Что совсем неудивительно, учитывая влияние ружья в руке на особенности восприятия.
2 Ұнайды
безразличные глаза цвета вареного крыжовника
2 Ұнайды
И вовсе не обязательно быть натуралистом, поэтом или художником, чтобы разглядеть и признать, что лучшее в птицах — всеми нами ощущаемое и нам передающееся чувство свободы и радости. Их бытие — дикое, вольное, счастливое, совершенно нездешнее — сравнимо с миром ангелов и фей, но теплая красная кровь, но пульсирующее, сродни нашему, сердце, но филигранные чувства и острый разум, но столь же богатая палитра эмоций — как много в них от нас. Кровинушка, сестричка, к вящей славе и радости облаченная в перья: твердые, как кремень, легкие, как воздух, прозрачные, как кисея; и крылья, воспаряющие над нашей сухопутностью. Найдется ли на всей земле сердце, не испытавшее этот восторг? Конечно, нет!
2 Ұнайды
Вместе с тем я знавал и дни невыносимой тяжести и усталости, когда, бывало, нет-нет да проскочит желание махнуть на самый край вселенной, к самой дальней из всех бесчисленных звезд, на последний каменный осколок-заставу, чтобы усесться на нем и сидеть так лицом к бескрайней космической пустоте, спиной к материи и жизни, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, ничего не помня, пока не кончится вечность.
1 Ұнайды
Поэтому днем, когда вокруг полно людей, мертвые бегут в леса и пустынные места, где прячутся до прихода ночи — часа, когда, обернувшись совами, козодоями, чомгами, коростелями и прочими ночными пернатыми скитальцами с дикими и печальными голосами, они блуждают по земле.
Лишь одно наполняет мое сердце горечью и гневом: мысль о нас как о создателях и практиках необъятного диапазона форм угнетения и жестокости в отношении этих самых милых из всех наших спутников, венчающих и славящих живую природу; в том числе худшей из всех форм: лишения свободы — наисладчайшего из благ, без которого жизнь — не жизнь.
О лучшем ракурсе нельзя было мечтать: доведись мне держать на руке мертвую птицу с остекленевшими глазами, каким бы великолепием цветов ни играло ее платье — оно было бы лишь платьем мертвой птицы.
Парящая точка открывает глазу и уму бесконечность и великолепие зримого мира. Без него голубое небо всегда плоско.
Но какая пропасть лежит между искусной филармонией вересковой пустоши, помимо трелей кроншнепа и тихого колокольчика конька, вмещающей пение незаслуженно забытых мной золотистой ржанки и белозобого дрозда, воздушное блеяние бекаса, причитание чибиса, тонкий пронзительный свист перевозчика (или, как его называют местные, водяного крикуна), — между всеми ними и самцом шотландской куропатки. От него не дождешься пения, но какая в нем заключена сила
На самом деле то был эскорт любви. Ведь луговой конек — крылатая вариация на тему человека, обыкновенно женского пола, которого мы за слишком доброе сердце называем «дурехой», той самой, вскормившей сыночка-мордоворота, ненасытного проглота, ни разу не подумавшего, что его мать, может быть, голодает, и который, когда ему вздумалось, сорвался и полетел в мир, ни разу не обернулся на материнское гнездо, где тоскует и ждет свое дитятко несчастная покинутая дуреха. Такова верность лугового конька: и год, и два спустя мать помнит своего большого ненасытного сына, которого она высидела своим маленьким тельцем и вскормила, и который давным-давно улетел бог весть куда. Она видит его в каждой пролетающей кукушке и устремляется за ним, чтобы рассказать, как она его любит и гордится тем, каким он стал большим, какой громкий у него голос и какие красивые перья.