права, не знаю. Могу проверить, если хочешь, но что-то подсказывает мне, что ты не только секреты предпочла бы оставить нетронутыми.

На этот раз смешок вырывается у меня помимо моей воли.

– Вам придется придумать что-то получше, чем шуточки про девственность, если желаете от меня чего-то добиться, милорд.

– В отличие от вас, миледи, не все из нас родились с острым как бритва язычком.

– Так практикуйтесь. Надеюсь, к моменту нашей встречи на Приветствии вы будете свободно владеть этим навыком. Вы ведь будете на Приветствии, не так ли?

– К сожалению.

– Мисс? – Голос, вновь и вновь зовущий меня, явно принадлежит Фишеру. – Мисс, где вы?

Хотя все это очень интересно, стоит мне замешкаться, И’шеннрия открутит мне голову. Я в последний раз поворачиваюсь к Шороху, делаю почтительный книксен и покидаю переулок.

* * *

Сказать, что И’шеннрия огорчена моим «безрассудным поведением и безумной гонкой», все равно что заявить, будто лун три, – до боли очевидно и абсолютно неопровержимо.

– Я уже говорила, что мне жаль, – еще раз напоминаю я в карете. – И говорила, что не обнажалась перед кучкой аристократов. И не танцевала в фонтане. Так что у вас нет никаких причин на меня злиться.

И’шеннрия поджимает губы.

– Твое отсутствие уважения к моему – к нашему – делу просто неприемлемо. Твой медальон стоил жизни четырем…

– Ведьмам, – заканчиваю я. – Знаю.

– Понадобилась изворотливость, куча бумажной волокиты, правильные взятки в правильное время, чтобы тебя признали моей родственницей… – отрывисто бросает она, потирая лоб. – Фишер, вези нас домой.

Фишер натягивает поводья.

– Уже везу, мадам.

– Не надо на нем срывать раздражение, – прошу я. – Я одна виновата.

– Он тебе позволил, – отвечает она. – Такое не должно повториться.

– Никто ничего мне не «позволяет». Я делаю, что хочу.

– Ты делаешь то, что я тебе говорю, или не видать тебе свободы.

В карете повисает тишина. Я проглатываю беспомощные злые слова. Она права. Она права, но это не означает, что мне это нравится. Все, что мне остается, – это смотреть, как скромные здания и лавчонки сменяются просторными изумрудными лужайками и идеально ухоженными садами. Словно драгоценный камень в короне, квартал знати располагается в центре города, изумительные дворцы из песчаника скрываются среди зелени и величественных статуй.

– Здесь живут семьи Первой крови, – холодно говорит И’шеннрия. – а также министры. Есть Министр Кирпича, который отвечает за строительство дорог в Каваносе, кораблей и культурных объектов. Министр Крови отслеживает семейные ветви Первой и Второй крови. Он распределяет капиталы и следит, чтобы наследство попадало в руки правильных наследников. Именно он «нашел» тебя и вернул тебе титул.

– Чем ты его подкупила? Должно быть, чем-то умопомрачительным.

– Министр Монеты приглядывает за государственной казной. – Она лишь повышает голос, игнорируя мои крамольные слова. – Он также контролирует все торговые пути, импорт и экспорт.

Пока мы проезжаем мимо, я срываю с куста яркий цветок герани, зарываюсь носом в оранжевые лепестки и глубоко вдыхаю.

Карета проносится мимо светлых особняков и подъезжает к более скромному дому из темного камня. Железные пики украшают карнизы и парапеты, напоминая шипы озлобленного животного. В отличие от голых, аккуратных зеленых террас других домов, здесь царит осторожный хаос с кустами черных роз и длинными, тонкими стеблями полупрозрачной призрачной травы. Земля усеяна шипами и черными лепестками, а подгнившие багровые ягоды алеют в грязи, словно раздавленные сердца крошечных созданий. Даже в самых диких мечтах не могла я себе представить, что окажусь в месте более мрачном, чем лес Ноктюрны.

Едва карета останавливается, перед ней выстраиваются три человека в темной униформе. Фишер помогает нам с И’шеннрией выйти, и леди отправляет их с застенчивым на вид мальчиком позаботиться о лошадях. Остаются лишь пожилая женщина, под грузом лет почти согнувшаяся вдвое, и мужчина чуть помоложе с элегантной белой бородкой и усами.

– Мэйв, Реджиналл, позвольте представить вам Зеру И’шеннрию, мою племянницу. – И’шеннрия указывает на меня рукой, и они кланяются, хотя у Мэйв поклон больше похож на сухой кивок. Меня одолевает желание сказать, что в соблюдении формальностей нет нужды, но тут я замечаю за изгородью соседский особняк. Разодетые в пух и прах мужчина и женщина прогуливаются мимо, пристально разглядывая нас из-под дамского зонтика. Все же формальности необходимы, если я собираюсь обдурить этих господ.

– Мэйв – наша образцовая кухарка, – поясняет И’шеннрия, – а Реджиналл занимается хозяйством. Реджиналл, не поможешь Зере отнести ее вещи в…

– У меня ничего нет, – отмахиваюсь я. – Не беспокойтесь об этом.

– Напротив, – Реджиналл указывает на крышу кареты, где покоятся несколько сундуков. – Кажется, вы привезли довольно много.

Округлив глаза, я поворачиваюсь к И’шеннрии.

– Сколько же вы купили в ателье?

– Кое-что из белья и несколько шалей, – отмахивается она. – Реджиналл, будь добр, при случае сожги старое платье, которое лежит на дне голубого сундука.

Реджиналл кивает. С удивительной скоростью он снимает сверху первый сундук, но второй я все же успеваю поймать.

– Миледи, я возьму их. Пожалуйста, идите в дом, – настойчиво говорит он.

– Ерунда. У меня две руки, не так ли? Я и сама способна позаботиться о своих панталонах. Помочь, по крайней мере.

Мэйв моргает своими мутными глазами, словно не может поверить услышанному. Парочка господ за изгородью звучно смеются.

– Неужели И’шеннрия настолько обнищали, что им приходится самим таскать вещи?

– О, не будь таким грубым. Они могут услышать!

– Посмотри на их поместье – оно вот-вот рухнет! Могут клеветать на меня сколько влезет. Все равно никто не верит поклонникам Старого Бога…

В их словах столько яда, что меня охватывает дрожь. Я знала, что аристократы жестоки, но это переходит все границы. И’шеннрия смотрит на них, затем на меня, берет мою руку и ведет к темным дверям дома. Я пытаюсь улизнуть, но ее хватка оказывается слишком крепкой. Она провожает меня в гостиную и усаживает на темно-серый диван. Затем садится в высокое кресло напротив, точно королева.

– Ты не будешь предлагать помощь слугам.

– Ваши слуги – ходячая древность! – протестую я. – Вы не можете заставлять их таскать тяжести!

– Реджиналл более чем способен справиться с тяжелой работой.

– Это не значит, что вы можете…

– Мое имение – не королевский двор, – плавно продолжает она. – Я нанимаю свободных людей, плачу им жалованье. При дворе так не принято – там слуг должно быть видно, но не слышно, во всех смыслах. Что, если ты поможешь, а придворные увидят? Они могут решить, что слуга не справляется со своей работой. Их вышвырнут на улицы этого жестокого города, где другие работодатели не наймут их из-за слухов о некомпетентности.

– Это… безумие. – Мой живот бунтует, словно там поселился ураган. И’шеннрия пригвождает меня взглядом своих безучастных ореховых глаз.

– Это то, как живет Ветрис, и то, как будешь жить ты. Я буду учить тебя в этой комнате каждый день до заката. Завтрак в семь. Чай с пирожными в полдень и ужин в восемь. И тебе придется переодеваться к каждому из этих трех приемов пищи.

– Три разных наряда – это абсурд!

Она и бровью не ведет.

– Твоя комната наверху, четвертая дверь слева. Встретимся в этой комнате завтра утром в семь тридцать. Немного опоздаешь, и будут проблемы. Я выражаюсь достаточно прозрачно?

– Прозрачнее, чем лед в вашем жестоком сердце, – шепчу я. И’шеннрия встает, и ее губы складываются в едва заметную улыбку, а пышные темные волосы слегка развеваются. Впервые я вижу, как ее холодная маска самообладания по-настоящему оживляется, по-настоящему теплеет, и все же есть в этом проявлении слабости что-то глубоко безнадежное.

Ее взгляд останавливается на портрете в холле. Картина написана маслом, с нее улыбается белоснежной улыбкой симпатичный темнокожий мужчина. Мимо него мы пронеслись, когда И’шеннрия втащила меня в дом, но теперь у меня есть возможность рассмотреть изображение получше. Он молод, гораздо моложе И’шеннрии сейчас. Талант художника несомненен, но вовсе не это делает изображение примечательным – дело в самом портрете. Есть в этом мужчине что-то успокаивающее, темно-серые глаза лучатся бесконечной мудростью, словно осколки бриллианта, с которыми нам никогда не тягаться. Царственный, отделанный золотом мундир выдает в нем аристократа, а судя по той нежности, с которой смотрит на него И’шеннрия, – это, должно быть, лорд И’шеннрия. Муж, которого она потеряла из-за Бессердечных. Из-за войны.

– Это приятно слышать, Руберион, не так ли? – мягко обращается к портрету она. – То, что мое сердце все еще может хоть что-то чувствовать спустя столько времени.

Портрет молчит, и я тоже.

Глава 5
Голод словно клинок

Будь я человеком, я бы вошла в свою скромную комнату и немедленно рухнула на кровать с балдахином. По моим подсчетам, почти целый день мы провели в дороге. Но я не человек, поэтому вместо того, чтобы тратить время на сон, я считаю ромбы на потолке и размышляю о своем неизбежном провале.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Мне стоило бы бояться. Я храбрилась перед Шорохом, но он прав. Меня ожидает двор, что жесток и беспощаден. И цель, которая весьма опасна. Я должна дрожать в ужасе.

Двадцать один. Двадцать два.

Но страха нет. Я чувствую лишь тошноту. Страх так далек, как лес и прячущиеся в нем волки. Я не испытывала настоящего страха всего три года, а кажется, будто сто. Сто лет – без смерти, без взросления, в блужданиях по лесу и бессмысленном заигрывании с голодными дикими кошками и одержимыми наемниками.

Нет, я не боюсь. Пока нет. Но уверена, что буду.

Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Один наклон головы, тот же безжалостный птичий наклон, как у Шороха, и темные ромбы на потолке превращаются в глаза. Я так долго воровала в одиночку, приятно было встретить кого-то не менее умелого. Знать, что мир меняется, как и я, сам по себе, неважно, свободна я или нет.

Я открываю окно и смотрю, как солнце ползет по небу. В отличие от леса Ноктюрны Ветрис постоянно находится в движении. Он меняется вместе с солнцем – полдень окрашивает его в снежно-белый, пока вечерние тени еще прячутся в глубоких щелях между зданиями и дорогами, напоминая темные вены. Закат заставляет город краснеть. Господа в кружевных нарядах и изящных шляпах прогуливаются парами и поодиночке, раскланиваются друг с другом, курят длинные сигареты и проверяют карманные часы. Деревья чуть заглушают городскую суету, но звон башенных часов, отбивающих полдень, даже здесь слышен ясно и отчетливо. Нектарницы и журавли кружат рядом друг с другом, и я упиваюсь яркостью их оперения. И ни одной вороны в поле зрения.

Стук в дверь отрывает меня от созерцания заката. Я открываю и вижу накрытый крышкой серебряный поднос с чем-то теплым. Пытаюсь отыскать глазами Реджиналла или Мэйв, но коридор пуст. Забрав поднос в комнату, я поднимаю крышку – рагу из бобов и ягненка с мягким кусочком хлеба. Запах непередаваемый. К тарелке приложена маленькая записка: «Мастерство приходит с опытом».

Почерк И’шеннрии безупречен. Я беру серебряную ложку. Она права – если мне придется неделями есть человеческую пищу, лучше как следует подготовиться. Пробую маленький кусочек, вкус такой же, как я помню, теплый и острый. Просто невероятно – я отправляю очередную ложку в рот, затем еще одну. Ради такого вкуса не страшно принять грядущее возмездие.

Я выдерживаю десять минут, затем боль пронзает меня, словно раскаленное железо. Я плачу. Плачу кровавыми слезами, пока мое бессердечное тело отвергает любое, даже самое маленькое проявление нормальности, человечности. Когда худшее позади, я лежу на прохладном деревянном полу, прерывисто дышу и вновь считаю черные ромбы.

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Шорох аристократ. И вор. В голове вспыхивает обсидиановая искра, окутанная тайной.

Тридцать, тридцать один. Теперь я тоже аристократка. Беру свой золотой медальон, открываю его и смотрю на кусочек сердца, бьющийся внутри, сильный и жалкий одновременно. Такой маленький. Неполный. Я была неполной слишком долго. Тридцать два. Тридцать три.

Прямо здесь и сейчас, пусть это и больно, – я могу притвориться полноценной. Свободной. Человеком.

Я снова берусь за ложку.

* * *

Оказывается, даже для бессмертного магического раба нет ничего хуже, чем бодрствовать всю ночь.

Наверное, отчасти Бессердечные спят именно поэтому – ведь существует ничтожно мало альтернативных способов убить время или отключить мозг. События дня проносятся у меня в голове хаотичным потоком. Шорох, исполненный самомнения, с его широкими плечами и твердым торсом. Крав, Пелигли. Надеюсь, они в безопасности. Надеюсь, я в безопасности. Боги, надеюсь, это место меня не убьет. А если и так, я бы хотела получить небольшое предостережение. Хотя бы за день – успею сбежать со всеми этими чудесными платьями, которые мне купила И’шеннрия, но этого времени не хватит, чтобы избавиться от чувства вины.

В окна заглядывает солнце, и я понимаю, что потратила всю ночь на тревоги. Я сажусь, чтобы вновь посмотреть на рассвет, который сегодня еще роскошнее, чем вчера. Никогда от этого не устану. Сколько рассветов мне осталось, интересно? Сколько еще я смогу увидеть, прежде чем голод заставит меня кого-нибудь убить? Прежде чем совершу одну-единственную ошибку и расплачусь за это смертью?

– Не будь плаксой, – шепчу я самой себе. – Ты же справлялась в лесу.

У меня будет тысяча рассветов. Я буду контролировать голод, говорить правильные слова, завоюю внимание принца, получу его сердце и покончу с этим.

Я жду до тех пор, пока не слышу возню на кухне, и лишь тогда вылезаю из кровати. Надеваю прекрасное белое льняное платье и прячу медальон под воротник. На лестнице меня встречает чудовищно вкусный запах свежего хлеба с маслом. Боги – как давно я не чувствовала запах свежеиспеченного хлеба? Ноктюрна никогда не ела ничего кроме овощей и пшеничных лепешек.

Посреди гостиной располагается впечатляющий массивный стол. И’шеннрия в сиреневом платье с рюшами до самого подбородка, надежно скрывающими шрам на шее, уже сидит с одного конца. Она делает мне знак занять место напротив. Стол такой длинный, и мы так далеко друг от друга, что меня невольно разбирает смех.

– Что-то смешное? – приподняв бровь, интересуется И’шеннрия.

– Меня просто умиляет стремление ветрисианцев перекрикиваться через стол.

– Это не так, – холодно отвечает И’шеннрия. – Я просто не считаю нужным сидеть рядом, чтобы контролировать тебя.

Ну конечно, не считает. Какой человек в своем уме захочет есть рядом с Бессердечной? Неважно, насколько она сдержанна и титулована, неважно, насколько хорошо она владеет собой, она все равно боится. Нет необходимости заявлять об этом вслух, я и так это чувствую.

Мэйв входит и накладывает несколько ложек теплой кукурузной каши мне в тарелку, трет сверху шоколад и украшает все это великолепие ягодами. И’шеннрия кладет рядом со мной платок и заявляет, что я не уйду до тех пор, пока не опустошу тарелку. Язык покалывает в предвкушении восхитительного вкуса человеческой еды, и лишь тело протестует. Я отправляю немного сладкой каши в рот, осознавая, что каждая порция повлечет за собой очередной приступ боли. Стараюсь наслаждаться малейшими оттенками вкуса, но мучения начинаются почти мгновенно. Голод требует сырой плоти, но я заставляю его замолчать и отправляю ложку за ложкой в рот, пока тарелка не оказывается пуста, а желудок не сжимается от боли.

Судорожно вцепившись в стул, я отчаянно мечтаю выйти, но И’шеннрия гоняет меня по родословной знатных фамилий, танцевальному этикету, истории правления д’Малвейнов. Допрос дает моему агонизирующему сознанию возможность переключиться, но внимание ослабевает от вспышек боли. Это самое большое количество человеческой еды, съеденной мной за раз, и тело меня ненавидит. Я не могу позволить Мэйв видеть меня плачущей – И’шеннрия держит ее поблизости, испытывая меня на прочность, проверяя, обнаружу ли я свою суть, сдавшись боли. Мэйв озабоченно спрашивает, что случилось, но И’шеннрия придумывает какие-то отговорки о том, что я неважно себя чувствую.

В конце концов И’шеннрия приказывает Мэйв уйти. Едва за ней закрывается дверь, я, тяжело дыша, хватаю платок и судорожно вытираю лицо, торнадо боли медленно выходит со слезами.

– Семь минут, – объявляет И’шеннрия, поглядывая на песочные часы в углу комнаты. – Завтра стремимся к десяти. Чем дольше ты сможешь вытерпеть, прежде чем извиниться и выйти из-за стола, тем менее подозрительной будешь выглядеть. И твоя маска слетает слишком часто – учись справляться с болью, не корчась.

– Просто обожаю повторяющуюся агонию, – мычу я, демонстрируя ярко-красный платок. – Надеюсь, вы придумаете достойное объяснение для того, кто будет это стирать.

Мы заходим в гостиную, где Реджиналл уже сдвинул всю мебель так, чтобы я могла практиковать поклоны и реверансы в ботиночках на тонких каблучках (один для мужчин, один для женщин и особенный вариант для приветствия тех и других разом). Я приседаю до тех пор, пока колени не начинают ныть, а спина раскалываться, практикуюсь в простейших действиях – бесшумный поворот дверной ручки двумя пальцами, подъем по лестнице в юбках с прямой спиной и с двумя декоративными хрустальными шарами на плечах – до тех пор, пока солнце не заглядывает в гостиную с прощальным поцелуем. Занятый уборкой Реджиналл то и дело ходит мимо, и, хотя старается не встречаться со мной глазами, он все-таки следит за нами. Когда окончательно темнеет, Реджиналл стучит по дверному косяку. Из-за внезапного шума я роняю хрустальные шары, и оба с тяжелым стуком падают на пол.

– Только не снова! – восклицает И’шеннрия. – Подбери и начинай с дальнего конца комнаты.

– Эти туфли ужасны, – выдыхаю я. – И мое плечо…

– Заново, – требует она и поворачивается к Реджиналлу. – Что?

– Прошу прощения за мое вторжение, миледи, но, судя по песочным часам, прошло тринадцать часов. Возможно, юной леди было бы неплохо передохнуть.

И’шеннрия смотрит на меня, затем на мою грудь, ее взгляд направлен туда, где должен быть медальон.

– Нет, – в конце концов заявляет она. – Она продолжит.

– Миледи…

– Пожалуйста, помоги Мэйв с ужином, Реджиналл, – обрывает И’шеннрия. Он кивает и уходит.

– Дорогая тетушка, – цежу я сквозь зубы. – Мне нужна всего секундочка…

– Леди И’шеннрия. Нет времени. – Она подталкивает меня вперед, подавая знак идти. – Ты едва коснулась поверхности того, что необходимо узнать, и я бы сказала, справилась с этим плохо. Ты не обладаешь естественной грацией, и чувства баланса у тебя нет. И это не считая того факта, что ты, кажется, ни разу в жизни не двигалась по прямой линии…

Мои ноги дико трясутся. Меня хватает на три шага, прежде чем я поскальзываюсь и падаю.

– Почему это так сложно для тебя? – рявкает она. – Нет ничего проще правильной ходьбы.

Разорви ей глотку, – врывается голод в мои мысли. Я чувствую, как зубы удлиняются, касаясь губ, – измождение плохо на меня влияет. Мне нужно поесть. Горло И’шеннрии кажется таким аппетитным.

– Верите вы или нет, – выдыхаю я, – но монстры тоже устают.

И’шеннрия поднимает с ковра хрустальный шар. Затем поворачивается к полке, где стоят еще семь сфер: первая из обычного стекла, вторая из камня, третья медная, усеянная маленькими шипами. По сфере на каждый этап обучения искусству себя держать, через которое проходят отпрыски знатных фамилий. Так она говорила. И’шеннрия тянется к сфере, стоящей в самом конце, – из черного железа с острыми, как бритва, гребнями, густо покрывающими поверхность.

Она ставит сферу передо мной.

– Нет, хватит. Мне нужно поесть, – мычу я сквозь стиснутые зубы, – сейчас же.

– Я покормлю тебя, – соглашается она. – После того, как ты пройдешь, не уронив этот шар.

Острые края сферы ехидно поблескивают.

– Я абсолютно уверена, что говорила об этом в карете, – мычу я, – я становлюсь… неуправляемой в состоянии голода.

В ее глазах проскальзывает страх, но она лишь сильнее выпрямляет спину.

– А я тебе говорила – что будут моменты, когда придется держаться куда дольше. Ты должна превозмогать.

А ты должна умереть, – возражает голод, бушующий, точно языки пламени вокруг пропитанных маслом дров. Я сражаюсь с внезапным порывом вцепиться в нее. Перед глазами пелена – все, на чем я могу сосредоточиться, это ее кожа. Жар ее тела словно русалочья песня для моего истерзанного нутра. Голод ощущает запах ее страха, ее плоти.

– Да, ты Бессердечная, Зера, – говорит И’шеннрия. Ее голос звучит словно издалека, как из-под воды. – Но прежде всего ты леди. Убери эти клыки.

– Я… не могу…

– Можешь, – возражает она. – Докажи мне, что ты больше, чем твой голод. Докажи, что внутри ты все еще остаешься человеком.

Я цепляюсь за свою человечность – за то малое, что еще остается в целости и сохранности под моими юбками, в моих шутках. Я всегда держалась за надежду, но голод, поселившийся в зияющей на месте сердца дыре, смеется над моими чаяниями.

Ты ничто, – шепчет он. – Просто животное, снедаемое голодом. Тебе никогда не сбежать от того, что ты сделала.

Меч отца упирается мне в бок. Я с трудом вспоминаю его лицо, лицо матери. Больше не могу вспомнить их голоса. Какой смысл вновь становиться человеком, если у меня не осталось ничего, кроме скудных воспоминаний.

Где бы твои родители ни пребывали после смерти, они наверняка ненавидят тебя за то, что ты стала причиной их гибели.

– Зера! – рявкает И’шеннрия. – Ты моя племянница. И я жду, что ты будешь выполнять мои указания.

Несмотря на голодный туман, мое отсутствующее сердце пронзает острая боль. Племянница. Семья. Она мне не родственница, но готова ею притвориться. Согласна называть меня частью семьи несмотря на то, что я одна из тех, кто ее уничтожил. Три года мучений ничто по сравнению с ее десятками. По сравнению с И’шеннрией я такая слабая. Она рассчитывает на меня. Крав, Пелигли. Все они рассчитывают.

Мое собственное сердце на меня рассчитывает.

Я закрываю глаза и огромным внутренним усилием загоняю голод вглубь, острые клыки превращаются в человеческие зубы, глас монстра меркнет.

Я заставляю себя встать на ноги, беру шар и аккуратно, стараясь не касаться лезвий, устраиваю его в изгибе плеча. Я человек. Я И’шеннрия. Лезвия кусаются, и весьма ощутимо. Стоит оступиться, всего лишь покачнуться, и они вонзятся в кожу. Я осторожно делаю десять шагов. Одиннадцать, двенадцать – мои лодыжки протестуют, я покачиваюсь, и лезвия сферы вгрызаются в меня. Теплая кровь стекает по коже. Но хуже всего не боль – а мое сознание. Оно измучено, забито правилами и жестами под завязку. Я ничего не ела. Мысли плавают, будто летнее марево. Каждый шаг должен быть совершенным. Но голод все еще грызет меня изнутри, точно запертый в клетке.

Тринадцать шагов. Четырнадцать. Лезвия ранят меня, инстинктивно хочется сбросить шар раз и навсегда. Я почти дошла до конца комнаты. Шестнадцать. Шестнадцать лет человеческой жизни – забыты, потеряны. Восемнадцать, девятнадцать – у меня вырывается вздох, когда лезвия врезаются глубже. Мне должно быть девятнадцать лет. Еще один шаг, последний.

Двадцать.

Мой двадцатый год – на свободе. Это единственное, чего бы мне хотелось.

Я тянусь к книжной полке и хватаюсь за край, чтобы устоять. Колени дрожат так сильно, словно пол уходит из-под ног. Звук приближающихся шагов, и укус лезвий ослабевает, когда их вытаскивают из меня. И’шеннрия разглядывает меня, держа в руке окровавленный железный шар. В ее глазах слабый отблеск тепла.

– Отлично, Зера.

После стольких часов безжалостного «недостаточно хорошо» эти слова слаще меда. Я жадно впитываю их и, собрав остатки сил, расплываюсь в улыбке. Но едва она уходит, чтобы принести еду, я тут же падаю на ближайшую кушетку, пытаясь унять боль. Входит Реджиналл со щеткой в руке.

– Может, вам немного отдохнуть в постели, мисс?

От голода я готова наброситься на него и сожрать. Мысленно облекая слова и чувства в связную речь, мне удается отвлечься, но ненадолго.

– Я-я приняла бы твое предложение, если бы была ленивой, безалаберной натурой.

Получается вяло, но он кивает.

– Разумеется, мисс. Я понял, что вы не такая, по тому, как сегодня утром вы вывалили на кровать все содержимое своего шкафа.

Я смеюсь, и узел гнетущих эмоций внутри постепенно сам по себе развязывается. Мы молчим, тройная луна за окном тускнеет на фоне огней Ветриса, где каждое окно – сияющий золотой квадрат. Несмотря на всю свою подозрительность и ненависть, людям удивительно хорошо удается творить красоту.

Я чувствую, как плоть регенерирует, порезы на плечах должны быть отлично видны Реджиналлу. Паника хватает меня за горло, но я делаю все, чтобы голос звучал ровно.

– Реджиналл, ты не мог бы принести мне шаль?

Он подчиняется и вскоре возвращается с шелковой шалью. Я набрасываю ее на плечи, он улыбается.

– Вам очень идет, – говорит он, и я ерзаю на диванчике.

– Это странно, что, когда меня называют милой или симпатичной, мне становится не по себе?

– Все мы чувствуем себя немного не в своей тарелке, когда нас оценивают лишь по физической привлекательности, – спокойно отвечает он.

– Ты мудрый человек, – восхищаюсь я.

– Боюсь, что нет, мисс. Просто я очень стар.

В его глазах та же усталость, что и у И’шеннрии. Как много он повидал? Наверное, он тоже пережил Пасмурную войну.

– Где ты был, Реджиналл, – спрашиваю я, – во время войны?

– Воевал, мисс.

– На чьей стороне?

Он молча отгибает часть костюмного воротника. Щупальца похожего на цветок шрама поднимаются от груди до самой шеи. Я узнаю этот шрам – как не узнать? Мне доводилось видеть такой лишь раз, на другом Бессердечном ведьмы. Бывшем Бессердечном. Подобные шрамы, напоминающие цветок, расцветают на груди после того, как сердце возвращается на место и мы вновь становимся смертными. О таком шраме на собственной груди я мечтаю уже много лет.

– Ты Бессе…

– Был им. – Его взгляд спокоен. – Тридцать лет назад я был человеком, а потом не был. Поэтому воевал. И в конце концов, когда мертвецов стало больше, чем детей на улицах, моя ведьма, как и обещала, вернула мне сердце и наложила на себя руки.

У меня перехватывает дыхание.

– Почему?

– Я не уверен, мисс. Но она убила многих за время войны, и это съедало ее до тех пор, пока она не нашла освобождение в смерти.

Мое собственное чувство вины захлестывает меня. Пятеро мужчин. Один молодой, один старый… Я тут же отбрасываю его, пока оно не пустило корни.

– Я знаю, – с улыбкой говорит он. – Леди И’шеннрия рассказала мне, только мне и никому больше.

– Зачем она наняла вас, если вы были Бессердечным? Она ненавидит таких, как мы.

Он поджимает губы, осторожно подбирая слова.

– Я верю, что все эти тридцать лет она пытается осознать те вещи, которые убили ее семью. Отыскать смысл всего этого, смысл войны. Когда кто-то теряет так много, он отчаянно пытается понять почему.

Я молчу, между нами лишь звук песочных часов, а затем…

– Итак, ты свободен. Можешь идти куда угодно – так почему остаешься здесь? В Ветрисе ненавидят ведьм. Если тебя обнаружат…

– Вы когда-нибудь убивали человека, мисс?

Безмолвные крики бандитов звучат у меня в ушах. Я не могу пошевелиться. Реджиналл улыбается, уже добрее.

– Убивали. Значит, вам должно быть известно, как это ужасно. Голод, бушующий в крови, и бойня, и гаснущий огонек в чужих глазах.

Воспоминания внезапно ослепляют: кровь, стекающая по рукам, я слизываю ее и смеюсь, череп под моей ладонью и тяжелый камень, которым я его проломила, осколки костей и каменная крошка…

Реджиналл кладет руку мне на плечо, вытаскивая из тьмы.

– И вы также должны понимать, что голод – это не вы. Не стоит путать зло с собственными мыслями и чувствами. Я прекрасно помню, что нет ничего хуже для Бессердечного, чем считать, что тьма – часть его собственной души.

– Что же это тогда? – быстро спрашиваю я. – Голод.

– Не знаю. Мы говорили об этом друг с другом, на войне. Некоторые думали, что магическое проклятье. Другие считали, что это темные человеческие инстинкты, с которыми нельзя совладать. Я не могу точно сказать, что это, – но знаю, что голод существует, и он жесток. – Реджиналл подходит к каминной доске, рассеянно вытирая пыль с песочных часов. – Я буду помогать И’шеннрии в предотвращении надвигающейся войны до последнего вздоха. Лишь так я могу искупить все, что натворил, ради этого я здесь. А вы ради чего, мисс?

– Ради своего сердца.

– И?

– Ради того, чтобы остановить войну.

– И все? – Реджиналл улыбается, и я готова поклясться, что он все знает. Знает, что мои слова – полуправда, которую я осознаю, лишь произнеся вслух. Я хочу свое сердце, сердца моих друзей и свободу. Мне нужны все эти вещи. Но даже их недостаточно. Ничто не заполнит пустоту, зияющую бездну, ледяной вакуум на месте той девушки, которой я когда-то была. Счастливой, невинной. У которой была семья. Девушки, верящей в доброту мира.

Девушки, которая знала, что такое любовь.

Реджиналл идет к выходу и останавливается на пороге, чтобы поклониться.

– Надеюсь, вы найдете то, что ищете, мисс.

Глава 6
Змеиное гнездо

Трех дней недостаточно.

Мы тренируемся ночью – И’шеннрия жертвует сном, чтобы заниматься со мной. По мере практики с острым шаром раны появляются все реже и реже. Однажды я заканчиваю упражнение вообще без порезов, поднимаю кулак в «неподобающем леди» жесте, и она улыбается. И’шеннрия досыта кормит мой голод, так что он лишь слегка ворчит, когда она учит меня танцевать: слишком нервничает, чтобы прикасаться ко мне, и назначает моим партнером Реджиналла. Она сидит возле арфы, наигрывая прекрасные мелодии, к которым мне необходимо выучить каждый пируэт. Я бы соврала, если бы сказала, что двигаюсь грациозно, но мне довольно неплохо удается попадать в ритм – один из плюсов того, что, кроме тренировок с Кравом на мечах, в лесу больше нечего было делать, – это означает, что я в состоянии связать движения между собой, но очарование и плавность в них отсутствуют. «Словно дуб, раскачиваемый бурей», – фыркает И’шеннрия.

Она прекрасно разбирается в живописи, музыке и танцах. Леди приглашает нескольких аристократов, включая барона д’Голиева, пообедать с нами, чтобы у меня была возможность научиться вести себя должным образом без удушающего надзора королевского двора. Гости задают мне вопросы, на которые я неуклюже отвечаю, скользя пальцами по четырем ложкам, выложенным для одного только супа. После обеда они перемещаются в гостиную пить чай с шоколадом, по очереди играют на арфе и демонстрируют последние наброски природы. Но по сравнению с набросками И’шеннрии их работы скорее напоминают детские каракули. Даже речь у нее изысканнее и остроумнее и в каждом вызывает интерес. Она образцовый представитель аристократии, по крайней мере, той аристократии, которую я себе представляла до приезда сюда.

Я начинаю осознавать, как много она потеряла, когда слышу теплые истории о красоте и величии Рейвеншаунта, лорда И’шеннрии, о том, как идеально они подходили друг другу, каким галантным и добрым он был. И’шеннрия терпеливо выслушивает каждого, и ее взгляд в эти мгновения теплее, чем когда бы то ни было. А мне остается лишь сгорать от стыда и разглядывать собственные руки. Стыда за то, что такие, как я, столько у нее отняли.

Меня охватывает желание учиться. Чтобы она гордилась мной, неважно, насколько это труднодостижимо.

Постепенно, благодаря ее дару преподавания, обеды становятся все менее неловкими. Я говорю лучше, и некоторые даже смеются над моими шутками. Начинаю правильно использовать маленькие ложки для холодных супов и большие для горячих. На смену нетерпеливому ожиданию, пока Ноктюрна меня излечит, приходит четкое понимание моего болевого порога. Я словно танцую на острие ножа до тех пор, пока слезы не готовы вот-вот политься из глаз. Я тщательно обставляю свои отлучки в уборную, – в перерывах между подачей блюд, но до десерта. И хотя я не умею играть на музыкальных инструментах или рисовать, И’шеннрия заставляет меня петь для всех. Когда она спросила, есть ли у меня таланты, я ответила, что немного пою. Убедившись воочию, она, видимо, решила, что получается сносно. После скромных аплодисментов барон д’Голиев заявляет, что у меня самый прекрасный голос, что он слышал с тех пор, как королева Колисса была в моем возрасте, но никто не воспринимает это всерьез, поскольку все знают, как он любит налегать на авелишский бренди после обеда.

Я топлю сомнения, стыд и страхи в озере обучения. В странном, необъятном озере превращения в Зеру И’шеннрию, племянницу леди.

Утро Весеннего Приветствия наступает чересчур быстро. Рассвет пробивается в окна, кровоточа багровым и льдисто-голубым, но даже его красота не может отвлечь меня от истины – я не готова. Ничто не имеет значения. Время каким-то образом для меня исчезает, а затем появляется вновь с пугающей пунктуальностью. Время пришло. Я должна быть готова. Очень скоро мне придется притворяться, если и не ради королевского двора, то ради ведьм, чья жизнь висит на волоске, и ради моего сердца.

Я умирала десятки раз. Мне уже тошно от одних мыслей об этом. Но в конце концов в этой безмолвной войне между мной и королевским двором у меня есть одно преимущество. Они не могут убить меня. Могут унижать, насмехаться, рвать на части. Но не могут убить. На это способны лишь мои собственные ошибки.

Только я могу это сделать.

Это слегка успокаивает: хоть немного контроля в головокружительном сумасшествии этой пляски.

Я смотрю на свое отражение в окне, на соломенно-золотистые волосы, аккуратно подрезанные до плеч, и вздергиваю подбородок. Все решится сегодня, в следующие несколько часов. Если дебют провалится, то все кончено.

Мой единственный шанс на свободу будет упущен.

Мэйв наполняет ванну, добавляя туда бутоны черных роз и палочки корицы. Я с облегчением погружаюсь в воду, позволяя приятному запаху успокоить расшатанные нервы. Весьма знакомому запаху – волосы и одежда И’шеннрии пахнут точно так же, и я даже слегка горжусь тем, что мне позволено пользоваться тем же ароматом. Когда тело обсыхает, Мэйв наряжает меня в великолепный розовый наряд цвета сакуры, настолько прекрасный, что, едва я касаюсь пальцами шелковых оборок, волнение на мгновение улетучивается. Затем Мэйв приступает к укладке волос, подхватывая спутанные локоны скрюченными, медлительными пальцами. Она возится дольше, чем я живу на этом свете, но эффект поразителен; из десятков косичек получается роза, элегантно переходящая в пучок. Она пытается закрепить всю конструкцию сеткой из шпилек, украшенных камнями, но из-за усталости шпильки все время выпадают.

– Этого вполне достаточно, Мэйв. – И’шеннрия вплывает в комнату. – Дальше я сама.

Мэйв отвечает легким кивком и выходит, закрывая за собой дверь. Остаемся лишь я, И’шеннрия и отблески солнца на кварцевых шпильках.

– Вы не обязаны, – говорю я. Руки ее не дрожат, но губы крепко сжаты.

– Не глупи. Это не так уж трудно. – Она плотно закрепляет прическу. Конечно, никто не принуждает ее ко мне прикасаться – в противном случае она ни за что не стала бы этого делать. И’шеннрия выпускает несколько прядок за ушами и смотрит на меня в зеркало.

– Ты ела?

– Те прекрасные сырые потроха внизу? Да.

Она тут же переключается на допрос.

– Никогда не бери мужчину за руку, если он предлагает ее…

– …вечером, – заканчиваю я. – За стол женщины усаживаются первыми.

– В каком порядке? – торопливо перебивает она.

– Согласно титулам, с поправкой на возраст. Самая пожилая и родовитая садится первой, но только если она замужем. Незамужние садятся последними.

– Что означает – незамужние шестнадцатилетние дамы вроде тебя всегда будут садиться последними.

Она протягивает мне тюбик розовой помады и наблюдает, как я накладываю ее. Не слишком много, и только по центру губ.

– Гораздо лучше, чем во время первой попытки, – заявляет И’шеннрия. Ее губы тронуты пурпурным, а полоски шрамов замаскированы пудрой. Она выглядела бы спокойной и собранной, если бы не побелевшие костяшки пальцев на руках, которыми она держится за спинку моего стула. Многие жизни висят на волоске. Я понимаю это. А она понимает еще лучше меня. Мы обе осознаем это, в молчании разглядывая в зеркале свою боевую раскраску.

– Я до сих пор помню свое Весеннее Приветствие, – мягко говорит И’шеннрия.

– Я не готова, – признаюсь я. Она грустно улыбается.

– Я поделюсь с тобой одним секретом: никто по-настоящему не бывает готов.

– Миледи! – кричит Реджиналл. – Карета прибыла!

Мое лицо в зеркале принимает жуткий зеленоватый оттенок. И’шеннрия замечает это, и я готовлюсь к приказу нанести побольше румян или взять себя в руки, но вместо этого вдруг ощущаю на плече мягкую, сильную руку. Ее руку.

– Они будут не замечать тебя. Попытаются уверить, что ты недостаточно хороша. Это ложь. Ты И’шеннрия. Ты всегда будешь достаточно хороша.

Сильные и правдивые слова – настолько сильные, словно предназначены вовсе не мне. Возможно, она собиралась сказать это собственным детям, когда-нибудь. Своей собственной дочери, в ее Весеннее Приветствие.

Я бросаю в зеркало последний взгляд. Оттуда на меня смотрит девушка с белой, точно бумага, кожей и светлыми волосами. С золотым кулоном в форме сердца на шее. Чересчур сжатые губы в центре тронуты розовым. Голубые глаза очерчены темной подводкой, две линии, по ветрисианской моде, спускаются вдоль скул. У нее родинка под челкой, которая ей совершенно не нравится, но еще больше она переживает по поводу зубов, а точнее острых клыков, которые вылезают, когда она голодна.

Она молода. Испугана. Она играет роль. Играет в весьма опасную игру.

Она Бессердечная.

И’шеннрия помогает мне подняться, крепко сжимая локоть. Даже не представляю, сколько ей потребовалось усилий, чтобы проглотить собственный страх и дотронуться до меня не один, не два, а целых три раза. Мы проходим по дому, спускаемся по лестнице, минуем портрет привлекательного лорда И’шеннрии и выходим на улицу к карете. Эта куда вычурнее, чем дорожный экипаж, доставивший меня в Ветрис, – черные бархатные кисточки украшают лошадей, а колеса отделаны медью. Сидящий на козлах Фишер выглядит гораздо старше в черном костюме и шляпе с перьями. Хотя даже парадный костюм меркнет в сравнении с его застенчивой улыбкой.

– Выглядите сногсшибательно, мисс.

– Если повезет, у всех глаза повыпадут, – несмотря на пересохшее горло, отвечаю я. И’шеннрия открывает дверь экипажа, и я забираюсь внутрь. Но тут же высовываю голову из окна, в моем голосе звенит отчаяние.

– Я надеялась, вы не бросите меня на растерзание волкам.

– Весенние Невесты и Женихи прибывают самостоятельно. – И’шеннрия выдерживает мой взгляд. – Не забывай, чему я тебя учила. Делай то, что скажет Главный распорядитель. Изо всех сил старайся вести себя учтиво. Я попробую навестить тебя, когда все завершится.

Ее слова настолько отрывисты, настолько окончательны. В каждом из них сквозит невысказанное дополнение: «Если не провалишь все дело».

«Если тебя не рассекретят и тут же не убьют за то, кто ты есть».

Я выдавливаю улыбку, но та выглядит чересчур натянутой.

– Если меня постигнет «уничтожение», вы хотя бы придете на похороны? Не могу обещать напитков, или еды, или даже других гостей, на самом деле. Но я была бы рада.

– Ты справишься, – говорит И’шеннрия строго.

Фишер припускает лошадей рысью, и гравий хрустит под колесами кареты. Я наблюдаю, как И’шеннрия, и Мэйв, и Реджиналл уменьшаются в размерах. Вскоре остаются лишь тихие крики нектарниц на деревьях, растущих вдоль дороги, и мой непрекращающийся мысленный вопль. Аристократы, прогуливающиеся со своими возлюбленными и питомцами, останавливаются и показывают на мою карету. Я вспоминаю господ, которые сплетничали за забором в день моего приезда, и борюсь с желанием сползти вниз по сиденью. Может, принадлежность к роду И’шеннрии – всего лишь мое прикрытие, но я не позволю попирать имя этой семьи.

Когда дворец наконец появляется в поле зрения, я чувствую облегчение. Как и другие городские здания, он выполнен из белого камня, но полуодетые женщины с копьями, вырезанные на каждой опоре и башенке, придают ему куда более устрашающий вид. Дворцовая водяная почта выполнена из серебра, а не меди, и кажется, трубами постоянно пользуются – тут и там видно фонтанчики воды и слышно громкие хлопки, когда стражники и слуги забирают и отправляют небольшие контейнеры с сообщениями. Водяная почта – явно роскошь, еще ни разу я не видела, чтобы ею пользовался простолюдин. Искусственные каналы прорезают ландшафт дворца, выписывая изменчивые, завораживающие узоры, и мы переезжаем через них по десяткам мостов. В начале каждого из каналов находится фонтан в виде свернувшейся кольцами змеи, выплевывающей изо рта воду, такой же, как тот, мимо которого я бежала на днях, преследуя Шороха.

Шорох. Узнаю ли я его? Мысль о том, что он будет ждать на Приветствии – высокий, гибкий и темноглазый, – заставляет мое тело содрогаться в странных, слегка раздражающих конвульсиях. Я заставляю себя успокоиться, леди не дрожат.

Бессердечная не дрожит, заслышав Шорох, – насмешливо заявляет голод. – Мы едим таких, как он.

Мимо проезжает бледно-голубая карета, затем другая, зеленая. Любопытные господа по сторонам дороги наблюдают за каретами, прибывающими одна за другой. Больше всего внимания привлекает бледно-голубой экипаж, из окна которого улыбается и машет симпатичная девушка. Другая девушка, из пафосно-золотой кареты, тоже машет. Аристократы аплодируют, бросая им цветы, сорванные с газона, – алые гвоздики и стебли ракитника.

– Разве они не прелестны? – слышится голос какого-то вельможи.

– Весьма недурны, но с прошлогодними партиями им по красоте не сравниться. Если принц никого не выбрал в прошлые годы, то у этих и вовсе нет шансов.

«Эти». «Прошлогодние партии». Будь я не в курсе, сказала бы, что эти идиоты воспринимают нас чем-то вроде кусков мяса на выданье, а не реальными людьми. Это тяжело слышать, а я ведь всего лишь посторонняя, фальшивка. Представить не могу, что чувствуют дети этих аристократов, если собственные родители относятся к ним как к товару. Словно к псам на собачьих бегах, выведенным специально для того, чтобы их обсуждали и делали ставки.

Фишер замедляет движение, останавливаясь прямо перед большим бассейном и центральной дворцовой лестницей. Аристократы, согласно традиции, заполняют обе ее стороны. Дворцовые стражи – отличающиеся от городских четырьмя зелеными перьями на шлемах – неподвижно выстроились перед толпой, и не для того, чтобы сдерживать ее, а скорее чтобы обозначить границы расстановки. Фишер открывает дверцу кареты, впуская свет и уличный шум: смешки, свист и крики. Среди великолепно одетой знати есть и энциклопедисты в своих простых коричневых робах, с инструментами на поясе. Весь королевский двор собрался на спектакль. Фишер не предлагает мне руку – такое дозволено только кавалерам, – но остается поблизости на случай, если мне нужно будет помочь спуститься.

Носки моих ботиночек, обитые медью, касаются земли. Все взгляды прикованы ко мне: даже холодные, пустые глаза статуй взирают сверху, усиливая тяжесть в груди.

– С вами все будет в порядке, мисс? – спрашивает Фишер, но я едва различаю его голос среди гомона толпы. Мисс. Он один из немногих, кто обращается ко мне так, не используя титул «миледи». Миледи – слово резкое, полное ожиданий, а мисс – куда более теплое. Я почему-то чувствую себя комфортнее, осознавая, что хотя бы один человек в этом мире не ждет от меня многого.

– Нет, – возражаю я. – Но как сказала бы И’шеннрия, это не принципиально, не так ли?

Красная гвоздика попадает мне прямо в волосы, цепляется за прядки и бьет по лицу. Я озадаченно ее вынимаю. Мне следовало бы радоваться, что я здесь, в качестве потенциальной невесты для принца, но с каждой шуткой аристократов я все сильнее ощущаю себя коровой, которую готовят на убой. Все, о чем я могу думать, – это как скоро все отвернулись бы от меня, узнай они, кто я на самом деле. Заставляю себя улыбнуться. Другие девушки выбираются из карет, улыбаясь так естественно, словно были рождены с улыбкой, проскальзывают сквозь толпу и вспархивают по ступенькам. Пошатываясь, я следую за ними.

– Голову выше, – бормочу я слова И’шеннрии. – Расправь плечи. Смотри только вперед и вверх, а не вниз или назад. И не забывай: если тебя вычислят, ты труп.

Я нагоняю на лестнице девушку в золотом платье, и она бросает на меня взгляд из-под длинных ресниц. Ее лицо раскрашено так же, как мое, – помада, темные симметричные линии, нарисованные воском, вдоль глаз, хотя у нее они закручиваются спиральками.

– У тебя очень красивое ожерелье, – говорит она. Я смотрю вниз, на поблескивающий медальон. Первое желание – поблагодарить, но И’шеннрия учила меня большему. При дворе принимать комплименты все равно что расписываться в слабости к лести.

– Как и твое, – отвечаю я.

– Ах, эта старая штуковина? – Девушка смеется, дотрагиваясь до своего гранатового ожерелья. – Ничего особенного. На самом деле папа наряжает меня в обноски. Старые украшения сестры, ее старое платье, старая карета – просто ужас.

Это говорит девушка из золотой кареты с бархатной обивкой и кисточками, самой шикарной кареты на мили вокруг. Очевидно, она происходит из семьи Первой крови. Девушка улыбается с жалостью.

– Твое платье тоже ношеное? Какой стыд – тебе надо было попросить какое-нибудь у меня! Я была бы счастлива купить тебе что-то, в чем ты не выглядела бы как праздничная утка!

Перед жаркой праздничную утку всегда до отказа набивают фруктами. Она обозвала меня жирной, не особо стесняясь в выражениях. Если уж она так откровенна, могла бы просто дать мне пощечину, хотя ей вполне удалось подать оскорбление под соусом вежливости. Так вот как они играют при дворе, хм? Меня это устраивает.

– Вы мне льстите, миледи, – щеголяю улыбкой. – Уверена, принц будет поражен вашей добротой и заботой об окружающих.

Это ответное оскорбление, и мы обе это знаем. От злости девушка становится на пять оттенков пунцовее и теряет равновесие, едва не полетев с лестницы. Из толпы наблюдателей доносятся тихие шепотки:

– С ней все в порядке? Бедное дитя в детстве столько раз лихорадило, чудо, что ей вообще хватило сил приехать на Весеннее Приветствие…

– У семьи Стилран, как ни крути, болезненные дети, все отцовская кровь…

– …нам же не нужно поколение прикованных к постели принцев, не так ли?

Стилран – семья Первой крови. Я была права. Но Шорох прав еще больше – эти аристократы действительно идиоты, помешанные на сплетнях. От их стремления разорвать кого-то на глазах у всех у меня внутри все деревенеет. Я протягиваю ей руку. Она бросает на нее свирепый взгляд, поднимается и, недовольно бормоча, торопливо проходит мимо.

– Можно подумать, я позволю тебе хорошо выглядеть за мой счет…

Мгновение я смотрю ей вслед, а затем вздыхаю.

– Правильно, как я могла забыть? Обычная порядочность здесь под запретом.

В конце концов я преодолеваю последнюю ступеньку – и из-под палящего солнца попадаю в прохладную тень. Два стражника-келеона в серебряных доспехах, украшенных змеями, кланяются и распахивают передо мной массивные позолоченные двери. Главный зал просто пир для души – мраморные перила отполированы и сверкают, точно при лунном свете. Опьяняющий, насыщенный аромат растений доносится из каждой корзины и керамической вазы, зал наполнен букетами орхидей и цветами лайма. Белый плющ гирляндами свисает с ограждений второго, третьего и четвертого этажей, тяжелый, сочный, с бледными, напоминающими звезды цветами. Журчание воды под ногами заставляет меня посмотреть вниз: пол главного зала на самом деле вовсе не пол – а железные решетки, сплетающиеся в тонкий рисунок, прикрытые стеклом, под которыми – озеро бирюзовой воды. Солнечный свет в сводчатом зале разбивается на алмазные осколки, отчего кажется, будто комната сияет изнутри.

И контрастирует со всей этой роскошью – женщина со строгим пучком на голове и острым взглядом, стоящая перед царственной статуей какого-то очень важного покойника. Ее платье благоразумного черного цвета, но с плеч до самой талии и ниже спускается расшитая золотом мантия. Все слуги носят мантии разных цветов, обозначающие ранг и вид выполняемых работ. Золотая мантия – у Главного распорядителя. Если кому и известны маленькие грязные дворцовые секретики, то точно ей. Рядом с ней другие управляющие в такой же одежде, только мантии у них куда менее яркие.

– Добро пожаловать, Невесты, – с легким поклоном говорит она. Я чуть не кланяюсь в ответ, но быстро беру себя в руки. – Я Улла, Главный Королевский Распорядитель. Мы подождем, пока к нам присоединятся остальные дамы и господа, а затем последуем в Зал Времени. Располагайтесь, пожалуйста.

– Спасибо. Постараюсь изо всех сил. В этих туфлях комфорт может только сниться, – вздыхаю я.

Улла мгновенно хлопает в ладоши и грозно восклицает:

– Принести Невесте стул, немедленно.

Двое мужчин срываются с места и возвращаются с тяжеленным стулом из железного дерева. Мои брови взлетают вверх от того, с какой скоростью его ставят прямо у меня за спиной.

– Я не имела в виду… Вам не обязательно…

Улла приподнимает бровь. Не хватало еще, чтобы Главный Распорядитель начала меня в чем-то подозревать. Я делаю надменное лицо и сажусь, борясь с желанием поблагодарить мужчин, которые уже встают рядом с Уллой. Девица Стилранов уже сидит на таком же, как у меня, стуле, и старается не встречаться со мной взглядом. Мы ждем. Под этим я подразумеваю, что разглядываю в зале все подряд, как слюнявый младенец, зачарованный солнечным зайчиком, а очевидно скучающая Стилран стучит ногой по полу, сгорая от нетерпения встретить своего царственного жениха. У меня не хватает духу, чтобы сообщить ей плохие новости, поэтому я просто улыбаюсь, когда мы встречаемся глазами.

Улла приветствует прекрасно одетого юношу в костюме цвета морской волны, он застенчиво улыбается и краснеет. За ним входят два худощавых молодых человека, близнецы, судя по их одинаково белокурым волосам, желтоватой коже и голубым глазам. Это Весенние Женихи – куда более почетный титул, если трон наследует принцесса, но сегодня их просто представляют ко двору, чтобы они могли начать вращаться в обществе. В конце концов к нам присоединяется девушка в роскошном платье из выделанной оленьей кожи, запыхавшись, она восторженно оглядывается по сторонам, словно счастлива здесь оказаться. У всех отпрысков аристократических семей мягкие и нежные черты лица, ухоженная кожа. Они ни дня не работали, никогда не голодали, и часть меня испытывает к ним жалость. Какими беспомощными они были бы, окажись за пределами этого механизированного, экстравагантного города?

Какими беспомощными они были бы под твоими клыками? – шепчет в голове голод.

– Теперь, когда все собрались, – начинает Улла, – я провожу Весенних Женихов в зал, они будут представлены первыми. Невесты, оставайтесь, пожалуйста, здесь до тех пор, пока я за вами не вернусь. Прошу всех вас вести себя наилучшим образом, поскольку это ваше первое представление тем, с кем вы будете иметь дело до конца жизни.

– Мы в курсе, старушка, – протяжно произносит один из близнецов. – Родители нам объяснили все то же самое и куда быстрее тебя.

Его тон и то, с какой легкостью Улла выносит подобное оскорбление, не моргнув и глазом, выводит меня из себя.

– Кто-то встал с детской кроватки не с той ноги, – протягиваю я. Брат юноши одаривает меня уничижительным взглядом.

– Я не знал, что убогим нищим, вроде И’шеннрия, позволено говорить, – огрызается он.

– Не лучше ли было остаться дома и молиться своему опальному богу? – насмешливо поддерживает брата первый из близнецов.

– Скорее это вам двоим следовало бы помолиться, – с улыбкой отвечаю я. – Для начала попросить Кавара о том, чтобы научил придумывать оскорбления получше.

Улыбчивая девушка в оленьем платье давится от смеха. Близнецы бросают на нее злобный взгляд и снова поворачиваются ко мне.

– Будь осторожна, – отвечает один из них. – У Прайзлессов долгая память.

Я коротко смотрю на Уллу, но она даже не пытается вмешаться или остановить нас. Возможно, у нее нет такого права.

– Уж подлиннее, чем твое терпение, надеюсь, – отвечаю я.

Второй близнец смотрит на меня с прищуром.

– Ты…

– Что за шум? – припечатывает новый голос. Все оборачиваются и кланяются. Кем бы ни был этот человек, никто не желает выказать ему неуважение, и я быстро кланяюсь вместе со всеми.

– Милорд, – начинает Улла, – Я как раз собиралась отвести Весенних Женихов в зал.

– И они даже так недолго не в состоянии вести себя прилично? – Мужчина, выходящий вперед, и близко не столь высок, как ведьмы, но подает себя так, что кажется очень рослым. Он гладко выбрит, по спине спускается седая грива волос. Я узнаю эти волосы, и в животе холодеет. Эрцгерцог Гавик Химинтелл, мужчина, на днях проводивший ордалию. С водянисто-голубыми глазами и жалящей ледяной улыбкой. Все в нем говорит о точности и расчете. На нем белая туника с длинными рукавами, мантия на плечах как у Уллы, только серая и украшена хрустальными снежинками: мантия Министра. На бедре тот самый меч, которым он указывал в толпу.

– Сир, – хором приветствуют близнецы Прайзлесс. Эрцгерцог улыбается.

– Мы всегда говорили о манерах, не так ли, мальчики? Сохраняй лицо даже перед злейшим врагом. Благопристойность…

– …рушит сопротивление! – эхом отвечают близнецы, на их лицах написано благоговение. Они явно до такой степени восхищаются эрцгерцогом, что весь их гнев как рукой сняло.

Эрцгерцог смеется, а затем переводит взгляд на меня.

– А вот и новое лицо, с вами я еще не знаком.

Я делаю легкий поклон. Хотя Министр Клинка и выше меня по статусу, Химинтелл – семья Первой крови, как и И’шеннрия.

– Эрцгерцог Химинтелл, – отвечаю я. – Очень приятно встретиться с вами. Я Зера И’шеннрия, племянница леди И’шеннрии.

– Так значит, тебе известно, кто я такой? Как такое возможно, учитывая, что это твой первый визит ко двору?

Ошибка. Конечно, я не должна знать, кто он такой, если ни разу его не видела. Но я видела. И’шеннрия предупреждала меня вести себя с ним предельно осторожно. Возможно, мне удастся спрятать истинные намерения под маской маленькой глупышки.

– Тетя рассказывала мне о самом привлекательном мужчине при дворе. – Я приправляю эти слова частым хлопаньем ресниц. Может, чересчур частым. Он молчит, и на секунду мне кажется, что я его оскорбила.

– Конечно. – Его улыбка так же широка, как и моя. Мы оба притворяемся. – Во время нашей последней встречи леди И’шеннрия с огромным восторгом рассказывала о том, как нашла вас. Чудесно, что она вернула вас в целости и сохранности. Будем надеяться, вы оправдаете ее надежды.

– Планирую так и сделать, милорд.

Он не мигает, я тоже. Ощущение, словно он меня оценивает, стараясь понять, о чем я думаю. Все, что я могу, это не показывать снедающую меня ярость, кипящую внутри со дня ордалии. К счастью, он прекращает наш поединок взглядов первым и поворачивается к остальным.

– Надеюсь, все вы подготовлены к встрече с королевским двором, – замечает он. – Особенно Невесты.

– Насколько это возможно, милорд, – девица Стилран делает реверанс.

Гавик кивает.

– Вам потребуется все ваше самообладание при встрече с принцем Люсьеном. – В его словах сквозит презрение. Он явно недолюбливает принца. – Прошу прощения, мне давно следовало присоединиться к остальным придворным в зале.

– Конечно, – отвечает Улла с глубоким поклоном. – Хорошего дня, милорд.

Мы все кланяемся следом, и когда министр проходит мимо, я провожаю его взглядом. Улла уходит с Весенними Женихами. В конце концов приходит и наш черед идти в зал. Следуя за Уллой вместе с остальными девушками, я стараюсь поменьше пялиться на золотую филигрань на дверях, яркие картины с гончими и львами, портрет Кавара собственной персоной, изображенного в виде молодого человека с покрывающими кожу глазами-символами. В одной руке он держит весы правосудия, в другой – меч, и кажется одновременно и зловещим, и вызывающим трепет. В книгах Ноктюрны утверждалось, что ни одна ведьма не должна пытаться представить, как могло бы выглядеть физическое тело Старого Бога, а здесь смертные рисуют своего Нового Бога без опаски. Знамена нефритово-зеленого шелка водопадом стекают с безупречно чистых окон, играя на солнце вышитым гербом с изображением серебристого змея. На фоне неоспоримого величия дворца особняк И’шеннрии кажется маленьким и жалким.

Улла ведет нас дальше через просторный зал, стены которого – целиком из цветного стекла. Солнце просачивается сквозь них, окрашивая нашу кожу в цвета заката и сумерек. Лишь спустя несколько секунд я со стыдом осознаю, что цвета обозначают исторические события – строительство Ветриса, важные открытия ученых-энциклопедистов, такие как водяная почта и песочные часы, Восьмизимнюю войну, в которой злейшим врагом был Гелкирис, оспаривающий контроль над горами Толмаунт-Килстеды, и в конце, в самой последней секции, Пасмурную войну. Она повсюду: закованные в доспехи батальоны келеонов и людей яростно сражаются с высокими черноглазыми фигурами с потемневшими руками и когтями – ведьмами. А перед ними орда клыкастых монстров, с красными ямами, зияющими на месте сердца. Бессердечные.

Я сжимаю кулаки. Вот, значит, какими они нас видят? Настолько жуткими? Согнутые, с дикими глазами, двигающиеся скорее как животные, чем как люди. Во время Войны Бессердечные воевали на передовой, составляя основу армии ведьм, хотели они этого или нет. Не сомневаюсь, что ведьмы приказывали Бессердечным защищать себя. И вдобавок к этому их окружали толпы живых людей. Голод наверняка вырывался из-под контроля, превращая их в звероподобных монстров, не озабоченных человеческими условностями. Порой я чувствую что-то подобное глубоко внутри; словно темная голодная часть меня ждет, когда я ослабну, проиграю. И эта настенная роспись напоминает мне, ярко и болезненно, к чему приведет этот проигрыш.

Это было бы так легко, – настаивает голод. – Одно мгновение, и все будет кончено. Тебе больше не о чем будет волноваться…

Оранжевое и желтое стекло, в центре которого Бессердечные. Огонь. Люди поняли, и довольно быстро, что способов замедлить Бессердечных, кроме поджигания, не так уж много. Чтобы исцелить обугленную плоть, ведьмам требовалось куда больше времени, чем обычно. Это их любимый способ расправляться с нами. Вода для ведьм, огонь для их рабов, как сказал барон. Я вздрагиваю при мысли о боли, о бесконечной агонии. Боль выносима лишь тогда, когда ты абсолютно уверен, что она скоро закончится. Так я прожила последние три года – в уверенности. А сейчас? Сейчас я вообще ни в чем не уверена.

– На что это ты глазеешь? – тихо спрашивает девушка в платье из оленьей кожи. Я отвожу глаза.

– Н-ни на что.

Вряд ли она мне поверила, поскольку разглядывает Бессердечных из-за моего плеча.

– Все нормально, – шепчет она, наклоняясь ко мне. – Порой мне тоже бывает их жалко.

Она быстро отворачивается. Ее признание настолько тихое, запрещенное, не для этих залов. И все же оно отзывается в моей груди. Подумать только: человек может жалеть меня – нас – после всего, что мы натворили, всего, что я натворила. Я встряхиваю головой. Если бы она знала, кто я на самом деле, то бежала бы без оглядки. Ликовала бы, пока я сгорала на костре, а мою ведьму топил эрцгерцог.

Улла останавливает нас возле стеклянной двери и стучит дважды. Стражи с настороженным видом открывают ее. Улла поворачивается к нам, протягивая несколько шелковых вуалей, закрепленных на ободках искусной работы.

– Наденьте это и следуйте в центр зала, рука об руку. Не снимайте их до тех пор, пока не прикажут члены королевской семьи. И напоминаю, говорить будете, лишь когда к вам обратятся.

– Мы не дети, Улла. Мы много лет наблюдали, как это делается. И знаем, как все происходит, – впервые высказывается девица Стилран. Спина у нее такая ровная, что кажется, будто она кол проглотила, каждое движение изящно. Я не знаю ее имени, но мысленно именую ее Грация.

– Просто напоминаю, миледи. Некоторые из нас, – глаза Уллы встречаются с моими, – прежде никогда здесь не бывали.

– А некоторые из нас не желают нянчиться с деревенщинами. – С высоко поднятой головой Грация проходит в дверь. Вторая девушка следует за ней, смущенно и очаровательно улыбаясь. Прелесть. Отличное прозвище для нее. Улла провожает меня вслед за Грацией и Прелестью, и я делаю первые шаги по темному коридору. Он настолько узкий и низкий, что моя макушка почти задевает каменную кладку, но вскоре коридор выходит в сводчатый зал. Кто-то вырезал здесь все прямо из камня, величественные колонны, высокие, словно древние деревья, обрамляют просторное помещение. Свет струится из идеально круглого застекленного отверстия в потолке. Яркие солнечные лучи проникают сквозь него в центр комнаты, освещая каменную платформу, на которой стоит вычурный стеклянный трон. И повсюду, как эти ни прискорбно, люди. Они толпятся вдоль нашего пути, тихонько хихикая и сливаясь с тенями. Мне не видно их лиц, но платья и костюмы – всех цветов радуги. Их голоса, пусть и тихие, эхом отдаются под сводами потолка.

Мы подходим к трону. Он вовсе не из стекла, а из прозрачного камня с радужным блеском. Умно! Сделай так, чтобы трон светился, и подданные будут зачарованы. Ни золото, ни драгоценности не сравнятся сиянием с королевским троном. Ни один страж-человек не годится в подметки устрашающим келеонам у подножия трона. Это самые высокие келеоны, которых я когда-либо видела, вооруженные до зубов острыми как бритва алебардами. Грация проносится прямо между их разведенным оружием, а мы с Прелестью из последних сил пытаемся не отставать. Во рту у меня пересыхает, когда одна из келеонов надолго задерживает на мне взгляд – я знаю, что у них отличный нюх; могла ли она унюхать Бессердечную? «Нет, Зера, это глупо. Будь они на такое способны, Ветрис выиграл бы Пасмурную войну намного раньше».

Мы выстраиваемся в линию перед троном и приседаем в глубоком реверансе.

Король Каваноса Среф смотрит на нас стылым взглядом ворона, кружащего над трупом.

* * *

Всего лишь сравнение короля с картофелиной. И весь королевский двор на меня глазеет. То ли этих придворных так легко впечатлить, то ли они просто нечасто выходят на улицу. Не будь я монстром без гроша в кармане, планирующим государственную измену, я бы поставила деньги на последний вариант.

Поскольку Невесты представлены и церемония близится к концу, король с королевой покидают Зал Времени, стражи следуют за ними. Принц Люсьен пока остается. Теперь, когда волнение затухает, я рассматриваю его профиль, и в глаза бросается его горделивая хищность. Принц не так уж и симпатичен, как мне показалось на первый взгляд, не в классическом понимании красоты, но его притягательность неоспорима. Острые черты его лица заслуживают внимания, но весьма осторожного, с оглядкой на то, что можно пораниться. К тому же с отвращением замечаю, что не только я его разглядываю – почти все женщины в толпе хихикают и перешептываются при каждом его вздохе, каждом движении руки. Может, я каким-то образом попала в другую, нелепую реальность где-то между отъездом из особняка И’шеннрии и прибытием сюда? Это просто абсурдно, даже смешно, как много ему уделяют внимания, но тут я вспоминаю, что он наследник самой большой страны Туманного континента. Если все дни его жизни проходят вот так, под постоянным наблюдением, когда каждый первый заискивает, неудивительно, что он питает такое отвращение ко двору. Это напоминает мне о Шорохе. Шорох… Он где-то здесь, не так ли? Радость током проходит сквозь меня при мысли о том, что он может смотреть на меня прямо сейчас, но здравомыслие берет верх. Я здесь ради принца, а не ради вора.

Я решительно отвожу глаза от принца Люсьена; нельзя уподобляться другим девицам. Прелесть и Грация, однако, не испытывают подобных терзаний и по-прежнему силятся разгадать скучающее выражение его лица.

– Как думаешь, ему понравились мои слова? – жалко бормочет Прелесть. Грация поворачивается ко мне с искаженным лицом.

– Считаешь себя самой умной, не так ли?

– Нет. – Я вскидываю голову и поджимаю губы. – Уверена в этом.

– Мне кажется, она была великолепна, – с улыбкой замечает Прелесть.

Грация глумливо парирует:

– О да, великолепна. Если ты считаешь забавным оскорблять короля, как какие-то пьяные простолюдины.

– Ты, очевидно, упустила смысл моего тонкого сравнения, – отвечаю я. – Не печалься, не всем доступна изощренность ума. И не все умеют проигрывать с достоинством.

– Ты заносчивая маленькая… – Грация начинает кривить губы, но к ней подходит улыбчивая знатная дама и заводит разговор. Вскоре вокруг собираются и другие придворные, они окружают и Прелесть, и даже меня, наперебой делая комплименты.

– Как это вам на ум пришло нечто столь прозорливое, леди Зера? – Леди обмахивается веером, и воздух доносит до меня ее запах. Голод жадно облизывается, но я заставляю его успокоиться.

– Вы заметили, как задорно смеялся король? – Придворный покачивает головой. – Много лет не видел его таким веселым. С тех самых пор, как умерла принцесса.

– Принцесса? – начинаю я. Придворный понижает голос.

– Вам не рассказывали? Принцесса Вария уже пять лет как скончалась.

– Какой ужас. Как это случилось?

Придворные переглядываются, а затем он наклоняется ко мне и шепчет:

– Бессердечные, миледи. Она навещала провинции, когда свора чудовищ разорвала ее свиту в клочья. Это была ужасная трагедия. Мы оплакивали ее несколько месяцев. А король, я думаю, все еще в трауре. Он был таким жизнелюбивым, но после того, как умерла принцесса Вария, все изменилось. Она всегда была его любимицей. А о принце Люсьене даже нечего и говорить. С тех пор он совершенно опустошен.

Принц Люсьен потерял сестру из-за Бессердечных? Меня охватывает нечто похожее на жалость, но я не позволяю этому чувству разрастись. Нельзя воспринимать его как человека, только как цель.

– Действительно, – шепчет аристократка, прикрывая рот затянутой в перчатку рукой. – Вот почему принц так часто выезжает на охоту.

– Охоту? – Я хмурюсь, но придворные больше ничего не говорят, придумывая удобные предлоги, чтобы уйти.

Новая информация крутится у меня в голове. Я едва замечаю, как ко мне подходит И’шеннрия, ее лицо напряжено.

– Ты чуть не выдала себя, – шепчет она.

– Я рискнула, – соглашаюсь я. Ледяная маска И’шеннрии остается абсолютно непроницаемой.

– Возможно, в следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем «рисковать», и обойдешься стандартными отрепетированными фразами вместо того, чтобы выдавать нечто столь дерзкое.

– Соблазнение надежды нации не должно быть скучным.

И’шеннрия издает что-то похожее на тихий стон. Мгновение мы наблюдаем, как придворные снуют мимо друг друга, отвешивая комплименты и любезности, в которых нет ни капли искренности. Конечно, она меня не хвалит. Я не жду громогласных славословий перед всеми людьми, но услышать что-то вроде «молодчина, тебя все еще не сожгли заживо» было бы весьма приятно.

– Одна сильно надушенная маленькая птичка напела мне удивительную песенку, – с нажимом продолжаю я. – Про принцессу Варию, убитую Бессердечными.

И’шеннрия поджимает губы.

– Полагаю, рано или поздно ты бы об этом узнала.

– Другая маленькая птичка, надушенная еще сильнее, сообщила мне, что принц выезжает «на охоту». Что это значит?

Выражение лица И’шеннрии становится непроницаемым. Какой-то аристократ зовет ее по имени, она выпрямляет спину и мгновенно переключается на разговор о моем представлении. Избегает меня? Возможно. Избегает вопроса? Совершенно точно. Никто не желает говорить об охоте, но поскольку боги слепили меня из любопытной глины, это лишь распаляет во мне желание узнать о ней больше.

Глядя над головами мельтешащих придворных, я нахожу принца Люсьена, лениво прислонившегося к дальней колонне. Если бы я была художником или поэтом, то наверняка посвятила бы ему свое произведение. Не какой-нибудь сопливый любовный сонет или романтический акварельный портрет, скорее одну или семь строф о том, как он стоит – высокомерно, словно в его маленьком пузыре ничто не может его достать. И самое раздражающее, что это соответствует истине: согласно правилам этикета, это принц приближается, если хочет поговорить, а не наоборот. Я бы нарисовала его серебряный жилет, мерцающий в солнечном свете, черные глаза, прикрытые растрепанной темной челкой, из-под которой он наблюдает за толпой; и обязательно добавила бы, что на этот серебряный жилет можно было бы накормить тысячу человек. И что будущее страны слишком сильно зависит от человека, который не в состоянии даже зачесать волосы, чтоб те не мешались.

Попытайся я утопить его в ванне ядовитой критики, уверена, ему было бы на это плевать. Он ведь наследник престола, в конце концов. И выглядит так, словно выше всего мирского, равнодушный к неусыпному вниманию королевского двора и, безусловно, невосприимчивый к чарам какой-то крикливой Весенней Невесты.

Рядом с принцем стоит бледный юноша с бумажно-белой кожей, в которой нет ни кровинки, ни единого намека на румянец. Он, возможно, чуть старше принца, из-под коротких серых волос торчат заостренные бледные уши. Видимо, это подземник – телохранитель принца, о котором предупреждала И’шеннрия. Подземников редко встретишь на поверхности земли – до нынешнего момента я не видела живьем ни одного из них. Обычно они живут под землей, сдерживая в глубинах огненное дыхание валкераксов. Клеймор за его спиной размером с него самого – чересчур велик для его роста, и все же подземник носит его, как и тяжелый церемониальный доспех, с отточенной легкостью. Я сражалась с достаточным количеством наемников, чтобы распознать осанку опытного бойца, и этот подземник, очевидно, один из них. Если мне удастся подобраться достаточно близко, чтобы вырвать у принца сердце, его телохранителя не должно быть рядом. И чутье подсказывает мне, что силой этого не добиться. Хитростью разве что. Возможно, соблазнять придется двоих – сначала его, а затем принца.

Взгляд подземника пересекается с моим. До чего же странные зрачки – куда больше человеческих. Они практически заполняют кроваво-красную радужку, оставляя лишь кайму вокруг черноты. Он кладет ладонь с длинными пальцами на плечо принца и молча кивает в мою сторону. Кусочек моего сердца в медальоне опасливо вздрагивает, когда принц смотрит на меня без тени улыбки. Я почти завидую. Ему не обязательно выдавливать из себя любезности, в то время как я сегодня только этим и занимаюсь.

Принц Люсьен отрывается от колонны и начинает движение. Толпа расступается, телохранитель следует за ним по пятам. Он подходит к Прелести и заводит разговор, отчего ее лицо краснеет. И’шеннрия больно толкает меня локтем.

– Не смотри, – шепчет она. Я отвожу взгляд, но я не единственная, кому любопытно. Придворные продолжают болтать, при этом то и дело косясь на принца и девушку. Хитро, но эффективно. Я повторяю этот фокус, бросая короткие взгляды каждые несколько секунд. Сначала принц Люсьен и девушка просто переговариваются, но в следующее мгновение он заставляет ее хихикать.

– Они… флиртуют, – шепчу я И’шеннрии. – Не так ли? Пунцовые щеки, тихие смешки, кривые улыбки. Флирт.

– Разумеется, – бросает она.

– Деревья и звериный помет не способны флиртовать, уж простите мне мою неотесанность.

– Ты не могла бы воздержаться от острот хотя бы на минутку? – вопрошает И’шеннрия.

– Уж лучше щебенки отведать, – отвечаю я. Она сверлит меня взглядом. – Желательно с сахаром.

Тем временем в Королевстве Флирта принц прощается с Прелестью и направляется к Грации, улыбающейся ему во весь рот. Зубов у нее многовато, даже удивительно, как это ей никто их еще не повыбивал. Тут я вспоминаю, что в здешних краях не принято бить по лицу. При дворе желающие напасть втыкают нож в спину.

Они болтают и смеются. Его солнечная улыбка настолько отличается от прежних гримас, что практически ослепляет меня. Так вот что значит быть принцем – улыбаться придворным, которых терпеть не можешь?

– Приготовься, – шепчет мне И’шеннрия. – В конце он наверняка подойдет к тебе.

Я вижу, как он нежно заправляет Грации прядь волос за ухо. Мгновение назад он смотрел на нее так, словно не желает тратить на нее время, а теперь трогает ее? Он такой ветреный или с памятью беда? Я вглядываюсь пристальнее и замечаю, что выражение его лица стекленеет. Я уже видела подобное – в зеркале во время занятий с И’шеннрией. Он вовсе не пустоголовый. Просто притворяется. В толпе взволнованно перешептываются:

– Он всегда так делает…

– …всем уделяет знаки внимания, не выделяя ни одну…

– …я бы отдала что угодно, лишь бы он так на меня смотрел…

– …недопустимый флирт, если хотите знать мое мнение…

Принц Люсьен прощается с Грацией и направляется к нам. Я поднимаю подбородок и расправляю плечи, готовясь, что он проявит ко мне тот же наигранный интерес. На расстоянии вытянутой руки, когда мы уже вот-вот соприкоснемся, во мне просыпается бешеный голод.

Вырви его сердце, – рычит он. – Попробуй его на вкус. Хватай его, здесь и сейчас, и обретешь свободу.

Видения сырой плоти – крови, зубов, тел отца и матери. Боль в каждом вздохе, даже сейчас терзающая меня под лифом платья, – и вот я в одном шаге от освобождения. Его плечо задевает мое, совсем чуть-чуть, и он молча проходит мимо. Мои зубы резко удлиняются и заостряются, жаждущие впиться в него, покончить со страданиями здесь и сейчас, но я отчаянно сопротивляюсь. Среди бушующей в моей груди яростной бури на мгновение воцаряется холодная, ясная тишина. За принцем тянется запах дождевой воды и кожи. Этот аромат невозможно спутать. Взгляд его темных глаз; их форма, темные уголки, спрятанный внутри гнев – как это все знакомо. Толпа реагирует мгновенно.

– …пренебрег…

– …в первый раз вижу, чтобы он игнорировал девушку…

– Что с ней не так?

– …девица из семьи, почитающей Старого Бога…

– …должно быть, она его разгневала…

– Раз уж вы сами об этом сказали, соглашусь, она вовсе не кажется симпатичной…

Слова жгут спину не хуже кинжала келеона-наемника. Все ждут от меня какой-то реакции – но я им не поддаюсь. Пренебрежение принца ничто по сравнению с тем, что со мной сделают, если выяснится, что в моей груди нечему биться. Я не должна забывать: несмотря на комплименты и улыбки, каждый в этой комнате – мой враг.

Все человечество, – шелестит голод, – наши враги.

Взгляд принца Люсьена крутится у меня в голове. Его глаза. Те самые глаза. Где я раньше их видела? Наконец до меня доходит, и я чувствую себя круглой идиоткой из-за того, что не поняла этого сразу же, как увидела его.

Боги сыграли со мной шутку. Вторую, если за первую считать мое рождение на свет. Но эта куда более жестока.

Вор Шорох – принц Люсьен д’Малвейн. Это один человек, будь он проклят. Его ненависть к придворным, его голос. Парень, за которым я азартно гонялась по улицам Ветриса. Парень, заставивший меня на один-единственный краткий миг вновь почувствовать себя человеком. Кронпринц Каваноса, тот, у кого мне придется вырвать сердце. Излишнее волнение, страх провалиться мешали мне понять это прежде.

Стиснув зубы, я огромным усилием воли заставляю себя обернуться и отчетливо произнести ему в спину:

– Любите прогулки по городу, ваше высочество?

В толпе воцаряется мертвая тишина. И’шеннрия рядом со мной напрягается, ее уроки эхом отдаются у меня в ушах. Я не должна была заговаривать первой. Это нарушение этикета. Но я пытаюсь произвести впечатление не на этикет. Принц застывает, его телохранитель останавливает на мне взгляд своих багровых глаз. Лишь Шорох и я понимаем, что означает мой вопрос. Мой желудок сжимается; может, я совершила ошибку. Может, он не помнит меня так же отчетливо, как я его.

– Иногда, – раздается его голос, хоть он и не оборачивается. – Хотя предпочитаю прогуливаться с той леди, которой известны правила хорошего тона.

Облегчение разливается внутри расплавленным медом. Полуоскорбление. Он меня узнал.

– Тогда я непременно доставлю вашему высочеству одну такую леди в качестве благодарности. – Могу поклясться, что слышу его фырканье. Принц, вместе со следующим за ним по пятам телохранителем, удаляется, но толпа вновь обретает способность дышать лишь после того, как он исчезает из виду.

Я все еще ухмыляюсь, когда И’шеннрия хватает меня под локоть (интересно, ей теперь стало проще касаться монстра?) и шипит:

– Ты хоть представляешь…

– Я могу объяснить, – обрываю я. – Но только там, где нет столько любопытных ушей.

Ее ореховые глаза пронзают меня в надежде разглядеть правду.

– Тогда в карете. Уходим прямо сейчас, и молись Старому Богу, чтобы причины, из-за которых ты нарушила самое важное правило, которое я тебе постоянно вдалбливала, меня устроили.

Мы покидаем Зал Времени, проходим сквозь золоченые мраморные залы. Принц – это Шорох, Шорох – это принц. Два обличья одного и того же человека. Как это принц так здорово научился красть? Как вору удается регулярно проникать на территорию дворца, а потом выбираться оттуда? У меня столько вопросов, что я едва слышу глубокий голос, окликающий нас по пути к карете.

– Ты никому не скажешь.

И’шеннрия мгновенно склоняется в поклоне, а я недоуменно оглядываюсь по сторонам, пока не замечаю принца Люсьена, поджидающего прямо за дверью. Он коротко кивает И’шеннрии, при этом не сводя с меня темных прищуренных глаз. Телохранитель рядом с ним лениво разглядывает своими кроваво-красными глазами бабочку, сидящую на его длинном пальце. Я понимаю, что должна склониться перед кронпринцем в реверансе, но мысль о том, чтобы расшаркиваться перед вором Шорохом, невыносима. Гордость заставляет меня выпрямить спину. И’шеннрия искоса бросает на меня требовательный взгляд, но как только я сгибаю колени, принц Люсьен усмехается.

– Не стоит. Ты не сделала этого в первую нашу встречу, и если начнешь расшаркиваться сейчас, я в тебе сильно разочаруюсь.

– Прости, – смеюсь я. – А ты был очарован? Никогда бы не догадалась, учитывая, как ты меня проигнорировал, предоставив всему двору шанс смешать мое имя с грязью.

– Я предупреждал тебя насчет двора. Ты сама сглупила, решив пренебречь моими словами, – устало выдыхает он, запуская руки в волосы.

– Не привыкла, знаешь ли, следовать советам незнакомцев из темных переулков, – парирую я. Он бросает быстрый взгляд на И’шеннрию, но на ее лице не отражается ровным счетом ничего. Я продолжаю с нажимом: – Я никому не рассказывала. Пока что.

– И ты продолжишь хранить молчание, – властно произносит он. – Мне пришлось хорошо потрудиться, чтобы никто не узнал. И я не хочу, чтобы годы усилий пошли прахом.

Я не могу сдержать смех.

– Хорошо. Если я скажу, что сохраню твой секрет, что мне за это будет?

– Зера, – резко обрывает И’шеннрия. – Говори с принцем уважительно.

Принц Люсьен жестом останавливает ее.

– Я не в обиде, леди И’шеннрия. Эта девушка… – он смотрит на меня с прищуром, – особый случай. Весьма раздражающий.

– Не пытайся льстить и менять тему, – парирую я. – Знаешь, как мне тяжело держать рот на замке? Достойная компенсация – это минимум, что я должна с тебя получить.

И’шеннрия молча наблюдает, собранная, словно готовая вмешаться в тот момент, когда разговор повернет в дурное русло. Телохранитель-подземник издает смешок, и от этого звука бабочка взмывает с его пальца в воздух.

– Она тебя не боится, Люк.

– Я понимаю, – протягивает принц, не отрывая от меня взгляда. – И, надеюсь, она также понимает, что шантажирует принца Каваноса.

Я тяжело вздыхаю.

– А я-то уж думала, что это начало прекрасной дружбы.

– Ваше высочество, я… – И’шеннрия вклинивается в разговор, но принц останавливает ее взмахом руки. Молчаливая, повинующаяся И’шеннрия? До этого момента я и не думала, что такое возможно. Он наклоняется ко мне так близко, что нарушает как минимум сотню правил хорошего тона.

– Я мог бы отлучить тебя от двора с помощью одного-единственного скользкого слушка, переданного камердинеру, – мягко говорит принц Люсьен. Моя рука тянется к мечу – привычная реакция на мужские угрозы в мой адрес. Будь принц наемным охотником за ведьмами и окажись он в лесу Ноктюрны, я бы уже отрезала ему кусочек уха. Лучше бы здесь стоял Шорох, а не эта заносчивая, лживая королевская заноза в заднице. По крайней мере, можно было бы фантазировать о том, как набить ему морду, не опасаясь мгновенно оказаться в темнице.

– Мог бы, – задумчиво отвечаю я. – Но тогда я бы стала прочесывать улицы и поджидать тебя. Как считаешь, стражники оценят помощь горожанина, указывающего на каждую рыбную бочку и темный переулок, в котором человек, – я стараюсь не употреблять слово «вор» при И’шеннрии, – твоих габаритов мог бы спрятаться?

В прищуренных глазах принца появляется смертельный холод.

– Ты этого не сделаешь.

Я сладенько улыбаюсь.

– Конечно, не сделаю. Так же, как и ты не станешь распускать обо мне слухи при дворе, не так ли?

– Чего ты от меня хочешь, леди Зера? – рычит он. – Золота? Драгоценностей? Власти?

Вот теперь я наконец вижу что-то – подлинное чувство. Я достучалась до него, поцарапала царственную броню. Больше никакой заносчивости и фальшивых улыбок. Что-то в его взгляде – пристальном, словно у голодного ястреба во время охоты, – не позволяет мне соврать. А я вру всем и каждому. Но сейчас мои язык и разум отказываются это делать. Неужели глубоко внутри я сожалею о том, что собираюсь с ним сотворить? Сожалею о том, что знаю его будущее в отличие от него самого? Жалость опасна. Дикая кошка не жалеет свою добычу.

Я нахожу слабое утешение в том, что моя ложь одновременно является правдой. Самая искренняя улыбка растягивает мои губы.

– Мне нужно лишь твое сердце, мой принц.

И’шеннрия рядом со мной неподвижна и бледна. Подземник приподнимает одну тонкую серую бровь. Принц Люсьен, не моргая, изучает мое лицо. Голая правда повисает в воздухе, чересчур слепяще. Надо бы приглушить яркость.

– О! – хлопнув в ладоши, добавляю я. – Ну и одно-два платья не помешают. Я страшно охоча до красивых платьев.

– Жаль тебя разочаровывать, – наконец отвечает Люсьен, – но у меня нет сердца, которое я мог бы вручить.

– Странно. Готова поклясться, что у тех, кто дарит попрошайкам золотые часы, сердца в наличии, и без единой трещинки.

Взгляд И’шеннрии мечется между ним и мной, принц смеется. Сердце, гоняющее по венам кровь, дарующее ему дыхание, – сердце, позволяющее ему вот так насмехаться, именно оно-то мне и нужно. Нечто вроде изумленного интереса растапливает окаменевший взгляд принца, стирая внешнюю жесткость и колючесть, но все прекращается с появлением в дверном проеме нового человека. В одно мгновение Люсьен отодвигается от меня, его придворные рефлексы срабатывают быстрее моих.

– Что все это значит, ваше высочество? – Мы с И’шеннрией отмечаем появление эрцгерцога Гавика легким поклоном. Принц и вовсе воздерживается от приветствий. – Свидание с глазу на глаз с леди Зерой? Вы уже выбрали себе Невесту? Впечатляюще. Я думал, вы более разборчивы в таких вопросах.

Как ловко он оскорбил нас обоих, и все же я изо всех сил стараюсь выглядеть глупой и ничего не понимающей. Чем глупее я буду казаться Гавику, тем больше мне сойдет с рук. После слов Гавика лицо принца Люсьена мгновенно меняется. Тепло и веселье резко испаряются, остается лишь царственная маска.

– Не помню, чтобы спрашивал вашего мнения относительно выбора будущей жены, – замечает Люсьен.

– Конечно, не спрашивали. Но ваш отец просил меня проследить за этим Приветствием, – перебивает Гавик, перебирая двумя пальцами свою серебряную мантию. – Учитывая, что последние три вас слишком… разочаровали.

Принц и эрцгерцог в полной тишине меряются взглядами. Знаю, что должна быть почтительной с Гавиком, но не могу выбросить из головы воспоминание о том, как он приказывает «очистить» того мальчика. Мне стоит невероятных усилий сдерживать желание поглумиться над ним.

– Ваши Милости, прошу, – слова И’шеннрии доносятся со стороны, гладкие, как свежие сливки. – Сердце моей племянницы будет разбито, если вы внушите ей ложную надежду на чувства принца. Давайте сохранять нейтралитет до объявления в Зеленалий, хорошо?

Гавик неохотно переводит подернутый пеленой взгляд с Люсьена, на И’шеннрию, и на этот раз в его глазах – ядовитое презрение.

– В самом деле. Планирует ли ваша светлость прийти на этой неделе на благословение? Давненько не видел вас в храме.

Бровь И’шеннрии слегка подергивается. Такое я видела в последние несколько дней каждый раз, когда делала что-то не так.

– Я путешествовала, чтобы вернуть племянницу, ваша милость.

– Понимаю. И тем не менее мои стражи из Северной Рощи сообщили, что вы проехали через город в середине недели, не осенив себя благословением.

Излом брови И’шеннрии становится острее.

– Уверена, Кавар, в Его бесконечной доброте и мудрости, простит женщине, потерявшей всю свою семью, некоторую торопливость в поисках последнего живого родственника.

– Возможно, Он простит, – соглашается Гавик. – Но смертный вроде меня, осознающий вашу наследственную склонность к ереси, не станет.

– Вы слишком быстро забыли, каково это – потерять того, кто дорог твоему сердцу, эрцгерцог, – холодно замечает принц.

Гавик переводит на него взгляд.

– Я никогда не забывал, ваше высочество. Ни разу за пятьдесят восемь лет.

Между ними тремя словно натягивается тугая струна, опасная, и острая, и уходящая корнями в мрачную историю, что мне неизвестна.

Фишер подгоняет карету к подножию лестницы, и я вижу в этом шанс на побег.

– Тетушка, я ужасно устала, – заявляю я максимально плаксивым и избалованным голосом. – Мы можем поехать домой прямо сейчас?

Напряжение трещит по швам. И’шеннрия приносит свои извинения, и мы раскланиваемся. Я успеваю в последний раз обернуться и ухмыльнуться принцу Люсьену из-за плеча. В карете можно наконец отдохнуть, перестать притворяться несведущей и пустоголовой дурочкой. Пока карета отъезжает от дворца, И’шеннрия сохраняет молчание, а я разглядываю величественные фонтаны, и мысли бурлят во мне, как вода в этих рукотворных оазисах.

Из всех возможных аристократов Шорох просто обязан был оказаться принцем. Ну конечно. Судьба никогда не упускала возможности подкинуть мне побольше навоза под ноги, и этот раз не стал исключением. Шорох мог быть кем угодно – кем-то безобидным, кем-то без мишени, нарисованной на спине. Потенциальным другом, а не врагом. Равным, а не преследуемой жертвой.

Когда о дворце вдалеке напоминает лишь белое сияние за деревьями, у И’шеннрии вырывается вздох.

– Никогда не думала, что скажу это, – она смотрит на меня, – но я благодарна тебе, Зера.

– За что?

– За то, что избавила меня от того человека, – отвечает она.

Я вздыхаю.

– Вам не нравится эрцгерцог? Из-за его омерзительного поведения или склонности к геноциду?

И’шеннрия усмехается.

– И то и другое, и даже больше. Никто при дворе его не любит. Лишь притворяются, поскольку считают, что должны.

– Но ведь вы Гавику тоже не нравитесь.

– Несомненно. – И’шеннрия нервно теребит рукав. – Поскольку когда-то мой род поклонялся богу, которого он ненавидит.

– И это все? А выглядит так, словно дело не только в религиозных распрях.

Она молчит, а затем хмыкает.

– Я хорошо тебя подготовила, не так ли?

По дороге к особняку И’шеннрия больше не произносит ни слова, и я не давлю. У нее тот же отсутствующий взгляд, которым она смотрит на портрет мужа, – погруженный в прошлое. Я не настолько жестока, чтобы лишать женщину, прошедшую через столь многое, последней тихой гавани – воспоминаний.

– Зачем ты окликнула принца? – в конце концов спрашивает она, пока Реджиналл забирает наши плащи. – Что за секрет ты узнала о нем?

– Я собиралась рассказать, но вы же слышали – теперь я не должна говорить никому.

– Я очень хорошо храню секреты, – настаивает И’шеннрия. Я смеюсь.

– Мне ли не знать.

– Ты должна мне рассказать. Ради нашей цели.

– Поверьте, я бы хотела. Но если он узнает об этом, то возненавидит меня, а это последнее, чего мы хотим.

– Он никаким образом не сможет об этом узнать.

– Теперь вы готовы рискнуть? – Я наклоняю голову. – Потому что я – нет. Не после всего того, на что вы пошли, чтобы помочь мне…

И’шеннрия поджимает губы.

– Ты не должна была его шантажировать, в конце концов. Подобные вещи никогда не расположат его к тебе.

– Понимаю, это кажется странным, но я думаю, что это может сработать нам на руку.

– Как? Это отвратительно, ужасно…

– Не знаю как, но тут другое. Вы видели, как на него смотрели другие Невесты, как на него смотрит весь двор. Все они из кожи вон лезут, пытаясь заслужить его расположение. И он ждет того же от меня.

– Бессмыслица какая-то, – обрывает она. – Если будешь придерживаться плана, который мы обсуждали ранее, тебя ждет успех. Я вложила в него месяцы подготовки, все свое воспитание. Но это? Это просто авантюра! А мы не можем позволить себе авантюру!

– Знаете, после того, как я с ним повстречалась, увидела его во плоти… – Я сглатываю при воспоминании о его гордых плечах, горечи в глазах. – Ваш план хорош. Продуман. Я собираюсь его придерживаться. Но разработан он специально для наследного принца, Черного Орла Запада, эрцгерцога Толмаунт-Килстеды. Но не для Люсьена. Просто Люсьена.

Проходит мгновение, прежде чем она понимает.

– Что ты хочешь сказать? – осторожно спрашивает она.

– Я хочу сказать… – откашлявшись, продолжаю я, – что быть юным и одиноким ужасно. – Она надолго замолкает, и я продолжаю с нажимом: – Я верю вам, леди И’шеннрия. Вы многому меня научили, многое сделали, чтобы я оказалась здесь. Но вы тоже должны мне доверять.

– Я не могу. Ты Бессердеч… – Она сглатывает. – У тебя нет опыта в таких интригах.

Я вынимаю кварцевые шпильки из прически.

– Я Бессердечная.

Реджиналл и И’шеннрия обмениваются взглядами, после чего Реджиналл откланивается и оставляет нас в холле одних, лишь тиканье песочных часов отваживается нарушить тишину. Горький вкус разочарования обжигает небо. Даже после всего, моего обучения, всех попыток, я для нее лишь Бессердечная.

– Если бы я была человеком, – спрашиваю я, – вам было бы легче?

Она не смотрит на меня.

– Да.

Я поднимаюсь по лестнице в спальню, но она не идет за мной, не окликает по имени. И я счастлива. Я все сделала правильно. Следовала каждому совету, угодила королю, совершала рискованные шаги, чтобы выиграть нам преимущество. Я привлекла внимание принца, причем так, что он ждал меня у выхода из дворца. Я все сделала правильно.

Но этого по-прежнему недостаточно.

Конечно, недостаточно. Страх И’шеннрии – жестокое напоминание о том, что я буду монстром до того дня, пока не верну сердце в свою пустую грудь.

До тех пор, пока голод отравляет мой разум и тело, ни один человек не сможет полностью мне доверять.

Я выплескиваю свою эгоистичную грусть, протирая промасленной тряпкой отцовский меч. Выбоины на поблекшей медной ручке, царапины на лезвии – в этот миг кажется, словно они мои единственные друзья. Я бы отдала что угодно, чтобы посоревноваться с Кравом прямо сейчас или спеть маленькой Пелигли. Что угодно, лишь бы заполнить эту гнетущую пустоту одиночества. Из отражения в отцовском клинке на меня смотрит собственное лицо – солнечный зайчик пробегает по нему, и мои зубы уже длинные и заостренные, глаза заполнены чернотой, а подбородок испачкан кровью…

Как же чудесны на вкус были те пятеро, но еще слаще были их крики…

* * *

Несколько часов спустя, когда три луны холодными драгоценными камнями сияют на черном небе, Реджиналл стучится ко мне в дверь с сырой печенью на подносе. – подарок от И’шеннрии, без сомнения, – и странной запиской на дорогом пергаменте.

– Это сообщение пришло для вас по водяной почте, миледи. – Поблагодарив, я уже собираюсь закрыть дверь, когда он откашливается. – Вы в порядке?

– Нет, – коротко отвечаю я. – Но я здесь не для того, чтобы быть в порядке, не так ли? – Со стороны мои слова звучат ужасно. Озлобленно. Но остановиться я не в состоянии. – В лесу чудовищ вроде меня хотя бы оставляли в покое.

– Неужели? – спрашивает он. – Простите, миледи, я лишь хочу сказать, что это крайне трудно представить. Мне не удавалось обрести покой, будучи Бессердечным.

Его слова вовсе не бальзам на мою открытую рану, а скорее холодный душ… Реальности. Разница между нами в том, что он служил солдатом в далекой кровавой войне, а я лишь лазутчик при дворе, где нет никакого кровопролития. Он откланивается и уходит, оставив еду и записку. Заглушив голод, я приступаю к чтению.

Острым, витиеватым почерком на бумаге выведено дорогими чернилами:

Какова твоя цена?

Без сомнения, это от принца Люсьена. Настойчивый, не правда ли? Я сажусь за стол и берусь за перо, просто чтобы увидеть, как кровь проступает на бумаге. Красное на белом. Белом как кожа бандитов, запачканная их же собственной кровью, как мамина шея, когда она глотала ртом воздух, а ее разорванные легкие не позволяли вдохнуть.

Мои руки все еще испачканы после поедания печени. Проклиная свою неуклюжесть и память, хранящую лишь кошмарные воспоминания, я умываюсь в раковине и возвращаюсь к столу с чистыми руками.

Настолько чистыми, насколько это возможно, учитывая, что на них кровь пятерых.

Но это послание пишет не убийца. А самая обычная девушка. Таковой меня считает принц Люсьен. Пусть и ненадолго, но я в состоянии притвориться, будто не делала ничего ужасного. Расставить сети и сделать вид, что я скромная леди, пишущая письмо предмету своих воздыханий. Ей быть легче, чем мной.

Я вывожу ответ на новом листе бумаги.

Время. Мне нужно лишь ваше время, ваше высочество, и ничего более.

Я вспоминаю сегодняшний разговор. Я ведь не лукавила, сказав, что мне нужно его сердце.

Он заявил, что предупреждал меня насчет королевского двора.

Ну что ж, я тоже его предупреждала.

Глава 7
Огонь для их рабов

Записку я отправляю утром, перед завтраком. Реджиналл с улыбкой забирает письмо, заверив, что отправит его по водяной почте. Уверена, И’шеннрия в курсе того, что принц прислал мне записку и я написала ответ, но пока мы сидим за длинным столом, склонившись над тарелками с идеальной яичницей и жареной ветчиной, она ни словом об этом не упоминает. В отличие от той первой попытки, сегодня мне удается сдерживать слезы добрых двадцать минут, прежде чем боль становится невыносимой. Это новый рекорд. Но И’шеннрия не комментирует и этого, подозрительно тихо попивая чай, пока я вытираю с лица кровь.

– Мы собираемся ехать ко двору, не так ли? – спрашиваю я.

– Не сегодня, – наконец отвечает она.

– Но…

– Сегодня принятие благословения, – поясняет И’шеннрия, встав из-за стола. – Оденься в белое и не усердствуй с макияжем.

Она ведет себя странно, но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, И’шеннрия поднимается наверх. Это из-за того, что я сказала вчера? Терзаясь чувством вины, я возвращаюсь в свою комнату и начинаю перебирать наряды в шкафу. Нахожу простое белое платье, скромное, с нежным кружевом на подоле и воротнике. Я все гадала, для чего оно – среди сложных, расшитых золотой нитью туалетов оно выделялось как бельмо на глазу.

Благословение. Сколько времени прошло с последнего раза? Четыре года? Пять? Обрывки воспоминаний подсказывают, что мы с родителями посещали храм, чтобы получить ежегодное благословение на удачную торговлю. Случалось ли это каждый год? Или все-таки реже? Не помню. Но помню, что прежде, чем меня обратили в прислужницу Старого Бога, я была не менее набожной, чем все остальные.

И молилась так же усердно, как и другие.

Знал ли Кавар, что меня ждет? Когда я преклоняла колени в его храмах и слушала пение его жрецов, понимал ли, что маленькой девочке суждено превратиться в монстра? Было ли ему известно, что моих родителей убьют?

Если и так, то меня он не предупредил. И за это я ненавижу его еще сильнее.

В карете по дороге к храму я изучаю И’шеннрию. Она в похожем белом наряде, вот только воротник полностью закрывает шею, скрывая шрамы.

– Мы идем из-за того, что Гавик вам вчера угрожал? – спрашиваю я. И’шеннрия выпрямляется и молчит. В правой руке, полускрытой рукавом, она перебирает причудливые деревянные четки – с подвеской в виде голого дерева без листвы. Она трет дерево снова и снова, все более нервно. Визит в храм означает, что ей придется поклоняться богу, в которого она не верит, просто для поддержания образа.

Чтобы сбить Гавика со следа.

– Зачем мы так стараемся ради Гавика? – спрашиваю я.

– Я много раз тебе говорила – он самый могущественный человек в Ветрисе, – резко бросает И’шеннрия и вновь погружается в молчание. – И он сильно меня ненавидит.

– За что?

Она ничего не добавляет. Экипажи знати останавливаются у лестницы устрашающего каменного храма. Из дверей доносится слабая игра десятка арф. Вельможи проходят внутрь, одетые в разные оттенки белого и скромные украшения. Некоторые – наиболее набожные, как я понимаю, сжимают в руках железный глаз Кавара, и Гавик в их числе. Он пропускает людей внутрь, тепло приветствуя каждого, ну или настолько тепло, насколько возможно для человека с ледяным взглядом. Хотя, когда доходит до нас с И’шеннрией, он даже не пытается скрыть своего презрения.

– А вот и вы, леди И’шеннрия. Я уж начал думать, что вы не явитесь никогда.

Легким движением, незаметным никому, кроме меня, И’шеннрия сжимает четки так, словно пытается зачерпнуть в них сил, ее ладонь легко покрывает их целиком. Отвесив Гавику легкий поклон, она молча проходит внутрь, и я торопливо проделываю то же самое, едва поспевая за ней. На секунду мне кажется, что, стоит переступить порог, меня тотчас сразит гнев божий, но ничего не происходит. Возможно, Кавар пожалел меня.

Хоть я и не помню, как часто посещала благословения, форма храма знакома, как старый шрам; все вокруг сделано из камня, а в центре огромный провал, вокруг которой кольцами расположились уровни с рядами сидений. И пускай кажется, будто внизу собралась вся знать Каваноса, здесь могло бы разместиться еще много народу. Пользуясь возможностью, И’шеннрия садится подальше от остальных, я располагаюсь рядом с ней.

– Много лет не была в подобном месте, – шепчу я ей на ухо. Лицо И’шеннрии напряжено. – Однажды, когда я заболела, мама привела меня в храм, чтобы помолиться о выздоровлении, и в итоге меня просто стошнило на глаз. – Я указываю в центр ямы, где покоится огромный символ в виде глаза Кавара, выполненный из чистого золота.

И’шеннрия обжигает меня взглядом.

– Ты лжешь.

– Конечно – у меня почти не осталось прежних воспоминаний, – ухмыляюсь я. – Но признайте, это была забавная ложь.

Она морщит нос, и это, в конце концов, куда лучше, чем напряжение. Но едва последние несколько аристократов вместе со жрецами заходят внутрь, ее тревога возвращается, пальцы бегло, но с еще большей осторожностью, чем прежде, перебирают четки. Струны арф замолкают, входит верховный жрец вместе с королевской семьей – король Среф и королева Колисса в гармонирующих белых нарядах. Принц Люсьен тащится за ними в новеньком белом сюртуке, резко контрастирующем с его темными волосами и глазами, а вот его светловолосый телохранитель-подземник, напротив, щеголяет темным кольчужным доспехом. Они двое – словно перевернутое отражение друг друга. На миг мы с принцем встречаемся глазами, и сердце в моем медальоне стучит быстрее, но он быстро отводит взгляд и располагается вместе с родителями в самом нижнем кольце амфитеатра. Интересно, получил ли он мою записку? Он выглядит таким же «счастливым», как и И’шеннрия, но, уверена, это скорее связано с тем, кто проводит церемонию, чем с вопросами веры. Гавик с верховным жрецом поднимаются к глазу-алтарю и говорят синхронно, их голоса грохочут под каменными сводами.

– Среди друзей и среди врагов…

– Среди друзей и среди врагов, – эхом отдаются голоса знатных господ, бормотание И’шеннрии среди которых едва различимо.

– Изнутри и извне. – Гавик и верховный жрец делают паузу, чтобы толпа могла повторить слова. – Свет его знания касается всех, кто верен, свет его знания поражает всех, кто лжет. Сей закон мы чтим и сей закон озаряет нам путь.

Краем глаза я смотрю на И’шеннрию – никогда не видела, чтобы она молилась. Да и Ноктюрна никогда не делала этого напоказ. Интересно, Старого Бога восхваляют иначе? Есть ли вообще специальные обряды?

– Возвышающий человека светоч умов, да расступятся враги перед ним, как камень пред медью, как плоть перед клинком. Да скроется тьма незнания в дальних уголках, уступив Его свету. Именем Кавара.

– Именем Кавара. – Хором завершает толпа. Гавик прочищает горло, верховный жрец явно ему подчиняется.

– Дамы и господа, я счастлив видеть, как мало мест сегодня пустуют. Я все еще помню, как тридцать лет назад я был одним из немногих, кто присутствовал на благословении. А теперь храм полон. – Он широко улыбается. – И это доказательство того, что свет можно отыскать даже во тьме – свет может родиться даже из войны.

По рядам идет шепот, куда более тихий, чем во дворце. Странно осознавать, что в Ветрисе до Пасмурной войны приверженцы Старого и Нового Богов мирно сосуществовали. Глядя на происходящее сейчас, ни за что не подумала бы.

– Скоро может наступить время, когда такой свет понадобится, – продолжает Гавик. – Даже сейчас ведьмы стучатся в наши двери. Я счастлив сообщить, что Багровая Леди только за последние две недели не дала вторгнуться в Ветрис пятерым ведьмам. Как подумаю, что они могли затеряться на улицах, если бы не энциклопедисты и их изобретение, – он театрально вздрагивает, – ужас пробирает от этой мысли.

– Фанатик он, конечно, знатный, – бормочу я, – но актерские навыки слабоваты.

И’шеннрия даже не пытается остановить меня толчком в бок или взглядом. И это признак того, что она расстроена по-настоящему.

– Но этот страх придает нам силы. – Гавик сжимает кулак, осторожно касаясь им золотого глаза Кавара. – Благодаря Его знанию мы одолеем… мы смогли одолеть ведьм. Пятеро ведьм было обнаружено за последние две недели, еще две – за предыдущие две недели и одна – за неделю до тех двух.

Шепот быстро становится тревожным. Багровая Леди и правда работает, и все-таки он им лжет, но зачем? Чтобы посеять панику?

– Несмотря на все усилия, они поднимаются вновь, их мерзкая магия возвращает их из бездны! – грохочет Гавик. – Мои стражники и энциклопедисты работают день и ночь, чтобы обеспечить вашу безопасность. Многие из вас присутствовали на ордалиях и видели собственными глазами – как много язычников необходимо вразумить, сколько их пробирается за нашу великую стену. Истинный покой будет лишь иллюзией до тех пор, пока в Каваносе остается в живых хоть одна ведьма!

Мои кишки скручивает, когда я слышу, как некоторые придворные радуются этому. Лица короля и королевы остаются бесстрастными, но на лице Люсьена проступает гнев. Гавик, наоборот, выглядит крайне довольным собой.

– Надеюсь, Кавар поможет нам и очистит страну от их присутствия своим стремительным возмездием!

Радостный гул нарастает и резко стихает, как только Гавик уступает центр сцены верховному жрецу, высокому пожилому мужчине в белой рясе и чудной шляпе с подвесками в виде хрустальных колокольчиков по бокам. Он поднимает свою старческую руку в пятнах, и арфисты снова начинают играть. Жрецы в зале заводят песнопение, голоса звучат в самых удивительных и необычных местах, очевидно, для лучшей акустики. Верховный жрец подносит к губам одну из тех медных трубок, которые Гавик использовал во время очищения, и начинает петь. Несмотря на возраст, голос у него сильный и глубокий. Не стану отрицать, звучит красиво, величественно, но в то же время жутковато. Так не похоже на ведьм – они никогда не восславляют своего бога пением, лишь говорят с ним.

– Не узнаю язык, – шепчу я И’шеннрии. Она отрывает взгляд от алтаря.

– Старый ветрисианский, – тихо шепчет она. – Еще тех времен, когда первый д’Малвейн взошел на трон. С помощью ведьм, разумеется.

– Ведьм?

И’шеннрия продолжает так тихо, что за пением жрецов ее слова почти невозможно различить.

– Самый страшный секрет Ветриса заключается в том, что д’Малвейны сами являются колдунами.

– Но сейчас ведь уже нет?

– Уверена, ты в курсе, как ими становятся.

На этом разговор заканчивается, и она отворачивается, притворяясь, что благоговейно слушает песню верховного жреца. Конечно, я в курсе – я ведь читала книги Ноктюрны. Основное условие – ведьмовская кровь, передаваемая от родителей к детям. Ребенок-колдун, вырастая, не способен превратиться в ведьму сам по себе. Магию нужно получить от чего-то такого, что книги называют «Древом». Возможно, именно это Дерево И’шеннрия теребит на четках прямо сейчас? Но здесь книги напускают туману – никаких деталей о том, как небольшое лесное деревце способно даровать ведьме магическую силу. Так что, несомненно, речь о своеобразной метафоре, обозначающей магическую церемонию.

Я наблюдаю за Люсьеном: его темные глаза прожигают дыру в алтаре. Если И’шеннрия знает, что д’Малвейны раньше были ведьмовским родом, значит, и ему это известно. И уж конечно известно королю Срефу, который позволяет Гавику зачищать собственный народ.

Пение обволакивает, и, несмотря на жестокости Гавика, которые он совершает, прикрываясь именем Кавара, я обнаруживаю, что молюсь. Только не Новому Богу, а мертвым. Моим родителям.

«Этот город убьет меня, едва я посмею показать зубы. Если такое случится, и я увижу вас в загробной жизни, надеюсь, вы сможете простить все, что я натворила. По отношению к вам. И к тем бандитам. Даже к этому нелепому принцу, которого мне придется утащить за собой во тьму».

– Огонь!

Спокойствие в храме рушится. В распахнутые двери врываются крики, испуганные вопли о магии и огне. Гавик реагирует мгновенно, приказывая нескольким стражникам следовать за ним. Едва он уходит, господа начинают испуганно перешептываться, и лишь король Среф сохраняет невозмутимость. Королева Колисса выглядит совершенно потерянной, как и Люсьен. Костяшки пальцев И’шеннрии белеют.

– Сегодня? Вот ублюдок, – бормочет она.

– Что сегодня? – спрашиваю я. – Что происходит?

Некоторые аристократы позволяют любопытству взять верх над страхом и направляются к выходу из храма. Их восклицания, полные шока и ужаса, лишь подстрекают остальных, включая принца Люсьена, выйти и посмотреть, что происходит. Я встаю, но И’шеннрия останавливает меня, схватив за рукав.

– Будь осторожна, – выдавливает она.

Я приближаюсь к толпящимся у выхода из храма и вытягиваю шею, чтобы разглядеть происходящее поверх голов. Я слышу это прежде, чем вижу, – рев гигантского пожара, гортанный и полный ярости. Но языки пламени вовсе не красные, а насыщенно черные, как ожившие тени. Темный огонь окружает храм плотным кольцом – поглощая стоги сена, покинутые продуктовые лавки, груды бочек и ящиков. Я вздрагиваю – огонь того же цвета на протяжении трех последних лет я каждый день наблюдала в очаге Ноктюрны. Гавик со своими стражниками отчаянно пытаются гасить огонь ведрами воды из ближайшего насоса, но пламя ничуть не уменьшается.

Господа лихорадочно шепчут:

– Черный огонь, не подвластный воде? Не может же это быть…

– …ведьмовской огонь, использовавшийся против нас во время войны…

– …как тот, что уничтожил Рейвеншаунт…

Рейвеншаунт. Разрушенный замок, который И’шеннрия показывала мне по дороге в Ветрис, ее родовое имение. Не потому ли она не пошла со мной, что ей невыносимо видеть этот ужас вновь? Но, проклятье, откуда она узнала, что снаружи лютует черный пожар?

Гавик вздымает меч.

– Не бойтесь! Я послал за энциклопедистами. Уверен, они разберутся, как погасить это нечестивое ведьмовское пламя!

Я оглядываю толпу и понимаю, что принц Люсьен исчез. Край белого сюртука, промелькнув, скрывается за углом храма, и я бросаюсь следом. Принц действительно ищет что-то в западной части огненного кольца.

Вдали от придворных его обычно безупречно прямая спина расслабляется, шаг становится пружинистым и легким. Он двигается, как Шорох.

Он замечает меня и злится.

– Вернись к остальным.

– Неужто я слышу в твоем голосе беспокойство? – дразнюсь я. Он закатывает рукава сюртука, и его сильные запястья с напряженными мышцами кажутся мне красивыми.

И вкусными, – шипит голод.

– Ты слишком радостная, учитывая, что на нас напали ведьмы.

– А вот и нет. Это не ведьмовской огонь, – отвечаю я. Люсьен приподнимает бровь.

– Это черный огонь, который нельзя погасить. Чем не определение ведьмовского пламени?

Я поджимаю губы. Нельзя же сказать, что ведьмы сами поведали мне, что не могут пробраться в Ветрис, не говоря уже о том, чтобы поджечь тут все.

– Ведь Багровая Леди засекает любую магию, так? Значит, ни одна ведьма не могла пробраться сюда, чтобы сделать это.

– Изобретения энциклопедистов могут давать сбои, – возражает Люсьен. Багровая Леди не ошибается, но мне все еще нельзя говорить об этом. – Ведьма могла проскользнуть сквозь защиту. Или, по словам Гавика, пять ведьм.

– Неужели ты и впрямь веришь словам человека, которого ненавидишь всей душой?

Темные глаза Люсьена вспыхивают.

– Ты здесь для того, чтобы напомнить мне о врагах среди знати или чтобы помочь?

– А если и то и другое? У меня много талантов.

– Один из них – к преследованиям, – стонет он.

– Что я могу сказать? – пожимаю плечами. – Ты довольно привлекателен. Весьма… выделяешься из толпы. Темные волосы и все такое. О, и враждебная аура тоже выделяет тебя среди прочих.

– Тебе нравится холодность в мужчинах? Или это относится лишь к тем, кого ты шантажируешь ради чего-то столь неопределенного, как время?

Он ссылается на записку, которую я отправила с утра. Я ухмыляюсь. Но прежде, чем мне удается вставить хоть одно слово, пятно черного пламени рядом с нами искрит, деревянная повозка, пожираемая огнем, издает громкий треск, и я чуть не выпрыгиваю из кожи. Люсьен оглядывает меня.

– Повезло, что тебя не задело.

– Повезло, что не задело тебя, – отвечаю я, переведя дух. – Другие Весенние Невесты оттяпали бы мне голову за то, что не прыгнула между тобой и этим огненным безобразием.

Он закатывает свои хищные глаза, и показывает куда-то вдаль.

– Прежде чем мы вошли в храм, я видел кое-кого подозрительного, стоящего на коленях у вон той повозки.

– И что в этом было подозрительного?

– Когда ходишь этими улицами столько же, сколько я, то замечаешь, если кто-то отличается от местной публики. С тем типом так и было. Накидка, капюшон, скрывающий лицо.

– Вроде этого? – я указываю ему за плечо, туда, где сквозь огонь виднеется силуэт в капюшоне. Должно быть, это тот самый человек, поскольку Люсьен мгновенно срывается с места в указанном направлении. Я, не моргнув глазом, пускаюсь за ним. Чем ближе мы подбегаем, тем горячее становится огненное дыхание, а треск все оглушительней – пламя жадно поглощает все, до чего может дотянуться своими темными щупальцами. Едва Люсьен подбирается ближе, человек в капюшоне бросается наутек, и принц останавливается, обводя безумным взглядом стену огня.

– Серьезно, даже не пытайся найти проход! – кричу я. Он не обращает на меня внимания, находя глазами низкую, пока не тронутую огнем крышу конюшни.

Я слышу слабые крики стражей: «Принц! Обезопасьте принца!» Кажется, они обнаружили его исчезновение.

– Ваше высочество, – настаиваю я. – Я не лучший советчик, так что просто дарю хорошую идею – не стоит покорять эту стену верной смерти! Пусть с этим разбираются стражи!

– Чтобы Гавик смог похвастаться моему отцу поимкой очередной ведьмы? – фыркает Люсьен. Согнув колени, одним поразительным прыжком он перемахивает через огонь, цепляясь за крышу конюшни и затаскивая себя наверх. А затем смотрит на меня, подсвечиваемый снизу языками пламени. – Думаю, пришло время взять дело в свои руки.

Он отворачивается, и я теряю его из виду.

– Принц Люсьен! – зову я. Ответа нет. Пробую более креативные варианты. – Ненормальный псих! – Тишина. – Эй, ты, надменная лошадиная задница!

Нет ответа. Кто бы ни создал этот огонь, он хотел спихнуть вину на ведьм. Осторожность велит остановиться. Голод – следовать за принцем. Ведь он сбежал. И рядом с ним нет телохранителя. А значит, у меня есть шанс заполучить его сердце. Или подстраховать его. Подстраховать?! Нет… если незнакомец в балахоне собирается его убить, я просто обязана оказаться рядом и забрать сердце до того, как труп окоченеет.

При мысли о смерти принца меня одолевает странное, болезненное чувство, такое же, как во время утопления Гавиком того мальчика – отвращение к себе и собственным мыслям.

Возможно, смерть – лучший выход. – Голод выползает из глубин сознания. – Лучше того, что ты запланировала для Люсьена.

Я отталкиваюсь от земли и прыгаю, а затем, вцепившись в край, отчаянно пытаюсь взобраться на крышу конюшни. Черный огонь лижет мои ботинки в попытке прогрызть белую кожу, но я собираю всю силу в руках и подтягиваюсь. С крыши видно, как человек в мантии бежит в нескольких переулках отсюда, а Люсьен преследует его по пятам. Этот город не сильно отличается от леса, если представить, что здания – это деревья. А в лесу за мной гонялись – люди и нелюди – множество раз. Я перепрыгиваю на самую плоскую из ближайших крыш, какую только могу найти, и выжидаю. Внимательно прислушиваюсь – тяжелое дыхание все ближе. Голод внутри чует человеческий запах – слабое тепло плоти уже почти рядом. Убегающий опрокидывает бочки так, чтобы они раскатились по улице, и Люсьену приходится уворачиваться, чтобы не попасть под них. Он сдает позиции, и причем быстро. Но я все еще здесь. Когда человек в балахоне сворачивает в переулок подо мной, я спрыгиваю и перекрываю ему путь, а Люсьен настигает сзади. Человек переводит взгляд с него на меня, его плечи заметно дрожат.

– Снимай капюшон, – командует принц, останавливаясь, и его длинная коса качается из стороны в сторону. Незнакомец смотрит так, будто считает, что будет легче проскользнуть мимо меня, но я с улыбкой достаю отцовский клинок.

– Давай.

Принц Люсьен подходит ближе, я тоже, и мы берем незнакомца в клещи. Внезапно он скидывает капюшон, под которым оказывается испуганное лицо молодого человека чуть старше Люсьена, с волосами цвета зари и веснушками по всей коже.

– П-пожалуйста! – выдыхает он. – Пожалуйста, не бейте меня! Я делал только то, что мне говорили!

– Ты. – Люсьен хмурится. – Я видел тебя раньше. Ты из подмастерий дворцовых энциклопедистов.

– Д-да, ваше высочество! – отвечает юноша, преклоняя колено.

– Кто такие «они» и о чем они тебя просили? – спрашивает Люсьен. Подмастерье озирается по сторонам.

– Пожалуйста, ваше высочество! Если они узнают, что я вам рассказал, то выгонят меня из города! Или что похуже!

– Наследный принц куда быстрее выгонит тебя из города, если ты ему не расскажешь, – тихо замечаю я. – Ты в любом случае в дерьме.

Парень вздрагивает. Люсьен поднимает взгляд на меня, а затем возвращает его к незнакомцу.

– Если расскажешь, обещаю, твои слова никогда не дойдут до начальства.

– Дойдут! – настаивает незнакомец. – Всегда доходят!

Он слишком напуган – скован страхом, словно железными тисками. Я поднимаю меч повыше, изучающе разглядывая заржавевшее лезвие. Прекрасный способ заслужить милость принца. На незнакомца нужно нажать посильнее, а у меня замечательная возможность действовать с позиции силы, так же, как когда я запугивала охотников на Ноктюрну.

– По моему опыту, ваше высочество, сладко петь они начинают всего после нескольких порезов. Одно ваше слово, и я постараюсь пролить не слишком много крови.

Глаза паренька расширяются, и он отползает от меня.

– Нет, – неожиданно громогласно восклицает Люсьен, впиваясь в меня обсидиановым взглядом. – Ты не тронешь никого из горожан, пока я дышу.

Его темная мощь обрушивается на меня, на секунду парализуя, почти как в тот раз, когда я наткнулась в лесу на голодного медведя. Мгновенная яростная защита. И пусть в этот раз передо мной не тонна мышц и когтей, но эффект не меньший. Я тут же отступаю.

– Как пожелаете.

Люсьен смягчается и отводит взгляд. Встает на колени так, что его глаза оказываются на одном уровне с глазами юноши, отстегивает с пояса золотой мешочек и протягивает ему. Его взгляд – только что весьма суровый – теперь удивительно мягок, так же он смотрел на ту маленькую девочку. При дворе он отлично это скрывает, но на улице, рядом с обычными людьми, его глаза светятся теплом.

– Это позволит тебе покинуть город – страну – прежде, чем тебя найдут. А теперь скажи мне – кого ты так боишься?

Мужчина сглатывает, вцепившись в кошелек, словно в спасательный круг.

– Королевских энциклопедистов, ваше высочество. Они… они дали мне этот порошок. – Он протягивает пустой мешок, из которого высыпается немного зеленоватой пыли. – Они сказали прийти перед рассветом, рассыпать его вокруг храма и поджечь, как только услышу молитвы Кавару!

– И что ты должен был получить в обмен на это? – спрашивает принц Люсьен. – Нет, не отвечай. Штатное место королевского энциклопедиста.

Подмастерье отчаянно кивает.

– Деньги, эксперименты, которые я смог бы проводить на их оборудовании, престиж… Награда огромна, и всего-то нужно, что устроить пожар.

Люсьен касается зеленоватого порошка на земле кончиками пальцев и подносит их к носу. От запаха он резко шарахается назад.

– Боги, что это за штука?

– Не знаю, мне не говорили. Но для меня это вещество пахнет как распускающийся бутон, трижды прошедший обработку медью и смолой. Хотя я никогда не слышал, чтобы растения возгорались черным пламенем.

– Черное пламя, – бормочет под нос Люсьен и встает. – Иди. Пока у тебя есть фора. Караваны выходят через западные ворота приблизительно в это время. Еще успеешь присоединиться к одному, если повезет.

Парень вскакивает на ноги и кланяется раз десять, прежде чем рвануть прочь. Вскоре мы остаемся одни, я и задумчивый принц, и лишь пламя грохочет вдали.

– Похоже, я была права, – протягиваю я, не убирая меча. Сейчас самое время пустить его в дело. – У тебя все-такие есть сердце.

Но это ненадолго, – кудахчет голод. Я не имею права показать, что собираюсь сделать, поэтому принимаю расслабленную позу и подхожу к нему легкой походкой. Ближе. Еще чуть-чуть, и мы окажемся на расстоянии вытянутой руки.

– Он был всего лишь орудием в чужих руках, – отвечает Люсьен, стряхивая с рук зеленый порошок. – Невинным орудием. В твоем рвении сломать его не было никакого смысла.

– Существует такая полезная вещь, как блеф, ваше высочество, – отвечаю я, краснея от смущения, будто меня отчитали.

– Существует также такая вещь, как сострадание, – парирует он.

– Я… Я пыталась помочь.

– Этот человек опасался за свою жизнь. Ты сама говорила, что порой выбор делают за нас.

Я молчу, ни единой шутки или колкости не срывается с моих губ. Люсьен буравит меня самым пронзительным из своих взглядов.

– Если я еще хоть раз увижу, что ты угрожаешь моим людям, пощады не жди.

– Тот человек организовал пожар, – настаиваю я. – Он мог убить людей…

– Он был лишь инструментом. Борись с владельцем, а не с его орудием.

Я застываю на месте, все мысли о том, чтобы забрать его сердце, вылетают из головы. Борись с владельцем, а не с его орудием? Орудие… Я не раз ощущала себя орудием Ноктюрны. Вещью, которую используют, с тех пор как забрали мое сердце. Даже сейчас, разодетая в шелка и лгущая днями напролет, я лишь ее орудие. Орудие невинно. Так ли это? Так ли невинен тот, кто отбирает у человека сердце, чтобы купить собственную свободу? Так ли невинен тот, кто с удовольствием расправился с пятью мужчинами?

– Несмотря на ваши ошибки, я в долгу перед тобой, леди Зера, – прерывает Люсьен мои размышления. – Тот энциклопедист чуть было не ускользнул, но ты его остановила.

Я тяжело сглатываю, голос звучит надтреснуто.

– Не скромничай. Ты все равно в конце концов его поймал бы.

– В конце концов. Но у меня не было для этого времени. Стражники и Гавик ищут меня. Я принц, как ни крути, – и должен быть спрятан и защищен, а не разбираться в гнусностях, совершенных королевскими энциклопедистами, – хмыкает он.

Я смотрю, как полыхает черный огонь, а за ним на раззолоченных лошадях скачут королевские ученые-энциклопедисты. Гавик что-то кричит им, и они спускаются с коней, отстегивают с поясов инструменты наподобие ручных насосов и поливают из них черное пламя желтой жидкостью. Огонь на удивление легко гаснет, оставляя за собой лишь запах старой закваски. Куда важнее то, что королевские энциклопедисты, продолжая поливать пламя, прокладывают путь к нам, не оставляя мне возможности легко заполучить его сердце. Проклятье! Я профукала свой шанс. Принц вывел меня из равновесия. Но больше ему это не удастся.

– Эта штуковина быстро справляется с огнем. – Я стараюсь отвлечь его внимание от моего клинка и меня самой.

– Конечно, справляется, – усмехается Люсьен. – Энциклопедисты, несмотря на все интриги, в первую очередь гении. Изобретая оружие, они одновременно придумывают и средство против него. Pe deresas, in deresas.

Иностранный акцент напоминает о песнях во славу Кавара на староветрисианском, которые мне недавно довелось услышать.

– Что это?

– Их девиз. Создавай силу, контролируй силу.

– Но зачем им устраивать нечто подобное в день благословения? – вопрошаю я. Люсьен молчит, пристально глядя на Гавика, и я наконец складываю все воедино. – Потому что вся знать здесь.

– Они контролируют земли Каваноса, его ресурсы и армию, – соглашается Люсьен.

– Внушить им, что ведьмы нападают вновь, – добавляю я. – Заставить бояться.

– И жаждать очередной войны, – продолжает Люсьен. Мой желудок тревожно сжимается. Значит, ведьмы были правы насчет приближающейся войны, и кто-то в городе хочет ее развязать.

И вероятнее всего этот кто-то – Гавик.

Темные языки пламени почти потухли, лишь угли тлеют на мостовой. Эрцгерцог изо всех сил старается успокоить разодетых господ на лестнице. Панике конец. Без огненной стены стражи скоро нас обнаружат. Королевские энциклопедисты заканчивают борьбу с огнем и возвращаются к Гавику, поворачиваясь ко мне спиной. Пора действовать. В тот миг, когда я уже собираюсь с силами, чтобы поразить мечом принца Люсьена, надо мной раздается громкий треск; я реагирую слишком поздно – источенная огнем балка ближайшего дома с головокружительной скоростью летит прямо мне в голову. Время замедляется, каждый звук кажется далеким и приглушенным.

– Леди Зера! – доносится слабый окрик принца. Под действием внезапно обрушившейся на меня животной силы мое тело врезается в землю, булыжники мостовой впиваются в спину, и что-то очень теплое и тяжелое придавливает меня сверху. Пахнет дождевой водой и пеплом.

Я моргаю, осознание приходит с опозданием. Прямо надо мной лицо Люсьена. В темных бархатистых глазах страха больше, чем у меня, волосы цвета вороньего крыла обрамляют лицо. И если со стороны его удивительные черты могут казаться пугающими, то вблизи от них перехватывает дух, если во мне вообще еще остался воздух. По телу пробегает дрожь – легкое покалывание в пятках, словно у кролика, замершего перед ястребом. Его бедра касаются моих, наши ноги переплетены. Он аккуратно поддерживает мой затылок, защищая от удара о мостовую. Никогда прежде никто не бывал так близок ко мне, так сплетен со мной. Мой меч валяется, забытый, где-то сбоку.

Мгновение, и он быстро отстраняется, берет меня за руку и поднимает на дрожащие ноги.

– Дерево, – грубо бурчит он, указывая на тлеющую балку совсем рядом с нами. Она могла бы проделать во мне хорошую дырку или вообще убить. И воскрешение у него на глазах – да у кого угодно на глазах, не считая И’шеннрии, – вызвало бы грандиозный переполох. Он, наверное, считает, что спас мне жизнь, но не знает и половины правды.

Люсьен старается не встречаться со мной взглядом, и я, как ни странно, тоже. Умерев прежде десятки раз, мое тело все равно остро реагирует на близость смерти: сердце колотится, руки трясутся. Или это из-за него? И то и другое. Трудно сказать.

– С-спасибо тебе, – наконец выговариваю я. – Я была бы…

– Ерунда, – быстро отвечает он, с внезапным усердием стряхивая пыль с сюртука.

– Люк! Куда ты подевался? – Подземник – телохранитель принца Люсьена подскакивает к нам. – В поисках тебя мне пришлось пройти сквозь огонь. Только народ напугал до одури. – Телохранитель останавливает на мне взгляд своих багровых глаз и кланяется. – Леди Зера! Нас не представили: я Малахит. Не ожидал, что вы тоже рванете за принцем сквозь стену огня.

– Как будто я бы осмелилась на такое с моим хрупким человеческим телом! – наигранно отвечаю я. – Я просто последовала за принцем на крышу конюшни.

Телохранитель, который, по его собственным словам, прошел сквозь огонь, выглядит совершенно невредимым, ни одного опаленного волоска.

Малахит восхищенно присвистывает.

– Неплохой прыжок. Ну что ж, она тебя не боится и при этом способна держаться с тобой наравне. Ты в большей опасности, чем я предполагал, Люк.

Не обращая на него внимания, Люсьен поворачивается ко мне.

– Ты была права, леди Зера. Это не колдовство. Я начинаю понимать, что, возражая тебе, надо готовиться к последствиям.

«А я начинаю понимать, что забрать твое сердце будет сложнее, чем я предполагала». Я поднимаю клинок и выдавливаю из себя улыбку.

– Пусть это будет тебе уроком – не стоит недооценивать женщину с безупречным вкусом.

– Вы желаете проводить время с Люком, – замечает Малахит. – Я бы точно не назвал ваш вкус безупречным.

Люсьен одаривает его саркастическим взглядом. Малахит провожает нас обратно к толпе на ступенях храма, королева бросается к Люсьену, чтобы осмотреть, нет ли у него ран. И тут же нервничает, отыскав царапину на тыльной стороне ладони. Люсьен настаивает, что все в порядке, а я заливаюсь виноватым румянцем, ведь царапина как раз на той руке, которой он поддерживал мою голову во время падения. Малахит хитро подмигивает мне, дерзкий гад. Неужто он видел, что произошло? У него явно нет никакого чувства приличия: называет принца Люком и говорит с ним как с равным, а вовсе не как телохранитель с королевской особой. И, как ни странно, где-то в глубине души я ненавижу его за это, ненавижу за то, как легко ему быть рядом с принцем, в то время как мне приходится обдумывать и просчитывать каждое движение.

Если бы у меня была такая возможность, я бы уже раз десять могла забрать у него сердце.

– Ведьмовское зло уничтожено! – восклицает Гавик, срывая гром аплодисментов от особо впечатлительных вельмож. Гавик делает жест в сторону раскланивающихся энциклопедистов. – Нам стоит выразить благодарность и этим храбрецам и мудрецам.

Я возвращаюсь к И’шеннрии, которая приткнулась в уголке возле входа в храм, счастливая, что ей удалось-таки оттуда вырваться. Экипажи прибывают один за другим, аристократы отбывают с облегчением на лицах. Мы с И’шеннрией садимся в карету к Фишеру, молчаливые и уставшие после перенесенных испытаний. Я наблюдаю за последствиями пожара в окошко – вижу купцов, выглядывающих из своих домов только для того, чтобы узнать, что бочки с их товаром сожжены, а лавки разрушены. Они рыдают, заламывая руки от шока и с выражением потери на лицах. Мы проезжаем мимо двоих людей, спорящих над вскрытой бочкой обугленных специй, один из мужчин чуть не плачет.

– …что нам делать, Марикс? Налоги – мы должны заплатить налоги в этом месяце! Они выбросят нас на улицу…

– Я что-нибудь придумаю, – отвечает второй. – Обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы сохранить нам крышу над головой…

Наша карета едет дальше, и слова остаются позади. Нам попадаются другие экипажи – аристократы пережили огонь без потерь. Но как же жители Ветриса? Ведь именно они больше всего пострадали от этого маленького трюка. Если Гавик ответственен за пожар, я ненавижу его за это еще сильнее. Строгое, изящное лицо И’шеннрии постепенно вновь обретает цвет. Она, не скрываясь, перебирает свои четки, поглаживая каждую веточку подвески-дерева, хотя теперь движения ее пальцев намного спокойнее. Глядя на меня своими ореховыми глазами, она произносит лишь одну фразу:

– Думаю, пришло время познакомить тебя с моим шпионом.

Глава 8
Смеющаяся дочь

Я уже усвоила, что И’шеннрия не отвечает ни на какие вопросы до тех пор, пока не будет готова. Я назвала бы это уроком терпения, но она выглядит чересчур измученной для любых уроков. Когда мы наконец оказываемся в гостиной ее особняка, попивая лавандовый чай в куда более ярких нарядах, я наконец отваживаюсь спросить:

– Так вы ведьма, умеющая предсказывать будущее, или кто-то рассказал вам о приближающемся черном пожаре?

– А ты бы что предпочла? – Она невозмутимо делает глоток чая.

– Ведьму.

– Может, твои манеры и стали чуть получше, но шуточки только ухудшились.

Я смеюсь и застаю себя этим врасплох. Я даже не представляла, как счастлива буду вновь услышать ее критические замечания.

– У меня есть шпионка в доме эрцгерцога Гавика, – заявляет она. – Она встала на мою сторону по собственному желанию около года назад. Быстрая, тихая, исполнительная и, что самое главное, знает, где эрцгерцог держит важные документы. Фактически я с уверенностью могу сказать, что она знает эрцгерцога лучше любого человека в Ветрисе.

– Так я когда-нибудь встречусь с этой особой или будем восхвалять ее вечно?

– Через несколько минут.

Мы ждем, коротая время за пролистыванием томов на массивных стеллажах гостиной. Я листаю книгу о редких животных – могучий валкеракс скалит на меня пасть, обнажая чернильного цвета клыки. Его длинное жилистое тело изображено рядом с человеком – который по размеру не больше одного из клыков чудовища. Я читала о них в книгах Ноктюрны, но там никогда не было рисунков. Валкераксы напоминают змей, если у змей бывают меховые гривы и сильные львиные ноги. Головы как у волков – дикие и горделивые, с пастью, полной бритвенно-острых клыков. Клыков, напоминающих мои собственные во время мук голода, – неровных и всепроникающих. У них по шесть глаз, расположенных вертикально, и каждый белее снега. Может, они слепы? Глядя на этот рисунок, я счастлива, что они обитают под землей и за ними присматривают подземники. Прекрасные, но жуткие создания.

– Миледи. – Реджиналл кланяется у входа, кто-то стоит прямо за ним. – Леди Химинтелл.

Девушка в розовом платье и с чересчур завитыми мышино-каштановыми волосами входит в комнату. Походка у нее неровная, она слегка прихрамывает на левую ногу, но при этом двигается весьма стремительно. В руках у нее трость, сделанная, похоже, из слоновой кости и увенчанная набалдашником в виде головы создания, которое теперь мне весьма знакомо, – валкеракс. Она тепло улыбается И’шеннрии и приседает, еще один реверанс уже в мою сторону. Мы раскланиваемся, и И’шеннрия жестом предлагает ей присесть. Леди Химинтелл прислоняет свою трость к столу и садится рядом с И’шеннрией, радостно хлопая в ладоши при виде медового печенья на чайном подносе. Они почти касаются друг друга локтями, девушка берет предложенное И’шеннрией угощение.

– Мое любимое! О, вам не стоило утруждаться, И’шеннрия!

– Ерунда. Это меньшее, что я могу сделать, – настаивает И’шеннрия с широкой улыбкой. Она ни разу не пытается отодвинуться от девушки, увеличить расстояние между ними. Ни разу не вздрагивает. Я хмурюсь, глядя, как девушка с детской радостью поглощает лакомство, раскачиваясь из стороны в сторону на диване. Реджиналл сказал «леди». Но у Гавика нет детей, и она слишком молода, чтобы быть его женой.

– Привет, – с улыбкой обращается ко мне леди Химинтелл. – Можешь звать меня просто Фиона.

– Зера, – отвечаю я с улыбкой, хоть и не такой искренней, как ее. И эта восторженная барышня та самая шпионка, которую И’шеннрия так высоко ценит? Я ожидала увидеть служанку, а не знатную особу. Известно ли ей, кто я такая? – Мне казалось, что при дворе строго запрещено обращаться друг к другу по имени.

Фиона отмахивается, и из руки с лакомством летят крошки.

– Думаю, глупо соблюдать формальности, учитывая, что все мы рискуем своими жизнями.

– Только своими жизнями? – Я улыбаюсь во все свои человеческие зубы. – Так уж вышло, что я рискую гораздо большим.

Фиона моргает, явно уязвленная, но И’шеннрия отбивает:

– Достаточно, Зера. Она сделала больше, чем ты, чтобы остановить войну, при том, что тренировалась гораздо меньше.

Я пялюсь в собственный чай, но смех Фионы выдергивает меня из раздумий.

– Это ни к чему, И’шеннрия. Уверена, Зера делает все возможное. Как и все мы. Нам приходится. – На последних словах ее голос становится мягче, а улыбка более грустной.

– Фиона рассказала мне о планах Гавика относительно королевских энциклопедистов, – говорит И’шеннрия. – По-видимому, несколько месяцев назад он поручил им создать порошок, который сможет разжечь огонь, в точности напоминающий ведьмовской.

– Ведьмовской огонь. Что это вообще такое? – спрашиваю я. Фиона бросает взгляд на внезапно притихшую И’шеннрию.

– Это черный огонь, – выпаливает Фиона. – Горит жарче, чем обычный, и никогда не гаснет. Потушить его может лишь ведьма, либо он погаснет после того, как ведьму убьют. Такой применялся… эм-м. Часто. Во время войны.

Она нервно поглядывает на И’шеннрию. Ведьмовской огонь разрушил Рейвеншаунт. И, возможно, сжег ее родных заживо. Неудивительно, что она осталась в храме. Вид стихии, разрушившей ее дом, был ей невыносим. Странно осознавать, что малюсенькие черные язычки пламени, постоянно согревавшие мое сердце над очагом Ноктюрны, способны на столь масштабные разрушения.

– Уверена, Гавик использовал порошок, чтобы имитировать атаку ведьм, – добавляет И’шеннрия. – С тех пор, как занял пост министра, он занимался лишь тем, что сеял смуту да разжигал ненависть к ведьмам и Старому Богу. Когда Фиона рассказала мне о его сговоре с энциклопедистами, я поняла, что Гавик использует их для той же самой цели. Не знала только, когда это произойдет. Но следовало ожидать, что скоро – Гавик уговаривал придворных посетить благословение гораздо настойчивее, чем обычно.

Получается, за организацией пожара действительно стоял Гавик. Ублюдок! Пожар был только уловкой, чтобы манипулировать дворянами и разорять простой люд.

– Почему король Среф не остановит его? – спрашиваю я.

Фиона давится от смеха, поднимая на меня круглые глаза.

– О, прости. Ты всерьез?

Я сдерживаю растущее в горле раздражение.

– Я здесь недавно.

– Конечно. Еще раз прости. Я всю жизнь провела в Ветрисе – трудно осознавать, что у других людей не так.

– Король Среф поощряет действия Гавика, – снимает И’шеннрия нарастающее напряжение. – Частично из-за того, что они давние друзья, частично из-за того, что король Среф правит с помощью страха. И чем больше Гавик подкармливает страх, тем больше власти у Срефа.

– Королева Колисса… – начинаю я.

– Королева бессильна, – с неожиданной силой обрывает Фиона. – Гавик все для этого сделал.

– Бессильна? Она же королева.

– Гавик убедил остальных министров отменить старые традиции, предоставляющие королеве власть в политических вопросах. – И’шеннрия деликатно отпивает чай. – Раньше она активно участвовала в политике, но после смерти принцессы Варии главной заботой королевы стало защищать жизнь единственного сына. От всего – и особенно от магии.

– Мой дядя лишь разжигает ее боязнь ведьм. – Фиона откашливается. – Практически парализует ее волю.

– Твой дядя, – повторяю я. – Так ты племянница эрцгерцога Гавика?

Повисает пауза, затем она кивает, потревожив кудряшки. Неудивительно, что И’шеннрия ее завербовала. Но зачем Фионе идти на риск, предавая столь влиятельного родственника? Судя по тому, что я узнала о дворянах, не удивлюсь, если она делает это, чтобы пощекотать нервы или разнообразить пресыщенную жизнь ветрисианской верхушки. А может, племянница Гавика двойной шпион, готовый в любой момент выдать наши секреты Гавику.

Словно услышав моим мысли, И’шеннрия встревает в разговор.

– Я безоговорочно ей доверяю, Зера. И ты тоже будешь.

– Ты не можешь приказать мне, что думать, – тихо бормочу я.

– Ты здесь не для того, чтобы думать, – холодно парирует И’шеннрия, каждое ее слово точно острое лезвие. – Ты здесь для того, чтобы выглядеть привлекательно, говорить фразы, которым я тебя научила, и заслужить симпатию принца.

Как она посмела? Как посмела выставлять меня тупым орудием и при этом продолжать расхваливать Фиону? Я рискую не меньше Фионы – даже больше! Внутри поднимается ярость, гнев умоляет вцепиться в нее.

Она уже лишилась части кожи на шее, – насмехается голод, – не будет скучать и по глазам.

– Ты будешь работать с леди Химинтелл, – настаивает И’шеннрия. – Она многое знает о королевском дворе и поможет нам достичь цели.

Какая властность – то, как И’шеннрия говорит со мной, и то, как общается с Фионой. Два разных тона для разных созданий – человека и монстра. Я перевожу взгляд со слабой улыбки Фионы на собственные руки – руки, вырывавшие куски плоти из пятерых человек. Она сидит как аристократка, а я – как ее бледная копия. Ее маска леди полностью непроницаема, а моя спадает во время разговора.

Я вскакиваю из кресла и марширую в свою комнату, изо всех сил хлопая дверью. Как по-детски. Я слышу, как снизу едва доносится голос И’шеннрии. Извиняется за меня, словно это я сделала что-то неправильное. Это не так. Ноктюрна виновата, что обратила меня, вместо того чтобы позволить мне умереть.

Ты хладнокровно убила тех людей. Людей, которые когда-то были детьми. Когда-то были живыми. Мучительно. Ты играла в Бога. И заплатила за смерть и страдания еще большими смертями и страданиями.

Ты все сделала неправильно.

Проходят минуты, прежде чем я слышу, как Фиона извиняется сахарным голоском, и входная дверь захлопывается. Из-за кружевных занавесок своего окна я наблюдаю, как она забирается в серебристую карету, и желаю, чтобы отчаяние сжигало ее изнутри так же, как и меня.

* * *

Мои сны неспокойны. Проносятся, словно буря, – вспышки и завывания. Пока тьма и холод не сменяются утонченным, прекрасным видом.

Это место мне знакомо. Дворцовый Зал Времени, повсюду витражи. Но в этом сне стекло движется, изображенные на стенах баталии как будто происходят вновь. Красное стекло расцветает, когда проливается кровь: люди и келеоны протыкают ведьм, а Бессердечные терзают людей своими клыками и когтями. Черное пламя сжигает смертных заживо. Человеческий огонь, оранжевый, прожигает кожу чудовищных Бессердечных.

И каждая фигура на стекле кричит, встретив смерть, тысяча измученных голосов эхом отдается у меня в голове. Зал Времени разбивается под силой этого звука, облака осколков, мерцая и переливаясь всеми цветами радуги, оседают вокруг меня, превращаясь в смертоносный снег.

Сквозь мерцание я вижу нечто деревянное. Два предмета. Направляюсь к ним, но напарываюсь на стекло, и боль во сне в тысячу раз хуже настоящей. Я осознаю, с потрясающей ясностью, что это лишь сон. Но мне плевать. Нечто внутри меня жаждет добраться до тех деревянных предметов. Я борюсь, голыми руками вытаскиваю кусочки радужного стекла из ног. Стеклянный снег впивается в босые ступни, кровь и боль. Но я иду. С разодранными ногами, оставляя на полу кровавый след, я подхожу к деревянным предметам – теперь уже можно различить их очертания.

Две нити четок, на каждой подвеска в виде дерева. Такие простые. Такие маленькие. И все же я абсолютно уверена, они крайне важны.

Я протягиваю окровавленные пальцы, готовясь вот-вот дотронуться до них, но в этот момент сон покидает меня, и я вновь оказываюсь в темноте своей комнаты, где холодный пот покрывает мое измученное тело.

* * *

Воспоминание об этом сне – или правильнее называть его кошмаром? – быстро вытесняется реальностью. Все следующее утро я провожу, примеряя платья, в попытке избежать встречи с И’шеннрией, убежать от собственной детской ревности к их отношениям с Фионой. Рюши скрывают мой гнев. Шелковые перчатки помогают моим рукам выглядеть чистыми, не запятнанными кровавыми грехами, о которых известно лишь мне. Зеркала шепчут, что я красива, хотя в отражении я вижу лишь уродливую, извивающуюся тьму вместо сердца, сочащуюся из всех пор моего тела. Пускать Мэйв, чтобы помочь мне принять ванну, я отказываюсь, и в конце концов пожилая женщина уходит с тяжелым вздохом.

Сегодня званый обед – помню, И’шеннрия говорила об этом. И вместо того, чтобы готовиться, я запираюсь в комнате. Выхожу лишь чтобы поесть на кухне свежей печенки, однако И’шеннрия меня не замечает и даже не здоровается. Она сидит в гостиной и читает. Но возвращаясь обратно с кухни, я замечаю ее в холле. Она что-то крепит к стене – огненный календарь. Дощечка из дорогого красного дерева, тонкая, но прочная, а на ней ровными рядами вырезаны дни месяца. И’шеннрия подносит свечу к дате на дощечке, и пламя едва-едва облизывает поверхность. Жар оставляет темную отметину на этой дате, означающую, что день закончился. Двигаясь по ряду дальше, И’шеннрия отмечает миновавшие дни. С сегодняшнего дня до Зеленалия осталось полторы недели.

Закончив, И’шеннрия молча окидывает меня многозначительным взглядом и возвращается к чтению. Каждая темная отметина словно бы насмехается надо мной, оглушающе хохочет над моим грядущим провалом. У меня осталось не так много времени, и И’шеннрия ясно дает это понять.

Что я делаю? Есть более важные вещи, чем спутанный клубок моих эмоций. Крав, Пелигли. Они рассчитывают на меня. Моя собственная свобода зависит от меня. Однажды, став свободной, я смогу сколько угодно предаваться депрессии, но сейчас я беру себя в руки и надеваю платье, достойное королевского двора, – алый бархат и оранжевая тафта, цвета самого яркого заката. Стук в дверь выдергивает меня из размышлений. Я разрешаю войти, и появляется Реджиналл со смущенным выражением лица.

– Миледи.

Я вздыхаю.

– С истериками покончено. Не нужно убеждать меня выйти.

Реджиналл открывает и тут же закрывает рот.

– Рад слышать это, миледи.

Я молчу. И’шеннрия отправила его вместо того, чтобы прийти самой, потому что он бывший Бессердечный. Она думает, он знает меня лучше. Или, может, слишком боится меня, чтобы подойти лично. Я надеваю жемчужный браслет, тихо восхищаясь его радужными переливами в солнечном свете.

– Я не могу позволить, чтобы что-то вставало между мной и сердцем принца, – в конце концов произношу я. – Ни чувства, ни голод. Ничто.

– У вас проблемы, миледи? – спрашивает Реджиналл. – С контролем голода?

– Ты, должно быть, забыл, как трудно его контролировать в принципе.

Реджиналл молчит, а затем:

– Может, и так. Это было много лет назад.

– Ты безупречно управляешься со щеткой и неотвратим, словно ураган, с сукном для полировки, – добавляю я. – Но над формулировкой острых вопросов стоило бы поработать.

– Когда-то давно, миледи… во время войны мы нашли способ, чтобы подавлять голод.

– О, я знаю, как его подавлять, – уверяю я. – Сожрать сотню или около того еще кровоточащих органов обычно помогает.

– Прошу прощения, оговорился. – Реджиналл терпеливо поглаживает усы. – Я имел в виду подавить голод полностью. Абсолютно.

Я сглатываю. Небо голубое. Океан сделан из хрусталя. Голод невозможно подавить полностью. На этих истинах строится реальность. Голод слишком могуществен и всеобъемлющ, всегда. Он преследует меня во снах и во время бодрствования. Но если это правда… если есть способ усмирить его… я вновь смогу почувствовать себя человеком. Полноценной.

– Как? – спрашиваю я.

– Это требует практики, миледи. А результаты… – Его голос прерывается. – Бывают непредвиденные побочные эффекты.

– Например?

– Голод не… желает быть подавленным. Глаза будут кровоточить до тех пор, пока вы не потеряете контроль и голод не вернется.

Я выдыхаю.

– Кровоточить? Как когда я ем человеческую еду?

– Да. В обоих случаях голод восстает против наших действий: человеческой еды, попыток его подавить… Боль ломает нас, не так ли? Словно в предупреждение остановиться и прекратить делать то, что делаешь.

– Ты говоришь так, будто он живой.

– Этого я не знаю, миледи. Знаю лишь то, что чувствовал и видел. Порой те Бессердечные, которые научились подавлять голод, мыслили настолько ясно, что их разум был чище зимнего ручья. Не важно, как отчаянно ведьма приказывала им драться, не важно, насколько они были голодны, они могли противостоять. Недолго, но достаточно. Это было незабываемое зрелище, миледи. – Глаза Реджиналла сверкают. – Видеть их на поле боя плачущих, сопротивляющихся… Они вселяли в оставшихся надежду, что мы способны бороться с судьбой. Надежду, что мы все еще заслуживаем спасения, несмотря на все, что творили под знаменем войны.

Я едва дышу. От одной идеи – хоть на мгновение ощутить свободу от этой сосущей пустоты, свободу, которой я не знала три года, у меня гудит голова.

– Ты можешь меня научить. – Я встаю со стула и хватаю его старческие руки. – Можешь научить меня плакать так же, как они!

– Скоро вы вернете себе сердце, – настаивает Реджиналл. – И свободу. Мне жаль это говорить… но забрать сердце у принца куда проще, чем научиться так плакать.

Бешеная жажда свободы утихает не сразу, но, когда это происходит, до меня доходит звенящая правда его слов. Плач больше похож на осколок свободы, а я могу получить полноценную вольную, если выполню то, ради чего я здесь. Реджиналл осторожно освобождает руки.

– Лучше, если вам никогда не придется это узнать, миледи. Есть некоторые… опасности, связанные с этим.

– Опасности?

Он поджимает губы, и его белые усы двигаются.

– Ведьмы не церемонились с теми, кто обретал независимость, неважно, насколько скоротечную. Стоило им обнаружить, что какие-то Бессердечные их предали, их сердца сразу уничтожались.

Уничтожение. Уничтожение без надежды когда-нибудь снова стать человеком. Умереть орудием, покинуть мир вместе с голодом – это мой худший ночной кошмар. После него – навеки остаться Бессердечной. Я содрогаюсь, едва прислушиваясь к слабому голосу Реджиналла, желающего мне спокойной ночи. Мысль преследует меня, и пока я готовлюсь, и даже в тот миг, когда спускаюсь по лестнице, накрашенная для сегодняшнего банкета. И’шеннрия приподнимает бровь.

– Где твой корсет?

– Я его примеряла, – уверяю я. – Пяти минут без воздуха хватило, спасибо.

– Это мода, – настаивает она. – Из Гелкириса.

– Что ж, теперь мода из Гелкириса лежит в мусорной корзине.

И’шеннрия фыркает.

– С тобой опять сложно.

– Если хотите, чтобы я общалась с принцем, а не рухнула лицом в тарелку, вам и дальше будет со мной сложно. Придется смириться.

Она разглядывает мое лицо, а точнее, макияж: красная помада, черный узор из трех линий под глазами, в виде маленьких треугольничков, напоминающих волчьи клыки. На И’шеннрии гладкое черное платье, густые темные волосы покрывает замысловатая серебристая сетка. В заливающем зал закатном свете видно, как потрясающе красива она была и есть. Ее черные стрелки на скулах, небольшие, но элегантные, похожи на кончики крыльев маленьких птичек. Она молча отворачивается и выходит из особняка, направляясь к карете.

Я снова ее разозлила. Кажется, это входит в привычку. Я следую за ней, ненадолго останавливаясь у портрета лорда И’шеннрии.

– У вас красивая жена, сир, – шепчу я. – Но жутко упертая.

Его добрая ироничная улыбка словно говорит: «Такая же, как и ты».

Я играю с красными ленточками, вплетенными в мои косы-колоски, когда карета трогается. Отсутствие меча на бедре жутко раздражает, но И’шеннрия настояла, что во время банкета оружие запрещено.

– Вы рассказали леди Химинтелл, кто я такая? – спрашиваю я. Она приподнимает идеальной формы бровь.

– Считаешь меня сумасшедшей? Она считает, что ты деревенская девчушка, которую я выдала за свою племянницу, чтобы похитить сердце принца. Фигурально выражаясь, конечно же.

– Значит, она думает, вы просто хотите вернуть влияние роду И’шеннрия, сделав меня королевой.

– Совершенно верно.

Мгновение слышны лишь крики нектарниц, грустные и мелодичные.

– Почему вы так не поступили? Не нашли какую-нибудь деревенскую девушку, я имею в виду.

– Потому что деревенскую девушку невозможно контролировать, – вздыхает И’шеннрия, как будто я спросила нечто элементарное. – Люди… непредсказуемы. Ненадежны. Они бывают ослеплены. Могут влюбиться – неважно во что – в знатных юношей, прекрасные платья, силу, роскошь. Бессердечная будет гореть лишь одним – своим собственным сердцем. А тех, кто горит, не так легко ослепить.

По какой-то странной причине в памяти всплывает момент, когда Люсьен «спас» меня. Его тяжелое тело на мне, теплое дыхание на коже; все мысли о том, чтобы вырвать у него сердце, испарились из головы. Я была ослеплена – ослеп – лена им.

Он лишь средство для достижения цели, – шепчет голод.

Когда мы прибываем во дворец, фасад из белого камня горит в отблесках персикового заката. Мы с И’шеннрией минуем двери и входим в главный зал, где вода под полом в закатных лучах отсвечивает рубиновым. Зал заполнен нарядными аристократами в одеждах лилового, изумрудно-зеленого и синего цветов, золотые и серебряные нити вплетены в ткань так искусно, словно проросли естественным образом. Блеск драгоценных камней в лучах заката почти ослепляет – лучшие платья и побрякушки господа явно приберегли для сегодняшнего вечера. В противоположность им скромно одетые слуги, предлагающие вино и замороженные фрукты на серебряных подносах.

– Чего все ждут? – спрашиваю я И’шеннрию.

– Обед все еще готовится, – поясняет она. – Ждать в зале что-то вроде… традиции. Мы собираемся здесь, разглядываем и критикуем друг друга.

Я ворчу.

– Звучит захватывающе.

– Это скорее для взрослых. От тебя не требуется многого, просто сиди и выгляди красиво.

– У меня получается? Выглядеть красивой? – Я в шутку хлопаю ресницами, но ее лицо по-прежнему остается серьезным.

– Весьма.

Искренность ее слов сбивает с толку, но, прежде чем я успеваю что-либо ответить, И’шеннрия растворяется в толпе. Зная ее, это была констатация факта. Мореш тоже это говорила, я во вкусе принца. Поэтому в первую очередь они меня и выбрали.

Я выдыхаю, облокачиваясь на мраморную колонну в наименее людном месте зала. Если все пойдет по плану, принц начнет испытывать ко мне искренние чувства, достаточные для того, чтобы забыть о собственной безопасности. Вот только насколько искренними могут быть чувства, если моя личность – сплошь подделка? Если я только аккуратно разложенная приманка в стальном капкане?

Я встряхиваю головой и беру бокал вина с промелькнувшего рядом подноса. Какое мне дело? Если я его обману, то выиграю эту ужасную игру. Лишь победа имеет значение. Что случится после того, как фасад треснет, меня не касается.

И все же тонкий голосок внутри перебивает, надеясь, что принц – нет, Шорох – окажется достаточно умен, чтобы не очароваться мной. Шорох вор, а инстинкты вора мне знакомы. Вор не имеет права расслабиться, сбросить покров осторожности. Если он пойдет на такое, я буду разочарована.

Если он это сделает, то перестанет быть человеком.

Смех отчаяния срывается с моих смоченных вином губ. «Я и вправду чудовище, не так ли?»

Внезапно почувствовав себя не в своей тарелке от того, что всем, должно быть, известно, какая я эгоистка, я покидаю зал и бреду в сторону западного крыла. По крайней мере, мне кажется, что там западное крыло. И’шеннрия заставляла меня зубрить план дворца, но дворец был таким огромным, а урок таким коротким, что я сразу же все забыла. Я позволяю ногам идти куда вздумается: чем сильнее я удаляюсь от аристократов и их болтовни, тем легче становится дышать. Это все, чего я хочу, – сбежать, оказаться где угодно, только не здесь. Вино приятно струится по моим венам, пока я вальсирую по широким, богатым и почти пустым коридорам и на миг я вспоминаю о Реджиналле: пил ли он с другими Бессердечными на войне? Это одна из немногих человеческих радостей, которые нам доступны. Готова поспорить, они напивались каждую ночь так, чтобы забыть пролитую за день кровь.

Я касаюсь скул там, где были бы кровавые слезы, окажись в бокале вместо вина что-то другое. Стражник-келеон наблюдает за мной со своего поста возле двери, его пурпурные глаза слегка прищурены.

– Мое почтение, сэр, – улыбаюсь я. – Как поживаете сегодня вечером?

Келеон ворчит, и его похожие на щупальца усы подергиваются.

– Хорошо, миледи.

– Хоть кому-то из нас хорошо, – хихикаю я. Но он даже не улыбается, и я успокаиваюсь. – И какие же ценности вас приставили охранять? Сокровища? Или, может, скучные важные документы?

– Картины, миледи.

– Картины? – Я вскидываю бровь. Стражник выпрямляется, сжимая алебарду чуть крепче, чуть горделивее.

– За моей спиной фамильные портреты д’Малвейнов. Я охраняю их от вандалов.

– Да кто вообще захочет осквернить портрет одного из д’Малвейнов? – хмурюсь я. Келеон впервые расплывается в клыкастой усмешке.

– Вы будете удивлены, миледи.

– Неужели? Я недавно прибыла в Ветрис. И почти ничего не знаю об этом месте и д’Малвейнах – на свиноферме о королевской семье не сильно разузнаешь.

Келеон буравит меня пристальным взглядом.

– Вы И’шеннрия, Весенняя Невеста, не так ли?

Я с улыбкой делаю реверанс, хотя от вина меня слегка шатает.

– Единственная и неповторимая.

– По слухам, вы не больно-то понравились принцу.

Я смеряю его взглядом: ни один слуга во дворце не отважился бы сказать такое в лицо особе Первой крови. Возможно, дворцовые стражники привыкли выражать свои мысли более свободно.

– Ну, по слухам, он мне тоже не слишком понравился, – беспечно отвечаю я. Келеон моргает своими большими пурпурными глазами.

– Тогда зачем вы здесь, миледи?

– А вы зачем? – парирую я.

– Чтобы выжить в этом жестоком мире, – сипит он.

– Вот и я тоже.

У него вырывается смешок, звук, напоминающий нечто между урчанием и рыком.

Которое обрывается, едва вдали отзывается знакомый голос.

– Это вы, леди Зера? – Барон д’Голиев выразительно машет в мою сторону украшенной перьями нектарниц шляпой, за ним по пятам следуют еще несколько аристократов. – Идемте, вы должны встретиться с ней – она Весенняя Невеста, и к тому же умна!

– Кровавый глаз Кавара, – ругаюсь я, озираясь по сторонам в поисках выхода. К большому удивлению, лапа келеона распахивает передо мной дверь. Стражник качает головой, поводя ушами.

– Идите, миледи. Спрячьтесь здесь. Я скажу, когда они уйдут.

Я одариваю его улыбкой.

– Вы мой спаситель.

Проскальзываю в темную комнату, и стражник с тяжелым стуком закрывает за мной дверь. Дверь и стены такие толстые, что звуки шагов барона и его приятелей едва слышны, хотя их голоса, когда они спрашивают, куда я подевалась, звучат несколько громче. Стражник изо всех сил отбивается от них многочисленными «миледи» и «милорды», но барон не успокаивается. Я отхожу от двери, забившись в угол комнаты на случай, если они попытаются ворваться внутрь.

Эта комната разительно отличается от остального дворца – никакого мрамора на полу и стенах, лишь гладкое отполированное дерево. Занавески черные, а не бледно-зеленые, и совсем нет золотых украшений и статуй. На простых стенах красуются ряды выполненных маслом портретов давно умерших людей. В каждом просматриваются общие черты – все в дорогих мехах, у большинства черные как вороново крыло волосы принца Люсьена. Несколько из них моложе, чем положено быть мертвецам. Первые портреты уже поблекли от времени и воздуха, но чем дальше тянется линия картин, тем ярче оттенки и свежее полотна, пока в самом дальнем конце, где я стою, она не заканчивается последним портретом.

От взгляда этих глаз перехватывает дыхание – они словно обсидиановые кинжалы. Ошибки быть не может, это принцесса Вария. Хотя, в отличие от острых, словно клинок, выкованный из гнева и серьезности, глаз ее брата глаза Варии сверкают весельем, словно она знает какой-то забавный, никому не известный секрет. Ее пухлые губки раскрыты в полуулыбке, таящей нечто, разбивающее сердца. Черные волосы собраны в замысловатый пучок, а платье насыщенного багрового оттенка. Она стоит перед стулом и в одной руке сжимает букет колокольчиков, а в другой – причудливый белый меч. Картина настолько живая и яркая, что я мгновенно понимаю: ее и портрет лорда И’шеннрии писал один и тот же художник.

– Красавица, не правда ли?

При звуках этого голоса я чуть не выпрыгиваю из кожи. Оборачиваюсь и вижу, как в полутьме комнаты с кресла в противоположном углу встает не кто иной, как король Среф. Я тут же склоняюсь в реверансе.

– В-ваше величество, – начинаю я. – Не знала, что вы здесь. Охранник мне не сказал…

– Не беспокойтесь. – Поморщившись, отвечает он с улыбкой. – Вынужден признаться, что сижу здесь уже несколько часов и был здесь задолго до того, как началась его смена. Он не знал. Надеюсь, вы не держите на него зла – Норан хороший келеон.

– Ничуть, – говорю я. – Т-тоже думаю, что хороший. Немного пугающий, но, наверное, это работа накладывает отпечаток.

Я проклинаю свой рот за несдержанность – сейчас не время для болтовни. Но король лишь добродушно смеется.

– Конечно. – Он отворачивается и подходит к портрету Варии, и его золотая мантия шурит по деревянному полу. Грива поседевших волос заплетена сзади в три длинные косы, переплетающиеся в нескольких местах замысловатым узором.

Золотой венец почти задевает его свирепые брови – такие же, как у Люсьена и Варии. Он разглядывает портрет серым, полными меланхолии глазами, словно в поисках чего-то знакомого, но абсолютно неуловимого. Его благоговейное молчание заставляет меня чувствовать себя неловко до тех пор, пока он не поворачивается ко мне с улыбкой.

– Простите меня, леди Зера. Я частенько растворяюсь в этой картине, к большому огорчению моих министров и королевы. Я бы винил в этом художника, но этот человек был гением – а на гениев долго злиться не выходит.

Я поджимаю губы. Придворные утверждали, что Вария была любимицей короля, что он сильно изменился после того, как она умерла. Это деликатный вопрос, а я нахожусь в еще более деликатном положении. И’шеннрия не учила меня беседовать с королем всея Каваноса с глазу на глаз. Но отмалчиваться я не могу.

Будет ли он оплакивать Люсьена, когда я обращу его в Бессердечного так же, как оплакивает сейчас Варию?

Внезапно король спрашивает:

– Под какими лунами вы родились, леди Зера?

– Эм-м. – Я собираюсь с мыслями, чтобы что-то придумать – память о дне рождения надежно заперта в моем сердце. – Под Лунами Кремня, ваше величество.

– Гигант убывает на одну треть, – бормочет он. – Близнецы полны на две трети. Хорошие луны. Луны мечтателей. Я был уверен, что вы родились под Ониксовыми. Вария родилась под Ониксовыми.

Он молчит, а затем поворачивается ко мне, уже без улыбки.

– То, что вы сказали мне на Приветствии, было похоже на то, что могла бы сказать она. Она всегда так болезненно переживала за обычных людей, которыми однажды будет править, даже больше, чем я. Услышь она вашу остроту, уверен, вы бы быстро стали близкими подругами.

Мне следовало бы кивнуть и скромно принять комплимент. Но вместо этого я смотрю на усмешку Варии, такую самодовольную и все же неуловимо горькую. Как это знакомо – нечто подобное я вижу в зеркале каждое утро.

– Мне тоже нравится эта мысль, – в конце концов выдавливаю я. Мне не терпится спросить его о тысяче вещей – зачем он позволяет Гавику топить невинных, знает ли он, что они ни в чем не виноваты, действительно ли он так ненавидит ведьм и Старого Бога, что готов закрывать глаза на массовые убийства. Но спросить я не могу. Это было бы не просто нарушением этикета, а настоящей изменой.

Король Среф смеется, в давящей темноте комнаты звук кажется приглушенным.

– Ваше лицо так же плохо скрывает желание задать вопрос, как и ее.

Поразительно, как легко он видит меня насквозь, но я отвечаю легко и непринужденно:

– Только один, ваше величество? У меня их сотни.

– Не сомневаюсь, – соглашается он. Мы молчим, понимая, что очередное слетевшее с губ слово может пересечь невидимую черту благородной беседы – границу между нашим истинным я и придворной маской. Сорвать личины с подлинных лиц. Король прочищает горло.

– Был бы рад ответить на самый гнетущий из ваших вопросов.

Легко придумать что-то легкомысленное, что-нибудь язвительное о Люсьене. Это ожидаемо: я Невеста, в конце концов. Возможно, в д’Малвейнах есть нечто особенное – способность побуждать человека говорить откровенно, – потому что под мягким королевским взглядом из моего горла способна вырваться только правда.

– Почему вы позволяете эрцгерцогу Гавику мучить своих людей?

Лицо короля темнеет, и я готовлюсь к такому же гневу и недовольству, на которые скор Люсьен. Но Среф не Люсьен. Он не впадает в ярость. Он устал – то же изнеможение я видела в его глазах во время Приветствия. Он не пытается спорить. Или оправдываться. Лишь вздыхает.

– Потому, миледи, что он дал мне обещание. – Я чувствую, как мое лицо перекашивает, но он говорит первым. – Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

Я киваю.

– Моих родителей.

– Мои глубочайшие соболезнования. Но это означает, что вы также жаждали отомстить тому, что отняло их у вас, – времени, случайности, смерти наконец, если хотите.

Пятерым мужчинам, – посмеивается голод. Мои руки дрожат в атласных перчатках, и я быстро прячу их за спиной. Не хочу, чтобы король, да и остальные, видели мою слабость. В тени складки вокруг его рта становятся только глубже.

– Эрцгерцог найдет убийцу Варии для меня. А до тех пор – ему позволено делать, что должно.

– Но ваш народ…

– Пусть весь мир сгинет, леди Зера, если это необходимо, чтобы найти убийцу моей дочери.

Его голос звучит так уверенно, так спокойно, и это пугает меня сильнее всего. Дрожь пробирает до костей, по коже бегут мурашки. К реальности нас возвращает гремящий за дверью голос барона. Король Среф переводит взгляд с двери на меня.

– Надеюсь, вы насладитесь банкетом не меньше, чем я нашей беседой, леди Зера.

И недвусмысленно распрощавшись со мной, он усаживается обратно в кресло напротив стены. Понимая, что беседа закончена, я отворачиваюсь и выхожу: свет и звук, барон и его друзья глазеют на меня, и на секунду я благодарна им за то, что заставляют меня двигаться, отвечать, думать о чем-то другом, кроме ужасающего спокойствия, с которым король Каваноса обрек своих людей на страдания. Стражник виновато улыбается, прежде чем барон – настаивая, что мы опаздываем, – увлекает меня обратно на банкет в сопровождении своих веселящихся друзей.

Справляться с тревогой приходится единственным известным мне способом – с помощью красоты. Восхищаясь ею, наслаждаясь, впитывая ее. Обеденный зал заполнен сферическими золотыми масляными лампами, свисающими с потолка на невероятно тонких цепочках. В воздухе витает потрясающий аромат жареного мяса. Массивный стол из черного дерева тянется во всю длину зала, на стульях с высокими спинками шелковые подушки. Я замечаю в уголке Уллу, раздающую указания слугам. Эрцгерцог Гавик в искусно расшитой серебряной мантии смеется и пьет вино в компании бородатых стариков, в некоторых из которых я узнаю королевских энциклопедистов, участвовавших в тушении пожара. Король и королева, к счастью, отсутствуют, зато Прелесть и Грация в великолепных платьях со шнуровкой ведут беседу. Едва я вхожу, они стреляют в меня глазками и хохочут, прикрыв рот ладошкой.

– Они считают, ты выглядишь смешно без корсета, – И’шеннрия появляется рядом со мной словно из ниоткуда.

– А я считаю смешным их отсутствие манер, – парирую я. Тонкие губы И’шеннрии раздвигаются в подобии улыбки, которую, я уж думала, мне больше не доведется увидеть. Я хочу рассказать ей о встрече с королем, но чуть поразмыслив, понимаю: стоит И’шеннрии узнать, что я повздорила с ним из-за Гавика, она придет в ярость, а я бы предпочла, чтобы она улыбалась мне как можно дольше.

Она берет меня за руку (напоказ, естественно, отчего бы тете не взять за руку племянницу?) и представляет людям, которых считает важными; Министр Крови оказывается толстым писклявым человечком, отвечающим на мой реверанс горящим взглядом, а герцогиня Прайзлесс почти насмехается надо мной. Это мать тех раздражающих блондинов-близнецов с Приветствия – без сомнения, они рассказали ей о нашей небольшой перепалке, но позволить себе открытую грубость она не может. Все, что ей остается, это делать И’шеннрии комплименты по поводу платья и «вежливо» меня игнорировать.

Я замечаю Фиону, ее вьющиеся волосы уложены в скромный низкий хвост, а платье сдержанно-бежевого оттенка. Совсем не похоже на ярко-розовое, которое было на ней вчера. Она использует ту же трость из слоновой кости, с вырезанной на ней головой валкеракса. В отличие от визита в особняк И’шеннрии Фиона вообще не кажется веселой. Взгляд потуплен, а вся фигура буквально кричит «боюсь собственной тени». Аристократы что-то ей говорят, и Гавик кладет руку племяннице на плечо, сжимая так сильно, что у него белеют костяшки пальцев. От прикосновения Гавика Фиона еще больше уходит в себя. Если ее стеснение было наигранным, эта эмоция слишком реальная, мгновенная, чтобы ее можно было сыграть. Дядя вызывает у нее неподдельное отвращение. Может, я и недолюбливаю ее за то, что она воплощение всего, чем я не являюсь, но по крайней мере в этом мы сходимся.

В конце концов Улла звонит в хрустальный колокольчик и объявляет появление королевской семьи.

Мой желудок сжимается, когда входит принц. Я уже выучила звук его шагов: быстрых, стремительных. На нем костюм для соколиной охоты из черной тафты с высоким, подчеркивающим острые скулы воротником. Черные волосы заплетены в один длинный шелковистый жгут, а острые носки ботинок украшены золотом, так же как и указательные пальцы – по золотому кольцу в виде когтя на каждом. Мое лицо вспыхивает при виде повязки на тыльной стороне его ладони, скрывающей царапину, полученную в тот момент, когда он защищал меня от падения. Интересно, она еще не зажила? До сих пор болит?

Он ощутит куда больше боли, когда я доберусь до него, – истекает слюной голод. Я перевожу взгляд на Малахита, который молча идет рядом с принцем, бледнее снега, с глазами цвета багрового пламени. Его нагрудник украшает нечто рубиново-красное. За Люсьеном и Малахитом следуют король Среф и королева Колисса. Королева с королем садятся первыми, затем принц, а за ним эрцгерцог Гавик. Это длится до тех пор, пока в конце концов, наконец-то, не сажусь я, Фиона усаживается предпоследней. Хотя, должно быть, она старше меня. Служитель Нового Бога входит и произносит молитву, его голос пронзителен.

– И из тьмы наш Бог снисходит к нам, и с любовью дарит знание, чтобы осветить наш путь. Его называют Тот, Кто Родил Аразес Заново, Тот, Кто Вывел Нас из Отчаяния, и мы произносим имя Его с благодарностью и радостью, прежде чем вкусить пищу во Имя Его.

– Во Имя Его, – вразнобой отзывается зал. Принц вообще ничего не говорит, а И’шеннрия едва бормочет слова, маска безупречной леди на ее лице кажется вымученной. Слуги вносят вино и на первое – сливочный суп со спаржей и миндальными клецками, а я изо всех сил стараюсь не выглядеть полной дурой, когда ем. Король беседует с эрцгерцогом Гавиком, и все за столом молча ловят каждое их слово о торговых путях и о том, как «агрессия ведьм» может взвинтить цены на зерно. Гавик поворачивается к Фионе и спрашивает ее о том, что ей недавно рассказывали учителя-энциклопедисты относительно торговых маршрутов.

– Я-я думаю, там было что-то… – пищит она под взглядами всех собравшихся за столом и, задев локтем вилку, отправляет ее в полет. Жест слишком широк, чтобы быть случайным, но зачем ей строить из себя растяпу? Слуги направляются за вилкой, но я их опережаю, со смехом поднимая ее с пола.

– У-у-упс! Уронила, – улыбаюсь я. – Эти ветрисианские приборы такие скользкие, не то что у нас дома.

Моя фраза вызывает несколько смешков, и глаза короля Срефа загораются весельем. И’шеннрия, однако, хмурится, а Люсьен лишь приподнимает бровь.

Фиона, кажется, испытывает облегчение, и когда внимание короля переключается с нас на очередную беседу, наклоняется ко мне и шепчет:

– Спасибо.

– Как только вы решите по загадочным причинам уронить вилку, я к вашим услугам, леди Химинтелл, – шепчу я. – Или мне все еще можно звать вас Фионой?

– Леди Химинтелл больше подходит в качестве прикрытия. Никто не должен знать, что мы знакомы.

– Ваш дядя всегда публично распекает вас по поводу учебы? – спрашиваю я.

– С самого детства он обожает причинять мне моральные страдания, – невозмутимо соглашается она. – Это мучило меня до тех пор, пока я не нарастила собственную броню. Теперь просто притворяюсь, что нервничаю, чтобы потешить его садистское эго. Но раньше от такого мне хотелось…

– Бежать и прятаться в самом дальнем углу, какой только найдется? – спрашиваю я.

– Как вы узнали? – усмехается она.

Я поднимаю бокал с вином.

– Великие умы мыслят одинаково. И пьют тоже.

Она смеется, прикрыв рот салфеткой, хотя определить, искренний это смех или просто вежливый, я не могу. У нее они слишком похожи. Я ковыряюсь в тарелке, пока она аккуратно ест. Хочется извиниться за свое прежнее поведение, но остатки гордости загоняют это желание обратно. И тут я замечаю внимательные взгляды Грации и Прелести, буравящие нас. Нас? Нет – только Фиону. Одну Фиону.

– Кажется, ты им не сильно-то нравишься, – шепчу я. Фиона внезапно начинает крайне интересоваться своей едой.

– Трудно кому-то нравиться, когда являешься мной.

– Племянница воинственного эрцгерцога, – задумчиво говорю я, помешивая бледно-зеленый суп. – Да, проблема.

– Если бы их заботило только это. – Она вытягивает ногу и стучит по ней вилкой. – Многие готовы презирать меня лишь за хромоту.

– А я-то думала, ты пытаешься учредить новую моду с этой тростью.

Ее губы растягиваются в ироничной улыбке, которая тут же сменяется куда более скромной и дрожащей, едва Гавик обращает свой взор в нашу сторону. Секунду он смотрит на нас своими водянистыми голубыми глазами, но королева отвлекает его вопросом, на благословенный миг избавляя нас от его тирании. Слуги вносят вторую перемену блюд – на подносах гусята, зажаренные в масле с травами и лимонной цедрой. Запах просто потрясающий, а подача невероятно изысканная. Я быстро подсчитываю – два кусочка, и визит в уборную мне удастся оттянуть до третьей смены блюд. А всего их семь. Я вздыхаю. Меня ждет аппетитный – а также очень длинный и болезненный – вечер.

Но какой вечер таким не был с тех пор, как я стала Бессердечной?

Я бросаю взгляд на Фиону, которая ест свою еду с аккуратностью леди – зеркальное отражение И’шеннрии, сидящей чуть дальше. Внезапно она наклоняется ко мне.

– Он не спускает с тебя глаз.

Я смотрю туда же, куда и она, – прямо на принца Люсьена. Но как только наши глаза встречаются, он вздрагивает и быстро переводит взгляд на свое блюдо. Фиона коротко фыркает.

– Он тебе не нравится? – тихо спрашиваю я, теребя пальцами медальон, чтобы сердце внутри не стучало так быстро.

– Я дебютировала на Приветствии в прошлом году, – отвечает она. – Не по собственной воле. Это из-за него мне пришлось сгорать от стыда, шествуя по этому жуткому проходу у всех на глазах. Я привыкла к отвращению, но не в таком количестве.

Моя глубокая неприязнь к ней увядает на корню. Насколько же тяжела была ее жизнь здесь, при дворе? Не могу даже отважиться представить. Фиона отпивает немного вина, пожимая плечами.

– Хотя он критиковал их отвращение к моей ноге. Вслух. Видела бы ты лица придворных – подумать только, их прилюдно отругал кронпринц. Не то чтобы это надолго задержалось у них в памяти. Но услышать такое после семнадцати лет смешков за спиной? Это было великолепно. – Она аккуратно режет гуся, но в ее движениях все еще чувствуется легкое раздражение. Я морщу нос, и она наклоняет голову: – В чем дело?

– Принц Люсьен настаивает, что у него нет сердца, – отвечаю я. – А потом тут же разворачивается и делает что-то, что прямо это опровергает.

Она снова тихонько смеется, прикрыв рот салфеткой.

– Я знаю его с детства. Он легко мог расплакаться – даже из-за глупостей, например если кто-то раздавил паука или один из дворцовых котов убил птичку. Но потом Вария умерла, и… ну… – Следующие слова, следующий вздох даются ей с трудом. Вария. Не принцесса Вария. А просто Вария. Они были знакомы с принцессой, пока та была жива? – Вария была одной из тех, кто всегда защищал его. Он вбил себе в голову, что должен быть таким же стойким, как она. С тех пор, как доставили то, что осталось от ее тела, я больше не видела, чтобы он плакал.

Я пытаюсь представить: юный Люсьен, наблюдающий, как стражники вносят останки сестры, подходят к королю с королевой – затем к нему. Боль в желудке и опьянение от вина, все вместе, внезапно прерывают мои мысли. Я сдерживалась слишком долго. Я поднимаюсь и извиняюсь. В уборной гораздо прохладнее и тише, но кровавые слезы, стекающие по моему лицу, обжигают. Все стало только хуже после того, как я начала регулярно есть человеческую еду, и сегодняшний вечер не исключение. Меня крутит, выворачивает наизнанку, и я закусываю губу, чтобы сдержать стоны. Голод требует чего-то реального и сырого.

Я смотрю на собственное отражение, на растрепанные косы и искаженное лицо. Аккуратно смываю следы крови водой и тренирую улыбку. Неважно, насколько это мучительно, я должна держаться. И’шеннрия ждет. Двор ждет.

Я выхожу за дверь и уже на полпути к банкету чувствую, как чьи-то крепкие руки хватают меня за запястья. Оба запястья. Кто-то пытается меня пленить. Неужели боги решили, что сегодня не мой вечер? Я испуганно вскрикиваю.

– Что за…

– Заткни ее! – шипит кто-то, и мне в рот тут же грубо запихивают кусок ткани. Будь проклято отсутствие меча и перебор с вином! Я дико верчу головой и узнаю близнецов Прайзлесс, они связывают мои запястья веревкой и втаскивают в соседнюю комнату. Бросив меня на пол – они довольно сильны, несмотря на свой возраст, – один из близнецов закрывает дверь. В этот миг я отчаянно желаю, чтобы все человеческие байки про нас были правдой – суперсила и нечеловеческая скорость, позволяющая увернуться от любой стрелы. Но я всего лишь девушка, которая не может умереть.

– А теперь. – Один из близнецов приседает так, чтобы смотреть мне в глаза, на его лице проступает мерзкая ухмылка. – С чего бы начать?

Я пытаюсь его пнуть, но он ловко отскакивает в сторону.

– Мы тебе говорили, – ухмыляется первый близнец, – не оскорблять семью Прайзлесс. Но ты это сделала. У каждого здесь свое место. Ты, конечно, своего пока не знаешь, простолюдинка со свинофермы. Но мы поможем тебе узнать.

Близнецы синхронно смеются, и я яростно пытаюсь сбросить веревки. Мне бы только вытащить одну руку, и получится освободиться, но я разбираюсь в фехтовании, а не в способах побега или грубой силе. Близнец встает на колени рядом со мной.

– Думаю, для начала мы сделаем так, чтобы ты больше никогда не могла показать свое личико при дворе.

Он отстегивает кинжал с бедра, заточенное лезвие поблескивает на свету. Я отползаю в страхе – меня пугают не боль или раны, а то, что они увидят своими глазами, как я регенерирую. Если бы только у меня был меч! Какой же дурацкой идеей было его оставить. Я пинаю первого из близнецов, но он приказывает брату сесть мне на ноги, и его веса достаточно, чтобы свести на нет мои усилия.

Я бешено изворачиваюсь – три года я училась драться на мечах! Я перенесла такую агонию, которой они не могут и вообразить! Я не позволю двум надменным щенкам отобрать у меня единственный шанс обрести свободу!

Я тараню головой первого близнеца, и он, взвыв от боли, шарахается назад. Второй приближается ко мне, и я чувствую, как удлиняются мои зубы – от боли, отчаяния или просто близкого запаха человеческой плоти, трудно сказать.

Два аппетитных кусочка высокомерия, – смеется голод. – Какого цвета будет их кровь на наших прекрасных туфельках?

Если он придвинется ближе, я его укушу. Раз нельзя использовать меч, придется пользоваться зубами. Да чем угодно. Но, прежде чем он предоставляет мне такую возможность, раздается глубокий голос.

– И почему, валкеракс побери, меня не пригласили на эту маленькую вечеринку? Похоже, тут очень весело.

Раздается громкий треск, и я поднимаю взгляд на Малахита: он стоит, сложив на груди руки, взгляд его багровых глаз совершенно невозмутим. Дверь за его спиной широко распахнута, а замок вместе со щепками валяется на полу. Неужели он его сломал? Подземники действительно настолько сильные? Близнецы цепенеют, первый быстро прячет кинжал за спиной, лица у обоих становятся бледнее, чем кожа Малахита.

– Мы просто… Она… – Начинает второй близнец. – Мы нашли ее в таком виде! Кто-то хотел ее похитить!

– Мы просто пытались помочь, – настаивает первый, руки его дрожат. Может, они и жестоки, но с мозгами у них неважно.

Малахит потирает свой подбородок.

– Я вижу. – Он подходит к близнецам, кладет ладонь каждому из них на плечо и пододвигает их поближе к себе. – Что ж, если найдете того, кто это сделал, пожалуйста, передайте им: если я когда-нибудь их поймаю, то просто выпотрошу. Медленно. Вытяну наружу кишки…

Они кивают, в глазах у обоих плещется страх. Малахит провожает их к двери.

– Проваливайте.

Когда их испуганный топот стихает, он поворачивается ко мне. Благодарность – последнее, о чем я думаю, пытаясь подняться на ноги, но он сильной рукой берет меня под локоть и помогает встать. Я никогда не подбиралась к нему так близко – не до такой степени, чтобы заметить, что его серая шевелюра серебрится звездным блеском в таком освещении. Кожа у него прохладнее, чем у человека, словно тенистый ручей в летнюю пору. Я отодвигаюсь, когда он тянется к моему кляпу. Наши взгляды перекрещиваются – на этот раз у него маленькие зрачки, возможно, именно так они приспосабливаются к темноте? – и он убирает руки.

– Полагаю, вы хотите сделать это самостоятельно, – шелестит он. Он перерезает веревку на моих запястьях зазубренным кинжалом, огромным и увесистым, ничуть не похожим на маленькие изящные штучки, предназначенные для человеческих рук, которые кузнецы продают на улицах Ветриса.

– Я бы поблагодарила, но это будет означать, что ситуация вышла у меня из-под контроля, – выпаливаю я, вынув кляп изо рта.

– Если хотите кого-то поблагодарить, благодарите Люка, – отвечает он. – Он отправил меня приглядеть за вами. Во имя Предела… – Его слова похожи на ругательство. – Он будет в ярости, когда я расскажу ему, до чего маленькие идиоты додумались в этот раз.

– Не знала, что работа телохранителя включает в себя слежку.

– Обычно нет. Но Люк был встревожен.

– Что я не смогу самостоятельно найти дорогу в уборную? – Слова получаются более ядовитыми, чем хотелось бы, но Малахит лишь усмехается.

– Большинству людей польстило бы, что кронпринц отправил собственного телохранителя, чтобы обеспечить их безопасность.

– Я не большинство, – парирую я, потирая ноющие следы на запястьях. – Мелкие навозные жуки. Кем они себя возомнили?

– Не первый раз близнецы Прайзлесс измываются над тем, кто им не нравится.

– И им все сходит с рук?

– Семья Прайзлесс в союзе с эрцгерцогом Гавиком. С человеческой точки зрения это значит, что они вольны делать все, что им вздумается.

Я фыркаю. Повисает тишина, Малахит, сложив губы буквой «о», молча ищет что-то в карманах. А затем достает сложенный листок.

– Это вам. Люк просил передать это прежде, чем вы покинете банкет, и сейчас, кажется, время вполне удачное.

– Телохранители теперь и функции водяной почты исполняют? Какая многозадачная должность.

– Водяная почта, – акцентирует Малахит, – находится под контролем стражников. Люк параноик – он думает, что кто-то может попытаться перехватить корреспонденцию. Так что с этого момента доставлять ее буду я.

– Вы говорите о принце весьма откровенно.

Он пожимает плечами.

– Я в Ветрисе не для украшения. Кроме того, ему это нравится: я один отваживаюсь говорить о нем нелицеприятные вещи. По крайней мере, был единственным, пока не появились вы.

Я притворяюсь оскорбленной.

– Я не говорю плохо о принце!

– Нет, но вы, тем не менее, не стесняетесь в выражениях. И вы отважились первой заговорить с ним на Приветствии. Для такого нужны вачаис… – Я приподнимаю бровь. Он откашливается и поясняет: – Бычьи яйца.

– Мило.

– Правда же? Я все пытаюсь втолковать людям, что ругательства звучат куда лучше на языке подземников.

Шум банкета доносится из распахнутых дверей, чем обильнее льется вино, тем громче становится диалог. Терзающий меня голод утихает до обычного фонового шуршания, зубы укорачиваются. Малахит смотрит на меня.

– Знаешь, когда мы наедине, Люк всегда говорит, что ты здесь зря теряешь время, что тебя бросили к его ногам как подношение.

Я выпрямляю спину, как это множество раз делала И’шеннрия.

– Я не агнец на заклание.

– Да? Потому что, когда я сюда вошел, ты лежала связанная, как молочный поросенок, которого собираются зажарить на вертеле.

– Они взяли меня внезапностью. Поверь, второй раз такой фокус не пройдет.

Он откланивается, криво ухмыляясь.

– Я запомню.

Малахит уходит, а я тяну время, расправляя юбки и убирая записку в карман, прежде чем последовать за ним, чтобы двор не пришел к неправильным выводам. Когда мы возвращаемся, банкет в полном разгаре, в углу играет духовой квартет, все оживленно беседуют. Меня ожидает запеченный в меду картофель и тушеная рыба под маринадом, но я совершенно не голодна. Фиона вежливо улыбается, когда я усаживаюсь на свое место, а И’шеннрия бросает на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно качаю головой. Расскажу позже.

Я пытаюсь проглотить несколько кусочков пищи, и дикая боль тут же дает о себе знать, но Фиона – идеальный повод не есть. Мы болтаем о ее уроках, о том, как ее мать и отец отправляются в посольские миссии и никогда не бывают дома, приставив к ней сторожем эрцгерцога Гавика. Слуги меняют тарелки, подавая тонкие как бумага, прозрачные ломтики баранины и зеленого трюфеля. На десерт – пышный пирог с измельченными каштанами, увенчанный сладким кремом и листочками из золотой фольги. Я смакую каждый кусочек. Я страдаю от каждого кусочка.

Пока я пытаюсь подсчитать, скольких людей мог бы накормить один-единственный золотой листочек с этого десерта, мои мысли прерывает Фиона.

– Простите, леди Зера, но вы выглядите ужасно рассерженной. Я что-то не так сказала?

– Что? – Я отрываюсь от пирога. – Нет, что вы, как будто ваше сиятельство способна сказать что-то не то.

Злобно и мелочно так говорить, но в голове крутится только, как щедро И’шеннрия ее восхваляла и как любезно с ней обращалась. На секунду лицо Фионы омрачается, но она быстро меняет выражение на слегка натянутую, отрепетированную улыбку. Боль от еды пронзает меня, рвет легкие, сокрушает позвоночник, голод погружает меня во тьму.

Сожри ее, – бурлит голод. – Забери ее глаза, ее руки, искупайся в ее крови и, может, И’шеннрия подумает, ты человек…

Все силы уходят на то, чтобы подавить голод и подобрать вежливые слова в адрес Фионы.

– Простите, – говорю я. – Я хотела сказать… приношу свои извинения. Из всех никчемных вещей, которые я произнесла в этом городе, эта на первом месте.

Фиона застывает над бокалом вина, на ее губах проступает легкая улыбка. На этот раз умная, кошачья и в то же время чуть более искренняя, чем все те отрепетированные, которые она раздаривает с такой легкостью.

– Все в порядке. Я даже испытываю облегчение, правда, от того, что ты злишься на меня.

– Облегчение? – морщу нос я. Она кивает.

– Значит, ты не боишься показывать свои эмоции, как большинство здесь. Мне не нужно угадывать, выведывать, покупать или добывать информацию у твоих слуг или тети. Ты просто… показываешь мне. В кои-то веки мне ничего не приходится делать. – Она обводит ладонью сидящих за столом придворных. – При дворе вроде этого, где все скрывают свои истинные чувства, ты спокойный оазис простоты.

Я сержусь оттого, что меня назвали простушкой, но в том, как она это произнесла, нет ни капли злобы, ее голубые глаза светятся вниманием. Ни тени застенчивости или злорадства. А стоит мне поднять голову, как я вижу Гавика: он разглядывает нас сосредоточенным взглядом стареющих голубых глаз. Словно горный лев, готовый напасть, – не моргая, выискивая любые уязвимости. Я не доставлю ему такого удовольствия. Фиона поддается, мягко потупив взор и тревожно сжимая салфетку, но я лишь с улыбкой киваю, побуждая его проявить вежливость. На миг он кажется удивленным, а затем улыбается в ответ.

Эрцгерцог и Фиона… Я начинаю понимать, что интриги у Химинтеллов в крови.

После чая и кофе с авелишским бренди банкет заканчивается, и король с королевой уходят. Принц следует за ними (лишь раз ненадолго оглянувшись, чтобы посмотреть на меня, а Малахит вообще мне подмигивает), теперь вольны уйти и остальные. Люди сбиваются в группки в коридоре, тут же понижая тон, когда мы с Фионой проходим мимо. На этот раз они глазеют не на меня, а на нее.

Грация и Прелесть ушли уже далеко вперед, но даже издали я вижу, что они высмеивают нас. Потешаются над хромотой Фионы. Что-то лопается во мне при виде выражения лица Фионы – с виду она сдержанный стоик, но все равно ее челюсти незаметно сжимаются. Желание побить Грацию и Прелесть накрывает меня с головой. Неважно, как мерзко они себя ведут, я не могу дать сдачи. Это будет «недопустимо» – при дворе Ветриса так не принято. Ты никогда не должен показывать свои истинные эмоции, не важно, насколько все несправедливо или неправильно.

Грация смеется чуть громче, звук словно у резного колокольчика

Да пошло все…

– Вы что-то хотите сказать леди Химинтелл, миледи? – внятно спрашиваю я, прямо глядя на Грацию и Прелесть. Проходившие мимо нас господа останавливаются, все внимание приковано к ним и ко мне. Я делаю взгляд ледяным, стальным, в отчаянной попытке изобразить самый устрашающий взгляд И’шеннрии. Девушки бледнеют, открывают рты, но тут же прячутся за ближайшую колонну, чтобы избежать всеобщего внимания. Я поворачиваюсь к Фионе, и толпа возобновляет движение, недоуменно перешептываясь, спускаясь по главной дворцовой лестнице.

В голубых глазах Фионы шок.

– Ты… Ты не должна была этого делать.

– Не выношу отвратительных людей, – усмехаюсь я. – Что печально, поскольку, кажется, только таких людей король и держит при дворе.

Фиона молчит, а затем:

– Позволь отплатить тебе предостережением: в этом месте следи за тем, сколько добра ты делаешь для других. Есть те, кто будет использовать это против тебя.

– Вроде тебя? – мягко спрашиваю я. – Ты можешь предать нас с И’шеннрией в любой момент.

Фиона сглатывает, ее взгляд устремлен на выходящего из дворца эрцгерцога Гавика. Лицо девушки мгновенно преображается: становится нежным, застенчивым. Слегка испуганным. Но шепот ее звучит уверенно:

– Если я предам вас, леди Зера, то потеряю все, за что сражаюсь.

Она отворачивается, не говоря больше ни слова, и идет к Гавику, тростью отбивая стаккато по мраморному полу. Он не обращает на нее внимания, пока они спускаются по ступенькам к их серебристому экипажу, и даже не предлагает помощь, чтобы забраться внутрь. Я смотрю, как они отбывают, всем сердцем проклиная мужчину в карете.

– Ветерок нашептал мне, что ты проучила леди Стилран и леди д’Голиев? – тихо говорит И’шеннрия, отводя меня в сторонку. Настоящие имена Грации и Прелести мгновенно сбивают меня с толку.

– «Проучила» слишком сильное слово, – отвечаю я. – Лично я назвала бы это «словесно отлупила».

– Была какая-то важная причина их «словесно отлупить» или ты просто решила вести себя максимально отвратительно?

– Они вели себя ужасно – как бы лучше сказать – нелюбезно по отношению к ноге Фионы.

Испытующий взгляд И’шеннрии несколько смягчается после моих слов, и до самого дома эту тему мы больше не поднимаем. Я рассказываю ей о близнецах Прайзлесс и вмешательстве Малахита. Она кажется довольной.

– Принц Люсьен послал своего личного телохранителя присмотреть за тобой. Поразительно.

– Я в порядке, спасибо, что спросили.

– Я тебя прошу. Как будто эти два хулигана могли что-то с тобой сделать.

– Они могли увидеть мою регенерацию.

– Вряд ли. Им ближе тактика бей-и-беги. Не сомневаюсь, что их… поощрил напасть на тебя эрцгерцог Гавик. – И’шеннрия хмурится. – Не в первый раз он отправляет их запугать невесту-другую. Считает, что традиция Приветствий бессмысленна – куда предпочтительнее просто заставить принца Люсьена жениться и покончить с этим. Тем не менее это прекрасно, что принц так беспокоится о тебе. Если так будет продолжаться, возможно, он даже возьмет тебя на следующую охоту.

– Я заинтригована. Люблю охотиться… на кого? На лис? На волков?

И’шеннрия отмахивается от моего вопроса.

– По желанию принц берет на охоту небольшую свиту. Раньше он, конечно, никогда еще так не поступал, но все бывает впервые. Это знак, что он действительно хочет, чтобы ты была рядом. Прекрасная возможность забрать его сердце. Ты и он, совсем одни в его шатре. Сможешь мгновенно исчезнуть, как только дело будет сделано. Чем больше я об этом думаю, тем прекраснее кажется эта возможность.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос, тетушка.

Карета останавливается перед темным, мрачным особняком И’шеннрии, и тень от него на мгновение падает ей на лицо. Она вылезает и молча заходит в дом. Я открываю дверцу, чтобы последовать за ней, назойливый вопрос вертится на губах, но Фишер со своего места отвечает быстрее:

– На ведьм, миледи.

Я медленно оборачиваюсь, и он приподнимает шляпу в знак приветствия.

– Принц Люсьен выезжает в леса каждые несколько месяцев, чтобы поохотиться на ведьм. Как по мне, пытается отыскать ведьму и Бессердечных, убивших его сестру.

Я застываю. Фишер тяжело вздыхает.

– Многие говорят, это ради мести. А я думаю, что это жуткая трагедия: убийство приводит к новым убийствам. Убийство только разжигает ненависть, а мир и так уже захлебнулся в ней.

Пятеро мужчин. Убиты моей рукой.

Двое родителей. Убиты ими.

Я сглатываю внезапную горечь и торопливо вхожу внутрь, словно темные стены могут укрыть меня от воспоминаний о том дне, когда я потеряла все.

Глава 9
Монстры в каждом из нас

Зеленалий надвигается, с каждым рассветом подбираясь все ближе. Стоит мне заглянуть в огненный календарь, как меня захлестывает паника. Десять дней. Вот все, что отделяет меня от полного краха.

Охоты принца, к счастью, длятся меньше. Максимум три дня, по словам И’шеннрии, – один день на то, чтобы доехать до нужной местности, еще один на охоту и один, чтобы вернуться обратно. Он предпочитает убивать ведьм в их животном обличии. Ну конечно предпочитает. Иначе они выглядят слишком по-человечески. При мысли о том, что он делает подобные вещи, меня начинает подташнивать. Как я вообще могла вести цивилизованную беседу с ним – с убийцей? Голод отвечает насмешкой: я ничем не лучше. Тоже убийца, хотя уверена, на моем счету трупов куда меньше. Как может он так сильно переживать о бедняках и при этом безжалостно охотиться на ведьм? Скольких он уже убил? Я пытаюсь представить себя на его месте, но бесполезно. Будь убийцы моих родителей еще живы, обрела бы я покой? Или охотилась бы на каждого бандита, до которого только могла дотянуться, до тех пор, пока не нашла тех самых убийц?

Если бы Ноктюрна не преподнесла мне тех бандитов собственноручно, поглотила бы меня месть так же, как принца Люсьена?

Да.

Несомненно, истинно, однозначно – да.

Мэйв будит меня на следующий день завтраком, состоящим из горячего шоколада и пряных булочек. К счастью, мои навязчивые мысли притупляются педантичным ритуалом макияжа и выбора платьев. Она помогает мне втиснуться в практичное платье шалфейного оттенка. Внезапно я вспоминаю про записку Люсьена, и проверяю карманы вчерашнего платья перед тем, как отдать его Мэйв в чистку.

«Завтра вечером, в половине десятого, в пабе “Тигровый глаз”. Уделю тебе немного времени, шантажистка».

Я нахожу И’шеннрию, уютно расположившуюся с книгой и чашечкой чая, на балконе хозяйской спальни. На ней домашний лавандовый пеньюар, густые волосы, собранные в свободные пучки, сияют в лучах полуденного солнца. Еще ни разу не видела ее такой расслабленной. При виде меня она теряется и тянется за накрахмаленным жакетом.

– Что за важная причина, по которой ты врываешься ко мне в комнату без стука? – Я показываю записку, и она приподнимает бровь. – В городе? Категорически нет.

– Почему? – Я упираю руки в боки. – Там с десяток темных переулков, где я могла бы вырвать у него сердце.

– Я не могу обеспечить тебе безопасность вне квартала знати. Или благополучный побег в целости и сохранности. Тебе не хватит сил, чтобы незаметно донести его тело сюда. Заберешь у него сердце, вернешься в особняк, положишь в сосуд, и что дальше?

– Отправлю Фишера за телом Люсьена, – настойчиво продолжаю я. – Затем мы положим его в карету и уедем по Костяной дороге, обратно к Ноктюрне.

– Думаешь, все будет так просто? Один настороженный взгляд охранника – и этот план разобьется вдребезги.

– Вы учили меня, как быть заметной, – медленно говорю я. – Но я научилась и оставаться в тени.

И’шеннрия задумывается, а затем качает головой.

– Нет. Вариант с охотой гораздо лучше. Безопаснее.

– Если я провалю охоту, останется лишь один день. Кому есть дело до какой-то там безопасности? – вскидываю руки я.

– Мне есть дело, – рычит она.

– Почему? Я Бессердечная. Я та тварь, которая уничтожила вашу семью.

– Это сделал ведьмовской огонь, – поправляет она, сжав челюсти. – Не Бессердечные.

– Тогда откуда у вас те шрамы на шее?

После этих слов она погружается в молчание, пристально вглядываясь в чай.

– Вам меня не надуть. Я узнала форму этих шрамов, – с нажимом продолжаю я. – Такие остаются от зубов Бессердечных. Я видела их раньше. Я… я сама оставляла подобные.

Она захлопывает книгу, мягко давая понять, что разговор окончен, и кладет ее на столик, медленно, словно стараясь не спугнуть меня. Как будто я дикое животное. Опасное.

– Разве это имеет значение? – спрашивает она.

– Имеет. – Мои плечи напрягаются. – Потому что плевала я на безопасность. Мне просто хочется вернуть сердце. – Я сжимаю кулак. – Это все, чего я хочу.

И’шеннрия не двигается, не моргает. Голод никогда не утихает. С сердцем или без него, ты навсегда останешься монстром, – насмехается он. Эти слова впиваются в грудь раскаленными иглами боли, так резко, что из горла вырывается горький, растерянный смех.

– Но в этом-то и загвоздка, не правда ли? Даже если я заполучу свое сердце обратно, предотвращу войну, если верну целых два детских сердца в пустые грудные клетки… на моих руках все равно останется кровь. Я не могу исправить то, что сделала. – Я заставляю себя поднять на нее глаза. – Так что не стоит. Не стоит беспокоиться о безопасности монстра. Бросьте меня волкам. Отправьте на растерзание стражникам. Только не просите ждать еще дольше – это гораздо более жестоко.

И’шеннрия смотрит на меня по-другому, так, как смотрела лишь на портрет лорда И’шеннрии. С нежностью. С болью. С сожалением. С теплотой. Взглядом, которого я недостойна.

– Ничего не имею против жестокости. – Ее слова полностью противоречат выражению лица. – Охота безопаснее. Можешь сходить на это тайное рандеву с принцем. Но ты не станешь забирать у него сердце. Это нужно сделать во время охоты.

– Почему? – возражаю я.

– Потому что я так сказала. – Она повышает голос, чтобы поставить меня на место.

Ощущение такое, будто кто-то вынул из меня внутренности и разложил их на горячих углях. Я разворачиваюсь и вылетаю из комнаты, в голове между насмешками голода, словно темные боги, сражаются страдание и ярость.

Я пытаюсь отвлечься чтением детской книжки, взятой из внушительной библиотеки особняка, но даже там оно настигает меня – изображение Бессердечных, с неестественно длинными конечностями, бегущих по лесу за ребенком, их глаза, дикие и выпученные, чернее ночи, белков не видно вовсе. Бессердечный, поглощенный голодом. Сплошные клыки и когти. Во всех этих шелках и притворстве я позабыла истину: по своей сути я чудовище с этой страницы, а они все лишь дети, которым следует от меня убегать.

И чтобы избежать участи монстра, я должна обречь на нее Люсьена. Интересно, будет ли он скорбеть? Изнывать от ярости, как я, после обращения? Превратится ли его жизнь в беспросветную тьму, которую он попытается прикрыть легкими словами и милыми шутками, как у меня? Проклянет ли он мое имя?

Будет ли ненавидеть меня так же, как я себя ненавижу?

Из окна я наблюдаю, как Перриот, мальчик из конюшни И’шеннрии, играет с двумя другими детьми, слугами из других особняков: они не голодают, как уличные бродяжки, но и одеты совсем не так, как знатные господа. Держась за руки, они кружат вокруг кожаного мяча, радостно во всю глотку распевая что-то вроде детской считалочки:

 
Раз – удар, два – удар,
целься в голову,
Раз – прыжок, два – прыжок,
двигай в сторону.
Скоро, скоро время
Наступит для костров.
Утопим злую ведьму,
Спалим ее рабов.
 

* * *

Пока восходит тройная луна и я принимаю ванну, Реджиналл, по указанию И’шеннрии, достает кое-что из ее гардероба, кое-что времен ее юности, – черный хлопковый наряд со штанами, просторными рукавами и длинной мантией, идеально скрывающий тело и при этом позволяющий человеку быстро двигаться. Но едва я начинаю интересоваться, где она такое отхватила, И’шеннрия тут же меняет тему. Как только она уходит, Реджиналл с блеском в глазах рассказывает, что наряд остался с тех пор, как служба в Диком дозоре была обязательной для всех юных аристократов, еще до Пасмурной войны. И’шеннрия была скаутом. И’шеннрия в Диком дозоре? Трудно представить элегантную И’шеннрию на островном континенте – Фералсторме, холодном и суровом, – где группка профессиональных рейнджеров ведет строгий контроль и учет всех магических созданий мира. Ее скаутский костюм едва на меня налезает. Я закалываю волосы сзади и набрасываю на плечи плащ.

– Не трогай его сердце. И не выдай свой статус Первой крови, – напутствует И’шеннрия на ступеньках особняка, поправляя мне капюшон. – Сможешь незаметно пересечь канал между районами, если пройдешь вдоль труб водяной почты.

– Для приличной леди вы ужасно осведомлены о тайных вылазках в Ветрис, – протяжно говорю я. Она отвечает слабой улыбкой, и мое мрачное настроение немного улучшается.

– Я не всегда была пожилой женщиной.

Она провожает меня, и я выхожу в сумерки, Близнецы дрожат в закатном небе, наливаясь красным. Голубой Гигант этим вечером бледно-лазурного цвета и гладкий, точно мед. Запутанный клубок медных труб водяной почты тянется через весь канал, отделяющий квартал знати от простолюдинов, приходится балансировать, перескакивать и нырять сквозь корни тысяч металлических деревьев. Магазинчики и лавки пусты, на ночь их завесили пестрыми одеялами. Работают только дома утех, да еще жрецы и жрицы Кавара в храме. Возле борделя охотится зазывала – и сегодня вечером он решает попытать счастья со мной.

– Ну же, госпожа, позвольте нашим симпатичным парням продемонстрировать вам, как целуются настоящие мужчины!

Я кричу в ответ:

– Нет, спасибо! Я берегу первый поцелуй для сногсшибательного красавчика по имени Успех!

Мужчина посмеивается, и я ухожу в сторону западной площади, где сияет храм Кавара. На его самом высоком шпиле – Глаз Кавара, что в лунном свете отбрасывает тень, скрывающую каждый мой шаг. Две жрицы в безупречных серых одеждах подметают лестницу, их шеи украшены медальонами с кристаллами, а лица невозмутимы. Они поглощены работой и выглядят такими… нормальными. Их кормит храм, одевает храм. Стражник-келеон, который присматривает за портретами Д’Малвейнов, – Норан? – его слова звучат у меня в голове. «Чтобы выжить в этом жестоком мире». По этой причине он служит королю. Неужели этими жрицами движет то же – просто попытка выжить? Мне знакомы демоны, скрывающиеся за маской спокойствия, – нетерпимость, ненависть. Или все дело в Гавике? Что научило этих жриц ненавидеть: религия или влияние эрцгерцога? Или неудержимая машина войны сотворена взаимными усилиями?

После скольких ордалий они так же прибирались? Сколько молитв спели, призывая погибель на головы почитателей Старого Бога?

Жрицы замечают мой взгляд и, широко улыбаясь, призывно машут рукой. Я разворачиваюсь и ухожу, хвост моей накидки волочится за мной по пятам.

До ушей доносятся звуки празднества, толпа выплескивается на улицы. Я с болезненным любопытством следую за людьми – очередная ордалия? Вскоре меня охватывает чувство, будто вокруг собрались все жители Ветриса – старые и молодые, пьяные и трезвые. Я ошиблась, это не ордалия: толпа поет, танцует, на всех разномастные белые маски, и щели для глаз очерчивает знакомый символ Кавара. Массивные барабаны на запряженных лошадьми повозках отбивают ритм, лютни напевают радостный мотивчик.

– Эй, леди! – звонко восклицает маленькая девочка, предлагая мне маску из корзины.

Я беру и спрашиваю:

– Что празднуем?

– Зеленалий почти пришел! – отвечает девочка. – Кавар благословляет водяные насосы, чтобы у нас был хороший урожай и отличное здоровье! По крайней мере, так говорит отец.

Разорви ее, – соблазняет голод. – Она слабая, вкусная и едва ли способна дать отпор. Посмотри на всех этих людишек, потерявших голову от счастья. Используй это против них.

Обескураженная моим молчанием, девочка убегает. Белая маска в моей ладони словно насмехается надо мной своей прорезью для рта. Я не хочу ее надевать, но это отличный способ маскировки – куда лучше, чем капюшон на голове. С маской на лице я проскальзываю в паб «Тигровый глаз». В углу играет трио арфистов, под потолком клубится дым от раскуренных трубок. Бармен – внушительный келеон с голой, поросшей шерстью грудью, в ушах у него серебряные цепочки с маленькими колокольчиками на концах, а на голубых руках – многочисленные медные браслеты. Грудастая женщина с улыбкой предлагает мне разливное пиво. Я прошу вина, а затем сижу, потягивая его из жестяного кубка, и разглядываю энциклопедиста в углу. Он и еще несколько ученых пьют и смеются.

Меня осеняет, что металлический саркофаг, в котором утопили мальчика в день моего приезда, был механическим, – без сомнения, его сконструировали энциклопедисты. Они создали насосы, которые обеспечивают работу городского водопровода, канализации и оросительных систем за пределами городских стен. Они создали водяную почту, которую стражи и аристократы используют для общения. Часть их изобретений предназначена для совершенствования способов умерщвления, другая часть – для улучшения качества жизни. Человеческие технологии – довольно опасная головоломка. Я вспоминаю о ведьмовском огне, разрушившем Рейвеншаунт, и о заклинании, которое превратило меня в Бессердечную, но спасло мне жизнь, – похоже, магия ничем не лучше.

В тени за энциклопедистами сидит молодой человек в капюшоне, скрывающем лицо. Его глаза сверкают, точно отполированный обсидиан. Черный кожаный доспех, накидка, горделивая осанка. Принц Люсьен. Даже приложив усилия, чтобы выглядеть простолюдином, ему не удается полностью вписаться в образ, благородное воспитание накрепко засело внутри. Я не могу не думать о его охоте, убийстве ведьм. Моя цель – его сердце, но не стоит забывать, сколько жизней он забрал, охваченный ненавистью.

Он их считает? Мучит ли его число жертв так же, как меня?

Я встаю и иду к нему, усаживаюсь на стул напротив. Музыка заглушает наш разговор.

– А я-то думала, вы с Малахитом неразлучны, как близнецы, – тяну я. Люсьен поднимает глаза и фыркает.

– На этот раз я попытался перерезать пуповину. Он настаивал, что должен пойти. Говорил что-то вроде «наблюдать за вами двумя, все равно что смотреть занимательную пьесу» или еще какую-то похожую чушь. Не сомневаюсь, что он пошел за мной и прячется где-то в тени, как обычно.

Проклятье! Угроза того, что серебряноволосый скользкий гад наблюдает за нами, означает, что мне не стоит предпринимать никаких попыток в отношении Люсьена. И’шеннрия выиграла этот раунд, но идея придержать карты до определенного дня слишком рискованна, учитывая, сколько стоит на кону. Если сегодня вечером появится удачная возможность, я должна попытаться, хоть с телохранителем, хоть без.

Как бы благородно это ни звучало, – посмеивается голод, – но в конце концов ты просто торопишься поскорее получить свое сердце…

– Ты не пьешь? – Я перебиваю голод и показываю на стакан с водой. Люсьен прищуривается.

– Нет. Больше нет. – Он переплетает пальцы на столе, разглядывая маску на моем лице. – Ты выглядишь симпатичнее, чем обычно. Новый макияж?

– Собиралась доказать, что у тебя есть сердце, – прищелкиваю языком я. – А оказалось, там просто кусок угля.

За соседним столиком назревает драка, двое мужчин сверлят друг друга взглядом. Люсьен откидывается на стуле.

– Ты так часто меня подкалывала, что казалось, оценишь редкий ответный удар.

– О, я оценила. И главное – жизненно важные органы не задеты.

– Намекаешь, что красота жизненно важна? – усмехается он. – У тебя много достоинств – способность влипать в неприятности, непредсказуемость. Не думал, что и тщеславие среди них.

– Ты забыл эгоизм, – добавляю я. – И бессмысленную трату твоего времени.

– Потраченное время – ничто по сравнению с тем, как упорно ты день за днем испытываешь мое терпение.

– Остается лишь надеяться, что однажды я превращусь из жуткой стервы в покорную, скромную, скучную великосветскую даму.

Двое мужчин начинают спорить, пьяные голоса звучат все громче. Капюшон Люсьена шевелится, он приподнимает бровь.

– Великосветская дама – это такая метафора?

– Не смеши меня. Как будто у меня хватит мозгов на придумывание метафор.

– Ты их использовала как минимум дважды, я слышал, – легко парирует он.

– Клянусь Новым Богом, моя тайна раскрыта: я умею думать! – горестно восклицаю я. – Прощай, карьера куртизанки!

– Она закончилась в тот миг, когда ты решила шантажировать принца Каваноса, – шепчет Люсьен, подавшись вперед, в его глазах как будто загораются веселые огоньки.

– Неужели кронпринц не радуется цене, которую я назначила, хоть немного? А я-то надеялась, что хоть кто-то из нас двоих немного развлечется.

Пьяные мужчины за соседним столиком вскакивают на ноги, швыряясь друг в друга всем, что оказывается в пределах досягаемости: кружками, хлебными корками, собственной обувью. Люсьен внезапно одним резким движением взмахивает плащом, укрывая нас обоих от случайных пивных брызг. В полутьме плаща он скидывает капюшон и кривит губы в ухмылке.

– Знаешь, если сожалеешь о своих действиях, ты всегда можешь попробовать вымолить у меня прощение.

Я отвечаю чересчур громким смехом – но драка за завесой нашего импровизированного укрытия приглушает звук. Я поднимаю маску, сладко улыбаясь.

– Умолять, ваше высочество, я не стану даже тогда, когда моему бренному телу будет грозить погребальный костер.

Мгновение мы изучаем лица друг друга, зеркально ухмыляясь. Исходящий от него аромат дождевой воды довольно тонок, но и этого достаточно, чтобы принести благословенное избавление от запахов таверны. Мы находимся так близко друг к другу, что наши ресницы, кажется, вот-вот коснутся, но внезапно лицо Люсьена мрачнеет, и он отстраняется на безопасное расстояние. Медальон под моей рубашкой дико трепыхается. А вот его сердце, без сомнения, спокойно и неподвижно. Я настолько поглощена моментом, что едва слышу, как бармен-келеон вышвыривает пьяниц наружу. Наконец Люсьен хмыкает, набрасывает капюшон и опускает плащ. Я быстро натягиваю маску обратно, замечая, как тускнеет его взгляд.

– Погребальный костер? – задумчиво повторяет Люсьен. Прежде, чем я успеваю ответить, он продолжает: – Не так давно я уже был на одних похоронах и больше не желаю посещать ничего подобного.

Он имеет в виду Варию. Я скрещиваю пальцы, не отваживаясь вновь ступать на опасную почву. Хватит и того раза с королем. Люсьен взбалтывает воду в стакане, свет ламп отбрасывает радужные блики на его кожу и повязку на тыльной стороне руки.

– К собственному отвращению, я обнаружила, что задолжала тебе еще одну благодарность, – нарушаю тишину я. – За то, что послал Малахита присмотреть за мной.

– Он в этом хорош, – мягко соглашается Люсьен. – Так же, как близнецы Прайзлесс хорошо умеют вредить ничего не подозревающим Невестам и использовать семейные связи, чтобы заставить их молчать. – Его глаза-кинжалы впиваются в меня. – Я предупреждал тебя насчет двора.

– Повтори это еще раз и сделай удивленный вид, когда я взорвусь.

– Если ты взорвешься прямо здесь и сейчас, все мои проблемы закончатся. Ну, – задумчиво говорит он, – по крайней мере восемьдесят процентов моих проблем. Такое ощущение, будто у тебя отсутствуют уши. Или ты просто не считаешь, что должна подчиняться своему кронпринцу.

– Я не считаю, что вообще должна подчиняться кому-либо, ваше высочество, – с улыбкой отвечаю я, – и менее всего тем, кто облечен властью.

– Облечен властью, – шепчет он. Служанка подходит, чтобы предложить нам еще вина, но принц решительно отказывается. Я же беру еще в попытке заглушить голод, который медленно карабкается к моей глотке.

– Раньше я пил, – замечает принц Люсьен, когда служанка уходит. – Мне было тринадцать – я был зол на весь мир. Проводил дни, напиваясь до бесчувственного состояния, свободного от боли.

Я молчу. Он не продолжает, и я задаю животрепещущий вопрос:

– Все еще болит? – Я касаюсь повязки. Люсьен выглядит удивленным.

– Не знал, что шантажисты беспокоятся о состоянии своих жертв.

– Если ты умрешь, я больше не смогу претендовать на твое время. – Я откашливаюсь. Удивление исчезает, сменяясь непрошеной ухмылкой.

– Когда все произошло, было больно. Но тогда у меня были дела поважнее.

– Вроде спасения прекрасных дев.

– Ну и высокого же ты о себе мнения, – отвечает он, но, в отличие от Грации, без ноток гнева. Лишь простая, слегка удивленная констатация факта. Я беру его стакан с водой и поднимаю, чтобы сказать тост.

– Если не я буду себя ценить, то кто?

Он фыркает и даже, на удивление, почти смеется.

– Какая самоуверенность. Ты, безусловно, племянница леди И’шеннрии.

Его слова сгорают там, где гнездится ложь, там, где должно быть мое сердце. Меня посещает мимолетная, невероятная мысль, как было бы здорово, если бы мы действительно были родными друг другу. Если бы мы и вправду были семьей. Если бы каким-то образом однажды она смогла бы отнестись ко мне как к племяннице.

Но не в этой жизни.

– Я не хочу, чтобы ты считала, будто что-то должна мне просто потому, что я вытолкнул тебя из-под обломков и послал Малахита тебя защитить, – настаивает он, черные глаза вновь опасно блестят.

– Отлично, – соглашаюсь я. – Предпочитаю быть никому ничего не должна, никогда. При неминуемом конце это сильно упрощает ход вещей.

Принц изучающе вглядывается в меня или, точнее, в мою маску. В мои глаза в прорезях. Словно пытается слой за слоем вскрыть мою защиту, мои секреты, точно хищная птица, сдирающая кожу и мышцы со своей жертвы. Чтобы переключить его внимание, я указываю на меч у его бедра. Он сделан довольно необычно – белый металл, изящная ковка, с гардой в виде змеиного гнезда. Выглядит странно знакомо.

– Это твой?

– Нет. Я его украл, – протягивает он.

– Ага! Так я и знала! Ты воруешь вовсе не из бескорыстных побуждений! – Он молчит, и я сбавляю саркастический тон. – Я лишь хотела сказать, что это прекрасный меч.

– Вария оставила мне две вещи – этот меч и корону. И то и другое предназначалось не мне. Временами я ненавижу ее за то, что она обрекла меня на это, почти так же сильно, как и за то, что оставила меня одного.

Так вот почему он кажется таким знакомым: клинок с портрета Варии и этот – один и тот меч. Каменная настороженность в его обычно сдержанном выражении лица исчезает – смытая годами траура, оставляя после себя лишь юношу. Не принца, не наследника престола, не цель, просто брата. Человека, такого же потерянного, как и я.

– И поэтому ты повсюду носишь с собой ее меч. – Я сжимаю рукоять отцовского меча, поглаживая бороздки на ней большим пальцем. – Подспудно надеясь, что однажды она вернется, чтобы забрать его. Надеясь, что однажды он исчезнет с твоего пояса, потому что она потребует его себе – такая же живая, как и ты.

Взгляд принца падает на отцовские ножны, выражение его лица невозможно прочитать.

– Ты не единственный, кто знает, каково это – терять близких, – говорю я. – И отчаянно, глупо держаться за то малое, что от них осталось.

Принц Люсьен пьет в тишине, повисшей после моих слов. Закончив, он встает, кладет на стол два медяка и выходит. Я следую за ним. Свежий ночной воздух целует мои пылающие щеки, пока я ищу его глазами – и нахожу, он стоит, облокотившись о груду бочек. И кажется настолько опустошенным, подавленным, точно первый подтаявший снег зимой. Я думаю о дне, когда впервые его увидела, величественно стоявшего передо мной на Приветствии. Может, вино оказалось чуть более крепким, чем надо, поскольку в моей голове возникает куча дурацких идей о том, как развеселить его, заставить улыбнуться.

– Если хочешь, мы могли бы стать друзьями, – заявляю я. – А не шантажисткой и ее жертвой.

– Это худшая шутка, которую я от тебя слышал, – хмыкает он.

– Я серьезно, – замечаю я. – Ты спас меня. Дважды. Меньшее, что я могу сделать, это не принуждать тебя проводить со мной время.

– А что, если я хочу, чтобы меня шантажировали? – спрашивает он. Я резко поднимаю голову, и он перехватывает мой взгляд. – У принца не может быть друзей. Но, безусловно, могут быть подданные. Только вот общаться с этими подданными ему нельзя, чтобы они не могли повлиять на его решения, использовать в собственных целях или убить.

Слова звучат так заученно, словно их вбили ему в голову вместо собственных мыслей. Так говорил бы король Среф.

– Но, если один из подданных шантажирует принца, чтобы тот проводил с ним время… – Люсьен грустно мне улыбается. – Тогда есть ли у него выбор?

Одиночество в его голосе терзает меня, точно оголодавший дикий кот.

– Приветствие, – продолжает он, разглядывая в небе тройную луну, и небесные светила отражаются в его обсидиановых глазах. – После того, как ты дала тот ответ про картофелину и посмотрела на меня – как будто мы равны, – я прочел это в твоих глазах: ты не боялась. Ни меня. Ни кого-либо еще. И в тот самый момент я понял, что такая колючка как ты станет настоящей проблемой.

Он облокачивается рукой на бочки над моей головой и наклоняется, перекрывая падающий мне на лицо лунный свет.

– Но сейчас я уже не уверен. Ты колючка? Или цветок?

Кулон с сердцем колотится у меня на груди. Я не шевелюсь, опасаясь сделать неосторожное движение. Он все-таки человек, а голод во мне очень силен, и он жаждет покончить с ним прямо на месте.

Его так легко вскрыть твоими клыками.

Это идеальное место – тихое, без зевак. Короткая пробежка до особняка И’шеннрии, и я закрою его сердце в сосуде в мгновение ока, несмотря на все ее опасения. Его свобода за мою. Мою, Пелигли и Крава, и главное – отсрочка войны. За его сердце. Принц, который никогда не выходил за пределы Ветриса, одинокий, запертый в лживом мире придворных и своем собственном трауре – связанный с ведьмой и вынужденный сражаться за нее. Вынужденный жить во тьме и изоляции, превратиться в одного из монстров, забравших у него сестру.

Вынужденный страдать от темного голода.

Неделю назад все было так просто. Но теперь у него есть лицо. Есть история. Теперь он стоит здесь и смотрит на меня так, словно я величайшая загадка в мире, в его глазах одновременно грусть и вызов – жажда чего-то, чего он никогда не знал.

Вызов. Некто равный. Друг. Вот чего он жаждет.

Жаждет меня.