Оглавление

Рассказ первый: Последний негатив

Тишина в доме была густой, тягучей, словно забродивший мед. Не та благодатная тишина, что сулит покой, а тревожная, звенящая подспудным ожиданием. Антон Свиридов стоял у большого панорамного окна, вглядываясь в сползающие за горизонт сумерки. Серая пелена дождя окутала забытое богом село Выдрино, превращая его в подобие старинной, выцветшей фотографии. Именно это сравнение, профессиональное до автоматизма, заставило его вздрогнуть. Он бы фотографом. Но уже не тем, что ловит мгновения жизни, а тем, что аккуратно, с каменным лицом, документирует ее финал.

Этот старый дом на отшибе, куда он переехал три месяца назад после краха своей столичной жизни, должен был стать убежищем. Дешево, тихо, далеко от навязчивых взглядов и шепота за спиной. «Свиридов-могильщик», — так он мысленно называл себя сам. Он фотографировал умерших. Посмертные снимки, некогда популярные в викторианскую эпоху, в этом глухом уголке были не то чтобы традицией, но стойкой, мрачной необходимостью для старожилов. Они считали, что последняя фотография помогает душе упокоиться, оставляет память в ее наилучшем, умиротворенном облике.

Антон ненавидел эту работу. Она пахла формалином, старой пылью и тленом. Но она приносила деньги, которых ему отчаянно не хватало, и давала иллюзию изоляции. Он превратил просторную гостиную в студию. На смену ярким софтам и рефлекторам пришел одинокий, рассеянный свет зонта на огромной стойке, создающий мягкие, сглаживающие тени. Рядом, всегда наготове, стоял узкий стол, больше похожий на катафалк, покрытый темным бархатом.

Сегодня вечером у него был «клиент». Старая Матрена из дома на краю погоста принесла своего внука. Парнишка, лет двадцати, погиб в лесу — сорвался с обрыва. Говорили, что ходил за грибами. Антон отложил визит на последний возможный срок, сославшись на проблемы с аппаратурой. Правда заключалась в том, что он не мог заставить себя взглянуть на еще одно искаженное смертью лицо. Особенно молодое.

Дождь усиливался, стуча по крыше и стеклам настойчиво, как будто кто-то требовал впустить его. Антон вздохнул, потянулся к бутылке с виски и налил себе две пальцы. Жидкость обожгла горло, на мгновение прогнав ледяной холод, въевшийся в кости. Он потушил свет в комнате, остался стоять в темноте, наблюдая, как по стеклу ползут слепые, водянистые тени. Внезапно в окне, вместо его собственного отражения, ему почудилось другое лицо — бледное, с темными впадинами вместо глаз. Он резко обернулся. Комната была пуста. Игра света, паранойя, усталость, — убедил он себя, делая еще один глоток.

Ровно в восемь раздался мерный, тяжелый стук в дверь. Не звонок, который он так и не починил, а именно стук — дерева о дерево, глухой и неспешный. Антон вздрогнул, едва не уронив бокал. Он глубоко вдохнул, поправил воротник рубашки и пошел открывать.

На пороге стояла Матрена. Высокая, худая, с лицом, испещренным морщинами, как старыми трещинами на фреске. Она была закутана в черный платок, с которого на пол капала вода. За ее спиной, на простых деревянных носилках, покрытых грубым холстом, лежало длинное, неподвижное тело.

— Впусти, фотограф, — ее голос был скрипучим, как ветхая дверь. — Пора.

— Проходите, бабушка Матрена, — Антон отступил, пропуская ее. Он помог внести носилки в центр комнаты, туда, где была подготовлена площадка. Тело было на удивление легким, почти невесомым.

Матрена молча откинула холст. Антон заставил себя посмотреть. Парень был бледен, но смерть, что удивительно, почти не исказила его черты. Лицо спокойное, даже умиротворенное, с легкой улыбкой на губах. Если бы не абсолютная неподвижность и восковая белизна кожи, можно было бы подумать, что он спит. Его звали Степан, как позже пояснила Матрена.

— Он такой… спокойный, — не удержался Антон.

— Господь прибрал без мучений, — отозвалась старуха, усаживаясь на стул в углу. — Снимай. Сделай красиво. Он любил фотографироваться.

Антон кивнул, почувствовав неожиданное облегчение. Возможно, сегодня все пройдет легко. Он включил софтбокс, и мягкий свет озарил лицо Степана. Антон навел старую, но надежную зеркальную камеру на штативе. Он принципиально не пользовался цифровой техникой для таких съемок. Только пленка, только аналог. В этом был какой-то болезненный, мазохистский ритуал, придававший процессу видимость смысла.

Щелчок затвора прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Вспышка на мгновение выхватила из мрака неподвижную фигуру и сидящую в углу старуху. Антон сделал несколько кадров с разных ракурсов, стараясь поймать то самое «спокойствие», о котором говорила Матрена. Работа шла на удивление споро, почти механически.

— Готово, — объявил он, накрывая тело холстом. — Пленку проявлю завтра. К утру послезавтра фотографии будут.

Матрена молча встала, кивнула и, не говоря ни слова, вышла за дверь, оставив носилки с телом внука прямо посреди комнаты. Это была часть их молчаливого договора. Антон не только фотографировал, но и до утра брал на себя роль хранителя. Старики верили, что так душа усопшего привыкает к миру иному, глядя на свое отражение, которое потом останется у живых.

Когда дверь закрылась, Антон почувствовал, как тяжесть снова навалилась на него. Он налил себе еще виски и уселся в кресло напротив задрапированного тела. Свеча, которую он зажег по неписаной традиции, отбрасывала на стены прыгающие тени. Он старался не смотреть на длинный, неподвижный силуэт под холстом.

Часы пробили полночь. Дождь наконец стих, и в наступившей тишине стало слышно собственное дыхание Антона. Именно тогда он заметил нечто странное. Край холста, прикрывавший лицо Степана, шевельнулся. Словно от сквозняка. Но окна были закрыты наглухо.

Антон замер, впиваясь взглядом в темную ткань. Ему почудилось. Должно было почудиться. Он сделал глоток виски, пытаясь унять дрожь в руках. Прошло несколько минут. Ничего. Он уже начал успокаиваться, как вдруг увидел это снова. Холст явно сдвинулся на пару сантиметров, обнажив прядь темных волос.

— Сквозняк, — пробормотал он себе под нос, но встал и подошел к носилкам. Его сердце бешено колотилось. Он потянулся, чтобы поправить покрывало, и его пальцы коснулись чего-то ледяного. Это была рука Степана. Она лежала поверх холста, там, где должна была быть скрыта под тканью. Холодная, восковая, но живая в своем мертвом спокойствии.

Антон отшатнулся, с трудом сдерживая крик. Он зажмурился, потом снова открыл глаза. Рука по-прежнему лежала на холсте, но теперь он увидел, что это он сам, поправляя покрывало, мог случайно сдвинуть его и обнажить кисть. Да, конечно. Он просто не заметил раньше. Переутомление, нервы, виски.

Он глубоко вдохнул, взял себя в руки и аккуратно, стараясь не прикасаться к коже, убрал руку под холст и поправил покрывало. Тело лежало неподвижно. Все было как надо. Антон вернулся в кресло, но сон как рукой сняло. Он сидел и смотрел на носилки, не в силах отвести взгляд.

Время тянулось мучительно медленно. Свеча догорала, ее огонек становился все меньше и слабее. И в этом полумраке Антону снова начало что-то мерещиться. Ему показалось, что контур под холстом изменился. Что грудь едва заметно приподнимается и опускается. Что сквозь ткань проступает очертание той самой улыбки — и теперь она казалась ему не умиротворенной, а знающей что-то, чего не знает он.

Он встал, чтобы зажечь люстру, развеять этот кошмар элек