Видение императора

Это случилось в то время, когда в Риме был императором Август, а в Иудее правил Ирод.

Глубокая, таинственная ночь спустилась на землю, такая темная, черная, какой еще никогда не видели люди. Можно было подумать, что весь земной шар погребен под сводами глубокого погреба или окутан густой черной пеленой. Невозможно было на самом близком расстоянии отличить землю от воды, легко было заблудиться на самой знакомой дороге. Ни один луч света не падал с небес, ни одна звезда не зажглась в эту ночь на мрачном, таинственном небосклоне, а месяц отвернул свой ясный лик от земли.

Эта ночь была полна какой-то великой, чудесной тайны.

Такими же глубокими, как тьма, были тишина и молчание на всей земле. Ни один звук не хотел нарушить торжественного, глубокого молчания этой ночи. Реки затаили в глубине свое течение, не было слышно ни плеска волн, ни шелеста листьев, замерли ветры, и даже листья осины перестали трепетать.

Если бы кто-нибудь взглянул в эту ночь на море, то увидел бы, что волны морские не ударялись о прибрежные скалы, остановили свое вечное движение, а в пустыне песок не хрустел под ногами путника. Вся природа замерла, чтобы не нарушать торжественного покоя святой ночи. Даже трава не осмеливалась расти в эту ночь, роса не сверкала алмазными каплями, а цветы не дерзали испускать благоухание.

В эту ночь хищные звери не нападали, ядовитые змеи не жалили, собаки не лаяли. Еще удивительнее и прекраснее было то, что даже неодушевленные предметы не хотели нарушать святости чудесной ночи, отказывались участвовать в недобром деле. Ни одна отмычка не помогла бы вору открыть замок, ни один кинжал не пролил бы кровь.

Как раз в эту ночь в Риме несколько человек в темных плащах вышли из дворца императора и направились через город к священному Капитолию. Нынче днем сенаторы и другие знатные римляне объявили императору Августу о своем намерении воздвигнуть в честь него храм на священном холме Рима. Но он еще не дал им на это согласия. Император не знал, угодно ли богам, чтобы рядом с их храмами на священном холме был поставлен храм в честь него, человека. Он надеялся узнать волю богов через своего бога-покровителя и отправился ночью принести ему жертву.

Император был стар и слаб; его несли на носилках, потому что Августу было бы не под силу подняться на вершину холма по высоким ступенями лестницы Капитолия. Август сам держал клетку с двумя голубями, предназначенными для жертвоприношения. Ни жрецы, ни сенаторы, ни солдаты не сопровождали императора; с ним были только его друзья; впереди шли слуги с зажженными факелами, свет которых разгонял ночную тьму; тут же шло несколько рабов, они несли треножник, священный нож и уголья – словом, все необходимое для жертвоприношения.

Император был весел, по дороге он, не переставая, беседовал и шутил со своими друзьями. Ярко горели факелы, и пока путники шли по узким улицам Рима, никто из них не заметил ни чрезвычайной мглы, ни поразительной тишины этой ночи. Но когда поднялись они на верхнюю площадку Капитолия и достигли открытого места, предназначенного для нового храма в честь Августа, люди заметили, что в природе происходит что-то необычайное.

Свет многочисленных факелов рассеял тьму, и люди увидели на самом краю обрыва какую-то бесформенную темную фигуру. Сначала путники приняли ее за сломанный бурей пень оливкового дерева или старый обломок какой-нибудь древней громадной статуи, но наконец разглядели, что это живое существо, и в ужасе отступили: перед ними была старая мудрая сивилла.

Трудно было представить себе человека, к которому время было бы менее милосердно; несуразно высокая, с поднятыми старыми, длинными, как крылья, костлявыми руками, она походила на мрачную, зловещую птицу.

Уже много-много лет старая сивилла не показывалась людям, не выходила из горного ущелья, где жила в одной из пещер. Что могло заставить ее подняться на крутой обрыв Капитолия?

При виде сивиллы ужас охватил спутников императора Августа.

– Она недаром пришла сюда нынче ночью, – тревожно шептали люди, – она мудра и обладает высшими знаниями, ей столько же лет, сколько песчинок на морском берегу. Что предвещает ее приход, добро или зло? Ведь она знает все, что должно случиться с человеком, она пишет свои пророчества на листьях деревьев и повелевает ветру отнести вещие слова тому, кому они предназначены. Может быть, она пришла, чтобы предсказать императору грядущую судьбу?..

Страх, овладевший людьми, был так велик, что они готовы были пасть ниц по первому знаку сивиллы. Но она сидела неподвижно, как неживая, и, казалось, даже не заметила пришедших. Затенив глаза рукою, она пристально вглядывалась в черную, беспросветную тьму. Но как могли что-нибудь различать ее старческие глаза, когда на расстоянии всего нескольких шагов мрак становился непроницаемым?

Тут, на вершине, люди сразу заметили, как темна ночь; словно темные завесы спускались с небес, и взор не мог ничего различить на расстоянии вытянутой руки. Тибр точно спал мертвым сном, ни разу не донеслось ропота его шумливых журчащих волн. Воздух был душным и влажным, с трудом можно было им дышать; какая-то обессиливающая истома овладевала людьми, им было тяжело двигаться, руки и ноги отказывались повиноваться, холодный пот выступал на лбу.

Каждый подумал, что в эту ночь происходит что-то непонятное.

Но никто из друзей императора не решился сознаться, что боится. Не желая огорчать господина, они старались уверить его, что все необычное в этой ночи – добрые предзнаменования для Августа: вся природа затаила дыхание, чтобы приветствовать нового бога! Старая сивилла, наверное, пришла для того, чтобы поддержать императора, поклониться и приветствовать его.

Друзья Августа и не подозревали, как далека была от них в эти мгновения старая сивилла. Дух ее перенесся через необозримые моря и пустыни в далекую страну Востока. Ей казалось, что она идет по незнакомому обширному полю. Старческие ноги ее то и дело натыкаются в темноте на какие-то мягкие кочки; нагнувшись, сивилла увидела, что это были овцы: она шла через огромное стадо спящих овец.

Вдали мерцал огонь пастухов, и она направилась к нему. Пастухи мирно спят вокруг догорающего костра, тут же лежат длинные остроконечные палки, которыми они обычно защищают свои стада от хищных зверей. Немного дальше дремлют сторожевые собаки; они не слышат, как подкрадываются к стадам небольшие звери со сверкающими глазами и острыми зубами. Это шакалы. Но овцы не вскакивают в ужасе, почуяв их; не лают собаки, не просыпаются пастухи – все спокойно спят… О чудо! Шакалы не хватают добычу, они спокойно ложатся возле овец и мирно засыпают, как домашние ручные животные…

Напряженно смотрела сивилла вдаль, она была вся поглощена тем, что видела, и не замечала того, что происходило за ее спиной. Треножный жертвенник был поставлен посередине площадки; зажглись уголья, распространяя аромат жертвенного курения. Император осторожно вынул из клетки одного из голубей; но руки Августа были так слабы, что он совершенно не мог владеть ими: без малейшего усилия голубь выскользнул из его пальцев, взмахнул крыльями и исчез в темноте.

Это был дурной знак, и все снова с затаенным страхом взглянули на сивиллу; не она ли принесла несчастье?

Люди не могли знать, что старая сивилла была духом в далекой стране. Она все еще стояла у костра пастухов и прислушивалась к какому-то таинственному, едва слышному звону, который шел неизвестно откуда и трепетно будил мертвую тишину ночи. Долго не могла сивилла разобрать, откуда этот звон, наконец различила, что звуки несутся с небес. Она подняла голову и увидела лучезарных ангелов в белоснежных одеждах: они скользили по воздуху, наполняя все пространство от земли до небес, и словно искали кого-то.

Сивилла внимала нежному песнопению ангелов и не видела, что Август снова готовился к жертвоприношению. Император омыл руки, велел очистить жертвенник и подать второго голубя. Но, несмотря на все предосторожности, он снова не смог удержать птицы, голубь выскользнул из рук, взвился над головой императора и скрылся во мраке.

Ужас охватил Августа и всех присутствовавших; они упали на колени и стали громко молиться, чтобы боги отвратили свой гнев, не посылали бедствий и несчастий.

Но старая сивилла не видела и этого. Она всецело была поглощена дивным пением ангелов, которое звучало все громче и торжественнее и стало таким могучим, что разбудило пастухов. Они с удивлением приподнимались, опершись на локти, прислушивались и наконец замечали светящиеся сонмы ангелов, которые летали в поднебесье длинными вереницами, как стаи перелетных птиц. У одних из ангелов были в руках лютни и гусли, у других – цитры и арфы; с чудесной музыкой сливалось ликующее пение ангелов, веселое и звонкое, как смех ребенка, беззаботное и радостное, как песня жаворонка, сладкозвучное и нежное, как трель соловья.

Пастухи встали и поспешили со своими стадами в горный городок, видневшийся невдалеке, откуда были родом, чтобы там рассказать о чудесном небесном видении.

Они поднимались по узкой горной тропинке, и старая сивилла не отставала от них.

Вдруг на вершине горы стало светло, как днем: огромная яркая звезда зажглась над горой, и город на вершине ее засверкал в серебристых лучах звезды. В тот же миг сонмы ангелов, парившие в поднебесье, устремились с ликующими кликами и пением к городу, а пастухи ускорили свои шаги и почти бежали. Еще издали они заметили, что ангелы столпились у бедного хлева, пристроенного к горной пещере так, что одну стену его составляла обнаженная скала. Как раз над этой пещерой стояла звезда, и сюда отовсюду продолжали стекаться толпы ангелов. Они сидели на жалкой соломенной крыше, у входа в пещеру, на дороге и покрывали почти всю гору. Высоко-высоко, до самых небес, светился воздух над пещерой, и в этом сиянии еще ярче сверкали ослепительно-белые одежды и крылья ангелов.

В тот самый миг, когда зажглась звезда над пещерой далекого горного городка, проснулась вся природа, и люди, все еще стоявшие на вершине Капитолия в Риме, не могли не заметить этого. Они тотчас почувствовали дыхание свежего ветерка, зашелестевшего в листве деревьев, сладкое благоухание растений, трав и цветов, услышали говорливые волны Тибра, увидели, как загорелись звезды на темном небе и месяц своим серебристым сиянием озарил землю и рассеял мрак, а оба голубя, ускользнувшие из рук императора, прилетели и сели на плечи Августа.

Когда совершилось это чудо, император с гордой радостью поднялся с колен, а все спутники бросились к его ногам с криками восторга:

– Да здравствует император! Боги ответили тебе, Август, ты тот бог, которому должно поклоняться на вершине Капитолия!

Радостные возгласы друзей императора долетели до слуха старой сивиллы. Она наконец-то обернулась, поднялась со своего места и стала приближаться к людям. Словно темное облако поднялось из недр земли и покрыло вершину холма. Сивилла была величественна и ужасна: спутанные космы седых волос обрамляли темное морщинистое лицо, но по-прежнему тверда была ее походка, глаза горели, как уголья, презрительная усмешка кривила обветренные губы.

– Смотри! – властно сказала сивилла, схватив Августа за руку и указывая на далекий восток.

Сквозь бесконечные пространства проник взор императора, и он увидел бедный хлев у подножия горы. Через раскрытые двери разглядел он коленопреклоненных пастухов. Узрел в пещере молодую Мать на коленях перед новорожденным Младенцем, положенным на сноп соломы, и колосья, как лучи сияния, окружали Его.

– Вот тот Бог, которому будут поклоняться на вершине Капитолия! – указала сивилла на Младенца.

Дух прорицания овладел ею. Глаза ее метали молнии, руки возделись к небесам, голос звучал мощно и властно; казалось, что слова ее будут слышны по всей земле:

– Нынче явился на свет великий Бог, Христос, Обновитель Мира, Спаситель людей! Ему будут поклоняться на вершине священного Капитолия, а не тленному человеку!

Медленно прошла старая сивилла мимо пораженных ее словами людей, даже не взглянув на них, спустилась с вершины холма и исчезла в ущелье.

Август на другой день отдал строгое запрещение воздвигать в честь него храм на Капитолийском холме. На месте, предназначенном для этого храма, император вскоре сам построил алтарь в честь новорожденного Божественного Младенца и назвал его Небесным жертвенником.

Колодец Мудрецов

По Иудее бродила Засуха, с ввалившимися глазами, жестокая и беспощадная. Там, где она проходила, после нее оставался печальный след: трава желтела, источники иссякали, ручьи пересыхали до дна.

Было лето. Солнце выжигало растительность по склонам обнаженных гор, ветер гонял тучи серой известковой пыли, стада толпились у иссохших ключей, напрасно ища хоть каплю влаги.

Засуха бродила по всей стране; она заглядывала в колодцы и смотрела, велики ли еще запасы воды. Со вздохом увидела она, что еще не иссякли пруды Соломона, хорошо защищенные от зноя скалистыми высокими берегами. Не иссякла еще вода и в знаменитом колодце царя Давида недалеко от Вифлеема. Злая Засуха плелась по большой дороге, ведущей из Вифлеема в Иерусалим, и осматривалась кругом, что бы ей погубить. На полпути между городами заметила она Колодец Мудрецов. Он был на самом краю дороги. Опыт Засухи тотчас подсказал ей, что этот колодец скоро иссякнет. Засуха присела на его край – он был выдолблен из одного огромного камня – и заглянула вглубь. Ровное блестящее зеркало воды, которое обычно доходило почти до самого верха, теперь глубоко опустилось, тина и ил со дна замутили раньше всегда кристально чистую воду.

Когда колодец увидел на своей зеркальной поверхности отражение желтого, иссушенного лица Засухи, он застонал и взволновался.

– Хотела бы я знать, скоро ли ты умрешь? – злобно прошептала Засуха. – Ты, конечно, уже не найдешь больше воды под землей, скоро тебе нечем будет питаться. О дожде не может быть и речи, по крайней мере месяца два-три.

– Ты можешь быть спокойна, – вздохнул колодец. – Ничто не спасет меня. Чтобы вернуть мне жизнь, надо, чтобы произошло чудо; только райский источник мог бы напитать меня.

– Я подожду, пока ты умрешь, – сказала Засуха. Она видела, что старый колодец близок к концу, и радовалась, что может присутствовать при его последних часах, следить, как он будет иссякать капля за каплей.

Она уселась поудобнее и с радостью прислушивалась, как тяжело вздыхает старый колодец. С наслаждением смотрела Засуха, как жаждущие путники с надеждой опускали ведра в его глубину, мечтая напиться студеной водой, и с разочарованием вместо свежей воды вытаскивали несколько капель мутной жидкой грязи.

Так прошел весь день. Когда наступила темнота, Засуха снова заглянула в колодец. Далеко-далеко, на самом дне, еще блестело немного воды.

– Я останусь тут на всю ночь! – сказала Засуха колодцу. – Не спеши! Все равно, когда наступит день и я снова загляну в тебя, ты будешь уже мертв!

Засуха свернулась, скорчилась и улеглась на краю колодца, чтобы так провести ночь, которая была еще ужаснее и мучительнее, чем день, потому что не приносила ни малейшей прохлады и облегчения. Собаки и шакалы выли и лаяли не переставая; им вторили из своих душных хлевов изнывающие от жажды коровы и ослы. Даже ветер не приносил прохлады и свежести, а, наоборот, был знойным и раскаленным, как дыхание громадного спящего чудовища.

Только звезды мирно и приветливо сверкали высоко в небе и узкий серебристый серп молодого месяца лил кроткий зеленовато-голубой свет на мрачные холмы и долины. При свете месяца заметила Засуха, что большой караван взбирается на холм и держит путь к Колодцу Мудрецов.

Засуха всматривалась в длинный караван и ликовала. Несомненно, мучительная жажда томит путников и животных, и велико будет их разочарование, когда они не найдут ни капли воды в старом колодце, чтобы утолить свою жажду. Караван был так велик, что люди и животные, составлявшие его, могли бы осушить колодец, даже если бы он был полон. Что-то показалось Засухе в этом огромном караване необычным; как призраки, двигались в ночном полумраке люди и верблюды, и было удивительно, как мог огромный караван очутиться в такое знойное лето далеко в пустыне и не потерять последних сил. Верблюды шли бодро, они спускались по склону холма в том месте, где земля точно сливалась с небом, и казалось, что весь караван спускается с неба. При слабом свете месяца верблюды казались гораздо крупнее обычных; с удивительной легкостью, без всяких усилий они несли на себе огромные тюки.

Засуха видела весь караван, каждого верблюда, каждого поводчика так ясно, так отчетливо, что не могла сомневаться в том, что это настоящие люди и животные. Она различила даже, что первые трое животных были дромадеры[1] с серой блестящей шерстью; они были богато оседланы и убраны, спины их были покрыты великолепными коврами, на них сидели знатные всадники.

Караван подошел к колодцу и остановился: дромадеры огласили ночную тишину пронзительными криками и спокойно легли на землю, так что всадники могли сойти на землю. Навьюченные верблюды остались спокойно стоять один за другим, длинной вереницей, и казалось, нет конца причудливой линии горбов, длинных шей и навьюченных тюков.

Как только знатные всадники вступили на землю, они подошли к Засухе и приветствовали ее, прикасаясь в знак почтения рукой ко лбу и к груди. Они были одеты в ослепительно-белые одежды, а на головах их были высокие тюрбаны, к верхней части которых были прикреплены огромные звезды, сверкавшие ярко, точно их только что сняли с неба.

– Мы идем из далекой страны, – сказал один из незнакомцев, обращаясь к Засухе, – пожалуйста, скажи нам, это ли Колодец Мудрецов?

– Он еще сегодня так называется, – злорадно ответила Засуха, – но завтра тут уже не будет никакого колодца. Он умрет нынче ночью.

– Но разве это не один из священных колодцев, которые никогда не должны иссякнуть?

– Я знаю, что он священный, – возразила Засуха, – но все три мудреца в раю и не помогут колодцу спастись от смерти.

Три всадника переглянулись.

– Ты хорошо знаешь историю этого старого колодца? – спросил один из них Засуху.

– Я знаю историю не только всех колодцев, но и всех рек, источников, ручьев и озер, – гордо заметила Засуха.

– Будь же добра, доставь нам удовольствие и расскажи историю этого колодца, – попросили незнакомцы и уселись возле злой старухи.

Засуха выпрямилась, оперлась о край колодца и с видом настоящей рассказчицы сказок и преданий начала говорить:

– В мидийском городе Габесе, который лежит на самой границе пустыни и потому бывал для меня не раз желанным приютом, давным-давно жили три человека, которые прославились своей мудростью. Они были очень бедны, и это было удивительно, так как в Габесе знания и науки пользовались большим уважением и ученых людей очень ценили. Неудачи трех мудрецов происходили оттого, что один из них был чрезвычайно стар, и люди думали, что такой глубокий старик уже не может научить других своей мудрости; второй был болен проказой, и люди не только не стекались к нему, чтобы учиться мудрости, но, наоборот, бежали от него, опасаясь заразы; третий мудрец был черный негр с толстыми вывернутыми губами, и люди не верили, что он постиг мудрость, не верили, что мудрость может явиться из Эфиопии. Общее несчастье – бедность – объединило трех мудрецов. Втроем на паперти храма просили они милостыню, вместе устраивались на ночлег под открытым небом. Они коротали длинные, однообразные дни, делясь друг с другом своими наблюдениями над жизнью и ее закономерностями, и обсуждали явления природы и поступки людей, которые приходилось им видеть.

Однажды глубокой ночью, когда они все трое бок о бок спали на плоской крыше своего убогого жилища, поросшей сорной травой и красным маком, проснулся самый старый из них и разбудил товарищей, едва окинув беглым взглядом ночную темноту. «Да будет благословенна наша нищета, заставляющая нас спать под открытым небом! – воскликнул он. – Проснитесь и взгляните на небо!»

– Действительно, – продолжала Засуха более мягко, – это была такая ночь, что ее не может забыть никто, кто тогда проснулся. Воздух был так прозрачен и чист, что небесный свод, который обычно представляется тяжелым и непроницаемым, казался легким, и взор свободно проникал в беспредельную даль, которая колебалась, как морские волны. Все небесное пространство было наполнено каким-то чудесным светом, который исходил из невидимых источников, и звезды плавали в нем, соединяя свои лучи с этим светом. Но в самой дали, высоко-высоко увидели мудрецы маленькую темную точку. Она неслась и росла на глазах, превращаясь в шар, и становилась все ближе и ближе; по мере приближения темный шар мало-помалу посветлел, так распускаются розы – повелел бы им Господь всем увянуть! – когда превращаются из бутона в пышный цветок. Шар становился все больше и больше, из глубины его все ярче загорался свет, и наконец разорвалась темная оболочка и горячий свет вдруг брызнул во все стороны ослепительными снопами. Поравнявшись с самой ближней из звезд, светлый шар остановился. Яркие снопы света постепенно слились, и из них развернулись длинные розоватые лучи, которые окружили светящейся шар со всех сторон, и он стал подобен прекрасной огромной звезде. Когда увидели бедняки это чудесное явление, мудрость подсказала им, что в этот миг родился на земле могущественный Царь, который будет сильнее царя Кира и Александра Македонского. Они сказали друг другу: «Пойдем к родителям новорожденного Младенца и расскажем им, что видели в сегодняшнюю ночь. Мы скажем им, какое славное будущее ожидает их Сына, и они, может быть, наградят нас за добрую весть мешком червонцев или золотыми украшениями». Они взяли свои длинные дорожные посохи и двинулись в путь. Они прошли через город и миновали городские ворота, но тут на мгновение остановились в нерешительности: перед ними лежала бесконечная пустыня, а люди боятся пустыни, ненавидят ее. Но тотчас заметили они, как новоявившаяся в эту ночь чудесная звезда провела узкий серебристый луч по сухому песку обнаженной пустыни, и смело и спокойно двинулись вперед за звездой, которая указывала им путь. Всю ночь шли они по песчаной пустыне и во время пути говорили между собой о новорожденном Царе, которого они думали найти спящим в колыбели из золота, играющим драгоценными камнями. Они коротали часы ночи, беседуя о том, как придут к царю и царице, родителям Новорожденного, и возвестят им, что небо готовит Сыну их силу и могущество, красоту и счастье, какими не обладал даже мудрый царь Соломон. Все трое чувствовали себя польщенными тем, что именно их избрал Бог, им показал чудесную звезду. Они предавались мечтам о том, какая награда ждет их, и рассуждали, что родители счастливого Младенца должны дать им по крайней мере двадцать кошельков с золотом; тогда будут навсегда забыты страдания и унижения нищеты, которые они терпели столько лет. Я всю ночь сторожила их в пустыне, – продолжала Засуха, – как лев, готовый броситься на свою добычу, чтобы одолеть их муками жажды. Но они миновали меня. Всю ночь чудесная звезда вела их через пустыню, и утром, когда небо посветлело от зари и звезды стали меркнуть, та звезда, что вела их, по-прежнему ярко сверкала, и путники благополучно дошли до оазиса, где нашли источник ключевой воды и пальмы со спелыми финиками, лишь в лучах солнца растаял свет звезды. Мудрецы отдыхали целый день, но едва стали сгущаться сумерки, звезда снова засветилась в небе, и луч ее повел их дальше через пустыню. Путь, который совершали три мудреца, был самым приятным, какой только могут представить себе люди. Звезда вела их так, что им не приходилось терпеть ни голода, ни жажды; они не запутывались в колючих терновниках, их ноги не тонули в глубоких сыпучих песках пустыни; дорога была ровной и гладкой; солнце не палило их, ветры не осмеливались засыпать песком и накрывать облаками пыли. Мудрецы замечали все это и постоянно говорили между собой: «Бог хранит нас и благословляет наше странствование. Мы Его послы». Но мало-помалу я все же приобрела власть над ними, – с гордостью сказала Засуха. – Я проникла в их сердца и так иссушила их, что они сделались такими же черствыми и безжалостными, как пустыня, по которой шли. Гордость и алчность овладели ими, они все больше и больше стали кичиться своим высоким жребием, тем счастьем, которое было послано им. «Мы послы Божии, – беспрестанно твердили три мудреца, все более и более обуреваемые гордостью и опустошающей душу алчностью, – отец новорожденного Царя должен достойно наградить нас; даже целый караван, навьюченный мешками с золотом, едва может достаточно отплатить нам за нашу весть. Мы – послы Божии!» Наконец звезда привела путников в Иорданскую долину, они перешли через прославленные струи священной реки и вступили в иудейские земли с многочисленными холмами. Однажды ночью звезда остановилась над маленьким городком Вифлеемом, раскинувшимся среди зелени оливковых деревьев на высоком скалистом холме. Мудрецы стали всматриваться в окрестности, ища взорами великолепный дворец с укрепленными стенами и башнями и все то, чему подобает быть в царской столице; но ничего подобного не увидели они. И удивительнее всего было то, что звезда остановилась даже не над самим городом, а на окраине его, над пещерой у края дороги. Кроткий свет звезды проник в пещеру, и там увидели мудрецы новорожденного Младенца, который спокойно спал на коленях Матери. И еще увидели мудрецы, что свет звезды, как лучезарной короной, увенчал головку Младенца. Но все-таки они остановились у пещеры в нерешительности. Постояли, а потом не вошли в пещеру, чтобы предсказать Младенцу славу и царскую власть, ничем не выдали своего присутствия и стали быстро спускаться с холма. «Неужели мы совершили наше длинное странствование только затем, чтобы прийти к нищим, таким же, как мы сами? – с возмущением роптали мудрецы. – Неужели Бог для того послал нас сюда, чтобы мы оскорбили Его величие, предсказав Его именем царский жребий сыну нищего пастуха? Что ожидает этого Младенца, кроме убогой жизни, какую ведет его отец, в этой скромной долине, где и он будет пасти стада?»

Засуха на мгновение остановилась и с торжеством взглянула на слушателей. «Разве я не права? – говорил ее взор. – Что может быть бесплоднее и более жестоко, чем охваченное гордой самоуверенностью человеческое сердце? Оно во много раз страшнее и безотраднее, чем песок пустыни».

– Мудрецы лишь немного отошли от города, – продолжала Засуха, – когда им пришла в голову мысль, что они заблудились, идя за звездой, и неверно поняли путь, который она им указывала. Они подняли взоры свои к небу, чтобы найти на нем звезду и еще раз пойти по пути, который указывал им ее луч. Но напрасно искали они среди мириадов звезд ту, которая привела их из далекой страны: она исчезла.

При этих словах глубокое волнение отразилось на лицах трех незнакомцев, как будто сильное страдание причинил им рассказ Засухи.

– То, что случилось дальше, – снова заговорила она, – с человеческой точки зрения, может быть, считается даже отрадным. Когда мудрецы увидели, что звезда исчезла с небесного свода, они тотчас поняли, что согрешили против Бога. И с ними произошло то, – с отвращением сказала Засуха, – что случается с землей, когда вдруг наступают проливные дожди. Мудрецы содрогнулись от ужаса, как содрогается земля от молнии и грома, души их размягчились, и смирение, овладевшее ими, пустило ростки – так земля дает жизнь молодой травке, которая начинает расти и зеленеть. Три дня и три ночи блуждали мудрецы по окрестностям Вифлеема, тщетно пытаясь найти Младенца, Которому должны были поклониться. Звезда не являлась им, не освещала и не указывала пути, и они странствовали, все дальше углубляясь в долину, не находя пути; печаль и раскаяние все более и более проникали в их сердца. На третью ночь измученные жаждой искупить свое заблуждение, истерзанные сознанием своей ошибки, не смея больше поднять взор к небу, подошли они к этому колодцу. Тут Бог простил их заблуждение и грех, и, когда они нагнулись к колодцу, глубоко-глубоко в спокойном зеркале прозрачной воды увидели они отражение чудесной звезды, которая привела их с Востока. Тотчас вскочили они и поспешно направились вслед за звездой, и та снова привела их к пещере на краю Вифлеема, и там мудрецы упали на колени перед новорожденным Младенцем: «Ты будешь владеть величайшими сокровищами Мира, – воскликнули они, – мы приносим Тебе дары нашей мудрости и знаний. Ты будешь величайшим и славнейшим Царем на земле, какого еще не было до Тебя и не будет до конца мира!» Младенец коснулся своей ручкой их склоненных голов, и когда мудрецы поднялись, оказалось, что Младенец Сам наделил их такими дарами, какими не могли бы одарить самые богатые и сильные властелины на земле: старый мудрец превратился в цветущего юношу, прокаженный исцелился от страшной болезни, черный негр стал белокожим красавцем, и все они сделались прекрасны и молоды и, вернувшись в свои родные земли, вскоре стали царями.

Засуха замолчала. Незнакомцы стали благодарить ее.

– Ты хорошо рассказала нам все, – говорили они. – Но, – прибавил один из них, – меня удивляет, что три мудреца ничего не сделали для колодца, который оказал им такую услугу. Неужели они могли забыть доброе дело?

– Разве этот колодец не должен быть вечным, – заметил другой, – чтобы напоминать людям, что счастье, которое исчезает на высотах гордости и самообольщения, снова находится человеком в глубине раскаяния и смирения?

– Неужели отошедшие в вечность менее способны на благодарное чувство, чем живущие? – добавил третий. – Неужели те, кто наслаждаются вечным блаженством в раю, могут забыть своих друзей, оставшихся на земле, и не помочь им в опасности?

И едва сказал он эти слова, как Засуха вскочила с криком ужаса: она узнала в незнакомцах трех мудрецов. С воплями бросилась она бежать от колодца, как от зачумленного, чтобы не видеть, как путники подозвали своих слуг и те стали снимать с верблюдов мешки с водой, которыми они были навьючены; и вскоре бедный умирающий колодец стал оживать и наполняться чудесной водой, которую благодарные мудрецы привезли с собой из рая.

Дитя из Вифлеема

Перед городскими воротами Вифлеема стоял на часах римский воин. Он был в шлеме и тяжелых латах, сбоку висел короткий меч, а в руках воин держал длинное копье. Целый день стоял он почти без малейшего движения, и можно было подумать, что это не живой человек, а железная статуя. Горожане проходили через ворота туда и обратно, нищие садились отдохнуть в тени под сводами ворот, продавцы фруктов и вина ставили свои корзины на землю, чтобы слегка передохнуть, у самых ног воина, – он все стоял неподвижно, едва давая себе труд слегка повернуть голову и поглядеть им вслед.

«Тут нет ничего интересного, – казалось, говорил взгляд часового. – О чем мне тревожиться? Неужели меня могут занимать все эти люди – нищие, торговцы, погонщики? Вот если бы я мог полюбоваться на стройные ряды войск, идущих на врагов, тогда другое дело. О как хотел бы я посмотреть на жаркую битву, на горячую схватку, на молодецкую атаку конницы, которая стремительным натиском мнет отряд пеших воинов! Как хотелось бы мне участвовать в штурме города, вместе с отважными смельчаками первым взобраться на каменные стены осажденной крепости! Ничто кроме войны не может доставить мне радости и удовольствия. Я тоскую без царственных орлов моей далекой родины Рима, как хотелось бы мне увидеть одного из них парящим в голубой выси небес. Я томлюсь без воинственных звуков труб, призывающих в бой, меня влекут и манят звуки оружия и алые потоки пролитой крови врагов».

Сейчас же за воротами начиналось широкое поле, все поросшее белыми лилиями. Римский воин каждый день стоял на страже у этих ворот, каждый день взор его был устремлен на это поле, но ему и в голову не приходило полюбоваться на удивительную красоту и пышность белоснежных цветов, он даже не замечал их. Иногда видел он, как прохожие с восхищением останавливались и наклонялись к цветам; это вызывало в римлянине только досаду.

«Глупые люди! – думал он. – Они отвлекаются от своего дела, задерживаются на пути, чтобы полюбоваться такими пустяками. Они не понимают, в чем истинная красота!»

Мало-помалу часовой переносился мыслями в другие страны; он уже не видел ни поля, ни холмов, покрытых зелеными оливковыми деревьями, пред мысленным взором его проплывали другие картины. По знойной, раскаленной пустыне Ливии длинной прямой линией двигались по желтому песку легионы войск. Нигде нельзя укрыться от палящих лучей солнца, нет границ песчаной пустыне, нигде не видно источника, нет конца томительному пути. Воины изнемогают от голода и жажды, колеблющимися усталыми шагами едва двигаются они вперед. Один за другим, обессиленные, опускаются в изнеможении на песок, сраженные немилосердным солнечным зноем. Но, несмотря на все страдания, все муки, воины идут все вперед и вперед, не допуская и мысли о том, чтобы малодушно отстать от своих вождей.

«Это действительно прекрасно! – думает воин, отрываясь от своих сладких мечтаний. – Вот какие картины должны веселить взор храброго человека!»

Во время своих ежедневных дежурств у городских ворот воин мог бы любоваться прелестными детьми, которые приходили играть на лугу. Но к детям воин относился как к цветам и с возмущением удивлялся, если проходившие мимо люди с улыбкой останавливались, чтобы посмотреть на детские игры.

«Удивительно, как некоторые умеют из ничего сделать себе удовольствие, – думал, глядя на них, воин. – Что тут интересного и заслуживающего внимания?»

Однажды, когда воин стоял, как всегда, на своем посту за городскими воротами, он увидел маленького мальчика, лет трех, который пришел поиграть на лугу. Это был бедный мальчик, несомненно сын небогатых родителей, потому что одет он был в овечью шкурку и играл совсем один. Воин, сам того не замечая, внимательно смотрел на мальчугана. Ему бросилось в глаза, какой легкой поступью ребенок бегал по траве; он совсем не мял ее, точно паря над нею, не касаясь ее. Когда ребенок начал играть, он возбудил еще большее удивление воина.

«Клянусь мечом, – подумал тот, – этот мальчик играет совсем не так, как другие дети. Чем это он там забавляется?»

Ребенок был всего в нескольких шагах от воина, и тот мог свободно его наблюдать. Он увидел, как мальчик протянул руку, чтобы поймать пчелу, которая сидела на краю цветочного лепестка и была так отягчена цветочной пылью, что не могла расправить крылышки, чтобы лететь. С изумлением воин увидел, как пчела, нисколько не стараясь ускользнуть от руки ребенка и не думая его ужалить, спокойно дала себя поймать, и мальчик, крепко зажав пчелку в кулачке, побежал с ней к трещине в городской стене, где жил пчелиный рой, и там посадил пленницу на край улья. Потом мальчик снова побежал к цветам, и так целый день носил усталых пчелок в их жилище.

«Какой неразумный ребенок! – думал воин. – Я, право, еще не встречал такого. Ему доставляет удовольствие помогать пчелам, которые могут отлично обойтись без его помощи, да еще того и гляди ужалят его. Что за человек выйдет из этого мальчугана, когда он вырастет?»

Ребенок каждый день приходил на луг, и воин не мог удержаться, чтобы не наблюдать за ним и его затеями.

«Как удивительно, что за все три года, что я стою здесь на страже, – думал воин, – ничто так не привлекало моего внимания, как этот ребенок».

Но не радостные мысли возникали в голове у стражника, когда он смотрел на ребенка. Невольно вспоминалось ему предсказание одного иудейского пророка, что наступит время, когда мир и тишина будут царить на земле, утихнут войны и люди будут любить друг друга как братья. Эти мысли были тягостны и ненавистны для воинственного римлянина, он боялся, что такое время может действительно наступить на земле, судорога пробегала по его телу, и он крепче сжимал копье, как будто готовился броситься на врагов.

И чем больше наблюдал этот римлянин за играми удивительного ребенка, тем чаще приходило ему в голову, что время братской любви и мира может скоро настать на земле. Он был далек от мысли, что заветы братской любви уже принесены на землю, но даже мысль о возможности такого печального, с его точки зрения, времени приводила его в уныние и возбуждала негодование.

Однажды, когда мальчик, по обыкновению, играл на поле, покрытом лилиями, вдруг налетела страшная туча и разразился сильнейший ливень. Когда мальчик увидел, как крупные дождевые капли били и мяли прекрасные цветы, он на минуту задумался, как помочь своим любимцам, а потом стал подбегать к самым высоким стеблям, на которых было больше цветов, и наклонял их до земли так, что дождевые капли, ударяясь о нижнюю часть чашечек цветков, не могли вредить им. Мальчик спешил от одного цветка к другому, и скоро все стебли, как скошенная трава, лежали один возле другого, покорно подчиняясь воле ребенка.

Страж ворот с усмешкой следил за мальчиком.

«Боюсь, что лилии не слишком будут благодарны этому наивному мальчугану, – подумал он. – Он, очевидно, не знает, что растения с такими крепкими стеблями, как лилии, нельзя перегибать. Они все, конечно, теперь сломаны на перегибах».

Однако, как только дождь утих и солнце снова выглянуло из-за туч, мальчик побежал к лилиям и стал их выпрямлять. И неописуемо удивленный воин увидел, как ребенок без малейшего усилия и труда поднимает стебель за стеблем, и оказалось, что ни один из них не только не был сломан, но даже самую малость не поврежден. Так переходил мальчик от цветка к цветку, и вскоре все поле по-прежнему сияло ослепительными белыми цветами.

Когда римлянин вник в происходящее перед его глазами, душой его овладел сильный гнев.

«Что это за ребенок? – с озлоблением думал он. – Как могло прийти ему в голову спасать никому не нужные цветы? Какой из него может выйти воин, если в нем сейчас так сильная жалость, что он не может видеть даже гибель цветка? Что же с ним будет на войне? Что он будет делать, если ему велят поджечь дом, в котором скрылись женщины и дети, или потопить корабль, вышедший в море с отрядом воинов?»

Снова пришло ему на память древнее пророчество иудейского мудреца о царстве мира и любви на земле, и у воина явилась мысль, что, действительно, это время может скоро наступить, раз могло появиться на свет такое удивительное дитя, с такой нежной и чувствительной душой. Может быть, уже настает это время и навсегда умолкнут звуки орудий, никогда больше не будет доблестных кровопролитный войн. Люди будут такими, как этот ребенок; они станут опасаться повредить один другому, будут помогать друг другу и даже более того – не только человек человеку, но будут оказывать помощь даже животным и растениям, как этот мальчик заботится о пчелах и лилиях. Не будет больше славных подвигов на земле, не будет великих побед и победителей-героев. Храброму воину негде будет показать свою доблесть, не к чему применить силу, не придется ему больше упиться опасным кровавым боем.

Эти мысли были так тягостны для римлянина, который только и мечтал о войне и геройских подвигах, что бессильный гнев против кроткого ребенка поднимался в нем и душил его. Когда мальчик пробегал мимо него, он даже погрозил ему вслед своим острым копьем.

Через несколько дней, придя на луг, мальчик еще более удивил воина.

Был необычайно жаркий день, и солнечные лучи так раскалили шлем и латы стража ворот, что ему казалось, будто на нем были доспехи из пламени. Проходящим мимо думалось, что воин должен невыносимо страдать от такого палящего зноя. Глаза его налились кровью и готовы были выскочить из орбит, губы пересохли; но он был закален в знойных африканских пустынях, и после их палящего жара этот день не казался ему невыносимо знойным; кроме того, ему и в голову не пришло отойти со своего поста хотя бы несколько шагов в сторону, чтобы укрыться в тени. Наоборот, ему было приятно сознавать, что прохожие удивляются его выносливости, видят его доблесть.

В то время как воин стоял под палящими лучами на своем посту, точно готовый заживо испечься, мальчик пришел на луг и вдруг, оставив игру, близко подбежал к нему. Он понимал, что стражник недружелюбно относится к нему, и обычно играл где-нибудь на некотором расстоянии от его поста, но тут ребенок подошел к воину совсем близко, пристально и внимательно посмотрел ему в глаза и во всю мочь пустился бежать через дорогу. Спустя несколько мгновений он опять показался на дороге, но шел медленно и осторожно, ручки его были сложены, как чашечка: он нес в горсточке несколько капель воды.

«Только этого еще недоставало! – проворчал римлянин. – Неужели ему пришла мысль принести мне воды? У него, по-видимому, нет ни малейшего разума. Как мог он подумать, что римский легионер может принять его помощь? Какое может он находить для себя удовольствие бегать за водой для тех, кто совершенно не нуждается в этом; милосердие его здесь неуместно и никому не нужно. Что касается меня, то я не только не испытываю благодарности к нему за желание помочь мне, но, наоборот, ненавижу его и всеми силами души желаю, чтобы он и подобные ему исчезли навсегда с лица земли».

Мальчик озабоченно подходил. Он крепко сжимал руки, чтобы ни одна капля не пролилась между пальцами. Глаза его были опущены, он пристально смотрел на свою воду, точно нес что-то чрезвычайно драгоценное, и не видел, что воин следит за ним суровым, жестоким взглядом, что брови его сдвинуты от сильного гнева и недовольства.

Наконец мальчик подошел к римлянину вплотную и протянул ему воду.

Во время ходьбы тяжелые светлые локоны ребенка сбились и закрыли собою лоб и глаза, и мальчик несколько раз встряхнул головой, чтобы откинуть их назад. Наконец волосы перестали мешать ему и он взглянул на воина. Ясный приветливый взгляд ребенка встретился с жестоким и злым взглядом римлянина, но мальчик не испугался, не убежал, а продолжал спокойно стоять перед стражем ворот с протянутыми руками, и лучезарная улыбка не сходила с его лица.

Но воин упорно не хотел принимать помощи от мальчика, которого в эту минуту искренне ненавидел и считал своим врагом. Он вообще старался не видеть мальчика, не замечать принесенной им воды и стоять прямо и твердо, как будто вовсе не понимая, чего тот хочет.

Но мальчик, казалось, не желал видеть очевидного – что воин отвергает его помощь. Он по-прежнему улыбался ясно и приветливо, поднялся на цыпочки и протянул руки как только мог высоко, чтобы рослому воину было легче достать до воды.

Легионеру была невыносима мысль, что ребенок хочет оказать ему помощь, ярость стала овладевать им, он готов был схватиться за копье, чтобы прогнать мальчика.

Но как раз в это время лучи солнца начали с особым ожесточением палить голову стража ворот, а воздух так раскалился, что красные круги замелькали перед его глазами, дыхание сжалось и ему показалось, что в голове расплавляется мозг. Он испугался, что солнечный удар убьет его на месте.

В ужасе от мыслей о смерти воин, не помня себя, бросил оземь копье, схватил обеими руками ребенка, приподнял и глотнул из его рук, как из чашечки, воды, которую мальчик принес ему.

Лишь несколько капель досталось римлянину, но больше и не требовалось. Язык и губы освежились, живительная влага разлилась по телу, утишая палящий жар и возвращая силы. Даже шлем и латы точно сразу перестали быть раскаленными, солнце стало более милосердным и отклонило свои лучи от воина. Пересохшие губы снова были мягкими и влажными, и красные круги перестали плясать перед глазами.

Прежде чем воин все это заметил, он уже поставил ребенка на землю, и тот убежал на луг, где снова стал играть.

С удивлением римлянин начал приходить в себя и вспоминать, что с ним случилось.

«Что это за удивительную воду принес мне мальчишка? – рассуждал он. – Это был какой-то чудесный напиток. Я в самом деле должен быть ему благодарен».

Но он так не любил своего спасителя, что тотчас же отбросил эти мысли.

«Этот ребенок совершенно такой же, как и другие дети, – успокаивал стражник сам себя. – Он делает все, что придет ему в голову, не отдавая себе отчета в том, почему он поступает так, а не иначе. Он во всем видит лишь игру и забаву. Разве лилии и пчелы чувствуют к нему благодарность? Он забавляется с ними так же, как сегодня ему пришла охота сбегать за водой для меня. Он и не предполагал, какую оказал мне услугу».

И вновь с еще большим гневом взглянул он на мальчика, который спокойно играл невдалеке.

В это время из ворот вышел начальник римских легионеров, которые были в Вифлееме, и направился к воину.

«Подумать только, какой страшной опасности я подвергался из-за глупого мальчишки! – с ожесточением подумал воин. – Если бы Вольтигий проходил здесь чуть раньше, он увидел бы меня с ребенком на руках!»

Начальник легионеров подошел к воину и спросил его, могут ли они здесь побеседовать так, чтобы никто их не услышал, потому что Вольтигий должен открыть ему важную тайну.

– Нам стоит отойти лишь шагов десять от ворот, чтобы не слышали прохожие, тогда ты сможешь говорить совершенно спокойно, никто нас не услышит, – ответил воин.

– Ты знаешь, – начал Вольтигий, – что царь Ирод уже не раз старался захватить одного Младенца, который живет тут, в Вифлееме. Мудрецы и пророки предсказали, что этот Ребенок овладеет царством Ирода и положит на земле начало царству мира и любви. Ты понимаешь, что Ирод хочет помешать этому?

– Конечно, и я от всей души сочувствую ему, – ответил воин. – Но ничего не может быть легче схватить его!

– Все было бы чрезвычайно просто и легко, если бы Ирод знал, который именно из вифлеемских младенцев тот, о котором делались пророчества.

– Жаль, что мудрецы не могут дать Ироду на этот счет точных указаний, – с досадой сказал легионер, напрягая мысли, чтобы придумать, как тут быть.

– Ирод сам придумал хитрость, – снова заговорил Вольтигий, – с помощью которой погубит будущего Царя мира и любви. Он обещает хорошую награду каждому, кто поможет ему осуществить этот замысел.

– Все, что ты прикажешь, Вольтигий, будет исполнено с готовностью, награды мне не надо, – ответил воин.

– Благодарю тебя, – продолжал начальник легионеров. – Послушай же, в чем состоит план Ирода. Он хочет в день рождения своего младшего сына устроить пышный праздник, на который будут позваны все мальчики с матерями, но только те дети, которым не менее двух и не более трех лет. На этом празднике…

Вольтигий остановился и расхохотался, увидев выражение крайнего отвращения на лице воина.

– Добрый друг! – продолжал он. – Уж не думаешь ли ты, что Ирод приглашает нас няньками к этой детворе? Нагнись ко мне, я скажу тебе на ухо, что должно произойти дальше…

Долго шептались начальник легионеров с воином; наконец, когда все было условлено, Вольтигий сказал:

– Ты, конечно, понимаешь сам и мне нет надобности напоминать тебе, что ты не должен никому обмолвиться и словом об этом, если хочешь, чтобы все удалось…

– Ты знаешь, Вольтигий, что на меня вполне можно положиться, – твердо ответил воин.

Начальник легионеров ушел, и страж ворот остался один на своем посту: взор его невольно снова остановился на ребенке, который все еще играл возле цветов и так легко и нежно, как мотылек, касался их, что не причинял ни малейшего вреда.

Вдруг римлянин разразился недобрым смехом и пробормотал:

– Погоди, недолго тебе осталось докучать мне своими дурацкими забавами, недолго мне терпеть тебя, как досадную занозу в глазу. И тебя позовут на праздник в честь сына царя Ирода!

* * *

Воин дождался на своем посту вечера, когда надо было запирать городские ворота на ночь, после чего по узким темным закоулкам отправился в город и наконец вышел на площадь, где красовался великолепный дворец Ирода.

Внутри этого величественного здания был огромный двор, вымощенный камнем, кругом него было множество построек, к которым прилегали три широкие крытые галереи, одна над другой. На самой верхней из них должен был состояться праздник в честь сына Ирода, на который созвали всех вифлеемских мальчиков от двух до трех лет. Эта галерея по приказанию Ирода была украшена к празднеству и представляла собой как бы крытый, защищенный уголок в прекрасном зеленом саду. По потолку вились виноградные лозы, с которых спускались сочные спелые грозди, возле стен и колонн стояли небольшие гранатовые и апельсиновые деревья, сплошь покрытые спелыми плодами. Пол был усыпан розовыми лепестками, которые покрывали его, как мягкий пушистый ковер, и наполняли воздух тонким ароматом; а вдоль балюстрады над столами и низкими скамьями висели гирлянды белоснежных благоуханных лилий.

В этом прекрасном цветочном шатре здесь и там журчали в бассейнах прозрачные струи фонтанов, в которых плавали золотые и серебряные рыбки, сверкая и искрясь в воде яркой чешуей. На ветвях деревьев пели сладкие песни диковинные пестрые птицы, привезенные из далеких чужих стран, здесь же была клетка со старым ученым вороном, который без умолку болтал.

К началу праздника матери с детьми стали наполнять галерею. При входе во дворец мальчиков облачали в белые длинные одежды, окаймленные пурпуром, а на их темнокудрые головы надевали венки из ярких душистых роз. Женщины были одеты в живописные красные и синие одежды; белые прозрачные покрывала спускались на плечи с их остроконечных головных уборов, украшенных золотыми монетами и цепями. Некоторые несли своих сыновей на плечах, другие вели за руку, третьи, чьи мальчики были слабее и нежнее, несли их на руках.

Женщины опускались на пол галереи; тотчас рабы ставили перед ними низкие столики с изысканными кушаньями и редкими напитками, какие подаются на царских пирах. И счастливые матери начинали пить и есть, не теряя при этом горделивой осанки, которая составляет лучшее украшение вифлеемских женщин.

Вдоль стены галереи, за гирляндами цветов и фруктовыми деревьями, почти скрытые за ними, стояли двойные ряды воинов в полном боевом вооружении. Они были безучастны и неподвижны, как будто им не было никакого дела до того, что происходило вокруг. Но женщины время от времени кидали боязливые взгляды в сторону воинов.

– К чему они здесь? – беспокойно спрашивали матери друг у друга. – Неужели Ирод думает, что мы не умеем вести себя с достоинством? Неужели он считает, что присутствие этих грубых людей необходимо, чтобы наблюдать за нами и держать нас в строгом порядке?

Некоторые женщины успокаивали себя и товарок тем, что так и подобает быть на царском празднестве во дворце. Когда царь Ирод устраивает пир для своих друзей, дворец всегда бывает полон легионерами. Воины присутствуют для большей торжественности, для почета.

В начале празднества дети стеснялись и робко жались к матерям, испытывая смущение в непривычной для них обстановке. Но мало-помалу любопытство и беспечность взяли верх над робостью и мальчики с восторгом предались приготовленным для них развлечениям.

Ирод действительно по-царски принимал своих маленьких гостей. Приготовил для них целый ряд чудес! Тут же на галерее дети находили пчелиные ульи, полные сот со свежим, душистым медом, и ни одна сердитая пчелка не мешала малюткам лакомиться им. Деревья протягивали свои отягченные плодами ветви, и дети сами срывали и ели спелые апельсины, гранаты и другие фрукты. В одном углу галереи мальчики нашли чародея, который в один миг наполнил карманы их прекрасными игрушками; в другом углу укротитель зверей показывал двух тигров, таких ручных и кротких, что малыши забирались к ним на спины и катались, как с горки.

Но в этом волшебном царстве ничто так не привлекало взоров мальчиков, как длинные ряды легионеров в блестящих латах, настолько неподвижных, точно это были не живые люди, а железные статуи. Дети с любопытством рассматривали оружие и строгие лица железных людей; и все время, пока мальчики играли в разные игры, они то и дело поглядывали на воинов и говорили о них между собой. Никто не осмеливался близко подойти к вооруженным фигурам, но всех мучило любопытство, настоящие ли это люди или все-таки искусно созданные кем-то статуи.

Игры и празднество становились все шумнее и оживленнее, веселее и звонче звучали детские голоса, а воины по-прежнему стояли неподвижно. И детей это все более уверяло в том, что перед ними железные статуи, они рассуждали так: ни один человек не сможет так долго стоять возле сочных кистей винограда и других лакомств и не протянуть к ним руки, чтобы съесть такую вкуснотищу!

Наконец один из малышей не выдержал и осторожно, готовый тотчас обратиться в бегство, стал подходить к ближайшему легионеру; а тот продолжал стоять как ни в чем не бывало, позволяя ребенку подойти почти вплотную; наконец мальчик оказался у самых ног железного человека и протянул руку, чтобы дотронуться до его сверкающих лат.

И тут, будто оживленные неведомой грозной силой, все железные люди сразу зашевелились и началось что-то дикое, ужасное. С яростью зверей набросились воины на детей. Одни, схватив свою жертву, подкидывали нежное тело ребенка, как тряпичную куклу, со всего размаха запускали им через гирлянды и факелы, через перила – и несчастный малыш, ударившись о каменный пол двора, мгновенно умирал; другие вонзали острые мечи в сердца детей или разбивали о стену их головы и уже мертвыми сбрасывали с галереи во двор, объятый ночной мглой.

В первые мгновения дворец охватила тишина. Тела малышей мелькали в воздухе, а их матери онемели, не понимая, что происходит. Происходящее было похоже на какой-то дикий сон или безумный розыгрыш. Но вскоре несчастные женщины поняли весь ужас происходящего и в отчаянии, с безумными воплями бросились к легионерам.

На галерее оставались дети, которых еще не успели схватить. Легионеры гонялись за ними и убивали. Матери бросались защищать своих сыночков, голыми руками ловили они острия мечей, стараясь отклонить смертельные удары от малышей. Те, чьи дети были уже мертвы, в отчаянии бросались на жестоких убийц, чтобы отомстить, душили, кусали, царапали, норовили вырвать кадыки и выцарапать глаза.

Во время всеобщего смятения, когда дворец огласился детским плачем и нечеловеческими воплями пришедших в исступление женщин, воин, обычно охранявший городские ворота, стоял теперь на страже на верхней площадке лестницы, у входа на галерею.

Он не принимал участия в избиении младенцев; только если какой-нибудь матери удавалось схватить своего ребенка и она пыталась бежать из дворца, едва женщина приближалась к лестнице, страж ворот преграждал ей дорогу своим мечом; лицо его и весь облик были так суровы и беспощадны, так ужасен был его вид, что беглянки, натолкнувшись на него, бросались сверху на каменный пол или возвращались назад, понимая, что встреча с ним сулит немедленную смерть – от него не укроется никто.

«Вольтигий был прав, поставив именно меня на этот ответственный пост, – думал воин. – Молодой, неопытный легионер мог бы растеряться, увлечься, покинуть свое место и броситься в общую схватку. Если бы я отвлекся хоть на минуту, по крайней мере дюжина младенцев избежала бы смерти».

Он так размышлял, когда вдруг заметил молодую женщину, которая, крепко прижав к груди ребенка, бежала прямо к лестнице. Вышло так, что ни один из легионеров не пересекал ей дорогу и она добежала до конца галереи.

«Вот как раз одна из тех, кому непременно удалось бы спасти сына, если бы я не стоял тут! – хмыкнул стражник. – Но я здесь!»

Женщина так быстро приближалась к воину, как будто не бежала, а неслась по воздуху; он не успел разглядеть ни ее лица, ни мальчика, которого она укрыла под одеждой. Он протянул руку с мечом, готовясь пронзить мать и дитя: женщина неминуемо должна была наткнуться на лезвие в таком стремительном бегстве; воин ждал, что она тотчас падет мертвой у его ног.

Но в это мгновение легионер услышал какое-то жужжание над головой и почувствовал острую боль в глазу. Она была так сильна, что воин, не помня себя, бросил меч на пол и схватился за глаз. В руке у него оказалась маленькая мохнатая пчелка, это именно она ужалила его, ее маленькое острое жало стало причиной его страдания. Растоптав насекомое, легионер схватился за отброшенный меч, надеясь, что еще не поздно настигнуть беглянку.

Но пчелка прекрасно исполнила свое дело, и как раз вовремя: мгновения, на которое она ослепила стражника, было вполне достаточно для молодой матери, чтобы спуститься с лестницы и перебежать через двор. Когда воин, ревя от ненависти, кинулся за ней, она была уже далеко и скрылась в темноте. Она исчезла, и никто не мог разыскать ее.

* * *

На следующее утро этот воин, как всегда, стоял на страже за городскими воротами. Было еще совсем рано, и тяжелые ворота были только что открыты. Но, казалось, никто не ждал этого нынче: ни один работник не вышел из города в поле, как происходило каждый день: жители Вифлеема были под впечатлением ужаса минувшей кровавой ночи, никто не решался покинуть свой дом.

«Клянусь мечом! – воскликнул воин, стоявший на страже. – Вольтигий сделал большую ошибку. Было бы несравненно лучше, если бы он велел запереть городские ворота и обыскать все дома. Тогда можно было бы непременно найти ту женщину, которой удалось скрыться с праздника и спасти своего сына от смерти. Вольтигий рассчитывает, что родители этого мальчика постараются бежать из Вифлеема, как только узнают, что ворота открыты; он надеется, что я схвачу их как раз в воротах. Но я боюсь, что это неразумный расчет. Как легко можно укрыть ребенка и пронести его незамеченным!»

Воин стал представлять себе, что родители спрячут сына в корзине овощей, какие возят на ослах, или в мехах для вина, или среди тюков, навьюченных на верблюдов большого каравана.

Пока легионер так рассуждал, к воротам торопливо приближались мужчина и женщина. Они, видимо, спешили и то и дело бросали боязливые взгляды по сторонам, как будто ожидая на пути опасности. Мужчина держал в руке посох и так крепко сжимал его, как будто был готов каждую минуту им защищаться и проложить себе дорогу, если бы кто-нибудь вздумал встать на пути.

Но воин не так внимательно присматривался к мужчине, как к женщине. Он сразу же отметил, что она была как раз того же роста, что и та молодая мать, которой вчера удалось скрыться с праздника. Капюшон длинного плаща был наброшен на голову женщины, а вся ее фигура была закрыта широкими складками материи; легионеру тотчас пришла в голову мысль, что она неспроста так закуталась, несмотря на жару: ей было чрезвычайно удобно скрыть под плащом ребенка.

Чем ближе подходили путники, тем яснее различал страж, что женщина действительно несет на руках ребенка, очертания его тела даже проступали под тяжелой материей плаща.

«Я совершенно уверен, нисколько не сомневаюсь, что эта женщина именно та, что убежала вчера из дворца, – решил римский воин. – Я не мог различить и запомнить ее лица, но я знаю ее осанку. Как странно, она опять идет мимо меня со своим ребенком и даже не позаботилась как-нибудь похитрее спрятать его; поистине я даже и не мечтал, что мне удастся так счастливо и легко найти беглецов с сыном!»

Мужчина и женщина были уже совсем близко. Очевидно, им не приходило в голову, что их могут задержать именно у городских ворот; они вздрогнули и с испугом переглянулись, когда страж протянул копье и остановил их, преграждая дорогу.

– Почему мешаешь ты нам выйти в поле? – спросил мужчина.

– Вы можете спокойно идти, куда вам надо, – ответил воин, – но прежде я должен посмотреть, что твоя спутница прячет под плащом.

– Зачем тебе смотреть? – возразил мужчина. – Она несет хлеб и вино – нехитрый провиант, чтобы мы могли весь день проработать в поле.

– Может быть, ты говоришь и правду, – сказал римлянин, – но почему же она не хочет показать мне то, что у нее под плащом?

– Не она, а я этого не хочу, – ответил мужчина. – И даю тебе добрый совет: пропусти нас.

Мужчина в гневе замахнулся посохом, но женщина поспешно положила ему на плечо руку и сказала:

– Не вступай с ним в ссору. Я знаю, что надо сделать. Я покажу ему, что несу под плащом, и уверена, что он пропустит нас, не причинив ни малейшего зла.

И с ясной, полной доверчивости улыбкой женщина подошла к воину и приподняла край своего плаща.

В то же мгновение легионер отскочил назад и закрыл глаза, ослепленный ярким светом. То, что женщина несла под плащом, так сверкало белизной, что первые мгновения воин ничего не мог различить, пока немного не освоился с чудесным сиянием.

– Я думал, что ты несешь ребенка, – сказал он.

– Ты видишь сам, что я несу, – спокойно ответила женщина.

Наконец смог различить римский легионер, что свет и сияние исходили от букета ослепительно-белых, прекрасных лилий. Таких, какие росли в поле за городскими воротами. Но эти были гораздо ярче и крупнее, а белизна их была так ослепительна, что глаза едва могли выносить.

Воин засунул руку в середину букета. Он никак не мог отказаться от мысли, что женщина несет ребенка, он же различал очертания детского тела под плащом еще издали; но пальцы его нащупали лишь мягкие, нежные лепестки цветов.

Бессильная злоба и гнев клокотали в груди стража; он с радостью задержал бы этих мужчину и женщину, но с досадой видел, что к тому не было никаких причин и оснований.

Женщина, видя колебания и досаду воина, спросила:

– Теперь ты пропустишь нас?

Он молча опустил копье, которым все это время заграждал ворота, и отошел в сторону.

Женщина снова закуталась в плащ, с нежной улыбкой заглянула на то, что несла под ним, улыбнулась легионеру и сказала:

– Я знала, что ты не сможешь причинить ни малейшего зла моей ноше, как только увидишь!

И незнакомцы снова пустились в путь и стали быстро удаляться, а воин стоял на своем месте и смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду. И опять совершенно ясно различал он под плащом женщины очертания не букета лилий, а ребенка.

В недоумении размышлял страж над тем, что видел, пока далекие крики с улицы не привлекли его внимание. К нему бежал начальник римских легионеров Вольтигий с несколькими воинами:

– Держи! Держи их! – издали кричали они. – Запри перед ними ворота, не пропускай!

Когда бегущие приблизились к стражу ворот, они рассказали, что напали на след спасенного во время вчерашнего празднества мальчика. Они разыскали дом его родителей и хотели там схватить всех, но оказалось, что уже поздно: мужчина и женщина только что покинули дом и скрылись, вероятно спасаясь бегством. Соседи видели, как они уходили; их нетрудно узнать: мужчина – высокий бодрый старик с окладистой седой бородой, в руке у него увесистый посох; женщина – стройная, высокого роста, в длинном темном плаще, под которым она несет ребенка.

В то самое время, как Вольтигий все это передавал воину, в воротах появился бедуин на прекрасном скакуне. В один миг, не произнося ни слова, легионер бросился к нему, сбросил всадника на землю, и пока тот не успел даже опомниться, воин был уже на коне и мчался по дороге.

* * *

Прошло два дня. Римский легионер скитался по бесплодной горной пустыне, которая протянулась у южных границ Иудеи. Он все еще преследовал беглецов, но тщетно, и был вне себя от гнева и досады, что нет конца его утомительным поискам.

«Можно подумать, что эти люди обладают способностью скрываться под землей, – негодовал он. – Сколько раз в эти два дня я видел их, и мне казалось, что я их настигаю, что стоит мне лишь протянуть копье, чтобы сразить мальчишку, – и все это вдруг оказывалось каким-то непостижимым обманом зрения или игрой воображения!»

Он чувствовал себя бессильным, как тот, кто борется с могущественной силой и никогда не сможет одолеть ее, потому что сам признает ее превосходство.

«Уж не боги ли покровительствуют этим людям и укрывают их от меня? – спрашивал себя легионер. – Есть что-то сверхъестественное, недоступное пониманию смертного человека в этом бегстве! Напрасный труд их искать! Лучше вернуться назад, пока я не погиб в этой ужасной пустыне от голода и жажды!»

Но страх попасть под суд и понести наказание удерживал стража ворот от возвращения с пустыми руками. Он совершил двойное преступление – два раза именно он пропустил женщину с ребенком, не сумев задержать ее. Не могло быть сомнений, что ни Вольтигий, ни Ирод не простят ему такой вины и подвергнут суровой и жестокой каре.

«Царь Ирод знает, что один из вифлеемских мальчишек избег смерти, и поэтому не может быть спокоен за свою власть, – рассуждал воин. – Вероятно, Ирод захочет утолить и сорвать свой гнев на мне, виновнике его теперешнего беспокойства, и велит распять меня на кресте, чтобы насладиться видом моих страданий».

Был чрезвычайно жаркий полдень. Страж ворот невыносимо страдал, блуждая под палящими лучами солнца по раскаленной каменистой пустыне, где не пролетал ни малейший ветерок, и знойный воздух замер кругом на бесконечное пространство. И всадник, и лошадь были так измучены, что силы их слабели с каждой минутой и были близки к полному истощению. Некуда было даже укрыться, негде было найти хоть небольшую тень.

Еще утром воин совершенно потерял все следы беглецов, и настроение его было мрачнее и безотраднее, чем когда-либо.

«Я должен прекратить свою погоню, – говорил он себе. – Дальнейшие поиски бессмысленны и не нужны, это точно, потому что родители со своим сынком все равно не минуют смерти. Кто может перейти пешком, без проводника и запасов пищи и воды эту страшную пустыню в такой зной? Они, наверное, давно уже мертвы».

В то время как воин так рассуждал, он вдруг заметил недалеко от дороги пещеру в скале; в нее вел сводчатый вход. Тотчас направил он свою лошадь к пещере.

«Отдохну немного под каменными прохладными сводами, – решил легионер. – Мне легче будет продолжать погоню со свежими силами».

Воин подъехал ко входу в пещеру и хотел уже войти в нее, как вдруг остановился в немом изумлении: по обеим сторонам входа цвели прекрасные белые лилии. Растения были стройны и крепки и даже не гнулись, хотя были отягчены множеством белоснежных цветов; нежный медовый аромат разливался вокруг, и множество пчел жужжало над душистыми головками лилий.

Это зрелище было так необычно, так удивительно в дикой, выжженной солнцем пустыне, что воин совершил совсем не свойственный его натуре поступок – сорвал большой белый душистый цветок и взял его с собой в пещеру.

В пещере, глубокой и темной, царил полумрак, но, приглядевшись, воин увидел, что трое путников уже расположились под сводами скалы. Мужчина, женщина и ребенок лежали на земле один возле другого и крепко спали.

Никогда сердце легионера не билось так сильно и часто, как в это мгновение. Перед ним были как раз те беглецы, которых он так мучительно искал! Они были объяты глубоким сном, даже не позаботились о том, чтобы оградить себя от опасности, бодрствовать по очереди, быть на страже. Они были сейчас в полной его власти!

Воин стремительно выхватил меч из ножен и нагнулся к мальчику.

Тщательно наметил он удар – как раз в сердце ребенка, чтобы сразу сразить насмерть. Он еще медлил, ему захотелось разглядеть лицо своей жертвы.

Воин нагнулся к спящему. И тут радость его перешла все границы: он узнал в нем того мальчика, который часто приходил за ворота Вифлеема и играл с лилиями и пчелами.

«Конечно, это именно он, – со злой радостью думал римлянин. – И удивительно, как я сам раньше не догадался, что именно этот странный ребенок должен быть ненавистным для меня царем мира и любви! Недаром я всегда его не выносил!»

Воин поудобнее перехватил меч. Ему пришла в голову новая мысль:

«Если я принесу Ироду голову этого ребенка, царь должен щедро наградить меня. Может быть, он даже сделает меня начальником легионеров вместо Вольтигия или начальником своей личной стражи?»

Он все ниже и ниже опускал меч, острие уже почти касалось тела ребенка.

«На этот раз никто не встанет между мной и им! – злорадно торжествовал легионер. – Я доведу до конца свое дело».

Но он все еще держал в руке лилию, которую сорвал при входе в пещеру, и едва так подумал, вдруг вылетела маленькая пчелка из чашечки цветка и стала, жужжа, кружиться вокруг головы воина.

И тотчас вспомнил он совершенно отчетливо, как помогал мальчик пчелам перелетать с цветов в улей, а потом именно пчела помогла мальчику спастись из дворца Ирода, скрыться с кровавого пира.

Эти мысли удивили римского легионера; он остановился и тихо прислушивался к жужжанию пчелы. Она покружилась и улетела, но в то же мгновение его поразил необыкновенно сильный аромат лилии; никогда ему не приходилось ощущать такой сильный, приятный и нежный запах.

И тотчас снова отчетливо вспомнилось воину, что именно лилиям помогал мальчик укрыться от ливня и именно лилии укрыли ребенка, когда мать проносила его через городские ворота; цветы помогли мальчику спастись.

Все большее волнение и удивление овладевало воином, новые и новые необычные мысли наполняли его голову:

«Пчелы и лилии не забыли добрых дел, которые он им оказал, – размышлял он, в нерешительности опустив меч и не зная, что теперь делать. – Пчелы и лилии добром отплатили ему за помощь…»

Яркая краска стыда залила лицо стража ворот: ведь и ему однажды пришел этот ребенок на помощь и, может быть, спас от гибели.

«Неужели римский легионер может отплатить злом за оказанное ему добро? – мучительно думал он. – Неужели я окажусь неблагодарнее пчел и цветов?»

Он недолго боролся с собой; с одной стороны страх перед Иродом и соблазн хорошей награды толкали его на убийство, с другой – им все более и более овладевало сознание долга перед этим ребенком.

«Я не могу убить его!» – наконец решил воин.

Он положил меч рядом с мальчиком, чтобы беглецы, проснувшись, узнали, какой страшной опасности они подвергались и счастливо ее избежали.

И вдруг воин увидел, что ребенок проснулся и спокойно смотрит на него светлыми прекрасными очами, которые горели, как звезды.

В порыве восторга римский легионер опустился на колени перед ним и сказал:

– Господин! Ты – могущественнейший Царь на земле; Ты – всесильный победитель; Ты – избранник небес! Ты можешь наступать на змей и скорпионов, и они будут послушны Тебе! Ты – всемогущий Царь!

Он поцеловал ноги Младенца и быстро вышел из пещеры в то время, как Тот смотрел ему вслед удивленными детскими очами.

Бегство в Египет

В далекой бесплодной пустыне Востока росла много-много лет тому назад пальма, она была чрезвычайно величественна и чрезвычайно стара. Все, кто проходил через пустыню, останавливались и с удивлением восхищались ею, потому что она была гораздо выше и мощнее всех других пальм, и про нее говорили, что она, наверное, так же высока, как египетские пирамиды.

Однажды, когда эта пальма стояла в своем гордом одиночестве и по привычке обозревала безграничную пустыню, она вдруг увидела вдали нечто такое, что заставило затрепетать ее богатую, пышную зеленую крону. Там, далеко-далеко, на краю пустыни показались двое людей. Они еще были на таком расстоянии, на котором даже верблюды кажутся в величину муравьев, но это были люди, пальма не могла ошибиться. Это были двое чужих в пустыне; пальма никогда раньше их не видела, а оно хорошо знала и помнила всех путников, которые время от времени проезжали через пустыню туда и обратно. Один из людей был мужчина, другая – женщина; они шли совершенно одни, без вьючных животных, без складного шатра и мехов с водой.

«Эти двое идут сюда, чтобы умереть», – рассуждала пальма.

Она бросала быстрые взгляды во все стороны.

«Меня удивляет, – говорила она себе, – как львы прозевали такую добычу! Я не вижу ни одного из них! Куда подевались все хищники пустыни? Но они еще, несомненно, явятся. Несчастных караулит смерть в семи видах, – продолжала пальма свои размышления. – Их могут растерзать львы или ужалить ядовитые змеи, они могут умереть от жажды или погибнуть под сыпучими песками, на них могут напасть разбойники, их может убить горячий луч солнца, они могут, наконец, умереть от страха перед всеми этими ужасами!»

И пальма старалась отвлечь свои мысли от печальной судьбы этих людей; ее огорчала неизбежность их гибели.

Но напрасно она искала кругом чего-нибудь, что могло бы развлечь ее. Во всей широкой, бесконечной пустыне, которая простиралась во все стороны, не заметила она ничего, что не было бы ей знакомо: все вокруг она видела не одну тысячу лет. Ничто не привлекало ее взора и мыслей, и она невольно снова стала думать о путниках.

«Клянусь засухой и песком, моими злейшими врагами! – воскликнула пальма. – Женщина еще и несет на руках ребенка! Да, эти безумные люди не побоялись взять в свое опаснейшее странствие ребенка!»

Пальма была права; она верно разглядела своим острым дальнозорким взглядом, какой бывает и у старых людей, которые лучше видят вдали, чем вблизи, что женщина несла на руках ребенка; младенец спокойно спал, положив голову ей на плечо.

«Дитя даже не одето так, как необходимо для дальней дороги, – сокрушалась пальма. – О Боже! Мать едва прикрыла его своим плащом. Очевидно, она схватила его второпях ночью с постели не успела даже как следует одеть. Теперь я понимаю: эти люди – беглецы! Вот что! Но они совершенно безрассудны. Может, конечно, они ждут помощи от ангелов. Однако им лучше было бы встретиться с самым заклятым, отчаянным врагом, чем довериться этой страшной, жестокой пустыне. Представляю себе, как все произошло, – продолжала думать пальма. – Вероятно, мужчина стоял за работой, ребенок спал, женщина пошла за водой. Едва сделала она несколько шагов по улице, как услышала, что город осаждают враги. Она бросилась назад, схватила спящего младенца, крикнула мужу, чтобы следовал за ними, и побежала, не помня себя. Им удалось вырваться из города, пока враги еще не успели окружить его, и вот несчастные бегут весь день, боясь остановиться. Так все и произошло, я уверена. Но я уверена и в том, что они неминуемо погибнут, если какая-нибудь сверхъестественная сила не спасет их. Они так напуганы, что еще не могут сознавать и чувствовать всего ужаса своего положения в пустыне. Но я вижу, что жажда уже начинает томить их, глаза их загораются сухим блеском. Мне ли не знать выражения лица жаждущего человека!»

При одной мысли о жажде судорожная дрожь пробежала по всему стволу и бесчисленным кончикам ее пышных листьев; они даже съежились, как будто их обожгло пламя.

«Будь я человеком, – думала пальма, – я никогда не отважилась бы странствовать по пустыне. Человек действительно смел и отважен, что решается идти через пески; ведь у него нет надежных корней, как у меня, которые проникают глубоко-глубоко в недра земли, где таятся неиссякаемые источники студеной воды. Несмотря на это, в пустыне опасность может грозить даже нам, крепким, сильным пальмам… Если бы я могла дать совет этим людям, я стала бы их умолять вернуться назад. Ни один враг не может быть по отношению к ним так суров и беспощаден, как пустыня. Может быть, они думают, что жизнь здесь совсем не опасна. Но я-то хорошо знаю, что в пустыне на каждом шагу подстерегают опасности и даже смерть. Не раз смерть угрожала даже мне! Я помню, как еще во времена моей молодости сыпучий вихрь покрыл нежный в то время ствол мой горячим песком. Если бы я могла умереть, тот час, наверное, был бы моим последним часом».

Пальма продолжала рассуждать вслух, как обычно делают одинокие старые люди, которым не с кем поделиться своими мыслями:

«Я слышу какой-то удивительно мелодичный шелест, пробегающий по моей зеленой листве. Все кончики моих листьев дрожат и трепещут. Я не понимаю, что за странное волнение овладевает мной при виде этих двух путников. Как прекрасна эта печальная женщина! Она напоминает мне своим видом самое удивительное, самое загадочное событие в моей долгой жизни».

И в то время как листья пальмы продолжали шептать странную печальную мелодию, пальма вспомнила, как много веков тому назад двое знатных людей посетили этот оазис. Прекрасная царица Савская возвращалась в свою страну, и мудрый царь Соломон провожал ее часть пути. На этом месте они должны были расстаться и вернуться каждый в свою страну.

«В память этого часа, – сказала царица, – я опускаю в землю зерно финиковой пальмы. Пусть из него вырастет могущественное прекрасное дерево, которое затмит собой все другие, и пусть оно живет и зеленеет до тех пор, пока в Иудее не появится Царь, более сильный и мудрый, чем царь Соломон!»

И царица опустила в землю финиковое зернышко, а светлая слеза царицы смочила его.

«Как странно, что именно сегодня мне вспомнилась история моего происхождения, – думала пальма. – Неужели эта женщина так же прекрасна, как царица Савская, по вещему слову которой я родилась, выросла и живу до сих пор? Почему мои листья все сильнее и сильнее трепещут? – с недоумением спрашивала себя пальма. – Они звенят, как погребальный колокол. Я могла бы с уверенностью предсказать, что близка чья-то смерть. Приятно сознавать, что такое грустное предзнаменование не может относиться ко мне – ведь я не могу умереть!»

Пальма решила, что печальный звон ее листьев предвещает скорый конец путников, которые приближались к ней. Очевидно, путники теперь и сами сознавали, что близок их смертный час. Это легко было заметить по тому ужасу на их лицах, когда они натыкались на скелеты верблюдов, которыми были усеяны края дороги. Это было заметно и по тем взглядам, которыми они провожали тут же летавших хищных птиц. Иначе и не могло быть. Несчастные были обречены на гибель.

Они заметили еще издалека пальму и спешили к ней, надеясь найти воду. Но когда наконец они подошли к оазису, отчаяние отразилось на их лицах: источник был сух. Женщина, совершенно обессиленная, положила ребенка на землю и села на край высохшего ручья; крупные слезы текли по ее прекрасному лицу. Мужчина прилег возле нее и, понимая, что не может помочь ей и ребенку, с досадой ударял обоими кулаками по сухой, как порох, земле.

Пальма прислушалась к их разговору и поняла, что они готовятся умереть.

Стало ей ясно и то, что царь Ирод повелел убить по всей Иудее мальчиков в возрасте от двух до трех лет, прослышав, что давно жданный Царь должен скоро появиться в стране.

«Мои листья звенят все сильнее и печальнее, – говорила себе пальма. – Несчастные беглецы! Их смертный час должен скоро настать!»

С сожалением услышала пальма и то, что беглецы боятся пустыни. Мужчина говорил, что лучше было остаться в городе и бороться с воинами, чем бежать. Смерть там была бы во всяком случае менее жестокой и мучительной, чем в этих страшных песках.

– Господь не оставит нас, – сказала женщина.

– Мы одни среди хищных зверей и ядовитых змей, – говорил мужчина, – у нас нет ни запасов еды, ни воды. Как может Господь помочь нам?

В отчаянии он рвал на себе одежду и волосы, упал на землю лицом и метался, как человек, потерявший последнюю надежду, которым овладела смертельная тоска.

Женщина сидела спокойно, сложив руки на коленях. Но взгляд, которым она окидывала пустыню, красноречивее слов говорил о том ужасе, который леденил ее сердце.

С каждым мгновением пальма чувствовала, как дрожь сильнее и глубже охватывает ее всю. Женщина, вероятно, тоже услышала шелест листьев пальмы: она подняла голову и взглянула на зеленую главу дерева. И тотчас женщина подняла руки и стала тянуться к вершине:

– Финики, финики! – закричала она.

Было столько отчаяния и тоски в ее голосе, что старая пальма, всегда так гордившаяся своим ростом, пожалела, что она не маленькое низкое деревцо или даже куст, с которых женщина смогла бы без труда сорвать плоды. Пальма знала, что вся ее густая листва полна свежих сочных плодов, но люди не смогут добраться до них.

Мужчина еще издали заметил финики, но сразу же понял, что достать их нет никакой возможности. Он даже не поднял головы при крике женщины; он только предложил ей не тешить себя несбыточной мечтой о финиках, чтобы после того, как она окончательно убедится в невозможности заполучить их, не испытать еще большего огорчения и разочарования.

Но ребенок, который тихо играл возле них ракушками и травинками, услышал слова матери.

Мальчик поднял голову и стал смотреть на полную плодов вершину дерева. Он напряженно соображал, как бы достать эти плоды, которые станут решением вопроса жизни и смерти; лоб его от напряженной думы покрылся глубокими складками, как у взрослого; наконец ясная улыбка снова озарила лицо ребенка. Он нашел способ исполнить желание матери.

Мальчик подошел к дереву, погладил своей маленькой рукой крепкий ствол и звонким детским голосом приказал:

– Пальма, склонись! Пальма, склонись!

Что произошло? Что случилось?

Пальма почувствовала, как каждый лист ее затрепетал и зазвенел еще больше, будто молния поразила ее. По всему дереву, по стволу, от того места, которого коснулся мальчик, разливалась какая-то чудесная сила; пальма знала, что этот ребенок имеет власть над ней и она не может ослушаться его воли.

Гордая зеленая глава красавицы пальмы покорно склонялась перед ребенком, как люди склоняются перед властителями и царями. Мощным движением опустилась она до самой земли, так что зелень роскошной кроны легла на горячий песок.

Мальчик не только не испугался, но даже не удивился; с веселыми криками подбежал он к дереву и стал рвать спелые финики, отыскивая их в пышной листве пальмы. Когда фиников оказалось достаточно, чтобы насытить всех, но пальма все еще продолжала лежать гордой главой в песке, ребенок снова подошел к стволу дерева, погладил его и сказал ласково:

– Теперь, пальма, встань! Пальма, встань!

И старое сильное дерево тотчас выпрямилось и высоко подняло зеленую главу; листья трепетали по-прежнему, и в этом трепете слышалась нежная мелодия, как песнь сладкозвучной арфы.

«Теперь я знаю, кому поют мои листья предсмертную песнь, – сказала себе пальма. – Ни одному из этих путников…»

В это время женщина и мужчина в умилении и благодарности возносили горячие хвалы и молитвы Богу.

– Ты увидел нашу скорбь и страх и избавил нас от них! – говорили они. – Ты всесилен, раз сгибаешь, как соломинку, могучий ствол вековой пальмы! Какие враги могут страшить нас, если Твоя сила защищает нас?

* * *

Через несколько дней большой караван проходил через пустыню, и люди заметили, что зеленая глава вековой красавицы пальмы начала вянуть.

– Как могут вянуть листья на этой пальме? – спросил один из путников. – Она, по преданию, должна жить до тех пор, пока не увидит Царя сильнее и мудрее, чем царь Соломон.

– Кто знает, может быть, она Его и увидела, – ответил другой.

В Назарете

Однажды, когда Иисусу было всего пять лет, Он сидел на крылечке Своего дома в Назарете и лепил птичек кукушек из мягкой глины, которую дал Ему сосед-горшечник.

Мальчик был весел и радостен, как, кажется, еще никогда. Все дети в околотке не раз говорили Иисусу, что горшечник – суровый и злой человек, что ни ласковыми взглядами, ни сладкими речами нельзя размягчить сердце старика, – и Мальчик не решался попросить у него кусочка глины. Но сегодня – Мальчик и Сам не знает, как это случилось, – Он пришел к дому горшечника, и в то время, когда Иисус стоял на пороге дома горшечника и даже не успел еще сказать ни одного слова, а только смотрел, как работает горшечник, и очень хотел получить кусочек глины, старик вдруг молча встал, вышел из лавки и дал Мальчику столько глины, что из нее можно было бы вылепить целый жбан для вина.

На ступеньках соседнего дома сидел Иуда. Это был чрезвычайно некрасивый ребенок с рыжими жесткими волосами; лицо его вечно было в синяках и царапинах, а платье изорвано в ежедневных драках с уличными мальчишками. Но сейчас Иуда сидел тихо и трудился над той же работой, что и Иисус, – лепил из глины.

Однако глину он не сам раздобыл: Иуда не посмел бы и на глаза показаться горшечнику, который подозревал, что злой мальчик исподтишка забавлялся тем, что бросал камни в хрупкую посуду, над которой трудился горшечник, и разбивал ее на мелкие куски. Горшечник давно был зол на Иуду и с удовольствием побил бы его своей длинной палкой, если бы представился случай. Глиной поделился с Иудой Иисус.

По мере того как оба мальчика изготовляли своих глиняных кукушек, они расставляли птиц по земле в кружок перед собой. Глиняные птички выглядели точно так же, как выглядели во все времена и выглядят теперь, когда их изготовляют маленькие художники. У каждой птицы была одна толстая, в виде подставки, нога, на которой она стояла, коротенький хвостик, никакой шеи и едва заметные крылышки.

Но, как это часто случается, уже скоро выявилась большая разница в работе обоих мальчиков. Иудины птички были все так кривобоки, что все время падали и никак не могли стоять; как ни трудился Иуда, стараясь своими неловкими, жесткими пальцами придать птицам правильную форму, ему это все не удавалось, и кукушки выходили одна уродливее другой. Иуда украдкой посматривал в сторону Иисуса, чтобы уловить, как Он делает, чтобы Его птички получались такими ровными, гладкими, как листья на дубах горы Фавор.

Чем больше птичек лепил Иисус, тем становился веселее; с каждой новой кукушкой радость все ярче заливала Его приветливое лицо. Мальчик находил Своих птичек прекрасными и с гордостью и любовью оглядывал их.

Эти птички будут товарищами Его игр, они заменят Ему маленьких братьев и сестер; они будут спать с Ним в Его постели, будут с Ним разговаривать, петь Ему свои песни, когда Иисус будет оставаться один. Никогда еще Мальчик не чувствовал Себя таким богатым, никогда больше не будет Он скучать в одиночестве, когда Мать уйдет на работу.

Мимо маленького художника проходил рослый водонос, согнувшийся под своей тяжелой ношей, а за ним следом проехал верхом продавец зелени; он смешно восседал на спине своего осла среди огромных пустых корзин. Водонос остановился, чтобы передохнуть, он положил свою руку на белокурую голову Иисуса и стал расспрашивать Его о птичках. Мальчик с радостью поделился с ним планами: у каждой птички будет свое имя, и все они будут петь. Все эти птички прилетели к нему из далеких чужих стран, и каждая рассказывает Иисусу о том, что видела и слышала, такие чудесные вещи!

Так говорил Иисус о том, что рассказывают Ему птички, что и водонос и зеленщик забыли о своих делах и долго стояли и слушали Его.

Когда водонос взвалил на спину свой мех с водой, а зеленщик был готов двинуться в путь, Иисус крикнул им:

– Посмотрите же, каких хорошеньких птичек сделал Иуда!

Зеленщик придержал осла и ласково обратился к Иуде, спрашивая его, есть ли у его птичек имена и умеют ли они петь. Но Иуда ничего не ответил ему, упрямо молчал, не поднимая глаз от работы, и раздосадованный зеленщик толкнул ногой одну из его кукушек и поехал дальше.

День постепенно гас, и солнце стало уже так низко, что лучи его проникали сквозь узкие городские ворота, украшенные гордым римским орлом; эти ворота находились в конце улицы. Солнечные лучи к концу дня стали совсем красными и окрашивали в пурпур все, что попадалось им на пути на узкой улочке Назарета. Они одинаково окрасили и посуду горшечника, и доски плотника, и белый платок на голове Марии.

Но прекраснее всего сверкали кровавым блеском лучи заходящего солнца в двух маленьких лужицах, оставшихся после недавнего дождя между камнями мостовой.

Иисус быстро опустил руку в лужицу, которая была к нему ближе: Ему вдруг пришла в голову мысль окрасить солнечным пурпуровым лучом, который придал всему кругом такой прекрасный дивный цвет, своих серых птичек.

И солнечный луч был счастлив, что Мальчик заметил его, и охотно дал поймать себя рукам Иисуса; а когда Мальчик стал красить им, как обыкновенной краской, луч спокойно и послушно покрыл все тело птички, от головы до хвостика, и глиняная серая птичка вдруг засверкала алым румянцем, переливаясь, словно алмаз.

Иуда не переставая поглядывал на Иисуса, чтобы следить, как подвигается Его работа и лучше ли Его птички; он вскрикнул от удивления, когда увидел, как Иисус красит Своих птичек солнечным лучом, который достает из лужицы. И Иуда опустил руку в другую лужицу, чтобы тоже поймать луч.

Но тот не дался ему. Он проскользнул сквозь пальцы Иуды, и, как тот ни его удержать, луч все равно ускользал; мальчик не мог добыть ни капли краски, чтобы расцветить своих бедных птичек.

– Подожди, Иуда, – сказал Иисус, – Я приду и покрашу твоих птичек.

– Нет, – злобно ответил Иуда, – Ты не смеешь их тронуть. Они хороши такие, какие есть.

Он вскочил, мрачно нахмурив лоб и крепко стиснув губы. В бессильной злобе Иуда стал пинать толстыми ногами своих птичек и передавил их всех, одну за другой, превратив в бесформенные жалкие комочки глины.

Покончив со своими птицами, Иуда подошел к Иисусу. Мальчик сидел, любуясь Своими поделками, сверкавшими теперь, как драгоценности. Иуда молча поднял ногу и раздавил одну из них.

Увидев маленький серый комочек вместо яркой птички, он пришел в дикую радость, громко расхохотался и занес ногу, чтобы раздавить следующую птичку.

– Иуда! – воскликнул Иисус. – Что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что они живые и могут петь?

Но Иуда не переставал смеяться и раздавил еще одну птичку.

Иисус беспомощно оглянулся. Иуда был выше ростом и тяжелее, и у Иисуса не хватило бы сил его удержать. Мальчик стал взглядом искать Свою Мать – Она была недалеко, но все-таки не успела бы прийти и помешать Иуде раздавить всех птиц. Слезы выступили на глазах Иисуса.

Иуда раздавил уже четырех Его птичек, оставалось только три.

Иисус с горем смотрел на Своих птичек: почему они так беспомощно стоят и покорно дают топтать себя, разве они не видят опасности?

Мальчик стал ударять в ладоши и громко закричал, как бы желая разбудить птиц:

– Летите, летите же!

И птички, все три, тотчас расправили крылышки и робко вспорхнули: через мгновение они уже сидели на краю крыши, где были в безопасности.

Когда Иуда увидел, что глиняные птицы по слову Иисуса ожили и улетели, он начал громко плакать и рвать на себе волосы и одежду; он видел, что так делают взрослые, когда у них великое горе или страх, и бросился к ногам Иисуса.

Он лежал, как собака, в пыли, стонал, обнимал ноги Иисуса и умолял раздавить его ногой так, как он, Иуда, раздавил птичек.

Иуда любил, обожал Иисуса, поклонялся Ему и в то же время ненавидел.

Мария издали не переставала следить за игрой детей; Она теперь подошла к ним, подняла Иуду, посадила Себе на колени и стала ласкать.

– Бедное дитя! – говорила Она. – Ты не знаешь, что дерзнул на то, что не под силу никому на земле. Никогда больше не думай вступать с Ним в борьбу, если не хочешь стать несчастнейшим из людей. Разве может кто-то равняться с Тем, Кто раскрашивает, как краской, солнечным лучом и Кто может в мертвую глину вдохнуть дыхание жизни?

В Храме

Двое бедных людей, мужчина и женщина, и с ними мальчик-подросток, ходили однажды по большому Иерусалимскому Храму и обозревали его. Мальчик выглядел чистым ангелом. Волосы его мягкими кольцами падали на плечи, а глаза сияли, как звезды. Он еще никогда не бывал здесь; до сих пор он был еще слишком молод и не мог бы оценить всей красоты и величия Храма. Теперь же родители водили его по Храму и показывали все самое важное. Там были длинные ряды колонн, золоченые алтари; сидели мудрые старцы, окруженные учениками; там был первосвященник, на груди которого красовались знаки его власти из драгоценных сверкающих каменьев; там же была прекрасная завеса из Вавилона, сверху донизу затканная золотыми розами; там были огромные медные врата, такие тяжелые, что тридцать человек с трудом могли их открывать и закрывать на петлях.

Но мальчик, которому едва минуло двенадцать лет, уделял всему этому не слишком много внимания. Мать объясняла ему, что все это редчайшие вещи на свете и вряд ли он когда-нибудь увидит что-нибудь более замечательное. В бедном Назарете, где они обычно живут, нет ничего кроме серых узких улиц.

Но слова матери мало помогали. Мальчик был рассеян и молчалив; он с радостью сейчас же убежал бы из великого Храма и с большей охотой стал бы играть на убогих улицах родного Назарета.

Но чем равнодушнее и безучастнее становился мальчик ко всему, что видел, тем радостнее становились его родители. Они переглядывались друг с другом через голову мальчика, и на лицах их светилась радость.

Наконец мальчик так утомился, что мать с состраданием взглянула на него и сказала:

– Мы слишком далеко зашли с тобой, мой мальчик. Пойдем, тебе надо отдохнуть немного.

Она села на пол за одной из колонн, уложила мальчика возле себя, а голову его устроила у себя на коленях. Едва мальчик лег, как тотчас заснул.

Когда женщина убедилась, что мальчик крепко спит, она сказала мужчине:

– Я ничего так не опасалась, как часа, когда он вступит в Иерусалимский Храм. Я боялась, что едва попадет он в этот Дом Господень, как захочет навсегда остаться в нем.

– Я тоже опасался этого часа, – сказал мужчина. – При его рождении было много чудесных знамений, которые указывали, что он будет могущественным царем. Но что могла бы ему принести царская власть кроме забот и опасностей? Я всегда говорил, что для него будет лучше всего, если он, как и я, будет плотником в Назарете, и никем другим.

– После пяти лет, – сказала мать задумчиво, – с ним не случалось ничего чудесного. Он едва ли сам помнит о том, что с ним случалось в самом раннем детстве. Сейчас он такой же ребенок, как все другие дети. Да исполнится воля Господня, но я начинаю почти надеяться, что милосердный Господь изберет другого для той великой судьбы, а мне оставит моего сына!

– Я уверен, – продолжал мужчина, – что если он ничего не будет знать о знамениях и чудесах, сопровождались его первые годы жизни, все пойдет хорошо.

– Я никогда не говорю и не вспоминаю с ним ни о чем чудесном, – сказала мать. – Но я постоянно боюсь, что он как-нибудь случайно узнает, кто он. Больше всего я боялась вести его в Храм.

– Ты можешь радоваться, – ответил мужчина. – Опасность миновала, и мы уведем его в родной Назарет.

– Я боялась мудрецов и пророков, которые сидят тут, в Храме, – продолжала женщина. – Я боялась, что, едва увидев его, они преклонятся перед ребенком и будут приветствовать его как Царя Иудейского. Странно, что они не обратили внимания на его редкую красоту. Ведь такого прекрасного отрока им никогда еще не приходилось видеть!

Она с любовью и гордостью взглянула на спящего сына и продолжала:

– Я едва могу понять то, что вижу. Я думала, что, когда он попадет в Храм и увидит этих мудрецов, просвещающих своих учеников, судей, совершающих суд над людьми, священников, приносящих жертвы Всевышнему, в нем пробудится великий дух и он скажет: «Здесь, среди мудрецов, судей и священнослужителей, мой дом, здесь должен я жить!»

– Что за радость была бы ему жить тут, среди этих узких проходов между колонн, без свежего воздуха, – возразил мужчина. – Ему гораздо приятнее бродить по холмам и горам вокруг Назарета.

Мать вздохнула снова.

– Он так счастлив там, у нас, – сказала она, – как он доволен, если ему приходится сопровождать стада овец на уединенные пастбища вдали от города; с какой любовью смотрит он на сельские работы наших соседей! Я не могу допустить, что мы поступаем несправедливо по отношению к нему, если хотим сохранить его у себя.

– Мы избавляем его этим от величайших печалей, – возразил мужчина.

Они продолжали так переговариваться между собой, пока мальчик не проснулся.

– Ну вот, – сказала мать, – ты и отдохнул. Вставай же скорей, наступает вечер, нам надо спешить к шатрам.

Они находились в самом отдаленном конце Храма, и, чтобы добраться до выхода, им надо было пройти его насквозь.

Через несколько мгновений они очутились под старинным сводом, воздвигнутым как раз над тем местом, где впервые был построен Храм, и там, прислоненная к стене, стояла огромная медная труба такой же длины и объема, как соседняя колонна. Она была горбатая, ржавая, внутри и снаружи поросла толстым слоем пыли и была затянута паутиной; кое-где на ней еще можно было разобрать старинные надписи. Наверное, более тысячи лет никто не пытался извлечь из нее хоть один звук.

Но едва увидел мальчик эту огромную трубу, он остановился перед ней в удивлении и спросил:

– Что это такое?

– Это большая древняя труба, которая зовется Гласом Властителя мира, – ответила мать. – Ею сзывал пророк Моисей сыновей израильских, когда они разбрелись и растерялись в пустыне. После него никто не мог извлечь ни звука из этой трубы. Но если бы нашелся кто-нибудь, кто смог бы сделать это, он собрал бы под своей властью все народы земные.

Она улыбнулась, передавая своему мальчику то, что слышала от других и что считала сказкой, но мальчик внимательно осматривал удивившую его трубу и стоял перед ней до тех пор, пока его не окликнули, чтобы идти дальше. Из всего, что сегодня видел мальчик в Храме, ему понравилась только эта труба; она возбудила в нем большой интерес. Он с удовольствием остался бы еще некоторое время возле трубы, чтобы хорошенько рассмотреть ее всю кругом, но надо было идти.

Они немного прошли дальше и очутились в большом внутреннем дворе Храма. Тут, посередине двора, с незапамятных времен в почве образовалась широкая трещина. Царь Соломон, возводя Храм, не захотел засыпать эту трещину, сравнять ее с землей. Он не перекинул через нее моста, не выстроил перил, чтобы оградить пропасть. Через зияющую бездну велел царь проложить стальной клинок, остро отточенный, как лезвие меча, отточенным краем вверх. И клинок до сих пор висел над бездной, но от времени весь заржавел и некрепко держался концами за края трещины; он весь дрожал и качался, даже когда люди проходили по двору Храма.

Мать вела мальчика стороной, чтобы обойти пропасть, но он заметил клинок и спросил:

– Что это за клинок?

– Этот мост положил здесь царь Соломон, – ответила мать. – Мы называем его Райским мостом. Если бы ты перешел эту пропасть по дрожащему клинку, ты мог бы быть уверен, что непременно попадешь в рай.

И она снова улыбалась, передавая эту чудесную, по ее мнению, сказку, но мальчик остановился и разглядывал трепещущий клинок до тех пор, пока мать снова не окликнула его.

Повинуясь ее зову, мальчик вздохнул о том, что не видел этих двух чудесных вещей раньше и столько времени они потратили на обозрение самых скучных и неинтересных подробностей Храма, когда он мог бы вдоволь насмотреться и на трубу, и на лезвие.

Наконец дошли они, не останавливаясь больше по пути, до большого входного портика, состоявшего из нескольких рядов различных колонн, по пяти в ряд. С одного края стояли две колонны из черного мрамора на одном пьедестале так близко одна к другой, что между ними можно было бы едва просунуть соломинку. Они были высоки и величественны, с богато украшенными капителями, вокруг которых был изображен ряд чудесных животных и зверей. Но ни одна йота мраморной поверхности этих прекрасных колонн, сколько мог достать человек, не осталась цела: они были покрыты царапинами и рубцами и были попорчены, как ничто в Храме. Даже каменный пол вокруг них был истоптан и сбит множеством ног, ходивших здесь.

Мальчик снова остановил мать и спросил:

– Что это за колонны?

– Это те две колонны, которые Авраам привез в Палестину из далекой Халдеи и назвал Вратами правосудия. Тот, кто сможет пройти между ними, прав перед Господом и не совершил греха.

Мальчик остановился, пораженный, и широко раскрытыми глазами смотрел на колонны.

– Ты ведь не подумаешь пройти через эти ворота? – с улыбкой спросила его мать. – Посмотри, как истоптан пол вокруг них; это следы людей, которые надеялись пройти через Врата правосудия, чтоб доказать свою невиновность. Но, поверь, никому еще не удавалось пройти сквозь эту щелочку. Однако нам надо торопиться! Я слышу звенящий стон больших медных ворот, которые тридцать служителей начинают закрывать на ночь.

Всю ночь мальчик провел без сна в небольшом тесном шатре; перед его глазами стояли Врата правосудия, Райский мост и труба с Гласом Властителя мира. Он никогда еще не видел и не слышал ничего подобного, и эти чудесные вещи не выходили у него из головы.

Наутро он не забыл о них и не мог думать ни о чем другом. В этот день должны они были двинуться в обратный путь, в Назарет. Родители мальчика были заняты множеством хлопот и забот. Надо было разобрать шатер, навьючить верблюда и еще многое сделать, прежде чем двинуться в путь. Они должны были возвращаться с родственниками и соседями, вместе с которыми совершили путешествие в Иерусалим. Где много людей готовятся в дорогу, сборы всегда идут медленно и нескладно.

Мальчик ничем не мог помочь в приготовлениях; он спокойно сидел в стороне и думал все о тех же трех чудесных вещах в Храме.

Вдруг представилось ему, что он до отхода каравана успеет побыть в Храме и еще раз взглянуть на них, пока идут сборы в дорогу; он вовремя успеет вернуться.

Мальчик побежал, никому не сказав ни слова, потому что не думал, что кто-нибудь заметит его отсутствие, он ведь сейчас же вернется.

Через несколько минут он был уже в Храме, там, где чернели две сестры-колонны.

Когда он издали увидел их, сердце мальчика забилось и глаза загорелись. Он сел на пол возле них и стал рассматривать сверху донизу. Он размышлял, что только безгрешный и правый перед Господом может пройти между этих колонн и что ничего более чудесного он еще никогда не видел.

Он думал о том, как приятно было бы проскользнуть между ними, но они стояли так близко одна возле другой, что об этом нечего было мечтать, не стоило и пробовать. Так прошел целый час, но мальчик не заметил этого; ему казалось, что он всего лишь несколько мгновений смотрит на чудесные колонны.

Как раз в это время в портик между колоннами, где сидел мальчик, собрались высшие судьи, чтобы разбирать тяжбы и жалобы, которые возникали в народе. Весь портик был полон народу; одни приходили с жалобами на то, что соседи произвольно передвинули границы своих владений и захватили их земли, другие – что у них похитили их стада овец, третьи просили получить долг с должников, которые отказывались платить.

Среди других пришел богач в длинной пурпурной одежде, подол которой волочился за ним по земле. Он привлекал к суду бедную вдову, которая будто бы должна была ему довольно большую сумму денег. Бедная женщина плакала и уверяла, что богач несправедливо требует с нее долг: она уже заплатила ему то, что была должна; но ей нечем доказать это; она так бедна, что не может платить второй раз. Если же судьи приговорят ее к вторичной уплате, ей придется отдать в рабство богачу своих дочерей.

Самый старший судья, который сидел выше других, обратился к богачу и спросил его:

– Чем можешь ты доказать, что эта женщина, действительно, должна тебе?

– Господин, – ответил богач, – я богат. Неужели я стал бы добиваться получить столь ничтожную для меня сумму, если бы эта женщина на самом деле не была должна мне? Клянусь тебе, что слова мои такая же правда, как то, что никто не сможет пройти сквозь Врата правосудия.

Когда судьи услышали такую клятву богача, они поверили ему и приговорили бедную вдову к уплате долга, то есть чтобы она отдала в рабство богачу своих дочерей.

Мальчик сидел совсем близко и слышал каждое слово. Он подумал: «Как было бы хорошо, если бы кто-нибудь смог пройти чрез Врата правосудия! Этот человек, наверное, говорит неправду. Мне жаль бедную вдову, она должна теперь отдать в рабство своих дочерей!»

Он вскочил на постамент, на котором стояли колонны, и заглянул в щель между ними.

«Ах, если бы была хоть какая-нибудь возможность!» – подумал он.

Мальчик был весь поглощен горем бедной вдовы. Он теперь совсем не думал о том, что только тот, кто прав перед Господом и не совершил греха, может пройти между колоннами. Он хотел лишь для того пройти чрез Врата правосудия, чтобы помочь бедной женщине.

Он приставил плечо в углубление между колоннами, как будто хотел их немного раздвинуть, чтобы проложить себе дорогу.

В тот же миг все люди, бывшие в Храме, оглянулись по направлению к Вратам правосудия. Громкий гул пронесся под сводами, и со страшным шумом старые колонны отодвинулись друг от друга, одна направо, другая налево, и расступились настолько, что образовали широкий проход, через который без труда проскользнуло худенькое тело мальчика, и Врата правосудия снова замкнулись за ним.

Великое удивление и смущение охватило всех присутствующих. В первое мгновение никто не нашелся, что сказать. Люди стояли в немом изумлении перед мальчиком, который совершил это чудо. Первым опомнился старший судья. Он велел тотчас снова привести богача и приговорил его все имение и богатство отдать бедной вдове за то, что он осмелился дать ложную клятву в Доме Господнем.

После этого старший судья хотел обратиться к мальчику и расспросить его, кто он и как мог совершить это чудо, но, когда люди оглянулись кругом, мальчик уже исчез. Как только колонны расступились перед ним и пропустили его, он будто сразу очнулся от сна и вспомнил о матери.

«Я должен спешить к ней, пока она не заметила моего отсутствия», – подумал он, но в ту же минуту ему неудержимо захотелось еще хоть одно мгновение взглянуть на Райский мост.

Легкими шагами, незаметно пробрался мальчик сквозь толпу и подошел к Райскому мосту, который был совсем в другой стороне обширного Храма.

Когда он увидел острое лезвие и вспомнил, что тот, кто пройдет по нему через пропасть, несомненно попадет в рай, мальчику подумалось, что ничего более чудесного и удивительного он никогда не видел. Он сел на землю напротив клинка и стал на него внимательно смотреть.

Он размышлял о том, как сладко было бы попасть в рай и с какой охотой он перешел бы через эту страшную пропасть по острому клинку. Но он ясно видел, что не стоит и пробовать вступить на дрожащий клинок, потому что перейти по нему нет никакой возможности.

Так просидел он около двух часов, совершенно не замечая времени и предаваясь думам о светлом рае.

Как раз на том дворе, где был Райский мост, помещался алтарь для жертвоприношений. Священнослужители в белых одеждах принимали от пришедших людей животных, принесенных для жертвы, и тут же сжигали их на жертвеннике. Весь двор был полон народу; одни пришли, чтобы принести жертву Всевышнему, другие – чтобы присутствовать на богослужении.

Пришел и бедный старый человек; он принес маленького, худого ягненка, который к тому же был искусан собаками и на нем виднелась яркая рана.

Старик подошел к священнослужителям и просил их принести жертву, но те отказали ему. Они сказали, что такого ничтожного, жалкого ягненка грех приносить Богу, что столь бедная и невзрачная жертва не может быть угодна Ему.

Напрасно старик умолял их, уверяя, что не имеет другого ягненка, чтобы отдать Богу.

– Сжальтесь надо мной, – повторял несчастный, – я беден и не могу принести лучшей жертвы. Господь увидит, что я от чистого сердца отдаю Ему последнее свое добро. Сын мой болен, и я хочу умолить Создателя вернуть ему силы и здоровье!

– Будь уверен, что мы глубоко сочувствуем тебе, – сказал один из священнослужителей, – но закон запрещает приносить в жертву нездоровых животных, а твой ягненок весь искусан. Твою просьбу так же невозможно исполнить, как перейти через Райский мост.

Мальчик сидел так близко, что не пропустил ни одного слова. Он тотчас подумал: «Как жаль, что никто не решится перейти по Райскому мосту! Может быть, старику бы удалось спасти сына, если бы жертва его была принята».

Тот грустно поплелся со двора Храма, а мальчик быстро вскочил и поставил ногу на трепещущий клинок.

Он теперь вовсе не думал о том, что, перейдя Райский мост, попадет в рай. Все его мысли и желания были сосредоточены на старике, которому он хотел помочь.

Он отдернул ногу, подумав: «Нет, это невозможно! Сталь совсем заржавела, она переломится и не вынесет тяжести моего тела!»

Но мысли мальчика снова обратились к бедному старику, у которого умирал сын. И он снова поставил ногу на острое лезвие.

И тут заметил он, что сталь перестала дрожать и точно расширилась и укрепилась под его ногой.

Едва сделал он шаг, как почувствовал, что воздух вокруг сгустился и поддерживает его бережно и надежно, несет, как птицу с широкими крыльями.

Сладостный протяжный звук вырвался из клинка, едва мальчик вступил на него. Кто-то из бывших во дворе Храма услышал этот странный звук и обернулся. Когда этот человек увидел мальчика, переходящего пропасть по острию клинка, крик изумления вырвался из его груди и огласил Храм. Все обернулись на этот крик и увидели мальчика, перешедшего пропасть по Райскому мосту.

Изумлению и смущению людей не было границ. Первыми пришли в себя священнослужители. Они тотчас послали за бедным стариком и, когда тот вернулся, сказали ему:

– Господь совершил чудо, чтобы показать, что жертва твоя угодна Ему. Давай твоего ягненка, мы сожжем его во здравие твоего сына!

Окончив жертвоприношение, священнослужители хотели увидеть мальчика, совершившего такое неслыханное чудо, но его нигде не могли найти.

Как только он вступил на землю, он снова вспомнил о матери и о том, что надо спешить в обратный путь.

«Мне не надо больше задерживаться, – подумал мальчик, – чтобы меня не ждали. Я только одно мгновение взгляну на трубу с Гласом Властителя мира – и вернусь!»

Он не знал, что утро уже давно прошло, миновал полдень и день клонился к вечеру. Мальчик быстро проскользнул сквозь толпу и вскоре добрался до полутемного прохода между колоннами, под сводами которого стояла прислоненная к стене гигантская труба.

Когда он увидел эту трубу и вспомнил, что если бы ему удалось извлечь из нее хоть один звук, все народы мира соединились бы под его властью, ему подумалось, что это величайшее чудо, о каком ему когда бы то ни было приходилось слышать.

Он думал о том, как заманчиво было бы видеть под своей властью все народы мира, и ему очень хотелось иметь силу извлечь из старой трубы хотя бы один звук. Но, ближе осмотрев трубу, мальчик решил, что это совершенно невозможно.

Уже несколько часов сидел он возле трубы, не замечая, как идет время. Все его мысли были направлены лишь на то, какое сладостное чувство должен испытывать человек, власть которого признают все люди на земле.

Под прохладным сводом сидел мудрый пророк, окруженный учениками, которых он научал. Старик обратился к одному из них и сказал:

– Ты обманщик! Ты пришел ко мне под чужим именем, ты не принадлежишь к сынам Израиля. Как осмелился ты обманным образом черпать от моей мудрости?

Юноша встал в смущении и сказал, что он прошел через страшные пустыни, переплыл моря, чтобы найти правду и истину и познать учение истинного Единого Бога.

– Моя душа изнемогала от жажды света и правды, – говорил он. – Но я знал, что ты не принял бы меня в число своих учеников, если бы ведал, что я не иудей… Моя жажда истины и правды была так сильна, что я решился скрыть от тебя свое происхождение. Умоляю тебя, не гони меня!

Но мудрый старец поднялся со своего места и гневно воздел руки к небу:

– Ты не можешь оставаться тут больше ни одного часа, – грозно сказал он. – Твое присутствие оскорбляет Дом Господень, твоя дерзость безгранична и вызывает справедливый гнев Божий. И слова мои такая же правда, как то, что нет человека на земле, который мог бы извлечь из этой трубы, что зовется Гласом Властителя мира, хотя бы один звук! Беги же отсюда, несчастный, пока мои ученики не набросились на тебя и не разорвали на части как дерзкого осквернителя Храма Господня!

Но юноша не двигался с места:

– Мне некуда идти от тебя, – тихо промолвил он, – я все оставил, что имел. Душа моя ищет лишь той истины, которую ты проповедуешь. Если ты гонишь меня, пусть я лучше умру тут же, у твоих ног!

Едва произнес он эти слова, как все ученики мудреца восстали и бросились на него. Они повалили юношу на землю и в гневе и ярости стали бить и рвать на нем одежду, и было видно, что несчастному нет спасения от их дикой злобы.

Мальчик сидел так близко, что все видел и слышал от слова до слова.

«Какое жестокосердие и несправедливость, – подумал он. – О если бы мне удалось извлечь звук из этой трубы! Я мог бы спасти этого несчастного!»

Он поспешно встал и положил руку на трубу. В это мгновение он совершенно забыл о той власти, которая будет дана тому, кто сможет извлечь звук из трубы с Гласом Властителя мира: мальчик думал лишь о том, что необходимо помочь бедному юноше.

Мальчик обнял громадную трубу, как бы желая поднести ее к губам.

И в то же мгновение он почувствовал, что гигантская труба стала легкой, как перышко, так что он без малейшего усилия поднял ее и приложил губы к отверстию. Нисколько не напрягая дыхания, мальчик дунул в трубу, и раздался мощный, величественный, протяжный звук, от которого задрожали своды и колонны Храма, и звук этот пронесся по всему обширному, величественному Храму царя Соломона.

Все, кто находился в Храме, как один человек обернулись на этот властный звук и увидели мальчика, державшего, как игрушку, древнюю громадную трубу и игравшего на ней, как на пастушеской свирели.

Тотчас все руки, поднятые, чтобы бить чужеземного юношу, опустились сами собой.

Старый мудрец в волнении сам поднял юношу и сказал ему:

– Приди и сядь у ног моих, как сидел раньше! Господь совершил чудо, чтобы показать мне, что Он желает тебя видеть среди последователей Своего учения!

* * *

Когда день был совсем близок к вечеру, родители мальчика торопливо возвращались по дороге в Иерусалим.

Лица их были взволнованны и отражали большое беспокойство и печаль. Женщина спрашивала каждого встречного:

– Не видели ли вы одинокого мальчика? Я потеряла сына! Мы думали, что он ушел вперед с нашими родственниками, но, догнав передовую партию каравана, мы убедились, что его нет с ними. Не видели ли вы где-нибудь нашего мальчика?

Но люди, возвращавшиеся из Иерусалима, ничего не могли сказать о пропавшем ребенке:

– Мы не видели вашего сына, но во Храме Иерусалимском видели сегодня самого замечательного отрока, какой только когда-либо был на свете. Он прекрасен, как Божий ангел, и прошел через Врата правосудия.

Ни женщине, ни мужчине не приходило в голову, что это мог быть их мальчик. Они даже не дослушивали того, что люди с охотой готовы были пересказывать без конца, и спешили дальше с единственной мыслью, с одним желанием – найти своего сына.

Немного ближе к Иерусалиму встречные говорили им о чудесном ребенке, которого послало само небо, – он прошел по Райскому мосту. Но женщина и мужчина снова не дослушивали их и торопились до темноты добраться до города, потому что ночью все поиски были бы тщетны.

Усталые, измученные, бродили они по улицам Иерусалима, вверх и вниз по холмам, на которых расположен город, и нигде не находили своего мальчика.

Наконец они пришли к Храму и женщина сказала:

– Раз мы тут, зайдем посмотреть на того чудесного ребенка, о котором только и говорят сегодня все и повсюду как о посланнике небес!

Они вошли в Храм и спросили, где тот ребенок.

– Идите туда, где сидят мудрецы и пророки, окруженные своими учениками, – отвечали им. – Там это чудесное дитя! Мудрые старцы приняли его в свою среду, окружили и расспрашивают, а он – их, и все дивятся его светлой мудрости и знанию. Но вам будет трудно добраться до него: весь народ ждет и жаждет увидеть того, кто извлек звуки из древней трубы с Гласом Властителя мира!

Женщина и мужчина с большим трудом протискивались сквозь густую толпу, наполнявшую Храм, и наконец увидели, что чудесный ребенок, о котором они слышали весь день, – их мальчик.

Когда женщина увидела своего сына, она стала горько плакать.

Мальчик сидел, окруженный пророками и мудрецами, и беседовал с ними; он услышал, что кто-то плачет, и узнал голос матери. Он тотчас встал, подошел к ней, и они втроем направились к выходным воротам.

Но мать все не переставала плакать, и слезы струились по ее лицу. Тогда мальчик спросил ее:

– Почему ты так плачешь? Ведь я тотчас пришел к тебе, как только услышал твой голос.

– Как мне не плакать? – ответила она. – Я думала, что ты навсегда потерян для меня.

Они уже оставили город позади и шли в темноте ночи, но мальчик слышал, что мать его все еще не перестала плакать.

– Почему ты все еще плачешь? – снова спросил он. – Ведь я не заметил, что день так быстро прошел; мне казалось, что все еще утро; я пришел к тебе, как только услышал твой голос.

– Как мне не плакать, – ответила она, – я искала тебя весь день. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Они шли всю ночь, и всю ночь не переставая плакала женщина.

Когда настало утро, сын снова спросил ее:

– Почему ты все еще плачешь? Ведь я все это проделал не ради своей славы, но исполнял волю Господа, дозволившего мне совершить чудеса, чтобы помочь трем несчастным обиженным. Но едва я услышал твой голос, я вернулся к тебе.

– Сын мой, – сказала мать, – я плачу потому, что ты все равно навсегда потерян для меня. Ты уж не будешь больше принадлежать мне: я знаю, что отныне мысли твои будут направлены к восстановлению справедливости на земле, стремления твои будут сосредоточены на рае, а любовью своей ты объединишь всех несчастных, живущих на земле.

Платок святой Вероники

I

В один из последних годов правления императора Тиверия случилось, что бедный виноградарь с женой поселились в одинокой хижине на высотах Сабинских гор. Они были чужестранцами и жили в полном уединении, и никто не посещал их. Но однажды утром, когда виноградарь открыл дверь своей бедной хижины, он увидел, к своему большому удивлению, сидящую на пороге ее старую сгорбленную женщину. Она была закутана в ветхий серый плащ и казалась на вид совсем нищей. И однако, когда она поднялась к нему навстречу, в осанке ее было столько горделивого достоинства, что виноградарю невольно вспомнился рассказ о том, как богини иногда принимают образ старой женщины, чтобы неузнанными посетить жилища человека.

– Друг мой, – сказала она, – не удивляйся тому, что я проспала сегодняшнюю ночь на пороге твоей хижины. В этой именно хижине когда-то жили мои родители, здесь родилась я почти девяносто лет тому назад. Я думала, что она пуста и необитаема, и не рассчитывала найти в ней людей.

– Меня нисколько не удивляет, что ты думала найти эту хижину заброшенной и давно покинутой, она стоит так высоко среди этих обнаженных скал, – ответил хозяин хижины. – Но мы с женой прибыли из далекой страны, мы – чужестранцы и не могли найти более удобного жилья. Но как могла ты, несмотря на свой преклонный возраст, совершить такой утомительный путь? Ты, конечно, голодна, томишься жаждой и устала, для тебя лучше, что в этой хижине оказались люди, а не дикие волки Сабинских гор. Ты найдешь у нас ложе, где можешь отдохнуть, кружку козьего молока и ломоть хлеба, которые ты, надеюсь, не откажешься принять.

Едва заметная усмешка пробежала по лицу старухи, но была так мимолетна, что не успела даже рассеять выражения глубокой скорби, которое отражалось на ее все еще красивом лице.

– Я провела всю свою молодость на этих пустынных горах, – сказала она. – Я еще не забыла искусства, как выгнать дикого волка из его логовища.

И она казалась еще такой сильной и крепкой, что виноградарь нисколько не усомнился в том, что она, несмотря на свои годы, обладает достаточной силой, чтобы справиться с хищным лесным зверем.

Виноградарь повторил свое приглашение, и старуха вошла в хижину. Она присела к столу, за которым ели эти бедные люди, и без колебания разделила с ними скромную трапезу. Но несмотря на то что она казалась вполне довольной и удовлетворенной куском простого хлеба, размоченным в молоке, мужу и жене все время казалось, что она привыкла к совершенно иной пище.

«Откуда могла появиться такая странная путешественница? – спрашивали они себя, глядя на гостью. – Она, вероятно, гораздо чаще едала фазанов на серебряных блюдах, чем пила молоко из глиняных чашек».

Иногда старуха поднимала голову и осматривалась кругом, как будто стараясь припомнить, какой была хижина раньше. За долгие годы убогая хижина мало изменилась; все те же глиняные стены, земляной пол; старуха даже показала своим хозяевам сохранившиеся еще со времени ее детства на одной из стен незатейливые изображения собак и оленей: это отец ее забавлял рисунками своих малых детей. А на высокой полке, под самым потолком, старуха нашла черепки глиняного кувшина, в котором она девочкой носила молоко.

Но муж и жена, несмотря на слова старухи, продолжали думать про нее как и раньше. «Может быть, она действительно родилась и провела детство в этой хижине, – думали они, – но потом в ее жизни случилось что-то совсем другое, и она занималась всю жизнь не тем, что доила коз и приготовляла сыр».

Они замечали также, что старуха часто уносилась мыслями куда-то далеко и так углублялась в них, что не замечала своего долгого молчания, а когда приходила в себя, тяжко вздыхала и становилась еще печальнее.

Наконец она встала из-за стола, ласково поблагодарила за гостеприимство и направилась к двери.

Но когда старуха подошла к порогу, она показалась виноградарю такой одинокой, жалкой и беспомощной, что он снова окликнул ее.

– Мне кажется, – сказал он, – что ты шла сюда не с тем, чтобы так скоро уйти. Если ты действительно так бедна и одинока, как кажешься, ты, наверное, хотела прожить в этой хижине весь остаток твоих дней. Ты уходишь потому, что мы с женой живем здесь?..

Старуха не стала отрицать, что он верно угадал.

– Эта хижина так долго была необитаема, что ты имел полное право завладеть ею, однако, – ответила старуха, – она принадлежит тебе столько же, сколько и мне. Я не имею никаких оснований считать ее своей и гнать тебя.

– Но эта хижина принадлежала твоим родителям, – возразил виноградарь. – Ты имеешь на нее гораздо больше прав, чем я. К тому же ты стара, а мы молоды. По справедливости ты должна оставаться тут, а мы уйдем и поищем себе другое жилье.

Когда старуха услышала эти слова, она была глубоко поражена. Она отступила от порога, подошла к виноградарю и стала внимательно вглядываться в его лицо, как будто не могла понять смысла его слов.

Но тут вступила в разговор молодая жена.

– Если бы я могла высказать свое мнение, я сказала бы, – начала она, – что надо спросить эту старую женщину: не хочет ли она смотреть на нас как на своих детей, позволить нам остаться у нее и заботиться о ней. Какая польза была бы ей от того, что мы возвратили бы ей эту хижину, а сами ушли? Ей, одинокой, было бы страшно в этой горной пустыне. И как добывала бы она себе пропитание? Мы поступили бы с ней в этом случае так, как будто обрекли на голодную смерть!

Старуха в изумлении смотрела на мужа и жену и слушала их слова:

– Почему вы так говорите? Кто научил вас таким мыслям? Ведь я вам совершенно чужая! Почему оказываете вы мне такое милосердие?

Тогда ответила жена:

Потому что мы сами встретили в жизни Великое Милосердие!

II

Так случилось, что старая незнакомая женщина поселилась в хижине виноградаря. Она вскоре же искренне привязалась и полюбила молодых супругов. Но все-таки она не говорила им, откуда пришла и кто она была, и муж и жена поняли, что она не хотела, чтобы они ее расспрашивали о ее прошлой жизни.

Однажды вечером после дневных работ они все трое сидели на широкой скалистой площадке перед хижиной за вечерней едой и любовались розовым отблеском зари, игравшим на вершинах острых скал; в это время они заметили старого человека, который медленно подымался по горной тропинке.

Это был хорошо сложенный, высокий, крепкий старик, видом своим напоминавший борца. Лицо его было сурово и мрачно; широкий лоб низко навис над глубокими впадинами глаз, а губы сложились в горькую, презрительную усмешку. Он шел легко и быстро. Одет он был просто и даже бедно, и виноградарь подумал, глядя на него: «Этот человек, наверное, бывший легионер; он, как видно, только что окончил свою службу и теперь возвращается на родину».

Когда незнакомец поравнялся с сидевшими за трапезой, он остановился, как будто в нерешительности и недоумении. Виноградарь знал, что немного выше его хижины тропинка кончается, и крикнул незнакомцу:

– Не заблудился ли ты, путник? Каким образом очутился ты у нашей хижины? Обычно никто не дает себе труда карабкаться по этим отвесным скалам – дорога идет иначе; сюда заходит лишь тот, кто имеет дело к кому-нибудь из нас, живущих в этой хижине.

Незнакомец подошел ближе и ответил:

– Ты прав, я действительно потерял дорогу и теперь не знаю, в какую сторону идти. Если ты разрешишь мне немного передохнуть и потом укажешь дорогу в какое-нибудь соседнее селенье, я буду тебе очень благодарен.

С этими словами он опустился на один из камней у дверей хижины. Молодая женщина предложила ему разделить с ними трапезу, но незнакомец с усмешкой отказался. Зато он охотно стал беседовать с ними, в то время как они ели, расспрашивал виноградаря об их житье и работах, и тот приветливо и откровенно рассказал ему о своей жизни.

Наконец виноградарь в свою очередь обратился к пришельцу с вопросом:

– Ты видишь, как уединенно мы живем здесь, в глуши, – сказал он. – Вот уже более года, как мы не виделись ни с кем, кроме виноградарей и пастухов. Не можешь ли ты рассказать нам, что нового в Риме, по-прежнему ли правит император Тиверий?

Едва произнес виноградарь эти слова, как жена его заметила, что старуха бросила на него испуганный взгляд и рукой стала делать знаки, чтобы он был осторожен в своих словах и не говорил лишнего.

Но пришелец дружелюбно ответил хозяину:

– Я вижу, что ты принимаешь меня за легионера, и ты отчасти прав – я был им, но давно оставил службу. При Тиверии нам, людям войны, мало было работы. И однако ведь Тиверий был когда-то великим полководцем. Это было самым счастливым временем его жизни. Теперь же у него нет других мыслей, других забот, кроме желания оградить себя от заговоров, которых он страшно боится. Сейчас в Риме только и разговоров о том, что на прошлой неделе император велел схватить по самому ничтожному поводу сенатора Тита и казнил его.

– Несчастный император! Он сам не понимает, что он делает! – воскликнула молодая женщина. Она заломила в отчаянии руки, и на лице ее отразилась глубокая скорбь.

– Ты права, – заметил незнакомец, и лицо его приняло еще более жесткое выражение. – Тиверий отлично знает, что все кругом ненавидят его, и эта мысль и страх измены доводят его почти до безумия.

– Ты не так понял меня, – возразила женщина. – Я говорила совсем не о ненависти. За что ненавидеть его? Мы сожалеем лишь о том, что теперь Тиверий не такой славный правитель, каким был в первые годы своего царствования.

– Ты заблуждаешься, – снова заговорил незнакомец, – все именно ненавидят Тиверия. Что может он возбудить кроме ненависти? Он жестокий, не знающий никаких границ тиран. И в Риме думают, что его правление будет становиться с каждым днем все тяжелее и безотраднее.

– Разве за это время случилось что-нибудь особенное. Что дает основания так думать? – спросил виноградарь.

В это мгновение молодая женщина снова увидела, что старуха делает предостерегающие знаки виноградарю, но украдкой, так что тот не заметил этого.

Незнакомец по-прежнему дружелюбно ответил ему, но странная усмешка не сходила с его губ.

– Ты, вероятно, слышал, – сказал он, – что у Тиверия до последнего времени был друг, на которого он мог положиться и вполне довериться и который всегда говорил ему правду. Все, кто окружают императора и живут при его дворе, – искатели славы, почета и роскоши, низкие льстецы, готовы ради своих выгод потакать ему в самых злых делах. Но среди всех этих низкопоклонников и лжецов был человек, который никогда не боялся правильно оценивать поступки императора и говорил ему в глаза, если они были недостойны, жестоки или низки. Этим человеком, более мужественным и честным, чем сенаторы и полководцы, была старая кормилица Тиверия Фаустина.

– Правда, я слышал о ней, – ответил виноградарь. – Мне говорили, что император высоко ценил ее и любил.

– Да, – продолжал незнакомец. – Тиверий умел ценить ее преданность и верность. Он уважал и почитал эту бедную крестьянку, пришедшую когда-то из скромной хижины на Сабинских высотах, как вторую мать. Пока он жил в Риме, она находилась там же, вблизи него, и жила на Палатинском холме. Ни одной знатной матроне в Риме не оказывали такого почтения и уважения, как ей. Ее носили по улицам в богатых носилках, а одежды ее были не хуже, чем у императриц. Когда император переселился на Капрею[2], он пожелал, чтобы она сопровождала его; Тиверий купил ей там большое поместье, с домом, полным драгоценных вещей, и со множеством рабов.

– Да, действительно, ей жилось нехудо, – заметил виноградарь.

Уже некоторое время только он поддерживал разговор с незнакомцем. Молодая женщина молча наблюдала, как изменилась вдруг старуха. С тех пор как пришел незнакомец, она не проронила ни слова. Она не дотронулась до еды, лицо ее потеряло прежнюю мягкость и приветливость; она сидела выпрямившись, прислонясь к косяку двери; взгляд ее был суров и мрачен, как и весь облик, она сосредоточенно смотрела куда-то вдаль.

– Император хотел устроить Фаустине спокойную жизнь, – продолжал незнакомец. – Однако, несмотря на все его заботы и милости, она теперь тоже покинула его.

При этих словах старуха вся вздрогнула, но молодая женщина ласково положила свою руку ей на плечо и сказала, обращаясь к незнакомцу:

– Я все же не могу поверить, что Фаустине так легко и беззаботно жилось при дворе императора и она была вполне счастлива. Я уверена, что она любила Тиверия как своего родного сына. Я могу представить, как она была горда Тиверием во времена его молодости, когда он правил справедливо и счастливо, и какое огорчение и печаль доставлял ей император, когда с годами становился жестоким, подозрительным, несправедливым тираном. Она, конечно, каждый день предупреждала и предостерегала его, умоляла опомниться. Каково ей было видеть всю бесплодность своих стараний и просьб. Наконец ей стало невмоготу видеть, как Тиверий опускался все ниже и ниже…

Незнакомец с удивлением и вниманием слушал слова молодой женщины; он даже слегка нагнулся вперед, чтобы заглянуть ей в глаза, но она не поднимала взора и говорила тихо и кротко.

– Ты, может быть, права, говоря так о Фаустине, – сказал он, когда она замолчала. – Вряд ли Фаустина была счастлива при дворе. Но удивительно то, что она покинула Тиверия в глубокой старости, тогда как всю свою жизнь терпела его нрав.

– Что ты сказал? – воскликнул виноградарь. – Неужели старая Фаустина покинула императора?

– Она покинула Капрею, – ответил незнакомец, – никого не предупредив ни одним словом. Она ушла такой же бедной, как пришла когда-то с Сабинских гор; она не взяла с собой ничего из своих царских одежд и драгоценностей.

– И император даже не знает, куда она скрылась? – спросила молодая женщина своим нежным голосом.

– Нет, никто наверное не знает, по какой дороге ушла старая Фаустина. Думают, что она ушла в свои родные горы.

– Знает император, почему она ушла? – снова спросила молодая женщина.

– Нет, император не знает причину ее ухода. Он не хочет верить, что она ушла, потому что оскорбилась сказанными им в минуту раздражения словами – что и она служит ему, как другие, ради денег и почестей. Она ведь знает, что он никогда не сомневался в ее искренности и бескорыстии. Тиверий все надеялся, что она добровольно вернется к нему, потому что никто не знает лучше нее, что теперь император совершенно одинок и не имеет ни одного искреннего друга.

– Я не знаю Фаустины, – возразила молодая женщина, – но мне кажется, что я могу сказать тебе истинную причину ее ухода. Фаустина родилась и выросла в этих горах, среди людей со строгими, богобоязненными нравами и обычаями, и ее всегда тянуло к этой скромной, тихой жизни. Но несомненно, если бы император не оскорбил ее, не обидел, она никогда не покинула бы его. Жестокие необдуманные слова императора заставили ее подумать о себе, о том, что ей уже остается недолго жить, что пора ей позаботиться о себе. Будь я на ее месте, я поступила бы как она – ушла в свои родные горы. Я бы сказал бы себе, что довольно послужила своему господину, посвятив ему свою долгую жизнь. Я захотела бы провести остаток дней вдали от роскоши и царского почета, захотела бы последние годы жизни провести в тишине и покое, дать душе своей насладиться миром и тишиной, мыслями о справедливости и милосердии, прежде чем душа покинет тело и улетит в далекий путь.

Незнакомец внимательно слушал молодую женщину, но взгляд его оставался печальным и суровым.

– Ты забываешь лишь о том, что теперь преследования и казни станут более частыми и жестокими. Теперь нет никого, кто сумел бы успокоить подозрительность Тиверия, отклонить его гнев. Оправдать несправедливо оговоренного и осужденного. Подумай только о том, – мрачно глядя в глаза молодой женщины, закончил незнакомец, – что теперь нет на свете ни одного человека, которого бы император не ненавидел, никого, кому бы он доверял, кого бы не презирал!

При этих полных горечи словах незнакомца старуха быстро поднялась, как бы навстречу к нему, но молодая женщина спокойно взглянула ему в глаза и сказала твердо:

– Тиверий знает, что Фаустина вернется к нему, как только он этого пожелает. Но она должна быть уверена в том, что старым глазам ее не придется больше видеть при дворе императора пороки и несправедливость.

При этих словах все четверо вдруг поднялись; муж и жена встали так, как будто хотели защитить старуху.

Незнакомец не произнес больше ни слова; он пристально, долго смотрел на старуху. Взгляд его как будто спрашивал: «Это твое последнее слово?»

Губы старухи дрожали, она была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова.

Тогда снова заговорила жена виноградаря:

– Если император действительно любит свою старую служанку, – сказала она, – пусть он даст ей возможность провести остаток дней в тишине и покое.

Незнакомец еще колебался; но вдруг лицо его просветлело и стало приветливым.

– Друзья мои, – сказал он, – что бы ни говорили о Тиверии, у него есть одна способность, которую он развил в себе больше, чем другие люди: уменье покоряться и смиряться, отказываться от своих желаний. Мне остается еще сказать вам только одно: если бы случилось, что старая Фаустина забрела в вашу хижину, окажите ей гостеприимство и позаботьтесь о ней! Благодарность императора будет глубока по отношению к тому, кто окажет ей помощь.

С этими словами незнакомец закутался в свой плащ и стал удаляться по той же тропинке, по которой пришел.